Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Киле Пётр: " Солнце Любви Киноновеллы Сборник " - читать онлайн

Сохранить .
Солнце любви [Киноновеллы. Сборник] Пётр Киле

        # Киноновеллы - это сценарии, которые уже при чтении воспринимаются как фильмы, какие сняты или будут сняты, при этом читатель невольно играет роль режиссера, оператора или художника.

«Огни Москвы» - это мюзикл из современной жизни. «Дом в стиле модерн» - современная история, смыкающаяся с веком модерна. В «Кабаре «Бродячая собака» мы вовсе переносимся в началло XX века. В «Солнце любви» впервые воссоздана тайна смуглой леди сонетов Шекспира.

        Пётр Киле
        СОЛНЦЕ ЛЮБВИ

[Киноновеллы. Сборник]

        ОГНИ МОСКВЫ
        Киносценарий

 Интерьер московской квартиры с мебелью, ныне драгоценной, как антиквариат. В окнах виды Москвы сверху. Дом стоит, очевидно, на холме, сам по себе невысок, верхушки вековых деревьев достигают плоской с оградой крыши, ухоженной, как японский садик. Небо затянуто облаками, и, кажется, наступил вечер, но просвет в вышине изливает свет весеннего дня, с явлением Хора девушек, похожих на изображения на экране за ветками деревьев и вполне реальных.

        ХОР ДЕВУШЕК, выступающих в различных обличьях: актрис, светских дам, студенток и ведьм (от трех до семи - ВИКА, ЮНОНА, КАССАНДРА, АСЯ, КСЕНИЯ).

                 ХОР  ДЕВУШЕК
                 (переговариваясь, пляшут)
        - Где мы?  - Кто мы?  - Я помню лишь откуда.
        - Мы нимфы из Эллады? -  Голливуда!
        - Ах, значит, ведьмы мы? - Нет, из актрис,
        Из самых сексуальных! Вот смотри.
        - И я могу. - Но нынче ведьмы в моде.
        - Сдается мне, мы ныне Оры вроде.
        Сплетаем нити судеб мы
        Из света вешних звезд и тьмы.
        - Что ныне на примете?
        - Все то же самое на свете,
        Что было и вчера
        От ночи до утра.
        - Все то же? Да! Уже нет мочи.
        - Едва дождались ночи.
        (Словно уносятся в темнеющие дали с полосками зари).

        Татьяна Дмитриевна и Елена  в гостиной накрывают раздвинутый стол скатертью и пленкой.
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Елена, как дела?
        ЕЛЕНА. Ничего.
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Значит, ничего хорошего?
        ЕЛЕНА. Нет, ничего нового. Мы виделись с тобой буквально вчера.
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Стас все обижается, что мы не предоставили нашу крышу ему под мастерскую?
        ЕЛЕНА. С крышей это он сотворил чудо. Это был его проект.
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Еще бы! Художник.

        Входит в квартиру Семен Иванович.

        СЕМЕН ИВАНОВИЧ (заглядывая в гостиную). Привет! Какой нынче праздник?
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Забыл? Разве не ты пригласил Мурановых?
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Ах, да! Василина, приехав в Москву, позвонила, уверенная, что ее дочь бывает у нас. Ан нет. Удивилась. Вероятно, решила снова свести ее с нами. Она была чем-то обеспокоена, ну, я и пригласил их к нам. А где Дима?
        ЕЛЕНА. Обещал подъехать.
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Получает гроши, а все засиживается на работе.
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Тсс. Не болтай лишнего, хорошо?
        ЕЛЕНА (рассмеявшись). Особенно о том, что наш Дима  - кандидат в старые холостяки. И тут же сватать первую попавшуюся девушку за сына...
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. А хороший парень. Без пяти минут доктор наук.
        ЕЛЕНА. Оставь. Кому это интересно сегодня.

        В квартиру входят высокого роста с юным лицом девушка и молодой человек интеллигентного вида. Это Роксана Муранова, попросту Сана, и Дмитрий Веснин. К ним выходит Татьяна Дмитриевна.
        САНА. Добрый вечер, Татьяна Дмитриевна! (Со смехом.) Я заблудилась, и адрес забыла... Думала, узнаю дом, квартиру, а вышла  в какой-то переулок, где увидела Дмитрия, на мое счастье. Я так обрадовалась, что прямо бросилась ему на шею. Дико? И вам рада! (Целует.) Радость мне кружит голову, и я сама не своя. Веду себя, как дикарка.
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Это мама твоя любит выдавать себя за дикарку, а обворожительней женщины я не знаю... Кроме моей благоверной...
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. А где мама?
        САНА. У нее деловая встреча. (Невольно проговаривает мысли вслух.) Так что придется мне одной отдуваться за ее затею.

        Веснины уводят гостью в гостиную, Дмитрий Веснин проходит в свою комнату, смотрится в зеркало.
        ВЕСНИН. Хороша дикарка. Шарм, как у фотомодели.  А вчера приехала из провинции.
        ГОЛОС ЕЛЕНЫ. Дима! Дима! Где ты?  Покажи гостье квартиру.   
        ВЕСНИН. Что тут показывать? Все на виду.
        ЕЛЕНА. А книги? Сана любит читать, стипендию оставляет всю в книжном супермаркете. .
        ВЕСНИН. Сколько же книг можно купить на стипендию?
        САНА (угадывая иронию и рассмеявшись). Целый рюкзак!
        ВЕСНИН. Верно, изящный рюкзачок с тетрадками для лекций, куда можно положить, кроме косметики, лишь книжки в мягкой обложке.
        САНА (смеется). Откуда вы знаете?
        ВЕСНИН. Видел девушку под стать вам, кажется, у книжного магазина.
        САНА. Антикварная квартира! Ну, прямо квартира-музей... Только кого?
        ВЕСНИН. Как кого? Весниных.
        САНА (с лукавым видом). А чем Веснины знамениты?
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ (проходя мимо). Как же! Как же! У нас в роду были и священники, и купцы, и дворяне, коих ныне весьма почитают, и крепостные, и революционеры, хотя о последних ныне меньше вспоминают.
        Татьяна Дмитриевна машет Семену Ивановичу, мол, не мешай.

        САНА. И вид чудесный из окна. Вот Москва, которую я вижу не во всякий день.
        ВЕСНИН. А где вы живете?
        САНА. Что? Откуда я приехала?
        ВЕСНИН. Из Норильска, я помню. А где ваша Академия шоу-бизнеса и общежитие?
        САНА. Общежитие? К моему приезду мои родители купили квартиру в Москве.
        ВЕСНИН. Хорошо иметь состоятельных родителей.
        САНА. Да. Никаких забот, одни хлопоты, но самые приятные...
        ВЕСНИН. Жить красиво.
        САНА. Да. Иначе не стоит и жить. Разве нет?
        ВЕСНИН. Красиво жить не запретишь.
        САНА. Жить красиво - это и есть счастье.
        ВЕСНИН. Глядя на вас, с этим трудно не согласиться. Вы прямо излучаете красоту и счастье.
        САНА (вспыхивая вся обаянием красоты и счастья). Правда?! Но, знаете...
        ВЕСНИН (любуясь гостьей). Кем же вы собираетесь стать?
        САНА. Я учусь на экономическом факультете. Но, знаете, меня обокрали...
        ВЕСНИН. Как?
        САНА. Просто. Залезли в квартиру и все мои драгоценности и технику унесли. Без всякого взлома. И сигнализация не сработала. Чистая работа.
        ВЕСНИН. Кажется, я слышал об этом.
        САНА. Да, сообщали в новостях  и  писали. Даже интервью у меня взяли. Словом, прославилась.
        ВЕСНИН. Но там драгоценностей унесли на баснословно крупную сумму!
        САНА. Все это, конечно, всего лишь красивые безделушки. Но досадно, почему я? Ах, не стоит об этом болтать. (Взглядывает в сторону Весниных-старших.)

        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Ах, ах! Какая пара! Можно подумать, они успели подружиться?
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Это так себя ведет девушка.
        ЕЛЕНА. Ну,  она уж слишком круто за него взялась.
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Нет, мне кажется, она его разыгрывает. Пусть.

        Стас на крыше устанавливает свое новое произведение для демонстрации, разговаривая сам с собой или подпевая, у него наушник в ухе. Это полнеющий мужчина, он держится так, будто под кайфом. Веснин выводит Сану на крышу, и та в восторге пляшет, с явлением Хора девушек, будто одна из них.
        ВЕСНИН (ведет Сану по лестнице за руку, открывает дверь на крышу). Еще две ступеньки. Можете открыть глаза.
        САНА. Мы вышли на улицу? Боже! Здесь так высоко, словно уносишься в полет. (Легко вышагивая, как в танце.) Я не одна?

                      ХОР ДЕВУШЕК
        - Роксана! Ты одна из нас, студенток.
        - Из самых умных и примерных деток.
        - Какое там! Она из стриптизерш!
        - А ты, моя завистница, все врешь!
        Я из актрис, из самых сексуальных,
        Что ныне модно без судов моральных.
              - А, ну, покажем чудеса!
              - Как негой дышат телеса!
              - И обнажим на миг промежность.
              - Мой бог! Ликующая нежность!
        - Нет, всенародно это стыдно. Срам.
        - Всего лишь смех. Веселая игра!
              - В том суть достоинства гламура.
                    - И торжество Амура!

        СТАС (словно очнувшись). Черт возьми! Что здесь происходит?
        ВЕСНИН. В самом деле! Или это мне снится? Или это изображение на экране за деревьями?
        СТАС. Реклама? Нет, эти существа реальны. Я различаю образ из любого материала и тело живое, с рефлексами, как у лягушки.
        КСЕНИЯ. Нас принимают за лягушек!
        ЮНОНА. А мы сойдем за лягушек, превратившихся в царевен.
        АСЯ. В принцесс!
        ВИКА. А художник под кайфом.
        ВЕСНИН. Эти девушки телесны и сексуальны до жути и тут же грация и пластика! Нет, это не сон. Это чудесней сна, как приходит весна.
        СТАС. Химеры!
        КАССАНДРА. Ты сам конструктор нелепых химер.
        СТАС. Я художник актуального искусства. Нелепо до жути и смеха. Какой кайф!
        КАССАНДРА. Но у всякого кайфа, мы знаем, какой конец.
        СТАС. Как у жизни.
        САНА. Конечно, жизнь и есть сплошной кайф. А нет его - это хуже смерти. Лучше смерть.
        СТАС. Смерть тоже кайф.
        САНА (словно в забытьи). Крыша поехала. Нирвана.
        ЕЛЕНА (снизу). Эй! К столу! Стас, не забудь руки помыть от золотой пыли твоих фантазий. Эй! Дима! Сана!

        Проступают вечерние огни Москвы.

        Интерьер современной квартиры. Просторные апартаменты. Входят миловидная, на первый взгляд, еще совсем молодая женщина и мужчина средних лет, крепкотелый, солидный, - ясно, после ужина в ресторане. Это Василина и Олег Славин, партнер по бизнесу.
        ВАСИЛИНА. Олег, не хочешь выпить? Вина? Кофе?
        ОЛЕГ. Нет, Василина. Этого добра я принял достаточно. Мы здесь одни?
        ВАСИЛИНА. Да. Дочь моя в гостях в одной милой московской семье, где и мне надо было быть...
        ОЛЕГ. А вот чего хочу... (Объятия и поцелуи.)
        ВАСИЛИНА. Это ужасно - и я!  И откуда это берется? Дома тихо-мирно живу, а как в Москву...
        ОЛЕГ. И бизнес, и секс на высшем уровне! Как же, столица!
        ВАСИЛИНА. Идем, идем. У нас мало времени. Засиделись в ресторане.
        ОЛЕГ. Там было здорово. Я прямо влюбился в тебя.
        ВАСИЛИНА. Я знаю, ты всегда заглядывался на меня...
        ОЛЕГ. Еще бы! А ты все смеялась надо мной.
        ВАСИЛИНА. Над собой тоже. Мне было смешно, поскольку, думаю, я не вертихвостка, и самая мысль глядеть на сторону меня смешила.
        ОЛЕГ. Ты бывала великолепна. Глядела так, как будто и сама влюблена...
        ВАСИЛИНА. Лучше не бывает и точка. Это время было такое. Интимные переживания стеснялись выставлять и культивировать, как нынче напоказ.
        ОЛЕГ. Как дикари...
        ВАСИЛИНА. Как сказать... Разные бывают дикари. Я всегда считала себя дикаркой... Меня находили общительной, веселой и, как нынче выражаются, сексуальной, и это вызывало недоверие и меня смущало до слез... Весела, как день, а в душе мрачна, как ночь...
        С объятиями и поцелуями уходят в спальню. Слышны возгласы.

        Щелкают замки в дверях, входят в квартиру Сана и Веснин.
        САНА (интимным шепотом). Входи, входи. Смелее.
        ВЕСНИН. Уже поздно.
        САНА. Поздно? Для чего поздно? Мама дома. (Прислушивается.) Она, видимо, легла спать. Хочешь выпить?
        ВЕСНИН. Срели ночи? Я пойду.
        САНА (в сторону). Как! Я не справилась с ним? Нет, это дело надо завершить. В другой раз я не стану с ним связываться. (Берет за руку Дмитрия.) Идем, идем. Быстрее! Пока мама не проснулась и не выглянула.
        ВЕСНИН. Мне и надо уйти, пожелав вам спокойной ночи. И прошу прощенья за скуку семейных ужинов и нелепую затею с ...
        САНА. С чем? Со сватовством, что ли? По-твоему, это нелепая затея? А я-то старалась.
        ВЕСНИН. И преуспели больше, чем вы думаете.
        САНА. Как! Откуда вы знаете, что я думаю?
        ВЕСНИН. У вас очень выразительные жесты, повадки, взгляд, не говоря о речи... Вы говорите без обиняков... Впрочем, это тоже, может быть, всего лишь игра.
        САНА. Я играю?! Но так ведут себя все девушки. Искусство обольщенья у нас в крови. У кого-то лучше получается, у кого-то хуже... Многое зависит от обстановки и партнера... С вами трудно, вы все время сопротивляетесь, когда надо бы радоваться, или просто воспользоваться случаем. Другого раза может и не быть.

        Уводит его в свою комнату, просторную, разделенную стеллажами, заставленными книгами, картинками, цветами и т.п.,  там и спальня, и кабинет, и туалетная с гардеробом.
        ВЕСНИН. Когда меня обхаживают девушки, я сторонюсь их, если даже они милы и привлекательны... (Про себя.) Кошмар! Ведь на шлюх у меня нет денег. (Вслух.) Но ваша игра не вызвала у меня неких опасений...
        САНА. Игра? (Про себя.) Он меня раскусил. Тем лучше!
        ВЕСНИН. Разве вы не обольщали меня нарочно, возможно, лишь посмеяться над затеей старших и надо мной, если я заодно с ними?
        САНА (начинает раздеваться). Хорошо, хорошо. Вы меня раскусили, тем лучше. Просто заняться сексом-то мы можем.
        ВЕСНИН (останавливая девушку за руку). Просто - нет. Роксана, я влюбился в вас по уши. Даже больше. (Взрывается.)Я  люблю вас!
        САНА (вздрагивая и вырывая руку) Господи! Какой вы странный... Я запуталась. (Носится по комнате, полуодетая, наводя порядок.)
        ВЕСНИН. Когда первый раз я вас увидел, вы уже тогда запали в мою душу... Изредка вы звонили, слышать ваш голос и смех мне было отрадно.
        САНА (одеваясь в легкие домашние вещи поспешно). А вы: «Мамы нет дома». Как ребенок. Собралась приехать в гости, а меня и знать не хотят.
        ВЕСНИН. Влюбиться в вас просто, но полюбить - не всякий решится. И это случилось. Я люблю вас, Роксана.
        САНА. Боже! Я точно обожглась.

        Слышно, как щелкнули замки, открылась дверь, и ее закрыли.
        ГОЛОС ВАСИЛИНЫ. Сана! Ты дома?
        САНА. Да, мама! Я сплю.
        ГОЛОС ВАСИЛИНЫ. Я проверила замки. Спокойной ночи, милочка.
        САНА. Спокойной ночи, мама!
        ВЕСНИН. Мне пора.
        САНА (серьезно). Дима, придется вам остаться у нас на ночь. Поздно. А по Москве разъезжать одному небезопасно. Есть комната для гостей. Но, если вы не против, ложитесь здесь на диване. Я вас не съем. Позвоните домой по мобильнику.
        ВЕСНИН. У меня его нет.
        САНА. Вот мой.
        ВЕСНИН. Я не буду спать. А вы ложитесь. Я понимаю, мы люди разных поколений.
        САНА. Разве? Вы немного старше меня. Это плюс.
        ВЕСНИН. Эта ночь будет священна и светла, как моя любовь.
        САНА. Как романтично! Однако меня тянет показаться вам и все это закончить просто сексом.
        ВЕСНИН. Хорошо, будь по-вашему. Я-то буду вас любить. Я знаю, понимаю, пусть будет лишь одна ночь.

        САНА (вздрагивая и пугаясь). Вы снова как ударили током.
        ВЕСНИН. Секс вам мил, а любви боитесь?
        САНА. Мне рано думать о замужестве. А любовь лишь приносит несчастье.
        ВЕСНИН. Хорошо. Поговорим просто. Можно посмотреть какой-нибудь фильм.
        САНА. Но мне надо выспаться. Завтра у меня длинный-длинный день, далеко заполночь. . (Опускается на постель в сладком изнеможении.)
        ВЕСНИН (усаживаясь в кресле). Далеко заполночь? У студентов вечеринка?
        САНА. Можно так сказать. В ночном клубе. (Раздевается, закрывая глаза, как в полусне.)
        ВЕСНИН. Веселая у вас жизнь.
        САНА (залезая под одеяло). А как же. Ну, будете тянуть, сейчас засну. Засну сладко, словно в ваших объятиях...
        ВЕСНИН. Спокойной ночи, Роксана.
        САНА (засыпая). Меня все зовут Сана.
        ВЕСНИН (про себя). Для меня же Рок-Сана.

        Сана засыпает, Веснин выходит на кухню, находит пиво, и тут показывается Василина с волосами, обернутыми полотенцем на голове. Дмитрий поведет себя с нею иначе, чем с Саной, то есть с нею он ей под стать, а с Василиной - под стать ей, даже взрослей и основательней, чем она.
        ВАСИЛИНА. Дима? (Смеется.)  Вот неожиданность! Повзрослел, раздался в плечах... Стал выше ростом. (С восхищением.) Значит, преуспел?
        ВЕСНИН (качает головой). Поэту преуспеть в наше непоэтическое время?
        ВАСИЛИНА. Впрочем, у москвичей всегда был этот лоск...
        ВЕСНИН. Удивительно! Я помню вас в возрасте вашей дочери. Но тогда вы выглядели старше, чем сейчас.

        ВАСИЛИНА (прихорашиваясь, но грустно). Просто ты был еще слишком юн... (Рассмеявшись.) Как зеленый виноград. А ведь каждая студентка из провинции мечтала найти в Москве своего принца...
        ВЕСНИН. Из Саудовской Аравии?
        ВАСИЛИНА. Нет, я-то искала доморощенного.
        ВЕСНИН. Похоже, нашли?
        ВАСИЛИНА. Грех жаловаться мне на свою судьбу. Приехав с юга, попала по распределению на Север, где встретила своего принца. Но все же для дочери я мечтаю о лучшей доле. Принцы хороши лишь в сказках.
        ВЕСНИН (рассмеявшись не без усмешки).. Для Саны, кажется, нет проблем.
        ВАСИЛИНА (насторожившись). А что?
        ВЕСНИН. Провинциалки приезжают покорять Москву, как из Парижа...
        ВАСИЛИНА (не без важности). Сана дважды провела школьные каникулы в Париже. Хорошо знает французский и английский.
        ВЕСНИН. Ясно. Мне пора.
        ВАСИЛИНА (переходя на шепот). Сана спит?
        ВЕСНИН. Заснула прежде, чем упала на постель. Обольстить меня не успела.
        ВАСИЛИНА. Это хорошо. Девушки непостоянны с теми, кого достаточно поманить пальцем.
        ВЕСНИН. Спокойной ночи, Василина... А как по отчеству?
        ВАСИЛИНА. Для вас я была и останусь Василиной. (Открывает двери, Веснин уходит.) Зеленый виноград созрел для моей дочери?

        Вечерняя Москва, ярко освещенная фонарями, рекламой и всевозможной подсветкой, возникает на миг и исчезает.

        Интерьер ночного клуба. У  бара и у сцены молодежь тусуется; за отдельными столиками публика не многочисленная, солидная, разодетая и в драгоценностях. Все тонет в полутьме, что волной просекает свет, выхватывая отдельные эпизоды. За столиком Афонин, крупноголовый толстяк, с ним его охранники Белый и Серый.

        Хор девушек выступает на сцене с пением и пляской, что иногда кажется всего лишь кадрами на экране из выступлений известных ансамблей, а на виду две стриптизерши.

        АФОНИН. Которая?
        БЕЛЫЙ. Девушка Германа? Нет, не из этих. Она сейчас выйдет.

        На другом углу зала.
        НИКИТИН (усаживаясь за столик). Да здесь просто стриптиз-клуб. Куда ты меня затащил?
        ПАВЕЛ (водитель-охранник). А что я говорил? Там, где тусуется элита, скука, ярмарка тщеславия. Здесь веселее.
        НИКИТИН. Но мне надо показываться именно там, где элита, хотя я не охотник до всяких тусовок. (Надевает очки и оглядывается.)  Здесь одна молодежь. Бездельники.
        ПАВЕЛ. Игорь Сергеевич, смотрите на сцену. 

        На сцене двух стриптизерш с округлыми телесами, скорее чувственных, чем сексуальных, профессионалок невысокого пошиба, сменяет девушка, которая кажется очень крупной, высокой снизу из зала; движения ее размашисты и вызывают даже оторопь, поскольку видно, что она неумела и смела и ей по-настоящему весело шокировать не столько публику, сколько самое себя. Это Сана.
        НИКИТИН. Хороша. Настоящая красавица. Зачем ей здесь выступать?
        ПАВЕЛ. Они здесь все красавицы. Макияж, освещение и все такое, что они выделывают. Здорово!
        НИКИТИН. Сдается мне, я эту девушку где-то видел. Ее лицо мне знакомо.
        ПАВЕЛ. А ведь можно ее пригласить посидеть с нами. Эти девушки не чуждаются знакомств с состоятельными людьми. А вдруг встретишь своего принца, как красотка Джулии Робертс.
        НИКИТИН. О, нет!

        На переднем плане Макс  и Эдуард, который ревниво следит глазами за Саной на подиуме.
        ЭДУАРД. Я твой должник. Эта девушка наивна и сексуальна, как сорок тысяч монашек. Ничего подобного не встречал в жизни. Сама увлекается сексом так весело и легко, будто летает вокруг тебя и увлекает в полет. Наутро я послал ей кольцо и джип в подарок. Кольцо взяла, а джип вернула. Каково?
        МАКС. Выходит, она в самом деле из состоятельной семьи.
        ЭДУАРД. То, что она учится в Академии шоу-бизнеса, это точно. Мой посланец там ее и нашел. Кольцо взяла, а его усадила в джип и отправила обратно. Говорит, смеялась и не таилась от подруг, что все это значит. «У меня был секс!»
        МАКС. Вы сделали ей предложение?
        ЭДУАРД. Ах, черт! Я не подумал об этом. Но на таких не женятся. Это же Кармен! Манон Леско!
        МАКС. Хотите пригласить на ужин?
        ЭДУАРД. Но она уверяла, даже взяла слово, что у нас будет всего одна ночь.
        МАКС. Я думаю, она права.
        ЭДУАРД. Я не могу ее забыть. Все девушки рядом с нею, как коровы. Даже не знаю, в чем тут дело.
        МАКС. Кармен. Кстати, ею заинтересовался Афонин..
        ЭДУАРД. Грифон?!
        МАКС. Тсс! Он живет под грифом «совершенно секретно».
        ЭДУАРД. Ну, бог с ним. У нее природная грация. Незачем ей раздеваться. Ей бы выступать в ансамбле.
        МАКС. Я скажу ей о вас. Пусть сама решает.
        ЭДУАРД. Хорошо!

        Макс проходит за кулисы, где Хор девушек окружает Сану, восхищаясь ею.
        МАКС. Послушай, Сана, там тебя спрашивает Эдуард.
        САНА. Хочет забрать кольцо? Я принесу.
        МАКС. Понятно. Сана, тобой заинтересовался Григорий Афонин.
        САНА. Что-то знакомое. Макс, если тебе нравится роль сутенера, твое дело, но я не шлюха.
        МАКС. Все вы шлюхи.
        САНА (бьет Макса по лицу). Не суди о всех по себе.
        МАКС. Полегче. Кто я, ты знаешь. Меня все знают.
        САНА. Топ-менеджер.
        МАКС. Точно. Благодари судьбу, что я тебя заметил.
        САНА. Это я себя повела так, чтобы меня заметили. Это всецело мой успех!
        МАКС. Однако ты совершила недопустимую ошибку с этим грузином.

        САНА. Как! Это компьютер совершает недопустимую ошибку, я никогда.
        МАКС. Он принял тебя за шлюху, самую восхитительную из всех, каких он знал.
        САНА. Замечательно! Представь мне Афонина. Я вспомнила, кто он. Мои родители будут рады свести с ним знакомство.
        МАКС. Ход конем! (Заволновавшись.) Однако оплеуху возьми назад.
        САНА. Что, больно?
        МАКС. Уж больно хочется тебя трахнуть. Но согласен покамест на поцелуй.
        САНА. За матом дело не станет.
        МАКС. Что-о?
        САНА. Как выражаются американцы, поцелуй меня в задницу!
        МАКС. Давай.

 Рассмеявшись, расстаются миролюбиво; в зале под грохот оркестра в темноте с прорезающими ее лучами всеобщая танец-пляска.

        Никитин поспешно уходит в сопровождении водителя-охранника; с Афониным, который смеется над бегством Никитина, они обмениваются приветствиями.

        Интерьер и экстерьер загородного дома,  со стенами  из стекла и зеркал, в которых проступают бар, бассейн, уголки сада, подиум - более высокая дорожка среди других.
        Вечеринка у Афонина в разгаре. Хор девушек на подиуме разыгрывает светских дам в легких платьях, напоминающих ночные сорочки былых времен, в сияющих драгоценностях.
        Сами хозяева и гости весьма дородны и уродливы. Они важны и серьезны. Преподносят друг другу подарки и целуются.

                    ХОР ДЕВУШЕК
               (прохаживаясь туда и сюда)
        Бассейн сияет изумрудом,
        Но жизнь не кажется здесь чудом.
        Кирпич и пластик - новодел,
        Времянка здесь и там, везде,
        Затеи скорые без стиля,
        Как секс, бесплодные усилья,
        Пускай оплачены с лихвой,
        Постыло до тоски, хоть вой!
        - А все гордишься, словно чудом:
        Бассейн сияет изумрудом...
         - Откуда это все?  - Как знать.
        Мы ныне буржуа и знать.
        - Какое счастье - жизнь в богатстве!
        - Ну, да! Мещане во дворянстве.

        ГОЛОСА ГОСТЕЙ. Ферерро Руссо! Иностранец?  Нет, это нечто невообразимо вкусное. Как секс с поцелуями взасос. Ферерро Россо! Вы нас покорили! Это же реклама. Здесь рекламные продукты и подают.
        АФОНИН (подзывает Сану пальцем). Ну-ка, покажись, покажись, красавица!
        САНА. Что?
        АФОНИН. Не понимаешь? Покажись для моих гостей в чем мать родила.
        САНА. Я на вечеринках не выступаю. Да и в ночном клубе это игра, не ради денег это делаю, а для собственного веселья.
        АФОНИН. Ну, поиграй и здесь, если тебе такая радость выпендрываться на виду у всех.
        САНА. Боже мой!
        АФОНИН (оглядываясь). Что, я не то сказал?
        ГОЛОСА. Все правильно. То же самое сказали бы и папа римский и патриарх всея Руси. Распоясались совершенно. Б-б-б!

        Сана беспомощно оглядывается, никто из солидных господ и дам не заступается за нее, кроме Хора девушек, которые отвлекают хозяина и гостей от девушки. Сана уходит в сторону, где оставила свои вещи, и натыкается на Германа, с которым ведут разговор Серый и Белый.
        САНА. Герман! Я не знала, что ты здесь.
        ГЕРМАН. Я сейчас приехал.
        САНА. Ради Бога, увези меня отсюда.
        БЕЛЫЙ. Милашка, он увезет твой труп в ушибах и синяках, если ты не поумнеешь. (Герману.) Объясни ей, в какое дерьмо вы оба вляпались.
        ГЕРМАН. Блин! Это самое мягкое! Блин!
        САНА. Что происходит?
        ГЕРМАН. Тебя обокрали...
        САНА. Знаю. Я склонна думать, что это сделал ты.
        ГЕРМАН. Если бы я, анекдот и только. Но анекдоты не оцениваются в миллион. Они говорят: «Если не ты, значит она!» А я говорю: «Она не такая!» Не верят. Вот и тебя нашли.
        САНА. Ты хочешь сказать, ты делал мне подарки на чужие деньги?
        ГЕРМАН. Были мои, стали чужие.
        САНА. Ты разорился?
        ГЕРМАН. Можно так сказать.
        САНА. Ясно.
        ГЕРМАН. Сана, нас обобрали. Если я не смогу определиться, кто это сделал, то я пропал. Может, ты подскажешь? (Переходя на шепот.) Или сделай вид, только вывези меня отсюда. Ты сообразительная. Всех можешь обвести вокруг пальца.
        САНА. Боже! В какую историю ты меня впутал?!

        Афонин подает знак вернуть Сану на подиум.
        БЕЛЫЙ. Сперва стриптиз, девушка. А затем мы подадим тебе отбивную. С кровью.
        САНА. Придурки!
        БЕЛЫЙ (бьет Сану по лицу). Шлюха!
        ГЕРМАН. Оставь ее!
        БЕЛЫЙ (набрасывается на Германа). Пижон! Она обвела тебя вокруг пальца.

        Герман отбивается от Белого, Серый достает пистолет и протягивает руку вперед на девушку; Герман подскакивает к Серому, тот хладнокровно в него выстреливает.
        БЕЛЫЙ. Что ты наделал?!
        СЕРЫЙ. Я ранил его.
        БЕЛЫЙ. Убил. Приказа не было.
        СЕРЫЙ. Надо скорее убрать труп. Нет трупа - нет убийства, нет вопроса.
        БЕЛЫЙ. На нет и суда нет. А девчонка?
        СЕРЫЙ. Никуда не денется.
        БЕЛЫЙ. Не начинай только охоту здесь. А то придется всех гостей перестрелять. А ты этого не стоишь, скажет босс. И тебе крышка.

        Сана выбегает, Хор приходит ей на помощь; по знаку Афонина начинается фейерверк, что воспринимается, как пальба при перестрелке, все разбегаются.

        Интерьер квартиры Мурановых. Василина заглядывает к дочери; Сана спит в беспокойной позе.
        ВАСИЛИНА. Сана?
        САНА. А? Я спала. Я проснулась. Это был сон?!
        ВАСИЛИНА. Что тебе приснилось?
        САНА. Как на моих глазах убили Германа. Боже!
        ВАСИЛИНА. Послушай, Сана. Сейчас к нам заедет по дороге на работу Никитин...
        САНА (приподнимаясь в постели). Зачем?
        ВАСИЛИНА. Твой отец...
        САНА (вскакивая с постели). Он все-таки решил нас оставить?
        ВАСИЛИНА. Да.
        САНА (поспешно одеваясь). А ты, мама?!
        ВАСИЛИНА. Я сказала: «Как хочешь. Хочешь уходить - уходи!»
        САНА. Но ты же могла его удержать. Ну, кто она такая, твоя соперница? Кукла.
        ВАСИЛИНА. У нас нет времени. Сейчас явится Никитин. Нам надо подумать, как быть с семейным пакетом акций, в коих его корпорация заинтересована. Твой отец, что говорить, это все его приобретения, решил забрать семейный пакет акций. Уверяет, что мы с тобой в накладе не останемся, поскольку он найдет им лучшее применение. Никитин думает иначе.
        САНА. Что мы можем сделать?
        ВАСИЛИНА. Я ничего. Ты можешь предъявить свои права... Но сначала выслушаем Никитина.
        САНА. Он соблюдает свои интересы.
        ВАСИЛИНА. Он соблюдает интересы корпорации, а твой отец - свои... Он надеется ухватить куш, а Никитин говорит, ничего не получится, и я ему верю. Я возвращаюсь в Норильск, чтобы твой отец не наделал глупостей. Он может оставить меня, но чтобы он разорился - это уж слишком.

        Разносится зумер домофона; Василина выходит к двери и впускает Никитина в то время, как Сана подносит к уху мобильник. Василина и Никитин в гостиной.
        САНА. Алло?

        В круге света возникает фигура менеджера ночного клуба.
        МАКС. Сана?
        САНА. Макс? У меня нет времени. Отстань, хорошо?
        МАКС. А я к тебе и не пристал. Слушай, мой звонок дорогого стоит.
        САНА. Отыскал для меня олигарха? Или настоящего принца?
        МАКС. Нет. Дело касается твоей задницы.
        САНА. Говори по-русски.
        МАКС. Тебя спрашивали. И, знаешь, кто? Как бы это сказать? Мусорщик.
        САНА. То есть убийца? Боже! Ты сказал, где я живу?
        МАКС. А я знаю? Но он знает, где тебя искать. Во что ты умудрилась влипнуть? Мой совет, как бы это поделикатней выразиться? Спасай свою задницу!
        САНА. Идиот! Еще издевается.
        МАКС. Это всего лишь современный сленг. Мне искренне жаль тебя, красотка.

        САНА (впадая в отчаяние, словно падает и кружится). Это был не сон! (Вдруг ее осеняет.) Никитин! Мне кажется, я его видела в ночном клубе, он, уходя, еще приветствовал Афонина. Они знакомы! (Переодевается в простенькое платьице.) Вряд ли он узнал меня на сцене. Я была нескладной школьницей, когда он бывал у нас в Норильске. А если узнал и заинтересовался мной?!

        Сана входит в гостиную, где Никитин и Василина сидят за столом за чашкой кофе; у нее смущенный, даже напуганный вид, что удивляет ее мать. Никитин поднимается, но Сана издали и лишь кивком головы отвечает на его приветствие.
        НИКИТИН. Здравствуйте, Сана! Я помню вас школьницей...
        ВАСИЛИНА (рассмеявшись). Что это с тобой?
        НИКИТИН (приглядываясь невольно к девушке, которую простенькое платьице делает не Золушкой, наоборот, вызывающе привлекательной). Я помню вас школьницей. Теперь вы студентка. Как время летит быстро.
        САНА. Игорь Сергеевич, вы знаете, кто такой Григорий Афонин?
        НИКИТИН (усаживаясь). Как вам сказать...
        ВАСИЛИНА. Вор в законе.
        САНА. Игорь Сергеевич, вы тоже?
        ВАСИЛИНА (покачав решительно головой). Сана, что случилось? Ты чем-то напугана.
        САНА. Еще бы, мама! Если папа оставит нас, запутавшись с этой женщиной, мы наверняка разоримся.
        НИКИТИН. Хороша и умна. Молодец!

        Василина обрадованно смотрит на дочь.
        САНА. Мама, тебе надо вернуться в Норильск срочно, чтобы папа не наделал глупостей. Если уходит, пусть уходит, но без семейного пакета акций. Или ему требуется приданое, чтобы жениться на своей любовнице? Или ей, чтобы папа женился на ней? Нет, мама, не играй в благородство обиженной женщины. Не те времена.
        НИКИТИН (поднимается, собираясь уходить). Ваша дочь рассудила разумнее нас. (Сане.
        Почему вы спрашивали об Афонине?
        САНА. На вечеринке в его загородном доме на моих глазах застрелили... одного моего знакомого.
        ВАСИЛИНА (всплескивая руками недоверчиво). Думаю, это ей приснилось.
        НИКИТИН. Надеюсь, вам ничто не угрожает. Но лучше от таких людей, как Афонин, держаться подальше. (Идет к выходу.) Мне пора. Держите меня в курсе ваших дел.

        Василина провожает Никитина  до двери, где они прощаются. Василина, потянувшись, неожиданно для Никитина целует его.
        ВАСИЛИНА (смеется). Благодарю вас!

        САНА. Мама возвращается в Норильск. Мне надо исчезнуть на какое-то время. Хороша и умна! В самом деле. Несдобровать милой головушке.
        Мелодия мобильника разносится по квартире, веселая и пугающая для девушки.

        Покатая лужайка с деревьями, за которыми современное здание с надписью на уровне четвертого этажа «Академия шоу-бизнеса». Лужайку прорезают две улицы под острым углом, где с шумом проносятся машины. На лужайке - на скамейках и на траве фигурки студентов.
        Хор девушек как студенток Академии, среди них Сана, - пробы телодвижений и голоса. .
        АСЯ. Как хорошо! Я люблю, когда все хорошо.
        КСЕНИЯ. Все хорошо не бывает.
        ВИКА. Чего тебе не хватает?
        КСЕНИЯ. Я думаю, секса... Хотя не знаю, от секса одна досада остается.
        ВИКА. Нет оргазма?
        ЮНОНА. Я знаю, любви хочется, нежности, уважения, неги любви... А так наскоро - одна досада!
        ВИКА. А я-то люблю по-быстрому. Иначе охота пропадает, и смешны всякие старанья партнера.
        ЮНОНА. Юность, избранность, красота - что лучше этого может быть?
        САНА. Мир и безопасность!
        ЮНОНА. Разве мы этого лишены здесь?
        САНА. Вы нет, а я где-то переступила черту, за которой улицы превращаются в джунгли, и стала свидетелем преступления... Меня ищут; будут спрашивать, вы не знаете меня, - мне надо спрятаться.

        Подъезжает на машине Веснин, Сана подбегает к ней и усаживается в машину.
        ВЕСНИН. Здравствуйте, Роксана.
        САНА (потянувшись, целует его). Поцелуйте меня. (Смеется). Это для моих подружек. Они всегда рады, когда я чем-нибудь в этом роде занимаюсь. Им даже веселей, чем мне. Особенно сегодня.  
        ВЕСНИН. Что случилось?
        САНА. Много чего. Меня ищут.
        ВЕСНИН. Поклонники досаждают?
        САНА (словно решив отделаться шуткой). Как вы догадались? Если это один из поклонников, который прислал мне кольцо и джип, ничего бы страшного...
        ВЕСНИН. Прислал кольцо и джип. Вы выходите замуж?
        САНА. О, нет! Не удивляйтесь. (Про себя.) В кое в чем придется признаться. (Вслух.
        Видите ли, я человек открытый, общительный и в этом отношении даже дикий.
        ВЕСНИН. Почему дикий? Это я дикий скорее всего. Вы одеты всегда с иголочки и превосходно...
        САНА. Это же всего лишь деньги и готовые модели.
        ВЕСНИН. Ни тени смущения и застенчивости. Словом, гламур.
        САНА. Вот, вот. Я, как ребенок или дикарь, не знаю стыда. Да не только я. Все мое поколение. Все запреты куда-то исчезли - при первых вскриках, как от оргазма: «Это сладкое слово - свобода!»
        ВЕСНИН. Боже. О чем речь?
        САНА. Человек сколько-нибудь воспитанный, ну, как вы, опасается неожиданных выходок, своих и чужих, не правда ли? А я - нет. Это же кайф! Чистейший адреналин.
        ВЕСНИН. Да, это ваша свобода и раскованность.
        САНА. Помните, был такой старый фильм «Человек ниоткуда», фантастический сон о племени, не тронутой цивилизацией, якобы найденной где-то в горах. Что далеко ходить, таковы сегодня мы все.
        ВЕСНИН. Да, там герой, дикарь на улицах Москвы, проявляет чудеса физической ловкости, но не имеет понятия об элементарных вещах.
        САНА. Да, да, я ощущаю себя такой на улицах Москвы. Я настоящая дикарка.
        ВЕСНИН. И это вас радует?
        САНА. Конечно! Это же сила, свобода, наконец, моя юность!
        ВЕСНИН. «Бери от жизни все!»
        САНА. Что?
        ВЕСНИН. Реклама на телеэкране в различных вариациях.
        САНА. Эти знают, кому обращаются. Я такая же, как все. Я дикарка!
        ВЕСНИН. В сияющих светом джунглях столицы? Вы правы, ныне все мы таковы. Как-то внезапно одичали и возмечтали о цивилизации, о вере в сверхъестественное и тому подобное.
        САНА. И вот, представьте, однажды в ресторане, где я была с папой, - приезжая в Москву, он любил гульнуть, и ему было приятно, если я составляла ему компанию, и совесть его чиста перед мамой, - я приглянулась одному мужчине, и я не скрыла своего интереса к нему,  смеясь, конечно, он пригласил меня на танец, так мы познакомились... Это был, что называется Казанова по натуре, одаривал меня драгоценностями, заметив, что от радости я излучаю флюиды любви, возбуждающие его до страсти, увы, уже угасающей в нем... Я думала, он богат, как Крез...

        По другой улице подъезжает машина; из нее выходит Серый, явно выискивая кого-то, Хор девушек подает знаки, - Сана узнает его.
        САНА. Короче, я влипла... Впуталась в криминальную историю... Хорошо, мама уехала. Мне нельзя возвращаться домой.
        ВЕСНИН. Ну, что ж, поехали к нам.
        САНА. Нет. Боюсь, и ваших впутать в криминальную историю... За мной наверняка следят... Я слышала, у вас дом в деревне...
        ВЕСНИН. Да, там вы спокойно можете отсидеться какое-то время.
        САНА. Едем!
        ВЕСНИН. Прямо сейчас?
        САНА. Да. Отъезжаем спокойно... Боюсь, за нами будет погоня.
        ВЕСНИН. Уйдем.
        САНА (вспыхивая вся от радости). Правда?!
        ВЕСНИН. Чему вы рады?
        САНА. Как же! Все, что мы видим в жизни, в новостях и фильмах, весь этот беспредел, происходит и со мной, знаете, захватывает, как игра, правила которой я откуда-то знаю.

        Отъезжают, мелькают виды Москвы, все быстрее, как открываются дали лесов и полей.

        Сельская местность под вечер. За озером вдали на высоком берегу деревня со старинной усадьбой из каменного строения и церковью. Там словно все сияет день, а на переднем плане, на берегу с кустами, где показываются Сана и Веснин, уже почти ночь. Проносятся за лесом то и дело электрички и товарняки, сотрясая далеко землю и заглушая птичьи голоса.
        ВЕСНИН. Боюсь, мы опоздали на паром.
        САНА. Здесь ходит паром?
        ВЕСНИН. Мост развалился. Пешком там еще можно пройти, а на машине не проедешь. Утром и вечером ходит паром.
        САНА. Куда мы попали?
        ВЕСНИН. В прошлый век. Видите?
        САНА. Деревня. Какая красота! Идем.
        ВЕСНИН. Оставить машину? На обратном пути мы ее не найдем.
        САНА. Здесь же лес. Нельзя спрятать?
        ВЕСНИН. Подождем еще. Может быть, кто-то из местных подъедет. Они умеют подавать сигналы паромщику.

        Слышен шум подъезжающей машины. Откуда не возьмись, Хор девушек является в сумерках леса; они в причудливых лохмотьях и в гриме под ведьм, но в телодвижениях грация, нарочито вызывающая.

                     ХОР ДЕВУШЕК
        Над озером старинная усадьба
        И церковь... День сияет, словно свадьба
        Воды и неба в хлопьях белых туч,
        И ввысь и вглубь несется солнца луч.
        Лишь люди сеют зло в подлунном мире
        И любят торжества в кровавом пире.
                   Здесь ведьмы мы -
                   Создания из тьмы,
            Мы чувственны сверх всякой меры,
            Глаза горят зловоньем серы...

        Из машины в стороне выходит Серый, демонстративно неся ружье на руках.
        СЕРЫЙ. Это что еще такое? Дамы сопровождения? На дело я выхожу один. Сгинь, нечисть, сгинь!
        ЮНОНА. Еще перекрестись, антихрист.
        СЕРЫЙ. Я православный.
        КСЕНИЯ. Надо же. У нас объявились и православные киллеры, как писатели и режиссеры.
        СЕРЫЙ. Это работа такая же, как всякая другая.
        ВИКА. Дурная.
        СЕРЫЙ. Праведных нет. Мы все грешны. Значит, это работа очистительная.
        ЮНОНА. Мусорщик! То-то же беспорядка все больше и беспредела на Руси.

        Все это похоже на видения в сумерках в лесу.
        САНА. Здесь что-то происходит.
        ВЕСНИН. Туристы разыгрывают шабаш ведьм.
        САНА. Он здесь!
        ВЕСНИН. Кто?
        САНА. Серый.
        ВЕСНИН. Сатана?

                  ХОР ДЕВУШЕК
             Меж алых губ сочится кровь...
                 Убийственна любовь.
             Но в этом наше вдохновенье
                 И Сатане служенье.

        Серый пугается видений и озирается.

        САНА. Вы знаете, я запаслась оружием. Стрелять умеете?
        ВЕСНИН. Нет. А вы?
        САНА. Умею. Стреляла в тире и неплохо. Но в живую мишень никогда.
        ВЕСНИН. Это не живая мишень. Это киллер. Сколько человек он убил!
        САНА. Откуда вы знаете?
        ВЕСНИН. Ведьмы его привечали. Он явился убить вас.
        САНА. Ведьмы? А я-то думала, это мои подруги потешаются надо мной  от зависти и страха.
        ВЕСНИН. Стреляйте!
        САНА (нажимает на курок). Как! Я выстрелила?
        ВЕСНИН. И наповал!
        САНА. Ай! Ай!

        Сана, проявив хладнокровие, с развязкой впадает как бы в безумие; убить человека оказывается для нее нелегко, она не в себе.

        Серый, очнувшись от раны, поднимает пальбу, Веснин уводит Сану из-под пуль и, выхватив ее пистолет, выстреливает сам.
        ВЕСНИН. Черт! Попал? Мимо!

        Машина вспыхивает пламенем и взрывается; Серый, размахивая руками, словно уносится в небеса.
        САНА. Сгинул Сатана!
        ВЕСНИН. Паром! Паром!
        САНА. Паром? Нет, лодка Харона, перевозчика душ. Мы умерли, милый?
        ВЕСНИН. Нет! Мы воскресли для новой жизни.
        САНА. Но вокруг ночь.
        ВЕСНИН. Святая ночь любви под покровом вечности.

        Луг с деревней по высокому берегу озера в ночи, в сиянии луны и звезд, с пением и пляской Хора девушек, с картиной безумной ночи, что лишь угадывается в стрекоте насекомых и птиц, в голосах и обрывках мелодий.
        Хор девушек кружит вокруг пары влюбленных.

                 ХОР ДЕВУШЕК
        Из света солнца серп луны,
        Осколок счастья и весны
        Ушедших в ночь тысячелетий...
        Как одиноки мы на свете!
        Несемся наперегонки,
        Ликующие светляки.
        Святая ночь греха и бездны.
        Ко мне, ко мне, мой рыцарь бедный!
        Благое счастие любви...
        Ах, пламя нежное в крови!
        На гребне страсти - только мука,
        И счастьем кажется разлука.
        Лети, беспечный мотылек,
        На свет в ночи; то счастья Рок.

        Интерьер квартиры Весниных, с крышей, ухоженной, как японский садик; меж  верхушек деревьев  виды то Парижа, то Москвы, а в небе то день, то ночь со звездами, с явлением Хора девушек,  внизу у Весниных накрывают стол Татьяна Дмитриевна и Семен Иванович.

        В квартиру входит Дмитрий Веснин, отпустивший бородку.
        ВЕСНИН. Как! Снова гости?
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Часто ли ныне у нас бывают гости?
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Василина наконец дала о себе знать.
        ВЕСНИН. Василина?
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Оказывается, муж у ней умер, и она переехала с внуком жить в Москву.
        ВЕСНИН. С внуком? А где Роксана?
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Она в Париже и, слышно, преуспевает.
        ВЕСНИН. Ну, конечно. Она модель и все такое.
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Ты знал?
        ВЕСНИН (не без сарказма). Откуда? Но русские девушки ныне всюду подвизаются... А Роксана - хоть куда.
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. А я верю. Василина не стала бы выдумывать. Сама смеется.

        На крыше Стас в пустой раме  на подставе из арматуры и лоскутков тканей вдохновенно создает нечто; входит Елена.
        ЕЛЕНА. Что это?
        СТАС. Не видишь? Шарманщик.
        ЕЛЕНА. А где его шарманка?
        СТАС. Будет и шарманка. (Касается проволоки, издающей звон.)
        ЕЛЕНА. Чучело гороховое.
        СТАС. На чучело гороховое птица не садится. А у шарманщика на плече певчая птица. (Проносится пенье птицы.)

        Хор девушек проступает на фоне Парижа, среди них Сана как одна из моделей.

                 ХОР ДЕВУШЕК
        Как на заре сияет месяц,
        Таинственен, беспечен, строг
        Наряд и поступь манекенщиц.
        Ура! Париж у наших ног.
        У ног красавиц из России,
        Как некогда, как из богинь,
        Носились ножки золотые
        Первейших в мире балерин.
        В игре страстей одних и тех же,
        С изысками мечты в одеже,
        Мы обновляем высший свет,
        Стареющий уж сколько лет
        С игрою предрассудков, мнений
        И сменой скорой поколений.

        Татьяна Дмитриевна и Семен Иванович привечают Василину с ее внуком Вовой; Веснин сторонится мальчика, хотя ясно, то, что это сын Саны, его трогает, что замечает Василина не без удивления.
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Прошу, прошу. Милости просим.
        ВАСИЛИНА. Здравствуйте, здравствуйте! Семен Иванович! Татьяна Дмитриевна! Дима! А этот молодой человек - мой внук Вова.
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Вова, проходи сюда. Будь, как дома.
        ВАСИЛИНА. Как я рада видеть вас всех в добром здравии! А у меня, видите, седая прядь появилась.
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Она вам идет, поскольку вы по-прежнему молоды.
        ВАСИЛИНА. Поэтому я не стану ее подкрашивать. А Дима отпустил бородку. Ему идет. Ну, прямо красавец-мужчина! Неужели до сих пор не женился?

        ВЕСНИН (приглядываясь к мальчику издали, не находит себе места). Странное у меня чувство: он явился на свет из той сокровенной щели, куда я входил всем своим существом, исчезая в ночи, как в пещере нимф, она ж вилась вакханкой, прекрасная и нежная в изгибах гибких тела, вся нега и любовь. Он мог бы быть моим сыном! О мальчик! Знаешь ли ты, я владел девушкой со всем сладострастием и бесстыдством желаний и любви, в утробе которой ты сформировался, как в океане наш первопредок. О, таинство природы! Мы смертны, но таинства жизни бессмертны. Это и есть Эрос.

        ВАСИЛИНА (Вове). Идем.
        ВОВА. Куда?
        ВАСИЛИНА. Я покажу тебе Москву сверху.

        Василина поднимается с внуком на крышу.
        ЕЛЕНА. У нас гости! Здравствуйте, Василина!
        ВАСИЛИНА. Елена! (Целуется.) Стас! (Вове, который держится за бабушку.) Поди посмотри, что делает дядя Стас.
        ЕЛЕНА. Какой серьезный и милый мальчик! Сдается мне, я уже его видела. Но когда-то давно.
        ВАСИЛИНА. Дети вообще похожи между собою и больше, чем взрослые.
        ЕЛЕНА. А кто его отец?
        ВАСИЛИНА. Тсс! Сана запретила мне спрашивать, кто его отец. А я думаю, это один известный продюсер из шоу-бизнеса, который подарил ей кольцо и джип, - джип она вернула, а кольцо взяла; это был вещий знак.
        ЕЛЕНА. Не знаю, не знаю...
        ВАСИЛИНА. Ах, что такое?
        ЕЛЕНА. Сдается мне, он похож, как две капли воды, на Диму в детстве!
        ВАСИЛИНА. Боже! Я помню Диму юношей с пухлыми щеками. Но мне не приходило в голову... Теперь и мне кажется, что они похожи. (Про себя.) Но если это Дмитрий, зачем Сане скрывать?  По крайней мере, от меня. Не знает сама?
        ЕЛЕНА. Где Дима? (Уходит вниз.)

        В гостиную Веснин приносит старую фотографию.
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Откуда у тебя эта фотография? У нас такой нет.
        ВЕСНИН. Тетя незадолго до смерти отдала мне, чтобы не затерялась.
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Ба! Совсем, как Вова! Что же, выходит, у вас был роман?
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Какой роман! Иначе бы Роксана подкинула нам сына, а не матери. .
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. И это было бы правильно.
        ЕЛЕНА (входя в гостиную и подхватывая фотографию). Ну, да! Я помню, каким был в детстве Дима. Как две капли воды с мальчиком...

        Василина входит с Вовой в гостиную, словно собравшись уходить. Елена показывает ей старую фотографию; мальчик тоже взглядывает на нее.
        ВОВА.  А когда это я снялся?

        Все смеются не без смущения и умиления.
        ВАСИЛИНА. Это же фото Вовы. И он узнает себя.
        ВЕСНИН (отходя в сторону и уединяясь с гостьей). Нет, это я.
        ВАСИЛИНА. А когда это у вас был роман, о котором я почему-то не слыхала от Саны ничего?
        ВЕСНИН. Не было романа.
        ВАСИЛИНА. Ничего не было?
        ВЕСНИН. Новелла, если вам угодно. В ночь убийства... Эта история вам известна?
        ВАСИЛИНА. Да.
        ВЕСНИН. Значит, вы все знаете.
        ВАСИЛИНА. Далеко не все. Но сроки совпадают... И я знаю Сану, она могла поступить так...
        ВЕСНИН. Как в американских фильмах.
        ВАСИЛИНА. А чем вы недовольны? Простите. Не мне вас расспрашивать...
        ВЕСНИН. Нет, нет, Василина, я рад, что вы принимаете самое непосредственное участие в моей жизни, даже неведомо для меня.
        ВАСИЛИНА. Как?
        ВЕСНИН. Моего сына растите, а я и не знал.
        ВАСИЛИНА. И я не знала. Но теперь вдвойне рада за Вову.
        ВЕСНИН. И Сана не знала? Или не хочет меня знать?
        ВАСИЛИНА. Вероятно, она не хотела накликать на вас беду. Теперь, с ее слов, ничто ей не угрожает, и мне с Вовой позволила поселиться в Москве. И сама думает о возвращении.
        ВЕСНИН. Прекрасно.
        ВАСИЛИНА (обращаясь к Весниным-старшим). Как бы то ни было, мы с вами уже породнились.
        ВЕСНИН. Я провожу вас. У меня такое чувство, будто я снова родился и вместе с Вовой вступаю в жизнь.
        ВАСИЛИНА (с восхищением). Вы поэт. Как хорошо, что Сана во всех своих благоглупостях в главном не ошиблась!
        ВЕСНИН. В чем?
        ВАСИЛИНА. От кого родить сына!

        Офис фирмы - стеклянные стены с видами Москвы. Хор девушек в роли сотрудниц; они ревниво встречают Сану, одетую просто и вместе с тем в высшей степени изысканно, как она сама держится. Через плечо ремешок маленькой сумочки. Не здороваясь ни с кем, обводит всех дружелюбным взглядом, словно все ее знают и рады ей.
        Кабинеты Мурановой и Никитина.
        КСЕНИЯ. Кто это?
        ЮНОНА. Боже! Запахло настоящими парижскими духами.
        КАССАНДРА. Это  дочь Василины Роксана.
        ВИКА. Модель?
        АСЯ. Актриса?
        КСЕНИЯ. Ну, прямо опускаются руки. Как она держится!
        АСЯ. Как принцесса...
        ЮНОНА. Как продавщица в элитном магазине.
        КСЕНИЯ. Дорогая, должно быть, штучка.

        Василина встает навстречу Сане и ведет ее к Никитину.

        КАССАНДРА. Они отправились к боссу.
        ВАСИЛИНА. Игорь Сергеевич, к вам можно?
        НИКИТИН. Василина! Вы сами приучили меня звать по имени, а вы все Игорь Сергеевич.
        ВАСИЛИНА. Я не одна. Да вы мой босс. Позвольте представить вам мою дочь Роксану.
        НИКИТИН. Нет, это меня надо представить такой красавице, парижской модели и актрисе. А помню я вас школьницей. И студенткой.
        САНА. Игорь Сергеевич, мы знакомы. По правде, я никакая парижская модель и тем более не актриса. Я подвизалась на подиуме и даже снялась в фильме, но не сделалась профессионалкой в этой сфере.
        НИКИТИН. Все впереди.
        САНА. Я бы предпочла бизнес напрямую, тем более наше положение пошатнулось со смертью моего отца.
        НИКИТИН. Отлично. Василина?
        ВАСИЛИНА. Что я?
        НИКИТИН Какая должность вам желанна...
        ВАСИЛИНА. Нет, нет, нам надо еще к ней присмотреться.
        НИКИТИН. Хорошо. Возьмите в помощницы и введите в курс дела. А вы займете место моего зама...
        ВАСИЛИНА. Не так быстро, Игорь Сергеевич! Не так быстро... Роксане еще следует оглядеться в Москве. Может быть, ее снова потянет в Париж.
        НИКИТИН. Я люблю быстрые решения, вы знаете. Обсудим за ужином?
        ВАСИЛИНА. Хорошо, приезжайте к нам на вечеринку в субботу.
        НИКИТИН. Это же корпоративная вечеринка.
        ВАСИЛИНА. Вот и хорошо.
        Никитин возвращается к столу к телефону, прощаясь знаками; Василина уводит дочь к себе.

        САНА. Он Дон-Жуан?
        ВАСИЛИНА. Абсолютно нет. Он таков только со мной, а так весь в работе, двадцать четыре часа в сутки.
        САНА. Он влюблен в тебя, а все не досуг? Замечательно!
        ВАСИЛИНА. Нет, это ты произвела на него сильнейшее впечатление. Он заволновался, как мальчишка. Никогда таким его не видела.
        САНА. Меня потянуло к серьезным людям, но, боюсь, я из серьезных людей делаю мальчишек. С тобой держится интимно-корректно, а со мной его понесет...
        ВАСИЛИНА. Что за беда? Ах, впрочем, не станем забегать вперед. У нас проблема, которая требует очень продуманного решения. (Достает из сумочки фотографию.)

        САНА. Это Вова?
        ВАСИЛИНА. Старая фотография, не видишь?
        САНА. Что это значит?
        ВАСИЛИНА. Это один наш общий знакомый в детстве.
        САНА. Как! Не может быть!
        ВАСИЛИНА. Ты уверена?
        САНА. У меня не было с ним секса.
        ВАСИЛИНА. Секса не было, а была любовь.
        САНА (в порывистых движениях, словно силясь вспомнить). Я не помню.
        ВАСИЛИНА. Беспорочное зачатие. Говорят, это бывает. Ты знаешь, в нем есть что-то такое.
        САНА. В ком это, мама? И что?
        ВАСИЛИНА. Сила и вместе с тем отрешенность от ее применения, что мне вообще нравится в мужчинах. Это свойство настоящих мужчин.
        САНА. Это Веснин Дима? (Смеется.)
        ВАСИЛИНА. Значит, не успела в нем разобраться.
        САНА. Не первый раз замечаю, как ты по всякому поводу начинаешь возносить его.
        ВАСИЛИНА. Он замечательный человек, что говорить, и я рада этому. Но как вам быть? Вова уже догадывается, в чем дело. Как увидел эту фотографию, спрашивает: «А когда это я снялся?» Как можно было так всех запутать? И самых тебе близких.
        САНА. Я вижу, что и тебя запутала.
        ВАСИЛИНА. Что ты хочешь сказать?
        САНА. Ты неравнодушна к нему.
        ВАСИЛИНА. Буду я равнодушна к отцу моего внука.
        САНА. Ты неравнодушна к нему, теперь я думаю, давно. В Москве у нас есть и другие родственники, а ты снова и снова сводила меня с Весниными.
        ВАСИЛИНА. И правильно делала, видит Бог. В Москве много огней, а ныне сплошная иллюминация... Это радует лишь в праздники, а в будни все кажется, что ты на чужом празднике жизни, тебе темно и одиноко посреди этого великолепия. И вдруг откуда-то искорки света! Это от Весниных поверх огней мегаполиса.
        САНА. Влюблена!
        ВАСИЛИНА. Стоп. Это просто в моем характере. И в тебе это есть. Вот и заносит тебя, поскольку у тебя нет тормазов.
        САНА. Знаю, знаю. Мне надо с ним встретиться и переговорить, чтобы не было недоразумений. Вова - мой сын. А чей сперматозоид я подхватила случайно, как вирус гриппа, это не имеет значения.
        ВАСИЛИНА. Остановись. Я сейчас закончу, и мы уйдем.
        САНА. Занимая такую должность, почему не купишь машину?
        ВАСИЛИНА. В моем распоряжении есть служебная машина. Но по Москве мне проще в метро проехать. Идем.

        Интерьер квартиры Весниных, с крышей, ухоженной, как японский садик, в верхушках деревьев, меж которых и поверх виды то Москвы, то сельской местности с деревней за озером при свете звезд или солнца, с явлением Хора девушек.
        Татьяна Дмитриевна, Семен Иванович, смущенно наблюдающий за Вовой, который все время чем-то занят сам по себе.
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Мне надо сбегать за кое-какими припасами.
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. И мы, Вова, выйдем на прогулку?
        ВОВА. А мама?
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. С мамой ты с утра гуляешь и еще погуляешь. Идем.

        На крыше Сана и Веснин на какой-то стадии объяснений.
        ВЕСНИН (отпустивший бородку и в смущении занятый ею). Это удивительно, как мало вы изменились. Даже моложе стали. А ведь дались вам эти четыре года нелегко.
        САНА. Увы и ах! Коли попала в такой переплет, ну, прямо современный роман со всеми засранностями, простите, сорвалось, так оплошать, сглупить, как последняя дура, я сочла за честь выбраться самой из этой бездны... Я не унизилась ни до аборта, ни до подкидыша, ни на секунду таких мыслей  не возникало в моей милой головке... Я была даже рада, что нашла достойное себе занятие, как вынашивание дитя, вместо игры в прятки с криминальными авторитетами.
        ВЕСНИН. Все это прекрасно...
        САНА. Нет, унизительно. Это как с кражей моих драгоценностей... И с той самой историей, из которой мне бы не выбраться без вашей помощи...
        ВЕСНИН. Прекрасно то, как вы сумели выбраться из бездны. Я видел фильм с вашим участием. Можно подумать, какие-то моменты вы подсказали сценаристу или режиссеру. Освоиться не просто на съемочной площадке, а в чужой стране так, как вы, - это надо иметь талант.
        САНА. Правда?!
        Глаза ее вспыхивают и завораживают Веснина.
        ВЕСНИН. Там есть прерванный эпизод свидания, после которого девушка словно бы и не помнит, что было ночью...
        САНА. Она была пьяна и вообще под кайфом.
        ВЕСНИН. Это по роли. А вы?
        САНА. Это вопрос о нашем свидании? Мы не пили?
        ВЕСНИН. Нет. Но мы были словно пьяны от радости. Была чудная летняя ночь...
        САНА (блуждает, как впотьмах).  Я не помню...
        ВЕСНИН. Как?!
        САНА. Я была не в себе, возможно, еще с вечеринки в загородном доме Афонина. Я не помню, как оттуда выбралась...
        ВЕСНИН. А что там  произошло, кроме убийства?
        САНА. Смутно...
        ВЕСНИН. И так же смутно о ночи...
        САНА. Я была не в себе... Я знаю, ты не мог надо мной надругаться...
        ВЕСНИН. Да уж! Я? Над тобой?! Кошмар!
        САНА. Что?
        ВЕСНИН. А вы, Сана, вполне могли надругаться над собой, как выскочили на подиум однажды...
        САНА. А вы воспользовались всласть...
        ВЕСНИН. О боги!
        САНА. Я не виню вас.
        ВЕСНИН. С ума сойти! Самое прекрасное, что было в нашей жизни, она не помнит... Самое прекрасное, что бывает в жизни и незабываемо, она не помнит, да еще подозревает в насилии... меня!
        САНА (готова поверить). Хорошо, хорошо...
        ВЕСНИН. Ты еще читала стихи Фета и Рильке... Я удивлялся, откуда ты знаешь, а ты смеялась и еще и еще и все кстати. Или это мне приснилось?
        САНА (смущенно). Что стихи? Я многое знаю, хотя люблю разыгрывать из себя дикарку.
        ВЕСНИН. До потери сил...
        САНА. Я запуталась. Простите! Мне лучше уйти.

        Сана сбегает вниз, а в квартире никого. Веснин спускается за нею.
        САНА. Нет, нет, так нельзя!
        ВЕСНИН. Что?
        САНА. Они вообразили, что Вова - их внучек, а мы с вами должны пожениться, чтобы покрыть грех и все стало на место. Ничего из этого не выйдет!
        ВЕСНИН. Теперь вы станете говорить, что я хочу насильно на вас жениться. Уверяю вас, не имею охоты ни насильно, ни по любви.
        САНА. Я вам поверю? Не имеете охоты?
        ВЕСНИН. Что говорить, желания любви хоть отбавляй. А брак? Если нас не связала любовь, разве брак свяжет? Но нам, я думаю, следует хотя бы расписаться, чтобы Вова имел отца и мать на законном основании.
        САНА (с интересом). И свадьбу сыграть?
        ВЕСНИН. Необязательно.
        САНА. Смеетесь?
        ВЕСНИН. А вы не смеетесь?
        САНА. Какой вы однако... Я бы охотно сыграла с вами свадьбу и совершила свадебное путешествие в Венецию.
        ВЕСНИН. Я нет. Брак вскоре расторгнем, а Вову я возьму к себе, с вашим замужеством. Это будет справедливо прежде всего по отношению к нему.
        САНА (впадая в отчаяние). Я знала, знала, что с вами связываться нельзя.
        ВЕСНИН. Лучше с Эдуардом, как его бишь? Кстати, он весьма преуспевает - и продюсер, и композитор.
        САНА. Вы все время пытаетесь унизить меня.
        ВЕСНИН. С чего это вы взяли? Я отношусь к вам так, как никто на свете не относится к вам.
        САНА. Как это?
        ВЕСНИН. Как к Вове. Это любовь к родству и красоте.
        САНА. Вы меня любите?
        ВЕСНИН. Да, с Вовой. Вы пока взаимосвязаны, хотя он рос больше у Василины Михайловны.

        САНА (прикасаясь к нему). Я не помню, как вы меня взяли. Мне кажется, ничего не было. Вы боялись дотронуться до меня.
        ВЕСНИН. Это было во сне. Восхитительный сон. Тысяча и одна ночь.
        САНА. Это я помню. Что-то чудесное из сна и неги. Было ли это на самом деле, я не знаю.
        ВЕСНИН. Было.
        САНА. Надо бы проверить.
        ВЕСНИН. Сейчас?
        САНА. Когда же еще? Счастье бывает только сейчас! Потом ничего, пустота.
        ВЕСНИН. А воспоминания? В них-то все счастье и вечность.
        САНА. Значит, вы все выдумали...
        ВЕСНИН. Я выдумал и Вову?
        САНА. Нет, я вынашивала его и родила.
        ВЕСНИН. И совсем не думали обо мне?
        САНА. Я с досадой думала о другом. Я ошиблась. И рада. (Бросается ему на шею.)
        ВЕСНИН. Но нам нужна целая ночь!
        САНА. И небо в алмазах.
        ВЕСНИН (увлекаясь). Когда?
        САНА. Нет, это безумие. Ведь секс ничего не доказывает.
        ВЕСНИН. Да, смешно любовь проверять сексом, который ничего не доказывает.

        САНА (словно не в себе). А знаешь, там во сне было что-то ужасное. Нас чуть не убили. А как мы выкрутились?
        ВЕСНИН. И этого не помнишь?
        САНА. Как во сне. Я, как ведьмы, жаждала крови и упивалась ею. Я знаю, когда убиваешь, словно отдаешься дьяволу.
        ВЕСНИН. По мне убить - убить дьявола.
        САНА. Какой кайф! Ведь между нами ничего такого уже никогда не будет, если мы не пойдем по той лунной дорожке...
        ВЕСНИН. В самом деле, ведьма. Привлекательная до озноба.
        САНА. Бросает в холод? Так-то ты любишь меня.
        ВЕСНИН. Я люблю твою красоту, но души твоей не знаю.
        САНА. Я сама не знаю. И мне легко.

        Показывается Вова, и Сана приходит в себя.
        ВОВА. Мама, сейчас будем обедать. Но это будет ужин. (Уходит.)
        САНА. Кажется, я наговорила много лишнего. Проблема не в нас с вами, милый, чудесный Дима. Я много думала... Я даже думала просто выдать Вову за вашего сына, даже если это не так, и если бы вы нас приняли с радостью, принять правила вашей игры, превратиться из дикарки в интеллигентную особу, как моя мама. Думаю, я бы сумела.
        ВЕСНИН. Вы и сейчас весьма интеллигентная особа.
        САНА. Это я с вами.
        ВЕСНИН. У вас есть шарм.
        САНА. Хотите сказать, гламурная дикарка? Но как нам жить вместе со скелетом в шкафу? С кем угодно могла бы, только не с вами, Дима.
        ВЕСНИН. Почему?
        САНА. Всякий раз, как я что-нибудь выкину, - я ведь еще далеко не перебесилась, - скелет будет выпадать из шкафа... Только и собирай его кости.
        ВЕСНИН. Но скелет-то в шкафу мой.
        САНА. Как!
        ВЕСНИН. Не помнишь?
        САНА. Была пальба. Я стреляла, это я помню.
        ВЕСНИН. Тогда и началась пальба. Я остановил ее. Скелет мой.
        САНА. Боже! Это я вам обязана всем - и жизнью, и сыном?!
        ВОВА (показываясь вновь). Мама и папа, к столу!
        ВЕСНИН. Ты хочешь сказать, к барьеру?
        САНА. Мама и папа... Всем все ясно.

        Интерьер квартиры Мурановых; в гостиной накрыт праздничный стол, но места хватает и для уединения, и для танцев у рояля. Корпоративная вечеринка; Хор девушек играет роль сотрудниц и светских дам.
        КАССАНДРА. Говорят, Олег Славин был любовником Василины при ее муже, который оставил ее и разорился.
        АСЯ. Ищите женщину.
        ЮНОНА. Теперь он бы рад на ней жениться, да у Василины свой интерес.
        АСЯ. Никитин?
        КСЕНИЯ. Недаром у нас явилась Сана.
        КАССАНДРА. Теперь никому из нас ничего не светит.

        Зумер домофона. Василина впускает в картиру Веснина.
        ВАСИЛИНА. Как хорошо, Дима, что вы пришли!
        ВЕСНИН. Нет, Василина Михайловна, я не пришел... Я зашел за Вовой. Вы позволите нам отправиться на прогулку? Ни ему, ни мне на вашей корпоративной вечеринке делать нечего, согласитесь?
        ВАСИЛИНА. Я-то согласна и рада, но с Саной вам тоже следует найти общий язык, как со мной, а вы чем-то ее весьма задели.
        ВЕСНИН. Конечно. Она пришла к выводу, что всем мне обязана: и жизнью, и сыном, - и этого ей трудно вынести.
        ВАСИЛИНА. Но чувство благодарности - это любовь. Она любит сына, а тут еще вас надо любить, боится двойного плена, когда свобода - ее закон.
        ВЕСНИН. Как у Кармен.
        ВАСИЛИНА (уводя Веснина в сторону). Дима, ты не теряешь время с Саной?
        ВЕСНИН. Мне кажется, я не переменился к ней.
        ВАСИЛИНА. Что это значит?
        ВЕСНИН. Признаться, я вновь влюблен, но, знаете, как? Так влюблен я и в вас. В вас что-то есть. Теперь всех нас сближает и Вова.
        ВАСИЛИНА. А вы готовы жениться?
        ВЕСНИН. Если она захочет.
        ВАСИЛИНА. А сами? Или вы готовы жениться ради сына, а не из-за нее самой?  Кажется, я начинаю понимать... Для Саны это означает, что вы не любите ее, не уважаете...  Вот чем она задета.
        ВЕСНИН. Нет, у меня нет сомнений, она достойна всяческого уважения, восхищения и любви. Но и мое восхищение ею задевает ее.
        ВАСИЛИНА. Бог мой! Это и есть основа любви. В ней всегда присутствует страх и ревность. Это секса ныне не боятся, а любовь - как с нею сладить? Страшно.

        Вова приводит мать чуть ли не за руку.
        САНА (без улыбки и обычного оживления). Какая прогулка на ночь глядя!
        ВЕСНИН. Мы можем сходить в кино?
        САНА. Посмотрите фильм в его комнате, коли не хотите знать наших гостей.
        ВАСИЛИНА. Это еще хуже.
        ВЕСНИН. Вот как будет лучше: я увезу Вову домой с ночевкой.

        Зумер домофона обрывает переговоры; Веснин с Вовой в сопровождении Василины идут весело к двери; Сана бросается за ними поцеловать сына, заодно целует и его отца. Василина вся вспыхивает от умиления. В свою очередь целует внука и его отца.
        САНА. Сходите в кино и возвращайтесь. Я буду ждать. Вечеринка потеряла для меня смысл. А это означает, что я могу выкинуть что угодно.

        С уходом Веснина и Вовы хозяйки встречают Никитина, Олега Славина и нескольких молодых людей, среди которых и Павел. Хор девушек зачинает вечеринку. Музыка. У стола закусывают, пьют, беседуют, танцуют - непрерывная пантомима, с диалогами в отдельных мизансценах.
        ОЛЕГ. Сана, мы с вами знакомы. Я один из компаньонов Никитина.
        САНА. Я помню вас, Олег Владимирович. Мой отец ревновал маму из-за вашего навязчивого внимания к ней. Я упоминаю о том, чтобы вы и в мыслях не держали ухаживать за мной.
        ОЛЕГ. Я и не думал. Я просто восхищен...
        САНА. О том я вам говорю. Повторять не буду.
        ОЛЕГ. В чем дело? Нельзя со мной так разговаривать. Я...
        САНА (с усмешкой).. Хотите выругаться?
        ОЛЕГ. Боже, упаси! Я любил и люблю вашу мать.
        САНА (смеется с торжеством). Ага! (Уходит в сторону.) Теперь возьмемся за нашего босса.

        Василина и Никитин, переговариваясь между собою, невольно наблюдали за Олегом Славиным и Саной.
        НИКИТИН. У Саны такой шарм, что не дается даром.
        ВАСИЛИНА. Вы хотите сказать, что это обходится недешево. Да. Но молодость - великое достоинство, что ни на какие деньги не купишь. Просто надо уметь обладать этим достоинством, как иные миллионами.
        НИКИТИН. Вы держитесь проще и лучше.
        ВАСИЛИНА. Не надо сравнивать мать и дочь. У нас разные достоинства и недостатки по возрасту и времени, в какое жили и живем.
        НИКИТИН. Я ловлю себя на мысли, как бы совместить вас...
        ВАСИЛИНА. Подождите. С годами Сана будет лучше меня, сохраняя при этом молодость, благодаря современной эстетике, мне чуждой. Природа у нас одна.
        НИКИТИН. Нет, в вас есть неповторимая особенность. Работать с вами - одно удовольствие.
        ВАСИЛИНА (с невольной лаской). Работа, работа, а счастье?
        НИКИТИН (следя глазами за Саной). Вы обещаете мне счастье?
        ВАСИЛИНА. Игорь Сергеевич! Вы сами хорошо знаете, чего вам не хватает, или хотите.
        НИКИТИН. Это не одно и то же. Но я вас понял.
        ВАСИЛИНА. Не уверена. Вы не пьете. И к еде не притронулись.
        НИКИТИН. Я сыт уже от одного вида прекрасно сервированного стола.
        ВАСИЛИНА. И также от одного вида прекрасных наших сотрудниц?
        НИКИТИН. Я не ангел, Василина.
        ВАСИЛИНА. Надеюсь. (Дает знак девушкам.)

        Хор девушек вовлекает Никитина и Василину в некую игру с пением и плясками.

        САНА (с мобильником уединяется у окна). Вова? Вы где? У дедушки с бабушкой? Остаешься ночевать? Позови Диму. Папа передает привет? Пока.
        ВАСИЛИНА. Что случилось?
        САНА. Ничего. Вова остался на ночь у отца. (В сердцах.) Пусть забирает. А ты выходи замуж за Никитина. А я вернусь на сцену.
        ВАСИЛИНА. На какую сцену?
        САНА. Мама, я не говорила тебе... Едва я успела приехать в Москву, появились статьи обо мне в газетах. Кто-то раскручивает мое имя. Я догадалась кто.
        ВАСИЛИНА. Кто?
        САНА. Один продюсер из шоу-бизнеса. Эдуард... Мы, естественно, созвонились. Это он возглавляет известный ансамбль «Альгамбра». Он приглашает меня в труппу, обещает мне головокружительный успех. Это не стриптиз, мама, но около того.
        ВАСИЛИНА. Не торопись. Надо с умом воспользоваться ситуацией, возникшей в связи с твоим возвращением из Парижа.
        САНА. Спасибо, мама!
        ВАСИЛИНА. Ты уходишь?
        САНА. Хочу посмотреть на выступление «Альгамбры» в одном из ночных клубов. А не поехать ли нам всем туда?
        ВАСИЛИНА. Тсс! Я сама хочу посмотреть на этот ансамбль. Но это в другой раз.
        САНА. Спасибо, мама!  Так, теперь я готова и спеть, и сплясать для твоих гостей.

        Интерьер офиса компании -  в стеклянных стенах виды Москвы в гирляндах огней. Кабинет Никитина, он стоит у окна; входит Павел, ставит диск, на экране выступление Саны в роли стриптизерши.
        НИКИТИН. И это крутится в интернете?
        ПАВЕЛ. Да. Мне сказали, появилось недавно, и выдают это за выступления Роксаны Мурановой в Париже. Но это похоже на то, что мы с вами видели однажды в ночном клубе.
        НИКИТИН. Узнаю. Это она. Кровь с молоком. Она и теперь молода, но лучше.
        ПАВЕЛ. И фильм с ее участием есть в продаже.
        НИКИТИН. Просмотрел?
        ПАВЕЛ. Да. Обычный французский фильм с какими-то мелкими перебранками... Там одна Роксана живая, играет дикарку из предместья, ну, вроде красотки Джулии Робертс. Но конец печальный.
        НИКИТИН. Не рассказывай. Посмотрю дома. И этот диск забери.
        ПАВЕЛ. Хорошо.
        НИКИТИН. Мне надо подумать. Вот послушай. Несомненно из-за Василины я смотрю на Сану как на дочь, на которой я могу жениться. Забавная ситуация.
        ПАВЕЛ. В самом деле.
        НИКИТИН. Нет здесь никакого извращенья, но любовь ли это? Или один соблазн? И та, и другая соблазнительны на свой лад - до греха и счастья.
        ПАВЕЛ. Но вы же не соблазнились.
        НИКИТИН. И слава Богу!
        ПАВЕЛ. Женитесь.
        НИКИТИН. На ком?
        ПАВЕЛ. Разумней на старшей.
        НИКИТИН. А Олег?
        ПАВЕЛ. Он давно получил отставку.
        НИКИТИН. Жениться, конечно, разумней на старшей. А влюбиться... Но, не смешно ли, технарь, ударившийся в бизнес, вдруг загорается возможностью счастья, как в юности?
        ПАВЕЛ. По крайней мере, это не блуд, не разврат, что доставляют себе за деньги нувориши, почитая себя господами.
        НИКИТИН. Вот я боюсь пуститься тоже во все тяжкие. Или уже не осталось сферы для подлинных чувств? Нет и понятия греха? Полный беспредел в чувствах, как и в поступках.

        Телефон на столе. Никитин поднимает трубку.
        НИКИТИН. Сейчас мы поедем.
        ПАВЕЛ. Да, уже поздно. (Уходит.)

        Интерьер ночного клуба; бар, столики, сцена, на которой выступает  Хор девушек как ансамбль «Альгамбра». Это идет дневная репетиция.
        Эдуард и Сана у самой сцены; в стороне за столиками Василина, Никитин, Павел, Веснин, Елена, Стас.
        ЭДУАРД. Своих родных и знакомых тебе следовало пригласить на концерт, а не на репетицию...
        САНА. Нет, нет, именно на репетиции, как при интервью, им понятнее все будет. Если ансамбль им не понравится, боюсь, мне придется сделать непростой выбор.
        ЭДУАРД. Тебе самой надо выйти на сцену, и они растают.
        САНА. Нет, это не публика ночных клубов...
        ЭДУАРД. Здесь площадка для старта!
        САНА. Это я понимаю.
        ЭДУАРД. И роли в хороших фильмах обещаю. Что?
        САНА. Быть благодарной я не умею.
        ЭДУАРД. Ты красива и талантлива. Это выгодные для меня вложения.
        САНА (взглядывая на Никитина). За вложениями дело не станет.

        Никитин и Василина.
        НИКИТИН. Чем я занят средь бела дня?
        ВАСИЛИНА. Вам следует объясниться, пока не поздно. Сана на распутье... Ей нужна перспектива...
        НИКИТИН. Я предлагаю ей руку, разве этого мало?
        ВАСИЛИНА. Спрашивайте у нее.
        НИКИТИН. Разве она не в курсе моих намерений?
        ВАСИЛИНА. Игорь Сергеевич.
        НИКИТИН. Разве вы действовали не сообща?
        ВАСИЛИНА. Нет. Если на то пошло, мы скорее соперницы.
        НИКИТИН. В самом деле! Не было ни гроша, вдруг алтын.
        ВАСИЛИНА. Вся ваша жизнь, как сказка!
        НИКИТИН. Успех меня радовал и укреплял дух, но впервые ощущаю нечто вроде головокружения...
        ВАСИЛИНА. Это хорошо. И опасно.
        НИКИТИН. Мне надо сейчас же объясниться с Саной. Она пригласила нас сюда, я думаю, недаром.
        ВАСИЛИНА. Хорошо. Мне необходимо переговорить с ее продюсером.

        Василина подает знак дочери, и они меняются местами. На сцене происходит повтор эпизода.
        НИКИТИН. Сана! Вы не могли не заметить, какое впечатление произвели на меня ваша молодость и красота.
        САНА. Это я замечаю постоянно. И, знаете, не всегда бывает приятно. Что касается вас, Игорь Сергеевич, я думала, это ваше доброе отношение к моей матери.
        НИКИТИН. С одобрения вашей матери я предлагаю вам руку и сердце.
        САНА. Не удалось вас мне сбить и заговорить.
        НИКИТИН. Сана, не надо со мной играть. Я жду решения моей участи.
        САНА. Это неправильно.
        НИКИТИН. Что?
        САНА. Предлагать мне не играть. Без игры я не вступаю в отношения, какие могут привести к чему-то. А просто прохожу мимо. Вы этого хотите? (Встает и делает вид, что уходит.)
        НИКИТИН. Ради Бога! Не проходите мимо.
        САНА. Так-то лучше.
        НИКИТИН. Предлагаю сыграть свадьбу, как в старину, то есть после венчания в церкви сразу на поезд до Владивостока, а там в Японию. (Достает коробочку с перстнем.)
        САНА. Какая прелесть! То есть медовый месяц провести в деловой поездке?
        НИКИТИН. Одно другому не помеха. Уже по возвращении вы примете решение, какой род занятий выбрать, я приму любой ваш выбор.
        САНА. Но на сцену-то я должна выйти сегодня.
        НИКИТИН. После свадебного путешествия, что вполне естественно.
        САНА. А когда свадьба?
        НИКИТИН. В течение этой недели какой день вас устроит?
        САНА. Что говорить, сногсшибательное предложение, что однако смахивает на произвол. А на это я отвечаю однозначно: нет.

        Никитин смотрит на Василину с укором, словно это она его подвела; Василина и Сана меняются местами, а затем Сана уходит за кулисы.
        Елена, Стас, Веснин догадываются, что произошло.
        СТАС. Он сделал ей предложение?
        ЕЛЕНА. Я навострила уши и все слышала. Речь шла о венчании в церкви и свадебном путешествии в Японию. Сана не взяла его подарка и ушла за кулисы.
        ВЕСНИН. Она выбрала сцену, вместо замужества. В принцине это правильно.

        Никитин встает, Василина удерживает его чуть ли не за руку.
        ВАСИЛИНА. Игорь Сергеевич! Сейчас выступит Сана.
        НИКИТИН. Я видел ее на сцене. Вы знали, что она выступает в ночных клубах стриптизершей?
        ВАСИЛИНА. Это были выступления студенческого ансамбля, из которого и выросла
«Альгамбра». Это уже настоящая профессиональная труппа, у которой есть будущее.
        НИКИТИН. Если сфера шоу-бизнеса вам так близка...
        ВАСИЛИНА. Вы предлагаете мне уйти?
        НИКИТИН. Ну, вот, хорошего же мнения вы обо мне! Просто дайте мне время вернуться в свою колею. Продолжительная деловая поездка мне несомненно пойдет на пользу. Прощайте!
        ВАСИЛИНА. Всего вам хорошего.

                ХОР ДЕВУШЕК
        В сиянии огней Москвы-реки
        Из тьмы летим, как мотыльки.
        Огни Москвы - чудесная подсветка
        Страстей ликующих отметка
        Десятка мировых столиц
        Свободы, счастья без границ.
        И ночь восходит бесподобным светом,
        Ликующим средь звезд приветом.
        Играем сексуальность на показ,
        То пляска страстная для глаз,
        Вся нега пластики, без порно, -
        Игра веселая бесспорно!
        И сладость лучезарных битв,
        И песнопений, и молитв.

        Девушки едва одеты, но в их движениях грация и красота, что производит ошеломляющее действие на Веснина, Стаса и Елену, а на Василину - до слез.

        Интерьер квартиры Весниных, с крышей, покрытой снегом. В гостиной накрытый стол. Веснин и Стас на ходу закусывают и прохаживаются.
        СТАС. Как там у Шекспира: «Быть или не быть?» А дальше?
        ВЕСНИН. Как! На гребне успеха ты задумался об уходе из жизни?
        СТАС. Ты смеешься... Какой это успех!
        ВЕСНИН. Участие на престижной международной выставке актуального искусства - разве это не успех для художника?
        СТАС. Весь мой успех - это как на глазах у публики рассыпался мой «Шарманщик», превратившись в кучу проволоки и тряпья, а шарманка все издавала звуки песенки...
        ВЕСНИН. Что говорить, ты не просчитался.
        СТАС. Еще как просчитался. Не стану я больше этим заниматься.
        ВЕСНИН. Возьмешься снова за кисть?
        СТАС. Зачем? Шарманщик - это был я...
        ВЕСНИН. Ну, да, самовыражение художника.
        СТАС (словно пьян). Он развалился недаром. Я давно ощущаю в своих телодвижениях разлад... Иду по улице, вижу в сторонке: кто-то хоронится или хорохорится, чем-то неуловимо похожий на меня... А это бомж! Мой собрат! Я такой же нищий, как он, хотя ни в чем не нуждаюсь, относительно благополучен, но это видимость. Я бомж, который роется на свалке человеческой цивилизации и культуры.
        ВЕСНИН (со вздохом). Это я давно тебе говорил.
        СТАС. А я тебя не слушал, принимая тебя за совка. Кстати, как и твоя сестра.
        ВЕСНИН. Сами вы совки. Все понятия извращены до полной противоположности. Олигархи выдают себя за демократов и так далее. Надоело!
        СТАС. Вот видишь, ты тоже бомж.
        ВЕСНИН. Да, если иметь в виду Советский Союз. Но Россия-то никуда не делась. Здесь моя Родина, здесь мой дом. Да, здесь ныне беспорядок, и мне неуютно. Но, знаешь, поэты во все века и во всех странах никогда не благоденствовали. Хуже, в России установилось самое непоэтическое время в ее истории, - величайшая разруха  в сознании людей и беспредел во всех сферах жизни и власти. Вот это терпеть - у меня нет уже сил, не хватает дыхания.
        СТАС (с изумлением). Думаешь уйти?
        ВЕСНИН. Когда надумаю, тебе не скажу. Еще последуешь за мной сдуру.
        СТАС. А я скажу тебе. Надо же исповедаться перед кем-то, прежде чем как уйти из жизни.
        ВЕСНИН. Ничего не говори мне. Ведь я  скажу сестре, и не удастся тебе разыграть из себя шарманщика.
        СТАС. Не скажешь, как не скажешь о своем решении. Я чувствую, мы оба на пределе, а у тебя есть весьма веские причины. Ни поэзии, ни любви - как поэту жить?
        ВЕСНИН. Черт! Ты словно подталкиваешь меня к роковому шагу, который я уже давно держу про запас.
        ЕЛЕНА (заглядывая в гостиную). Что с вами? Что случилось?
        СТАС. Да, быть или не быть, - вот в чем вопрос!
        ЕЛЕНА. Дима, и ты? У него это игра. Сейчас Сана по пути на концерт завезет к нам мать и сына, которых я пригласила от твоего и своего имени.
        СТАС. В честь шарманщика с его лебединой песней и крахом.
        ЕЛЕНА. Прекрати! Шарманщик - вечная фигура.
        СТАС. Как флюгер. О боги! (Носится с новой идеей, внезапно осенившей его.) Флюгер такой и такой, всех времен и народов. Целая галерея картин.
        ВЕСНИН. Всемирная слава!

        Звонок. Елена открывает дверь, входит Василина.
        ВАСИЛИНА. Я одна. Сана взяла с собой Вову. Почти у всех девушек маленькие дети. За кулисами там целый детский сад.
        ЕЛЕНА. Хорошо. Это даже кстати. Папа и мама  отправились в театр на Чехова.
        ВАСИЛИНА (раздевается, снимает сапожки). Вот молодцы!
        ЕЛЕНА. Да. У нас все хуже.
        ВАСИЛИНА. Что случилось?
        ЕЛЕНА. Ничего нового. У Димы перепады настроения и раньше бывали. А теперь все острее переживает, и мысль о самоубийстве все чаще мелькает. Благо, есть с кем поговорить на эту тему.
        ВАСИЛИНА. И Стас? Его показывали по телевидению. Там что-то произошло с его картиной.
        ЕЛЕНА. Кто-то задел раму, может быть, не нарочно, без умысла, а она висела на плечах шарманщика, и он развалился. Все делали серьезные мины и втихомолку смеялись. Это было ужасно. Но теперь фото с картины «Шарманщик» мелькает в интернете, как бренд.
        ВАСИЛИНА. Можно поздравить его с успехом?
        ЕЛЕНА. Нет, впал в отчаяние, вот они с Димой с утра пьют и упиваются мыслью о самоубийстве.
        ВАСИЛИНА. Хорошо.
        ЕЛЕНА. Хорошо?
        ВАСИЛИНА. Хорошо. Пусть принимают и меня в клуб самоубийц.
        ЕЛЕНА. Сначала мы хорошо поужинаем.

        Василина проходит в гостиную, куда Елена приносит горячее блюдо. Веснин и Стас встают, видно, навеселе, и  принимаются угощать женщин, что их не устраивает, и они меняются местами.
        ВЕСНИН. Василина! А где Вова?
        ВАСИЛИНА. Увезли в театр.
        СТАС (жене). Садись поешь. Налить вина?
        ВЕСНИН (Василине). Вам водки?
        ВАСИЛИНА (кивнув утвердительно). С чего вам вздумалось унывать? Эх, мне бы на ваше место! Ах, зачем я не родилась мужчиной?
        ВЕСНИН. Нет, нет, одна привлекательная женщина стоит всех мужчин на свете!
        ВАСИЛИНА. Да, да... Я могла бы нажить себе состояние, а почти всего лишилась из-за мужа, которого обобрали до нитки;  я бы могла возглавить одну из компаний, но из-за дочери лишилась хорошей должности и превратилась в бабушку, которой не позволяют заниматься воспитанием внука. Какая у меня жизнь? Прошу принять меня в клуб самоубийц.
        ВЕСНИН (серьезно). Нет такого клуба. Это Елена выдумала.
        ВАСИЛИНА. Ну, тогда в клуб влюбленных самоубийц.
        ЕЛЕНА. Хотела бы я знать, в кого влюблен Стас?
        ВЕСНИН. В самом деле, мысль о самоубийстве возникает у влюбленных в жизнь. Не парадокс ли это?
        СТАС. Парадокс! Мейнстрим. Проще сказать, гламур.
        ВЕСНИН. В самом деле, Василина, вы всегда производили впечатление влюбленной женщины... Было завидно, в кого вы влюблены, кто этот счастливчик.

        Елена знаками предлагает Стасу помочь ей унести пустую посуду; они уходят; затем Стас выходит на крышу.
        ВАСИЛИНА. Правда?! Только я сама не всегда знала, в кого. Образы мужчин и женщин множились и сливались, как вдруг обретали осязаемые черты и телесность. Сегодня это Вова и, что греха таить, вы.
        ВЕСНИН. Я?!
        ВАСИЛИНА. Будто не знали.
        ВЕСНИН. Но я думал, это просто ваша непосредственность, ваша манера обращения, ласковая и доверительная до нежности.
        ВАСИЛИНА. Не со всеми я такая была и есть. Я всегда знаю, кто может в меня влюбиться или в кого я. Уже это меня радует, но разумнее не увлекаться. Это как цветет папоротник втайне. Но однажды все-таки распускается цветок.

        Прямой любящий взгляд, который ничего не просит и не обещает, как свет звезды в душевной глубине женщины.
        ВЕСНИН. Вы прекрасны.
        ВАСИЛИНА. Вы все думаете о смерти?
        ВЕСНИН. Я не думаю о смерти. Гадкого и отвратительного на свете и так сверх всякой меры. Мысль о смерти - это как стрела пронзает мозг, но я еще жив, испытание продолжается.

        Стас на крыше, покрытой снегом. Пройдя к краю, стоит, как у пропасти.
        СТАС. Зарыться в снег и заснуть. И не проснуться. Бомж в сугробе. Какая идея! Нет. Идеология - это примитивно. Но без идеологии выходит еще примитивнее. Как у дикарей. Где же выход? Выхода нет. Если у Димы не хватает дыхания, то я давно не дышу, нельзя дышать смрадом свалки. Лучше броситься в снег, пока он пушист и чист. (Бросается вниз головой.)

        Елена на крыше: Стаса нет. Она возвращается вниз.
        ЕЛЕНА. Где он? Он был на крыше. Но там его нет.

        Веснин выбегает на улицу; Василина с Еленой обходят квартиру. Входят Татьяна Дмитриевна и Семен Иванович, празднично настроенные. Елена и Василина выбегают к ним навстречу.
        ЕЛЕНА. А Диму вы не видели?
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Нет. А где мы должны были его видеть? В театре?
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. Василина! Приветствую! Очень рад. А что, Дима с Вовой вышли на прогулку?
        ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА. Да, что произошло?
        ВАСИЛИНА. Сейчас... Как вам понравилась постановка? Ведь нынче классику ставят так, что Чехова не узнаешь.
        СЕМЕН ИВАНОВИЧ. А мы знали, куда идем. Так хорошо, словно на несколько часов вернулись в старое доброе время.

        Веснин приводит Стаса, который счастлив до слез.
        ВЕСНИН. Стас угодил в сугроб.
        СТАС. Здорово! Какой кайф - умереть и воскреснуть!

        Интерьер квартиры Весниных, с крышей, ухоженной, как японский садик, с цветущей вишней. Меж верхушек деревьев виды Москвы по ходу действия сменяются то сельской местностью, с деревней за озером, то моря и гор Кавказа, то полетом самолета над бескрайними лесами и полями.

        На крыше Стас что-то мастерит; Веснин словно уносится в дали, где время от времени проступает Хор девушек, среди которых Сана. Это ансамбль «Альгамбра» на гастролях.
        СТАС. Разве ты не видишь, писатель...
        ВЕСНИН. Я не писатель; писатели вымерли, как и живописцы.
        СТАС. А кто же ты?
        ВЕСНИН. Поэт.
        СТАС. А поэты не вымерли?
        ВЕСНИН. Не дождетесь.
        СТАС. Поэт! Разве ты не видишь, Василина чего-то ожидает от тебя, ведет себя как влюбленная девушка?
        ВЕСНИН. Это поэзия, поэтому я еще жив.
        СТАС. Это любовь, писатель!
        ВЕСНИН. Любовь и есть поэзия, песнь бытия.
        СТАС. А Сана?
        ВЕСНИН. В дикарке еще была поэзия. Теперь она модель и актриса. Это игра по определенным правилам, каковые относительно легко освоить, имея на то данные. Настоящая актриса и в жизни, и на сцене - поэзия.

        В квартиру входят Василина и Елена с покупками. Мелодия мобильника, это у Василины.
        ВАСИЛИНА. Да, Игорь Сергеевич, я почти не бываю дома. Сана на гастролях, внук у дедушки с бабушкой в деревне, куда мы уезжаем в ночь. Хорошо, приезжайте. Мы как раз садимся ужинать.
        ЕЛЕНА. Игорь Сергеевич? Тот?
        ВАСИЛИНА. Он самый. Сдается мне, он преодолел искушение жениться на молодой и хочет помириться со мной.
        ЕЛЕНА. Только помириться?
        ВАСИЛИНА. Для меня и этого не мало. У меня снова будет работа. Но у него еще что-то на уме.
        ЕЛЕНА. Что?! Ты догадываешься?
        ВАСИЛИНА. Не станем торопить события, когда, поднявшись на гору, скатиться так легко.
        ЕЛЕНА. Боже!

        ВЕСНИН (выглядывая из своей комнаты). Что такое?
        ЕЛЕНА. Сейчас придет Никитин с миллионом роз!

        Василина, рассмеявшись, смотрит на Веснина вопросительно; Елена уходит в сторону, уводя выглянувшего из гостиной Стаса.
        СТАС. С миллионом роз?
        ЕЛЕНА. Не понимаешь?
        СТАС (подхватывая идею). Еще как понимаю. Но как поместить на картине миллион роз - найти решение, значит, составить состояние.
        ЕЛЕНА. Ты все о том же.
        СТАС. Что касается Василины, она влюблена в Диму; Дима в ней находит поэзию, что и есть миллион роз.

        Василина и Веснин разыгрывают пантомиму, что похоже на объяснение в любви и ссору.
        ВАСИЛИНА. Ни в кого вы не влюблены. Старая история. Русский человек на рандеву. Онегин, Печорин, Рудин... Случилось нам встретить Веснина... Красив, умен, знаток искусства и поэт... В конце концов, просто порядочный мужчина, но ни Богу свечка, ни черту кочерга...
        ВЕСНИН. Тут вы несправедливы. По крайней мере, черта я достал кочергой.
        ВАСИЛИНА. Вот я говорю: всем хорош и пропадает, а русские девушки ищут счастья по миру, подвизаясь кто где.
        ВЕСНИН. И тут моя вина? А скорее таких, как Никитин.
        ВАСИЛИНА. Никитин не такой. Он трудоголик.
        ВЕСНИН. Ну, и выходите за него замуж.
        ВАСИЛИНА (с удовлетворением). Это я и хотела от вас услышать. А вы останетесь ни с чем и один. Вот это грустно. Мне все хотелось вам помочь. Правду сказать, не совсем бескорыстно, чтобы самой найти в вас опору, как нашла моя дочь в опасный час.

        Зумер домофона; Елена открывает дверь, входит Никитин с букетом белых роз. Василина встречает его так, что он обнимает ее, укрывая их лица цветами.
        НИКИТИН. Мир?
        ВАСИЛИНА. Мир.
        НИКИТИН. Выйдешь за меня?
        ВАСИЛИНА. Выйду, если ты поручишь мне достойное дело.
        НИКИТИН. Значит, это сделка?
        ВАСИЛИНА. Как водится, у деловых людей.
        НИКИТИН. Я-то люблю тебя.
        ВАСИЛИНА. И я. Увези меня отсюда. Я только попрощаюсь с родными и друзьями.
        НИКИТИН. Можно их взять с нами в ресторан, в церковь...
        ВАСИЛИНА. Разгулялся купец... Нет, эти не из тех, кто может составить для нас свиту...

        Никитин здоровывается за руку со всеми, явно сознавая, что поставил себя в не очень выгодное положение, но в радости, что принял правильное решение и достиг цели.
        НИКИТИН. Здравствуйте, здравствуйте! А это вы?
        СТАС. Я?!
        НИКИТИН. Шарманщик.
        СТАС. Верно! (Указывая на Елену.) А эта - жена шарманщика.
        НИКИТИН. Хорошая шутка. Елена! (Целует ей руку.)

        Василина, собирая свои вещи, обходит квартиру в сопровождении Веснина.
        ВАСИЛИНА. Как странно, у меня такое чувство, как будто я провела здесь лучшие годы моей жизни. Ничего-то не было, а хочется воскликнуть: «Лучше не бывает!»
        ВЕСНИН. Это поэзия жизни, ее лучший цвет.
        ВАСИЛИНА. Вы правы.

        Мелодия мобильника Василины.
        ВАСИЛИНА. Алло?
        ГОЛОС САНЫ. Мама! Ты где?
        ВАСИЛИНА. У Весниных. С Вовой все хорошо. Он в деревне с дедушкой и бабушкой.
        ГОЛОС САНЫ (страстный шепот). Мама, что ты делаешь?!
        ВАСИЛИНА. Я выхожу замуж за Никитина. И он здесь.
        ГОЛОС САНЫ (ликующе-страстный). Правда?!
        ВАСИЛИНА. Я не подвела тебя?
        ГОЛОС САНЫ. Как ты можешь меня подвести? Ты лучшая в мире мама!
        ВАСИЛИНА. Сана! Ты влюбилась?
        ГОЛОС САНЫ. Нет, мама, я люблю! Это так просто.

        На крыше проступает Хор девушек, среди них Сана. Музыка и пляска.
        ВЕСНИН. Сана влюбилась?
        ВАСИЛИНА. Больше, чем влюбилась. Она любит. (Уходит.)

        Веснин стоит, как молнией ослепленный.

        СТАС. Здесь миллион роз?
        ЕЛЕНА. Почему белые?
        ВАСИЛИНА. Это цвет подвенечного платья невесты. Рядиться в подвенечное платье я не стану, хотя могла бы сойти за молоденькую девушку, достаточно букета белых роз.

        Василина, уходя с Никитиным, прощается со всеми.
        ВАСИЛИНА (Елене). Какое утешение! У меня остается надежда, что, может быть, Сана будет счастливее с ним, несмотря на все ее ошибки и характер.
        ЕЛЕНА. Да и Вова будет их сводить.
        ВАСИЛИНА. Все будет лучше. Будет еще лучше. Будет лучше для всех!

                     ХОР ДЕВУШЕК
              (поет, пляшет, проговаривая отдельные фразы)
        Любовь вернется, как весна!
              Прекрасная страна
        Взойдет в красе весенней,
        Прольется лучезарной песней.

        Веснин выходит на крышу, прислушиваясь с волнением к словам песни.

              И Правда на Земле,
        Изнемогающей во зле,
              Восторжествует снова, -
              Закон всего живого!
              И это не мечта,
        Спасет наш мир лишь красота,
             Что вносит меру в страсти,
             И счастье в нашей власти.
             Прекрасная страна!
        Любовь вернется, как весна.

        ВЕСНИН. Это сон! Я словно уношусь над Москвой в море огней и среди звезд. Бездна жизни и мироздания. Что это?
        САНА (подбегая к нему). Моя песня на твои стихи, Дима!
        ВЕСНИН. А где ты их взяла?
        САНА. Разве не ты мне напел во сне? Или я сочинила?
        ВЕСНИН. Стихи вроде мои, но в песне мне вынести их трудно.
        САНА. Еще бы. Первая песня - как первая любовь! А вот новая песня.

                 ХОР ДЕВУШЕК
        В сиянии огней Москвы-реки
        Из тьмы летим, как мотыльки.
        Огни Москвы - чудесная подсветка... и т.д.

        ВЕСНИН (протягивая руки). Роксана, ты здесь со мной или там?
        САНА (бросаясь ему на шею). Я здесь и там, в твоей я песне!

        Вспыхивают вечерние огни Москвы и светлые дали сельской местности, как при полете самолета.

                                                               2007 г. 

        Дом в стиле модерн
        Киносценарий

        Санкт-Петербург - вид с мансарды высокого доходного дома в стиле модерн: поверх крыш золотые вертикали Адмиралтейства, Исаакия, Петропавловского собора, - со снижением точки обозрения возникает сеть рукавов Невы и Каменный остров с небольшим особняком в стиле модерн в саду, куда проникает наш взор.
        В гостиной госпожа Ломова показывается; она явно что-то изображает или декламирует, прослышав голоса, - это входят новые владельцы, - она прячется, то есть исчезает в портрете, который висит тут же.

        Полина и Потехин, новые владельцы, обходят дом, с объятиями и поцелуями.
        ПОТЕХИН. Не сон ли это?
        ПОЛИНА. Кажется, только сейчас у нас начался медовый месяц, который не очень-то удался из-за венчания в церкви, как в старину, и свадебного путешествия в Венецию. .
        ПОТЕХИН. Было слишком жарко и много впечатлений от картин, скульптур, зданий и их интерьеров, и мы, смеясь, от секса воздерживались...
        ПОЛИНА. А любовь не требовала усилий, достаточно взгляда и родной речи, звучащей столь интимно на чужбине.

        Бродят по комнатам и этажам, не включая света, в сумерках белой ночи, так интереснее, да поцелуям нет конца, как будто все внове.
        ПОЛИНА.Что ты делаешь?
        ПОТЕХИН. Хочу.
        ПОЛИНА. Сейчас? Здесь?
        ПОТЕХИН. Сейчас и здесь.
        ПОЛИНА. Постой. Там кто-то прошел.
        ПОТЕХИН. Кто? Сегодня мы одни. Завтра подъедут охранник, садовник и экономка, с которыми надо разобраться.
        ПОЛИНА. Нет, поди посмотри.

        Потехин выходит на лестницу, спускается в гостиную на втором этаже, где висит портрет Евгении Васильевны Ломовой кисти Ореста Смолина, первой хозяйки дома, супруги архитектора Игнатия Ломова. Шелк и тюль ее платья, элегантного и баснословно дорогого, излучающие свет, как драгоценные камни, не казались чем-то особо примечательными по сравнению с лицом молодой женщины, еще совсем юной, с тонкими чертами, слегка удлиненным и узким, с черными узлами волос на голове, с черными глазами, бездонными, полными каких-то особенных мыслей, - от них оставалось впечатление живых глаз, которых уже не забыть.

        Белая ночь освещала гостиную. Евгения Васильевна следила глазами за ним, казалось, сейчас она поднимется с кресла.
        ПОТЕХИН (невольно поклонившись). Добрый вечер!

        Дама с портрета хранила молчание, но мысли ее, казалось, приняли иное направление, и она о чем-то задумалась.
        ПОЛИНА. Кто здесь?
        ПОТЕХИН. Никого. Это я поздоровался с госпожой Ломовой. Совершенно как живая.
        ПОЛИНА. Кажется. При свете дня можно подумать, портрет не вполне закончен.
        ПОТЕХИН. Идем скорее.
        ПОЛИНА. Куда?
        ПОТЕХИН. В спальню. Начинаем медовый месяц в старинном особняке, который принадлежит нам.
        ПОЛИНА. Чудесно.
        В сумерках белой ночи спальня - видна в отдалении, Полина и Вениамин поспешно раздеваются, то и дело бросаясь в объятия друг друга...

        Интерьер дома в стиле модерн. Потехин, высокого роста, лет 40, с бородкой, и Станислав Назимов, Стас, плотный мужчина небольшого роста, обходят дом.
        СТАС. А вы не боитесь? Коттедж на Каменном острове, не какой-то новодел с усеченной крышей, а старинный особняк в стиле модерн со сохранившимся интерьером и убранством, вплоть до канделябров с позолотой, найденных в тайнике, майолика и картины. Еще сад с оранжереей... Это целая усадьба!
        ПОТЕХИН. Волков бояться, в лес не ходить.
        СТАС. Ваша смелость всех изумляет и внушает всякие мысли.
        ПОТЕХИН. Всякие мысли? Ну, ну, ясно.
        СТАС. Я был бы рад сохранить свою должность при вас.
        ПОТЕХИН. А я могу довериться вам?
        СТАС. Думаю, да. (Рассмеявшись.) Если я служил верой и правдой уголовнику, который, правда, обратился, в церковь ходил, заменил электропроводку в храме, то, что же мне вам не служить? Вы милые люди.
        ПОТЕХИН. Но внешность бывает обманчива.
        СТАС. Я прямо скажу. Коли ваша внешность обманчива, тем более я должен остаться при вас.
        ПОТЕХИН. Почему?
        СТАС. Вы знаете, охраной дома занимался я, превратив его в неприступную крепость. Так что за шефом охотились прямо в городе, куда он выезжал редко.
        ПОТЕХИН. И достали легко. Оставайтесь здесь, если нет причин уйти.
        СТАС. Причин нет, но вы знаете? Место уединенное и тихое, а в тихом омуте черти водятся. Место явно заколдованное, с привидениями.
        ПОТЕХИН. Что?
        СТАС. Но, может быть, у вас они не объявятся?
        ПОТЕХИН. Идем в оранжерею. Что за человек садовник?
        СТАС. Профессор. Обнищала наука.

         (Выходят из дома.)

        В столовую входят Полина и экономка Нина Игоревна.
        НИНА ИГОРЕВНА. Ой! Не хочу я наговаривать. Не хочу вас пугать. (Машет короткими пухлыми руками.)
        ПОЛИНА. Нина Игоревна! Ах, что такое?
        НИНА ИГОРЕВНА. Вы сколько дней и ночей здесь провели?
        ПОЛИНА. Ни одного дня и только одну ночь. Только, о, какая это была безумная ночь!
        НИНА ИГОРЕВНА. Вот, вот! А что я говорю? Этот дом полон мертвецов, оживающих к ночи! Да и как быть иначе? Здесь был детский сад, а занявшись ремонтом, домом завладел уголовник, который разбогател на грабежах и убийствах, о чем узнала я по телевидению после его убийства, а то все думала, что наговаривают, голоса никогда не повысит, спокоен и приветлив со всеми, не старый еще, а совершенно лысый, его и звали Лысый.
        ПОЛИНА. Дом полон мертвецов? Да, бросьте!
        НИНА ИГОРЕВНА. Вот увидите!
        ПОЛИНА. Да, полно, Нина Игоревна! Мертвецам костей не собрать, чтобы возвращаться в дома, где они некогда жили.
        НИНА ИГОРЕВНА. Им костей не надо. Они нарисованы еще при жизни и с картины сходят, и бродят здесь.
        ПОЛИНА. Привидения, что ли?
        НИНА ИГОРЕВНА. Слыхала их голоса, а заглядывать в замочную скважину не стала, не имею охоты. С мертвецами нельзя водиться. Это же нечисть.
        ПОЛИНА. Ну, вы и дальше не заглядываете в замочную скважину, и вам ничего не будет.
        НИНА ИГОРЕВНА. Шутите.

        Входят Потехин с Коробовым.
        ПОТЕХИН. Нам пива.
        КОРОБОВ. Мне звонил художник, который и занимался этими картинами, подчищал от пыли, а рисунки и акварели из папки заключил собственноручно в рамки... Он этим так увлекался, что дневал и ночевал на чердаке, пока шел ремонт, а затем и чердак, пробив окна на крышу, превратили в мансарду, по его проекту... Никто лучше Морева вам не расскажет о картинах и первых владельцах...
        ПОЛИНА. И о привидениях?
        ПОТЕХИН. Приведите его, хорошо?

        Все расходятся, воцаряется ночь...
        ГОЛОС ПОЛИНЫ (с веселым дыханием). Что происходит? Призраки бродят по дому и разговаривают? И это не сказка?
        ГОЛОС ПОТЕХИНА. Разве вся наша жизнь не сказка?
        ГОЛОС ПОЛИНЫ. Как у Лысого?
        ГОЛОС ПОТЕХИНА. Ну, нет!

        Интерьер дома в стиле модерн. В гостиную входят Морев, широкоплечий и ладный по шагу, в джинсах и полувере, еще молодой человек, и Потехин. Останавливаются у портрета госпожи Ломовой.
        ПОТЕХИН. Что здесь происходит?
        МОРЕВ(с легкой усмешкой). Изображение человека словно оживает и заговаривает... Возможно, оно сходит с холста, и тогда словно видишь его в яви, как в кино, в сумерках ночи, как игру теней, что принимают, видимо, испокон века за привидения.
        ПОТЕХИН. Да, нечто похожее я видел... Но что это значит?
        МОРЕВ. Возможно, всего лишь игра света...
        ПОТЕХИН. Всего лишь мерещится? А голоса?
        МОРЕВ. И голоса могут мерещиться, не правда ли? Нет, тут несомненно нечто иное. Картина - это особая, в цвете, светотень, воссоздающая лицо человека, его глаза, улыбку... У одних это просто изображение, у гениальных художников - магия света и жизни, как природа творит все живое. Когда эта магия присутствует в картине, она может излучать изображение в пространство, и мы воспринимаем портрет как живое воссоздание человека, который может, вероятно, явиться вновь в самой жизни.
        ПОТЕХИН. И это происходит здесь?

        Оглядываются вокруг - интерьер, как и фасад, в этом доме заключал не просто уют старины, но и живое дыхание давно ушедшей эпохи, будто время повернуло вспять.
        МОРЕВ. Я наблюдал неоднократно. И другие видели нечто такое. Правда, я не придавал особого значения этим происшествиям, поскольку здесь я мог прикладываться к бутылкам с отборными винами сколько угодно. Значит, и другие тоже.
        ПОТЕХИН (рассмеявшись). Я не каждый день пью, да и то мало.
        МОРЕВ. Когда всего вдоволь, ничего особо уж не хочется?
        ПОТЕХИН. Нет, запой у меня в работе. А с тех пор, как поселились здесь, и в любви.
        МОРЕВ. Еще бы! Здесь же Эдем, сотворенный архитектором из всех прельстительных и таинственных мотивов модерна, что завораживает и пьянит, как наркотик. Или и любовь - как наркотик?
        ПОТЕХИН. Конечно! И сильнейший!
        МОРЕВ. В вашем случае, успех и богатство, воплощенные в этом доме.
        ПОТЕХИН. Пожалуй. Поэтому возможны и у меня галлюцинации, хотите сказать?
        МОРЕВ. А мадам?
        ПОТЕХИН. Все эти происшествия меня не очень тревожат, скорее завлекают тайной. Так и жена моя. Она слышала голоса... И был случай, когда в столовой, вместо экономки, возник дворецкий. Она чуть в обморок не упала.
        МОРЕВ. Ничего страшного, а страшно. Такова жизнь. Ничего страшного - до смерти, а смерти не минуешь.
        ПОТЕХИН. Полина тоже хотела поговорить с вами. Но, знаете, меньше всего о привидениях, а о тех людях, чьи портреты были найдены в чулане. Точнее, о доме и стиле модерн вообще.
        МОРЕВ. А вы?
        ПОТЕХИН. Меня занимает лишь портрет госпожи Ломовой.
        МОРЕВ. Портрет или она сама?
        ПОТЕХИН. Она сама, разумеется. Но на портрете.
        МОРЕВ. А на рисунках?
        ПОТЕХИН. Это она?!

        Морев направляется к лестнице, и они поднимаются на третий этаж.
        МОРЕВ. Чулан на чердаке, пятый угол которого был замурован, сохранил массу мелких вещей и предметов от разграбления.

        Теперь он представлял мансарду с окнами на крыше и напоминал музей. Бюро из карельской березы, кресла, диван перемежались со столами, на которых под стеклом красовались драгоценные украшения, а по стенам  висели небольшие картины - гравюры и рисунки карандашом, гуашью, темперой и акварелью, - среди которых выделялись работы Ореста Смолина, по всему, с натуры, а моделью служила одна и та же особа.
        То сидела она, полуприкрывшись, обнаженная до бедер, в позе Венеры кого-то из старых мастеров, то лежала совершенно голая, в позе естественной и целомудренной, как на пляже, разве что без купальника, то стояла, высокая, стройная, в позе, чуть вольной, может быть, от того, что одна нога была отодвинута и приподнята, как если бы молодая женщина, скорее крупнотелая девушка, переступала на месте, полная жизни, даже с впечатлением тяжести ее крупных ног.
        Лицо не было отчетливо прорисовано, но овал, выражение, глаза - все как будто указывало на то, что это та же самая женщина, еще совсем юная, скорее девушка, которая воссоздана в портрете госпожи Ломовой.

        ПОТЕХИН. Это она? Но здесь не молодая женщина, скорее еще девушка.
        МОРЕВ. И в полном цвету, какой женщине уже не быть, пусть она прекрасней, но иначе.
        ПОТЕХИН. И лицо не прорисовано.
        МОРЕВ. Нарочно. Это она. И не она. Создается удивительное впечатление, когда вольно или невольно наглядевшись на портрет дамы в роскошном платье в гостиной, входишь в мансарду, где, привлеченный обнаженной моделью, узнаешь в ней ту, но моложе, простодушней, с затаенной тенью смущения и стыда, что она из гордости не обнаруживает, как желание прельстить собою.
        ПОТЕХИН. Нет, это не госпожа Ломова.
        МОРЕВ. Тут возникает загадка. Над портретом госпожи Ломовой Смолин работал в
1909-1910 годах. Вскоре после ее приезда в Петербург и замужества. Тут целая история...
        ПОТЕХИН. Прошу вас остаться на ужин. (Он повел художника вниз.) Тогда вы и поведаете нам обо всем. А пока не хотите ли выпить и закусить, по русскому обычаю?
        МОРЕВ. Охотно.

        В просторном вестибюле показался Назимов, который и составил компанию художнику, а Потехин, заговорив по мобильнику, ушел к себе в кабинет.

        К дому подъехала иномарка. Назимов заторопился к выходу, с ним вышел в сад и Морев. Из машины вышла Полина.
        СТАС. Павел Морев, художник.
        ПОЛИНА (протягивая руку). Здравствуйте!

        Полина в костюме светло-серого цвета, казалось, ничем непримечательном, как и ее лицо, но пиджак подчеркивал ее плечи с их хрупким и нежным изяществом столь неожиданно, что Морев рассмеялся.
        ПОЛИНА. Что?

        Взглянула дружелюбно, будто они не только что познакомились, а давно знают друг друга.
        МОРЕВ. Это дизайн или у вас такие плечи?

        Художник рассматривал ее с ног до головы, будто собирался писать ее портрет. Полина его так и поняла и с неуловимыми движениями, исполненными изящества, сняла пиджак - не то, чтобы показаться ему в кофте, а входя в дом и не теряя ни минуты переодеться. В дверях однако не преминула оглянуться, словно желая узнать, удостоверился ли он в том, что его занимает: это дизайн или у нее такие плечи? Взгляды их встретились: он явно любовался ею. Боже!
        Назимов качает головой.

        Столовая в вечерних сумерках. Полина зажигает свечи. Входят Потехин и Морев.
        ПОТЕХИН. Кто у нас еще будет?
        ПОЛИНА. Стас и садовник.
        МОРЕВ. Садовник?
        ПОЛИНА. Он доктор наук, он профессор, я знаю.

        Полина повела плечом, что же делать, мол, если он у нас садовник.
        МОРЕВ. Да, да, профессор, который нуждается в дополнительном заработке… После  долгой болезни жены и ее смерти, он остался один с тремя детьми школьного возраста, - и тут эта работа в оранжерее и саду явилась, конечно, благом для него. Ему здесь, когда нужно, помогают его дети.

        Тут вошли Стас и садовник Коробов, худой, высокого роста, с тонкими чертами лица, с щетиной черной бородки и бакенбардов, в которых проступали седеющие иглы, а на голове же мягкие, каштанового цвета волосы, слегка вьющиеся; черные глаза, - смолоду был, верно, красавцем, но теперь он горбился, исхудал, постарел от испытаний, к которым был явно не готов, всем щедро наделенный природой.

        МОРЕВ. Должен сказать, в начале XX века в свечах не видели никакой романтики, как в газовых фонарях, тускло освещавших улицы. Настоящей романтикой веяло и сияло от электричества. А также от трамваев, заменивших конку, от автомобилей и аэропланов.
        КОРОБОВ. И уж, конечно, от синема.
        МОРЕВ. Восприимчивость к явлениям природы, жизни и искусства была обострена до крайности, до болезненности и мистики; острое чувство красоты - до уродства и юродства. Все наивно, блистательно и таинственно до восторга и жути, что нашло воплощение в стиле модерн - и в архитектуре, - здесь вы совершенно в серцевине этого стиля, - и в живописи, и в театре...
        КОРОБОВ. Хорошо сказано. В сердцевине стиля модерн!

        Полина и Потехин, переглянувшись, тоже рассмеялись. Полина была в легком платье без рукавов, точно нарочно для художника, плечи как плечи, что он в них нашел. Или все-таки дизайн?
        МОРЕВ. Евгения Васильевна родилась в богатой купеческой семье в Москве, училась в гимназии и приехала в столицу к тетушке графине, чтобы выезжать в свет... Но тут выяснилось, что графиня, обобранная и покинутая его сиятельством картежником и шулером, не имела доступа в высший свет, где Евгения хотела явиться в ослепительном блеске парижских нарядов. Однако у графини была ложа, и Евгения показалась в театре, где ее появление мало кто заметил, кроме одного молодого человека, которого она хорошо знала еще в Москве...

        В гостиную в сиянии белой ночи входят Ломов и Евгения, они словно осваиваются в новом доме, в пантомиме проступает характер взаимоотношений между ними.
        ПОЛИНА. Это был Ломов?
        МОРЕВ (кивнув). У Ломова с Евгенией была предыстория: еще будучи учащимся Московского училища живописи, ваяния и зодчества и проживая в доме купца Колесникова, дальнего родственника, он был влюблен в Евгению и был вынужден, не без скандала, съехать и поселиться в гостинице. Еще первый его дом строился, он уже нашел заказ в столице, переживающей строительную лихорадку. Это был настоящий Клондайк для архитекторов, и Ломов с головой ушел в работу.
        ПОТЕХИН. Как это похоже на наше время!
        МОРЕВ. Архитектура как искусство вряд ли присутствует в современных зданиях. Стиль модерн в контурах зданий, весьма причудливых, в материалах, с использованием камня, в украшениях с мотивами флоры и фауны быстро оформился и требовал лишь неожиданных вариаций. Небольшие особняки и высокие доходные дома росли, как грибы, и самой изощренной конфигурации окон, балконов, верха с башенками и куполами, что отдавало готикой и барокко, с витражами и колоннами, только посвященными не богам и властителям, а человечеству, как выражались встарь, то есть общей массе людей. В этом ощущалась человечность, что находило выражение в физиономии дома и в его убранстве, так что дом становился как бы портретом архитектора или владельца.
        КОРОБОВ. Да, в домах в стиле модерн нередко проступает физиономия живого создания!
        МОРЕВ. Но вернемся к Ломову, который за несколько лет сделался весьма состоятельным человеком. Он уже подумывал о строительстве собственного дома, рисуя его для души, и в это-то время судьба снова свела его с Евгенией Васильевной. Казалось, она совсем не изменилась, стала лишь более полнокровной, чем старшеклассница-гимназистка, а он раздался в плечах, слегка располнел, череп и челюсти налились силой, на ровном поле щек румянец, что называется мужчина в самом соку. И Евгения, я думаю, не устояла на этот раз, не видя вокруг себя титулованных особ. Тетушке графине предстояло уломать брата выдать дочь за Ломова. Но решающим аргументом послужил этот дом, который начал строить архитектор для себя и чему весьма удивился Василий Иванович Колесников, оказывается, малый не промах!

        Как только закончился ужин, Коробов поспешил восвояси, да и красноречие художника пошло на убыль, как только вышли в сад.
        Сад. Опустилась или взошла восхитительная белая ночь...
        ПОТЕХИН. Ваш рассказ основан на документах?

        Морев лишь всплеснул руками.
        ПОЛИНА (кутаясь в шаль). Такое впечатление, что вы это все о себе рассказывали.
        МОРЕВ. Нет, скорее о вас. У меня, увы, другая история!
        ПОЛИНА. Увы? Вы нас заинтриговали.
        МОРЕВ. Меня же больше занимает история художника Ореста Смолина. Здесь прозвучала ее предыстория.
        ПОЛИНА. О, как интересно! Тысяча и одна ночь.
        ПОТЕХИН. Однако нам предстоит в субботу принимать гостей.
        ПОЛИНА. Будет вечеринка в связи с новосельем. Приглашения разосланы. Мы знаем, вы не женаты. Приходите с подружкой.
        МОРЕВ. Спасибо. Но будет много народу...
        ПОЛИНА. Нет, в основном, бизнес-элита.
        ПОТЕХИН. С нею хлопот не оберешься. Напрасная затея.
        МОРЕВ. Вечеринка по-американски?
        ПОЛИНА. Что-то в этом роде. Напитки и закуска, без всякого русского застолья. Себя показать и на других посмотреть.
        ПОТЕХИН. Ярмарка тщеславия.

        Потехин, потянувшись, поцеловал жену.
        МОРЕВ. Таков свет!

        Морев поднял было руку распрощаться, как вдруг его внимание привлекло зрелище на лужайке у беседки, реконструированной по сохранившимся рисункам.

        Колонны из розового мрамора полукругом венчал купол, фриз которого был изукрашен античным орнаментом, - над беседкой свисали деревья, с просветами неба, и она имела вид сцены. Там бегали маленькие дети, обычные дети, в белых платьицах и матросках, однако очень похожие на херувимов и амуров.
        Столики и кресла, на которых не всюду сидели, многие прохаживались, исчезая за деревьями; на виду у всех в кресле, вынесенном из гостиной, с особой формы спинкой, восседала еще довольно молодая женщина, с выражением лица и повадками то ли старушки, то ли больной, в атласном платье, в бриллиантах, - это была графиня Гликерия Ивановна Муравьева, тетушка Евгении Васильевны, которая была тут же, она не сидела за столиком, как ее муж господин Ломов, который один и ел, кажется, за всех и пил, она прохаживалась в роскошном платье и шляпке, а ее сопровождал тонкий, с нею одного роста, изящный, с нежным выражением лица молодой человек, которого все звали Серж, - это был граф Муравьев, но не муж Гликерии Ивановны, а племянник ее мужа.

        ПОЛИНА. Ах, что же это?
        ПОТЕХИН. Начинается.
        МОРЕВ. Сидит в кресле в атласном платье графиня Муравьева.
        ПОТЕХИН. А вот госпожа Ломова! Ну, в точь, как на портрете.

        Послышалась речь, как в тишине летнего дня далеко слышно.
        ЕВГЕНИЯ. Серж!

        МОРЕВ. Серж, племянник графа.

        Мужчина, одетый в сюртук особого покроя, брюки с галунами, подливал в бокалы гостей вино и отходил.
        ПОЛИНА. Это дворецкий!

        Экономка, которую звали Фаина Ивановна, полная, невысокого роста, весьма похожая на Нину Игоревну, следила за прислугой с тем, чтобы гости ни в чем не испытывали недостатка.
        ФАИНА ИВАНОВНА. Кузьма, где Марианна?
        КУЗЬМА. Фаина Ивановна, она не в моем подчинении.
        ФАИНА ИВАНОВНА. И не в моем. Она горничная госпожи. Однако, когда гости, ей следовало бы нам помогать.
        КУЗЬМА. Она и развлекает господ своими прелестями. Вчера из деревни, где всего набралась.
        ФАИНА ИВАНОВНА. А тебе завидно.
        КУЗЬМА. Конечно. Будь она поскромней, я бы на ней женился.
        ФАИНА ИВАНОВНА. Разве ты ей не дядя?
        КУЗЬМА. Не родной.

        Показывается из беседки молодая девушка в темно-коричневом платье с белым передником, светлорусая, на голове веночек из фиалок.
        ФАИНА ИВАНОВНА. Марианна! Мы работаем, а ты развлекаешься, как господа?
        МАРИАННА. Приходил батюшка, принес лукошко, чтобы я собрала пожертвования у гостей. Я и обошла всех.
        КУЗЬМА. А веночек к чему?
        МАРИАННА. Так праздник! А с венком больше дают.
        КУЗЬМА. Любишь покрасоваться.
        МАРИАННА. Да и вы, Кузьма Петрович, умеете покрасоваться.
        КУЗЬМА. Служба.

        Объявились музыканты, и в беседке начались танцы для детей, впрочем, закружились и взрослые. Граф уговаривал Евгению Васильевну повальсировать, та отказывалась, зная, что супруг ее с трудом выносит его сиятельство.

        МОРЕВ. Это пикник.
        ПОТЕХИН. Среди ночи?
        ПОЛИНА. Там сияет день. Фантастика.
        МОРЕВ. Там сияет столь яркий свет...
        ПОЛИНА. ... что, кажется, это Рай?
        МОРЕВ. Там сияет столь яркий свет, что просвечивает кое-кого насквозь, скелет проступает, видите?
        ПОТЕХИН. Это мертвецы? О, черт!
        МОРЕВ. Пикник мертвецов. Ничего себе.

        Морев посмотрел на Полину и Потехина, они-то живые?
        ПОТЕХИН. Госпожа Ломова  была актрисой?
        МОРЕВ. Нет. Но ведет себя, как актриса, не правда ли?
        ПОТЕХИН. Что если мы к ним подойдем?

        Потехин вышел на лужайку в сторону госпожи Ломовой, которая, прогуливаясь с графом, все время что-то декламировала.
        Полина, не думая удерживать мужа, в испуге схватилась рукой за Морева и рассмеялась:
        ПОЛИНА. Теперь видите, я не оттуда?

        Морев коснулся ее плеча.
        ПОЛИНА. Что вы делаете? Ах, да! Все хотите убедиться: это дизайн или такие плечи? 
        МОРЕВ. Простите, ради Бога! Что-то детское заключено в ваших плечах и побуждает на детские поступки.
        ПОЛИНА. Что-то детское?
        МОРЕВ. Нет. Здесь вся нежность вашей души, о которой вы и не подозреваете.
        ПОЛИНА. Вы Дон-Жуан?
        МОРЕВ. Нет. Я художник.
        ПОЛИНА (как будто с сожалением). А-а...
        МОРЕВ. Как! Вы разочарованы?
        ПОЛИНА. Не для себя, а за вас. Мне кажется, вы одиноки... Хотя это странно...

        Вдруг Потехин споткнулся, упал и поднялся, точно вне себя, и тут видения исчезли, и воцарилась обыкновенная белая ночь.

        Квартира в мансарде высокого доходного дома в стиле модерн. Входит Морев, в глубине мастерской уголок Летнего сада - то ли изображение, то ли реальность, Морев словно входит в нее и видит двух женщин: Бельская Ирина Михайловна и Юля о чем-то заспорили; Морев поклонился, Ирина Михайловна кивнула и отошла в сторону, а Юля подошла к художнику у мольберта.
        МОРЕВ. Что-нибудь случилось?
        ЮЛЯ. Что-нибудь? (Рассмеялась.) Детский вопрос.
        МОРЕВ. Детские вопросы задают влюбленные.
        ЮЛЯ. Мы влюблены?

        Юля в брюках и кофточке молодежного фасона, но блещущих благородством, с ухоженным лицом, заключающим весь изыск и шарм ее облика, похоже, решила вывести его на чистую воду.
        МОРЕВ. Мы? Я-то люблю вас.
        ЮЛЯ. Как! Вы любите меня?

        Юля кинулась ему на шею, заставив его отбросить кисть и обнять ее. Из глаз ее полились слезы - от счастья и от сознания, что оно невозможно, поздно, все вокруг переменилось, даже в Летнем саду пустынно и пусто.
        МОРЕВ. Я люблю вас, но вы, кажется, выходите замуж. (Сладостно было ее обнимать и мучительно.)
        ЮЛЯ. Это тебя не касается. Я люблю тебя и любила, знаешь, все эти удивительные годы.

        Она первая поцеловала его, и у нее словно закружилась голова.
        МОРЕВ. Как вдруг из Золушки превратилась в принцессу!
        ЮЛЯ. Нет, удивительны эти годы, мне теперь представляется, твоим присутствием в моей жизни, я даже не совсем сознавала это, в редкие наши встречи ты одаривал меня счастьем, я не знала, что это любовь. Именно любовь из Золушки превратила меня в принцессу, как ты выразился. Это ты во мне видишь принцессу, поскольку ты мой принц.
        МОРЕВ. А жених?!
        ЮЛЯ. Он не принц.
        МОРЕВ. Так, ты не выходишь за него замуж?
        ЮЛЯ. Увы, выхожу.
        Морев остановил ее за плечи, нежно-мягкие, отдающие лаской любви и счастья:
        МОРЕВ. И чего же ты от меня хочешь?!

        Она потерлась плечами об его руки, отзываясь на его “ты” с благодарностью.
        ЮЛЯ. Ничего. Я люблю тебя и, мне кажется, всегда буду любить, как буду любить нашу юность, промелькнувшую столь бстро... Как сон, как утренний туман...
        МОРЕВ. Это прощание?
        ЮЛЯ. Да.

        Она расстегнула третью пуговицу кофточки.
        МОРЕВ. Что ты делаешь?
        ЮЛЯ. Чего же ты испугался?  (Она схватила его руку и при-жала к груди.)  Я хочу, чтобы ты коснулся меня.
        МОРЕВ. А потом что мне делать?
        ЮЛЯ. Захочешь большего? Я твоя.
        МОРЕВ. Я ничего не понимаю. Я хочу переговорить с Ириной Михайловной.
        ЮЛЯ. Она в курсе. Я играю в открытую. Два-три свидания. Ты мне не откажешь. (Слезы струились из ее глаз.)
        МОРЕВ. Боже! Что происходит?
        ЮЛЯ. Вот письмо, которое я приготовила на случай, если не решусь заговорить. Там все. До встречи!

        Слезы исчезли, глаза сияли, как не сияют все сокровища мира, ибо излучали всю прелесть жизни в сердцевине ее красоты.

        Пока звучит письмо, озвученное голосом девушки, признание в любви и прощание, с какой-то мукой и невысказанной тайной, происходит любовная сцена, полная неги, веселья и слез, несколько эпизодов из двух-трех свиданий, с мелодией из мобильника, возвращающей влюбленных к действительности.
        ГОЛОС  ЮЛИ. Мне бы переписать письмо Татьяны к Онегину, но, увы, я не столь наивна и чиста, какой была, кажется, вчера, - стремительные перемены вокруг, как бывают при катастрофах, а им нет числа, разлучают нас...

        Изваяния Родена в мраморе из Эрмитажа оживают в нескольких эпизодах, в которых невозможно усмотреть порнографию и даже эротику в урезанных кадрах, а любовь и красота в живых картинах, перешедших в вечность.
        ГОЛОС  ЮЛИ. Почему, почему мы упустили лучшие мгновенья нашей весны? Все наша несвобода! Или, наоборот, свобода? И, тем не менее, отчего же столько счастья в моих воспоминаниях о юности с твоим присутствием в ней? Я позвоню. Ты не откажешь мне. Два-три свидания и больше ничего!

        Часть интерьера дома в стиле модерн и часть сада. Облака наплыли на солнце где-то над Финским заливом, воцарились в саду ранние сумерки, точно обещая темную ночь, вскоре просиявшую в небесах светлее дня. Гости разбрелись по саду и дому, который был открыт для обозрения.
        Три солидных господина держатся вместе. Показывается молодой человек, стройный, худощавый, с правильными чертами лица, с красивыми глазами, настороженно-упорно следящими, казалось, за всем, что движется, как собака или кошка, при этом оставаясь вполне спокойным. Его многие узнают, но стараются не замечать, чему он усмехается с торжеством, свысока окидывая взором всех вокруг. Его сопровождают две женщины, одна довольно молодая, другая по-настоящему молодая, схожие, как мать и дочь. Прозвучало и его имя:
        ГОСПОДИН-1. Это Деборский. Ермил Деборский.
        ГОСПОДИН-2. Как! Это он?!
        ГОСПОДИН-3. Он. А какой семейственный: приехал на вечеринку с женой и тещей.
        ГОСПОДИН-1. Мафиози - народ семейственный. Это мы праздников без свободы не признаем.
        ГОСПОДИН-3. А с кем ты?
        ГОСПОДИН-1. С секретаршей. На работе у нас все чинно. Пусть работают. А здесь - посмотрим. И умница, и красавица... Вот она!

        Показывается полнотелая дама, как говорится, кровь с молоком.
        Павел Морев находился при картинах, как Владимир Коробов в оранжерее, чтобы при необходимости давать разъяснения гостям. Впрочем, картинами мало кто интересовался, и он то и дело спускался в сад к столикам, чтобы выпить и закусить. Рядом с ним остановилась дама и, высматривая что-то на столе, проговорила вполголоса:
        БЕЛЬСКАЯ. Вот не ожидала увидеть вас здесь!
        МОРЕВ. Ирина Михайловна!
        БЕЛЬСКАЯ. Тсс! (Оглядывается.) Лучше вам не привлекать внимания некоторых.
        МОРЕВ. Юля здесь?!
        БЕЛЬСКАЯ. Здесь. Но не ищите ее и не заговаривайте с нею, прошу вас. Если она вам по-прежнему дорога.
        МОРЕВ. Что это вы делаете с нами?
        БЕЛЬСКАЯ. Так я и знала!  Никто не забыт и ничто не забыто.

        И тут Морев увидел Юлю рядом с хозяйкой; обе поглядывали в их сторону, затем Юля подошла к матери.
        ЮЛЯ. Здесь есть, говорят, картинная галерея.

        Юля взглянула на Морева ласковым взглядом - привета и любви, прошло три года, она не изменилась, разве что больше блеска и шарма, эта чистота облика и стиля, модерн, тяготеющий к классике, подумал художник, это то, чем она жила, чем фотомодели зарабатывают деньги, нечто исчерпывающе модное, за которым, может быть, пустота.
        МОРЕВ. Да, есть картинная галерея. Она в моем веденьи, как оранжерея - садовника. Вы туда заглядывали?
        ЮЛЯ (прямо изливая на бедного художника пылающую нежность из глаз). Да, она превосходна!
        МОРЕВ. Еще бы! Садовник-то не простой, а доктор наук, профессор.
        БЕЛЬСКАЯ. В самом деле? Действительно, в нем что-то есть.

        Ирина Михайловна оглянулась в сторону оранжереи, сияющей светом южного дня.
        МОРЕВ. Прошу желающих на экскурсию.

        Но за ним никто не последовал, кроме матери и дочери.
        Потехин привечал Деборского, как и других гостей, но он раза два подходил к нему, словно ожидая особого отношения к себе, наконец, без обиняков заговорил о подельнике Лысого. Звали его Крот по фамилии его Кротов.
        ДЕБОРСКИЙ. У меня был Крот. Ему бы все сидеть, да попал под амнистию. Вы знаете, он был правой рукой Лысого и претендует на часть его наследства, что присвоили, по его понятиям, вдова, - и до нее он грозится добраться, - и новый владелец этого дворца.
        ПОТЕХИН. Крот? Я не знал и Лысого.
        ДЕБОРСКИЙ. Я против вас ничего не имею.
        ПОТЕХИН. Я тоже.

        Ирина Михайловна, видя, что в мансарде никого, да и в коридоре, она как бы замешкалась там, а Юля кинулась на шею Мореву и стала его целовать, смеясь сквозь слезы. Морев знал, что они попали под видеонаблюдение, отпрянул от нее и направился к выходу; Юля вскрикнула и бросилась за ним, решив, что он ее знать не хочет, он схватил ее и укрылся с нею за дверью.
        МОРЕВ. Тсс! Здесь все просматривается и прослушивается.
        ЮЛЯ. Ты любишь меня?
        МОРЕВ. Больше жизни.
        ЮЛЯ. Боже! Я пропала.
        МОРЕВ. Почему?
        ЮЛЯ. Тем лучше. Найди место, где нас никто не увидит.
        МОРЕВ. Сейчас?
        ЮЛЯ. Сейчас. Другого случая может не быть.
        МОРЕВ. Хорошо. Найди повод заглянуть в уборную под античность и спальню, интерьер которой разрисован на темы Эдема. Я буду в гостиной и буду знать, куда ты уходишь.
        ЮЛЯ. В Эдем?!

        В коридоре послышались голоса подвыпивших гостей, это было кстати.
        Ирина Михайловна вышла с дочерью в сад, чтобы Деборский не терял их надолго из поля зрения, иначе забеспокоится, и тогда он становился непредсказуем. Она пыталась образумить дочь:
        БЕЛЬСКАЯ. Нацеловалась - и будет! А секса тебе хватает.
        ЮЛЯ. Я люблю его! Ты это прекрасно понимаешь. Однако заставляешь меня играть непостижимо странную роль. Это сон! Я хочу проснуться.
        БЕЛЬСКАЯ. У тебя отличная роль светской дамы. А я лучшую пору жизни провела в психлечебнице, получая гроши. Вот это сон, который снится, как кошмар.

        Деборский подошел к ним, Юля оставила его с тещей, а сама заговорила с хозяйкой, это отвечало их интересам, с переходом из криминальных сфер к бизнес-элите.
        Как только Юля заикнулась о баснословной спальне, Полина взяла ее под руку, и они поднялись в Эдем, старинный и милый, не то, что современные, гостиничного типа, апартаменты нуворишей, где даже супружеские воздыхания отдают грехом.
        ЮЛЯ. Эдем! Настоящий Эдем! Он прав.
        ПОЛИНА. Он прав? Кто? Вы, наверное, имеете в виду художника?
        ЮЛЯ. Да!
        ПОЛИНА. Он вам понравился?
        ЮЛЯ. Больше, чем понравился. Я люблю его и давно, со студенческих лет...
        ПОЛИНА. Вы его любите?
        ЮЛЯ. Мы не виделись вот уже три года, а словно вчера расстались. Это похоже на сон, как мы встретились здесь, в вашем восхитительном доме. (Слезы из глаз.)

        Полина увела ее в свою уборную, воистину артистическую, разукрашенную под античность.
        ПОЛИНА. А он что?
        ЮЛЯ. И он любит меня по-прежнему, мне на горе и радость!

        Полина растерялась; однако она сообразила, что это признание прозвучало здесь и сейчас недаром.
        ПОЛИНА. Что я могу для вас сделать?
        ЮЛЯ. Он где-то здесь.
        ПОЛИНА. Хорошо.

        Полина выглянула в переднюю, как из спальни дверь отворилась, и Юля исчезла.
        ПОЛИНА. Ничего себе!

        Дверь в спальню не закрыли плотно, вероятно, давая понять, что несчастные влюбленные ей доверяют и ничего, кроме объяснений, ну, объятий и поцелуев, не будет. И она осталась в уборной, как в полной тишине, не желая прислушиваться, она поняла, замирая от волнения, чуть ли не в шоке: там вершилось таинство любви и обладания, не менее волнующее и жуткое, чем таинство смерти.
        Полина почувствовала головокружение и приступы рвоты, подошла к раковине и схватилась за нее, чтобы не упасть. Прельстительная, греховная, сладостная тишина, как ночь в пространствах Земли, заполнилась вдруг голосами из сада и дальних комнат. Это запустили фейерверк.
        Полина направилась к выходу, с тревогой и надеждой раздумывая, что приступ тошноты, возможно, это симптом зарождения в ней новой жизни. Так ли?

        Морев и Юля погрузились словно в омут и очнулись лишь от треска и вспышек петард.
        ЮЛЯ. Чудесный сон! Но надо вернуться. Уходи скорей. Меня схватятся и станут искать.
        МОРЕВ. Юля! Мне кажется, ты не в себе!
        ЮЛЯ. Это от счастья! А бывает, от страданий. Это мучительно. Уходи. Мне сразу станет легче. Я боюсь за тебя. Уходи!

        Юля буквально вытолкнула его в дверь из спальни, а сама вернулась в уборную, где никого не было. Приведя себя в порядок, она направилась к выходу, где показалась Полина, и они вместе вышли в сад, - фейерверк, вспыхнув последними огнями, померк.
        ПОЛИНА. Ты расцвела, как маков цвет. Он так хорош? Прости! Я лишь предполагаю, что у вас там происходило, по волнению, которое нахлынуло на меня. Не думала, что у него с тобой дело так далеко зашло.
        ЮЛЯ. Дальше некуда.
        ПОЛИНА. Но вы крайне неосторожны.
        ЮЛЯ. Нет, мы встретились здесь у вас совершенно случайно. Он горд. Он не станет искать со мною встреч, да и добра от этого не будет, он знает.
        ПОЛИНА. Ты любишь его?
        ЮЛЯ. Если я еще способна любить, то только его.
        ПОЛИНА. Как это понимать? Так серьезно?
        ЮЛЯ. Я думала, все прошло, как прошла юность наша. Да, жили мы в другой стране, которой нет.

        К ним подошли Ирина Михайловна и Ермил Деборский.
        БЕЛЬСКАЯ. Очаровательная вечеринка!
        ДЕБОРСКИЙ. Отличная вечеринка!

        Гости стали разъезжаться.
        Назимов, проводив Ермила Деборского, с облегчением вздохнул:
        СТАС. Уф! Пронесло, слава тебе, Господи!
        ПОЛИНА. Что такое?
        СТАС. Ермил - громила, каких свет не видывал. А спроса с него нет, он дебил.
        ПОТЕХИН (уводя в сторону жену).. Кличка у него такая - Дебил.
        СТАС. Без врача-психиатра он ни шагу.
        ПОЛИНА (оглядываясь). Это его теща.
        СТАС. Хрен редьки не слаще!

        Потехин с женой у оранжереи, в которой горел яркий свет; пора ее закрыть и отпустить домой садовника. К ним вышел Коробов.
        КОРОБОВ. Я сосну здесь немножко, а утром приведу в порядок сад и возьму отгул.
        ПОТЕХИН. А где художник?
        ПОЛИНА. Не знаю.
        ПОТЕХИН. Стас видел его, знаешь, с кем?
        ПОЛИНА. С кем?
        ПОТЕХИН. С женой Деборского.
        ПОЛИНА. И с тещей, вероятно.
        ПОТЕХИН. О ней нет речи.
        ПОЛИНА. Что он видел?
        ПОТЕХИН. Морев уводил жену Деборского в сторону, зная о видеонаблюдении, а та тянулась к нему, добиваясь, ясно, чего. Стерва! А не подумаешь.
        ПОЛИНА. О, нет! С этим видеонаблюдением явно перебор. Просто они знали друг друга до ее замужества, учились вместе. А в этом доме прошлое оживает, и воспоминание становится явью.

        Они вошли в дом, продолжая обмениваться впечатлениями от гостей.
        ПОТЕХИН. Этот Деборский в самом деле дебил.
        ПОЛИНА. Как!

        Оказавшись наедине, они невольно потянулись друг к другу.
        ПОТЕХИН. Внешне, как все. Было одно дело, которое всплыло в связи с другим недавно. Еще юношей он убил двух мужчин, которых запутала его мать...
        ПОЛИНА. Как! Ты хочешь сказать, это он?
        ПОТЕХИН. Оставшись один, он попал под опеку врача-психиатра.
        ПОЛИНА. Вениамин, пожалей меня. У меня ум за разум: эта милая женщина...
        ПОТЕХИН. Среди ее пациентов попадались весьма состоятельные люди. Кто-то кому-то задолжал, как не помочь, если есть такая возможность, такая сила, как Дебил, совершенно неподсудная, с иммунитетом депутатов и президентов стран. Выбить долг - Дебил это зарубил у себя на носу, это его пунктик, здесь его гениальность, действует проще простого - и безошибочно, как лунатик ходит по крыше.
        ПОЛИНА. Как! Вениамин! И с таким человеком ты ведешь дела?!
        ПОТЕХИН. Нет, я веду дела с Бельским.
        ПОЛИНА. Это муж Ирины Михайловны?
        ПОТЕХИН. Да. Фирма у них солидная. Бельский в отъезде и прислал сопровождать жену и дочь на нашу вечеринку зятя. Я слыхал о Дебиле, но не знал всей его подноготной до сего дня, пока не затребовал всей информации. Ну, Бог с ним!
        ПОЛИНА. С ним не Бог, а дьявол, если он таков.
        ПОТЕХИН. Я сейчас.

        Полина поднялась в спальню, где ничто не говорило о свидании влюбленных, столь сильно на нее подействовавшем, до тошноты. Может быть, здесь ничего не было, кроме нескончаемой истомы любви и нежности, что влюбленные ощущают в объятиях друг друга?

        Потехин, проходя через гостиную, ощутил на себе знакомый взгляд и обернулся: на него смотрела госпожа Ломова, явно выдвигая профиль с поверхности холста, захлопала ресницами и полуоткрыла рот от удивления и смеха.
        ПОТЕХИН. Добрый вечер!
        ЕВГЕНИЯ (прищуривая глаза). Как! Уже вечер?

        Гостиную заливал полуденный свет. Потехин невольно отступил в сумерки ночи.

        Гостиную заливал полуденный свет. Евгения Васильевна шевельнулась в кресле с чувством неловкости. Орест Смолин стоял перед нею за мольбертом.
        СМОЛИН. Что случилось?
        ЕВГЕНИЯ. Знаете, мне показалось, что я в сию минуту пробудилась.
        СМОЛИН. Так бывает, в тишине летнего дня в деревне, - а здесь у вас, как в деревне, - таинственной и беспредельной, когда вдруг душа, как на зов или звук, отзывается, встрепенувшись, как от сна или думы. Я просыпаюсь много раз на дню.
        ЕВГЕНИЯ. С вами ясно. Уходя в работу с головой, вы часто забываете, где находитесь. А я куда ухожу? У меня и дел-то никаких нет.
        СМОЛИН. Вы не производите впечатление праздного человека. Хозяйке такого дома приходится вертеться, и вы постоянно заняты.
        ЕВГЕНИЯ. Визиты, прогулки, поездки по магазинам не ахти какое занятие.
        СМОЛИН. Скучно?
        ЕВГЕНИЯ. Нет, скуки я не знаю, но во всем этом нет ничего увлекательного, захватывающего, как в вашей работе.
        СМОЛИН. В моей работе принимаете участие и вы. Вообще в душе вашей идет какая-то работа, поэтому за светскими обязанностями вы не скучаете.
        ЕВГЕНИЯ. Откуда вы столько знаете обо мне?
        СМОЛИН. Занимаясь вот уже полгода одним вашим платьем?
        ЕВГЕНИЯ. Я немного училась живописи. Мне понятны ваши усилия.
        СМОЛИН. Благодарю вас! Редко модели проявляют такое понимание усилий художника, как вы. Тем более досадно, что я никак не могу закончить этот портрет.
        ЕВГЕНИЯ. Мы уезжали, сеансы надолго прерывались. Затем вы находили меня другой. И я вас не узнавала. И проходили дни и месяцы, пока мы не попадали в прежнюю колею.

        Он остановился, испытывая досаду, что разговорился.
        СМОЛИН. На сегодня, пожалуй, все.
        ЕВГЕНИЯ. Теперь вы пробудились?
        СМОЛИН. Да. (Мысль вслух вослед модели.) И вижу, вы прекраснее, ослепительнее, чем этот жалкий портрет!

        Евгения ушла к себе переодеться, позвав горничную. Помогая госпоже одеться, девушка вдруг покатилась со смеху.
        ЕВГЕНИЯ. Марианна! Чему ты смеешься?
        МАРИАННА. Я думаю, вы удивитесь, как я. Этот художник, не закончив вашего портрета, просит меня попозировать ему...
        ЕВГЕНИЯ. Ему нужна натура, я слышала об этом.

        Евгения оделась в новое платье, с виду простое, как у курсисток.
        МАРИАННА. Ему нужна я, в чем мать родила.

        Марианна, широким шагом отходя от зеркалов, сделала движение руками, будто сбрасывает с себя одежду.
        ЕВГЕНИЯ. Художникам это бывает нужно.
        МАРИАННА. Но он же работает над вашим портретом и никак не может закончить. А зачем нужна ему еще я?
        ЕВГЕНИЯ. Для других нужд. Ну, для другой какой картины.
        МАРИАННА. Это разрешение?
        ЕВГЕНИЯ. Если ты готова, пожалуйста.
        МАРИАННА. Я не знаю, сумею ли? Это же не в платье сидеть в кресле, как вы.
        ЕВГЕНИЯ. Что платье, когда он видит тебя насквозь.
        МАРИАННА. Ничего не видит, кроме вашего платья, с которым возится уже полгода. И платья не видит.
        ЕВГЕНИЯ. О чем ты?
        МАРИАННА. Видит одну вас.
        ЕВГЕНИЯ. Я и говорю: видит тебя насквозь.
        МАРИАННА. А я-то вижу: он влюбился в вас по уши. Поэтому тянет с портретом, делая вид, что платье не дается. А на самом-то деле, это вы ему не даетесь.

        Евгения направилась было к выходу и обернулась.
        ЕВГЕНИЯ. Ты понимаешь, о чем говоришь? И с тебя он будет писать, с обнаженной, думая вовсе не о том, что тебя занимает.
        МАРИАННА. Что меня занимает? Мне и так хорошо у вас.
        ЕВГЕНИЯ. Это твой возраст и добрый нрав. Это и заметил в тебе Орест.
        МАРИАННА. Он видел меня, когда я выходила из ванны.
        ЕВГЕНИЯ. Как! Ты принимала ванну к его приходу нарочно?
        МАРИАННА. Вы велели мне приготовить ванну для него. Это в ту пору, когда он здесь дневал и ночевал в ожидании сеанса, а вы все заняты были, и он писал всех ваших домочадцев. Я приготовила ему ванну, а он все не идет. Я взяла и окунулась. Слышу идет, я вскочила, он входит; я замерла, а он прищурился и так хорошо любуется, затем щелкнул пальцами, мол, иди, хорошего помаленьку. С тех пор у него засела мысль в голове писать с меня.
        ЕВГЕНИЯ. Прекрасно! Ведешь себя, как субретка, откуда и набралась? Смотри же! Приедет мой отец, заметит что, отправит в деревню.
        МАРИАННА. Что мне художник? Он в вас влюблен.
        ЕВГЕНИЯ. Прекрати! Это не шутки. Молись, чтобы он влюбился, пока будет писать с тебя.
        МАРИАННА. А вам не будет жалко?
        ЕВГЕНИЯ. Чего?
        МАРИАННА. Ну, не знаю.
        ЕВГЕНИЯ. Иди, иди. Я сейчас выйду в сад.

        Сад. Нередко после сеанса Евгения Васильевна выходила на прогулку по саду или просто проводить художника. С некоторых пор Ореста Смолина смущали эти прогулки, и он спешил раскланяться. Она протягивала руку для пожатия.
        ЕВГЕНИЯ. До завтра.
        СМОЛИН. А завтра сеанса не будет.
        ЕВГЕНИЯ. Не будет? У вас свидание?
        СМОЛИН. Нет, это у вас благотворительный концерт.
        ЕВГЕНИЯ. А разве вы не можете придти на благотворительный концерт? Я приглашала всех, кого могла, смела пригласить, а вас нет? Там будет выступать Шаляпин.
        СМОЛИН. Я боюсь вам надоесть, прежде чем окончу портрет.
        ЕВГЕНИЯ. Если бы вы могли мне надоесть, давно бы надоели. Но вы мне интересны, как в первый день, когда я от робости и стеснения ни слова не вымолвила.
        СМОЛИН. А глядели свысока, как, впрочем, и сейчас смотрите.
        ЕВГЕНИЯ. Свысока - это маска. Она к вам не относится. Я на вас смотрю снизу вверх. Вы такой умный.
        СМОЛИН. Умный? Я вам двух слов толком не сказал.
        ЕВГЕНИЯ. Вы сказали мне больше двух тысяч слов. Я счет потеряла.
        СМОЛИН. Как! Вы считали?
        ЕВГЕНИЯ. Считала, чтобы в точности знать, довольны вы своей работой или нет. Или: довольны вы мною или нет. Это не всегда совпадало. Ну, в общем, ваше настроение я легко угадываю.
        СМОЛИН. Сейчас у меня какое настроение?
        ЕВГЕНИЯ. Вы светитесь от радости и готовы поцеловать мне руку.
        СМОЛИН. Почему руку?
        ЕВГЕНИЯ. Я ошиблась? Вы хотите меня поцеловать в губы?
        СМОЛИН. Да. Вы же сами сказали, что вы смотрите на меня снизу вверх.
        ЕВГЕНИЯ. Да.
        СМОЛИН. Вы согласны?!
        ЕВГЕНИЯ. Это же игра. Вы поймали меня на слове.
        СМОЛИН. Нет, я поцелую вас всерьез - в наказание вам.
        ЕВГЕНИЯ. Играть не умеете? Все всерьез.

        Он потянулся к ней, и они поцеловались. В глазах ее искрился смех, а затем просияла нежность. Она переступила с одной ноги на другую, при этом оставаясь с ним на одной высоте. Она молча смотрела на него, словно не в силах отвести глаз, как зачарованная. Что-то детское.
        СМОЛИН (уходя, мысли вслух). Боже! Она любит меня? Или это игра? Ну, конечно! И ты играй!

        Сцена имеет продолжение во времени. Теперь они чаще прогуливались одни в саду.
        ЕВГЕНИЯ. Я снова как будто проснулась.

        Евгения огляделась вокруг: они остановились у ледника - небольшого холма с дверью в подземелье, где лед с реки не таял почти все лето. Здесь высились сосны.
        СМОЛИН. Я знаю, что вам приснилось.
        ЕВГЕНИЯ. Что?
        СМОЛИН. Как мы с вами поцеловались.
        ЕВГЕНИЯ. В самом деле?  Подъехал Игнатий. Маскарад назначен на субботу. Приходите. Мне в голову не пришло посылать вам пригласительный билет, разрисованный вами.
        СМОЛИН. Среди ваших гостей, не зная никого, что мне делать?
        ЕВГЕНИЯ. Приходите. Я буду в платье по вашему рисунку.
        СМОЛИН. Коломбиной? А ваш муж Арлекином? Значит, быть мне несчастным Пьеро.
        ЕВГЕНИЯ. Отчего же несчастным?
        СМОЛИН. Он влюблен безнадежно в Коломбину.
        ЕВГЕНИЯ. Прекрасно!
        СМОЛИН. Ничего прекрасного в этом не вижу.
        ЕВГЕНИЯ. Это же маскарад. Игра!
        СМОЛИН. Это для вас игра. А для несчастного Пьеро - не до игры.
        ЕВГЕНИЯ. Вы влюблены в меня?
        СМОЛИН. Вы влюблены в меня?
        ЕВГЕНИЯ. А Арлекин?
        СМОЛИН. Варианты сюжета могут быть бесконечны.
        ЕВГЕНИЯ. Все дело в том, что нам вздумается разыграть? Это мне нравится. Нет никакой необходимости, чтобы Коломбина, влюбленная в Пьеро, собралась выйти замуж за Арлекина. С какой стати?
        СМОЛИН. Арлекин, вероятно, богат и имеет положение в обществе. А Пьеро - всего лишь поэт.
        ЕВГЕНИЯ. Это же по пьесе Шницлера, сюжетом которой воспользовался Мейерхольд. Нет, мы разыграем все по-своему. Нет никакой необходимости в том, чтобы Пьеро и Коломбина покончили жизнь самоубийством.
        СМОЛИН.. Мы забыли о графе! Ему пристало быть Арлекином.
        ЕВГЕНИЯ. Нет, он просто один из друзей Пьеро.
        СМОЛИН. Влюбленный тоже в Коломбину?
        ЕВГЕНИЯ. Он влюблен, говорят, в вас, Орест.
        СМОЛИН. Не думаю. Зачем бы это мне?
        ЕВГЕНИЯ. Я рада это слышать.

        Евгения одарила его взором, исполненным любви и ласки.
        Смолин покачал головой.
        ЕВГЕНИЯ. Простите! Вот уж не думала, что я столь любопытна. Вы можете сказать, как осваивается Марианна в новой роли? От нее не добиться толку. Смеется и все.
        СМОЛИН. И стыдно, и забавно - вот и смеется. Всякая новая поза смешит ее до упаду.
        ЕВГЕНИЯ. В самом деле забавно! ( В глазах молодой женщины мелькнуло нечто вроде зависти.) Вообще-то она не очень смешлива, скорее себе на уме и склонна к огорчениям.

        Интерьер дома в стиле модерн в наши дни. Вечер.
        Вениамин переоделся в легкую спортивную форму - пройтись по саду и даже сделать пробежку, чтобы снять томление духа и тела. И вдруг всплески воды послышались из ванной комнаты. Кто это? Вениамин быстро прошел к двери, полуприкрытой, как нарочно, и увидел молодую женщину, выходящую из ванны. Она его не заметила, поскольку смотрела на себя в зеркале, перед которым, ну, принимать разные позы, что ее весьма забавляло, это для нее была всего лишь легкая игра, а не соблазн и грех.
        Что-то знакомое... И тут Вениамин узнал госпожу Ломову, по стати очень похожую на девушку с рисунков Ореста Смолина.
        ПОТЕХИН. Это сон?
        ЕВГЕНИЯ. Это вы мой сон!

        Госпожа Ломова, устыдившись, прикрываясь руками, похожа на Афродиту, словно богиня любви и красоты приняла облик современной женщины.
        ПОТЕХИН. Значит, мы оба видим один и тот же сон?
        ЕВГЕНИЯ. Выходит, так.

        Госпожа Ломова оделась в халат, завязала пояс и подняла руки поправить волосы, отливающие сиянием черного жемчуга.
        ПОТЕХИН. Вы готовитесь ко сну?
        ЕВГЕНИЯ. Во сне ко сну?! Чтобы, наконец, проснуться? А это мысль! 

        Госпожа Ломова прошла к выходу. Потехин отступил и пропустил чудесную особу, затаивая дыхание от волнения.
        ПОТЕХИН (мысли вслух). Сказка! Тысяча и одна ночь! Что же это будет?

        Госпожа Ломова заглянула в спальню и прикрыла снова дверь.
        ПОТЕХИН. Там кто-то есть?
        ЕВГЕНИЯ. Там мой муж. Я не хочу спать. Он тяжел и неповоротлив и все, что он проделывает со мной, очень мало похоже на любовь.
        ГОЛОС ЛОМОВА. Дорогая!
        ЕВГЕНИЯ. Попалась пташка. Теперь не отстанет, пока не заснет.
        ПОТЕХИН. Не уходите, ради Бога! Я не вынесу этого.
        ЕВГЕНИЯ. И я не вынесу, если вы будете здесь торчать. Уходите-ка восвояси. Еще встретимся. Ведь я знаю, что мы живем в одном и том же доме, лишь с разницей во времени.
        ПОТЕХИН. И правда!
        ЕВГЕНИЯ. Вы счастливее нас. Мы - как пленники в нашем доме, в котором живут другие.
        ГОЛОС ЛОМОВА. Дорогая!
        ЕВГЕНИЯ. Сейчас, сейчас!
        ПОТЕХИН. Я не вынесу этого!
        ЕВГЕНИЯ. Ага! А каково мне? Бросаете на меня влюбленные взгляды, а сами весь пыл любви и страсти отдаете другой.
        ПОТЕХИН. Она - жена.
        ЕВГЕНИЯ. А там - мой муж. Кстати, где ваша жена?
        ПОТЕХИН. Уехала в Москву.
        ЕВГЕНИЯ. В Москву? В Москву! В Москву!
        ГОЛОС ЛОМОВА. Дорогая!
        ЕВГЕНИЯ. Иду!
        ПОТЕХИН. Но вы ведь любите художника.
        ЕВГЕНИЯ. Тсс! Кто вам сказал? Это совсем не то.
        ПОТЕХИН. Это вы позировали ему обнаженной?
        ЕВГЕНИЯ. Вовсе нет. Это он писал с Марианны, нашей горничной.
        ПОТЕХИН. А думал о вас.

        Из спальни пронесся храп.
        ЕВГЕНИЯ. Заснул наконец. Теперь ночь моя принадлежит вам.
        ПОТЕХИН. Сказка!
        ЕВГЕНИЯ. Но не я. Вы погубите меня, если прикоснетесь ко мне.
        ПОТЕХИН. Не сметь вас коснуться!
        ЕВГЕНИЯ. В чем горе? Неужели вы не умеете любить без обладания, грубых ласк с соитием, что вы называете, как босяки... Нет, мне не выговорить этого слова.
        ПОТЕХИН. Как выражаются босяки? Трахнуть?

        Молодая женщина вздрогнула, точно он коснулся ее.
        ЕВГЕНИЯ. Это же убийственно для любви, нежного цветка неги и отрады, как удар кнутом.
        ПОТЕХИН. Да, вы правы! Я и люблю вас, как подросток.
        ЕВГЕНИЯ. Прекрасно! Так любил меня художник.
        ПОТЕХИН. Вы сказали: “Теперь ночь моя принадлежит вам”. Что я могу сделать для вас?
        ЕВГЕНИЯ. Давным-давно, целый век, не была в театре.
        ПОТЕХИН. Театры уже закрыты.
        ЕВГЕНИЯ. Уже так поздно?

        В саду сиял день, там люди, Евгения узнает свой мир, Ореста.
        ПОТЕХИН. Что там?
        ЕВГЕНИЯ. Кажется, подготовка к празднеству - будут представления живых картин, мелодекламация, маскарад...
        ПОТЕХИН. Это как райский уголок! Мы можем туда выйти?
        ЕВГЕНИЯ. Конечно. В день маскарада...
        ПОТЕХИН. Как! Разве это возможно?
        ЕВГЕНИЯ. А как мы с вами здесь встретились?
        ПОТЕХИН. Вы мой удивительный сон!

        Госпожа Ломова села к роялю. Зазвучала “Лунная соната” Бетховена. В саду теперь сияла белая ночь и ни души.
        ЕВГЕНИЯ. Мы можем выйти на прогулку.

        Музыка продолжала звучать. Госпожа Ломова, прогуливаясь с Потехиным в саду, предалась воспоминаниям. Она вбежала в беседку и обернулась: ее облик менялся, как на снимках, сделанных в разное время.
        ЕВГЕНИЯ. Я еще училась в гимназии, когда ощутила те веяния, как веяния весны, что называли декаденством. Все было не так. Я радовалась подснежникам ранней весной, самым скромным цветам на лугу в середине лета, ценя эту радость и уже испытывая грусть, что миг этот пройдет, уже минул, безвозвратно канув в бездну времени. Когда этот возвышенный и тонкий строй чувств называли с возмущением декаденством, меня это не пугало. Я знала чистоту моих устремлений. Более правильное слово привилось позже: модерн. Я думаю, юность всегда проповедует модерн, что бы под ним ни понималось: пушкинская хандра, декаданс - это неприятие жизни, ее утвердившихся форм, поскольку мир обновлен, когда в жизнь вступает новое поколение, с порывами к свободе, к красоте, к любви. И мы, как чеховские герои, восклицали: “Здравствуй, новая жизнь!”
        ПОТЕХИН. Мы вступали в жизнь с подобными же чувствами. Только это назвали диссиденством. А мы стремились к тому же, что и вы: к свободе, к красоте, к любви.
        ЕВГЕНИЯ. Может быть, поэтому мы с вами здесь сошлись, как встарь и ныне? (Меняясь в облике, старея на глазах.)  То, в чем видели проявления декаданса, было на самом деле модерн с культом прекрасного в жизни, как в искусстве, как на сцене, в живописи, в архитектуре, в предметах интерьера, при этом с обостренным ощущением скоротечности дня, весны, двух-трех лет юности, с неизбежными утратами и смертью. И все это пронеслось, оглянуться не успели, быстрее, как несется поезд, скорее, чем мы ожидали. Увы! Увы!
        ПОТЕХИН. Увы!
        ЕВГЕНИЯ. Я покинула Россию еще до войны и революции, словно в предчувствии изгнания уже не находила себе места в отчизне своей, над которой полыхали грозы и серебряные зори, самые настоящие, пугающая и умиляющая красота природы!

        Госпожа Ломова  взглянула в небеса, где сияли серебряные зори белой ночи и надвигалась гроза.
        Потехин предложил вернуться в дом в испуге при мысли, как бы госпожа Ломова не превратилась и вовсе в ветхую старушку и не рассыпалась на его глазах.
        К счастью, госпожа Ломова, едва вошли, оказалась в халате, во всей силе ее молодости, как на портрете.
        ЕВГЕНИЯ. Меня клонит в сон.
        Госпожа Ломова склонила голову на плечо Потехина, он заключил ее в объятия, но она исчезла, он стоял один в ванной комнате, в его руках шелковый халат, мягкий на ощупь, казалось, заключающий в себе все сладострастие Востока в тысячелетиях. Тот же самый - из сна? Ну да! Халатов у Полины много, он не всегда замечал, когда она меняла их, чтобы предстать перед ним в новом облике.

        Ванная комната с остатками старинной майолики на стене. Полина, приняв ванну, надевает на себя халат, висевший тут же под рукой, и удивляется: он был явно уже в плечах и длиннее, да и шелк скорее старинный, чем современный. Она снимает его и осматривает: “Это не мой халат!” - брезгливо бросает его в сторону и проходит в гардеробную, босая и голая.
        Вениамин, словно почувствовав неладное, тут как тут.
        ПОТЕХИН. Ай, ай!
        ПОЛИНА. Не подходи!
        ПОТЕХИН. Что случилось?
        ПОЛИНА. Это ты скажи, что случилось. Там чей халат?!
        ПОТЕХИН. Разве не твой?
        ПОЛИНА. Не мой! Так, чей он?
        ПОТЕХИН. Он висел там, когда ты уехала.
        ПОЛИНА. Вот это мой. Но, может быть, достала и не успела надеть? Идем скорее. Я страшно соскучилась по тебе.
        ПОТЕХИН. И я.

        Однако он не заторопился, тихая нежность, легкие прикосновения, - он сбросил одеяло, будто давно не видел ее голой.
        ПОЛИНА. Что такое? Ты когда приступишь к делу?
        ПОТЕХИН. Тебе это не нравится?
        ПОЛИНА. Отчего же? Нравится. Но как-то стыдно.
        ПОТЕХИН. Я влюблен в тебя.
        ПОЛИНА. Боюсь, не в меня. (Прикрывшись.) О ком-то все думаешь.
        ПОТЕХИН. Если кто-то мне нравится - и не только в жизни, но и в кино из актрис, чаще заморских, - наших красавиц не умеют показывать, - все это переходит на тебя.

        Он снова раскрыл ее и ласкал, касаясь и обрисовывая ее груди, и стан, и туловище, живот, будто впервые ощутил в них пленительные формы женственности и любви.
        ПОЛИНА. Перестань!
        ПОТЕХИН Ты не любишь меня, если избегаешь моей ласки, в которой больше нежности и любви, чем в сексе, разнузданном, поспешном, с переменой позиций, будто это восточное единоборство.
        ПОЛИНА. Ты устал. Так и скажи.
        ПОТЕХИН. Это ты устала, если ничего не хочешь, кроме секса.

        Полина вскочила на ноги и побежала в ванную комнату.
        ПОЛИНА. Где этот халат? Я сюда бросила.
        ПОТЕХИН. Мистика.
        ПОЛИНА. Какая мистика? Это значит, в доме женщина. Я сейчас подниму тревогу. Пусть ее приведут ко мне!
        ПОТЕХИН. В доме есть женщина. Это госпожа Ломова. Она сходит иногда с холста... А в ночь, когда ты уехала в Москву, она принимала ванну и вышла в халате, который остался здесь... Ты же не поверишь мне! А я еще многое мог бы рассказать. В спальне лежал ее муж и все звал: «Дорогая!» А мы вышли в сад на прогулку... Я думал, это сон.
        ПОЛИНА. А халат откуда взялся? И куда исчез? Вениамин, неужели ты морочишь мне голову? А ведь я дознаюсь.
        ПОТЕХИН. Я думал, это сон. Но налицо смещенье времени. Они там затевают маскарад. Значит, и нам надо устроить празднество. И мы можем встретиться в яви.
        ПОЛИНА. Уф! Поверить невозможно, но чудеса имеют место?

        Крупным планом лица Потехина и Морева - телефонный разговор.
        ПОТЕХИН. Знаете, обстоятельства вынуждают меня быть с вами вполне откровенным. Да и с кем, если не с вами? Словом, я провел ночь с госпожой Ломовой, правда, не смея ее касаться. Все было предельно реально. Она разыграла целый спектакль. А звоню вот по какому поводу. Там затевают маскарад, который и мы можем увидеть, как она явилась передо мною в яви.
        МОРЕВ, Значит, надо устроить вечер в стиле ретро?
        ПОТЕХИН. В стиле ретро - это мысль! Вы не возьметесь за устройство такого вечера? Разумеется, за соответствующее вознаграждение.
        МОРЕВ. Охотно. Только не за устройство вечера, а за костюмы.
        ПОТЕХИН. А устройство кому поручить?
        МОРЕВ. Я думаю, Коробову с его детьми. Их тоже надо одеть в стиле ретро, как и других участников, коих не должно быть много.
        ПОТЕХИН. Отлично. Приезжайте в любое время и начинайте работать.

        Поскольку вечер ожидался совершенно необычный, пригласили лишь самый узкий круг гостей, так сказать, посвященных в тайны дома с явлением оживающих мертвецов. Полина заказала костюмы по рисункам Морева и для садовника и его детей, Назимов, разумеется, тоже заказал себе костюм.

        Крупным планом лица Полины и Юли - телефонный разговор.
        ЮЛЯ. Говорят, у вас будет вечер в стиле ретро, с вызыванием духов, это так?
        ПОЛИНА. Тайны мы не делаем, но вызыванием духов не станем заниматься. Вы хотите принять участие?
        ЮЛЯ. Очень. Я уже нарисовала маскарадные костюмы себе, маме и Ермилу. Остается лишь заказать.
        ПОЛИНА. Я понимаю, но опасаюсь за Морева. И за тебя. Ты ведь знаешь, кто твой муж. Как ты с ним ладишь?
        ЮЛЯ (рассмеявшись). Я, признаться, боюсь его. Репутация его известна. Но Ермил со мной мил, не ради рифмы, со мной он прост и внимателен. Он любит меня. Да и я по природе вещей люблю его.
        ПОЛИНА. По природе вещей?
        ЮЛЯ. Когда мы поженились и поселились в большой квартире, купленной и разубранной к нашей свадьбе, мы словно обезумели, трахались дни и ночи до дурноты.
        ПОЛИНА (покачав головой не без изумления). А сейчас?
        ЮЛЯ. Он великолепен и неутомим. Как лев. И любит меня одну. Я благодарна ему.
        ПОЛИНА. А художник?
        ЮЛЯ. Что художник? Нет, тут и сравнивать нельзя. Разные миры. Лев живет по законам джунглей. А Морев - человек в полном смысле слова.
        ПОЛИНА. Он знает, что ваш муж не пощадит его, едва что заметит?
        ЮЛЯ. Ермил без команды ничего ему не сделает.
        ПОЛИНА. Чьей команды?
        ЮЛЯ. Мамы или моей. Я сказала больше, чем нужно. Впрочем, все знают, что он дебил.
        ПОЛИНА. И вы, смеясь, говорите об этом?
        ЮЛЯ. Что делать? Сдается мне, что наше время - время дебилов - от художников и писателей, вы знаете, что они пишут, до бизнесменов и президентов.
        ПОЛИНА. Это ужасно. Но в чем-то, увы, вы правы.
        ЮЛЯ (со слезами на глазах и в голосе). О вечере я узнала случайно, от портнихи.
        ПОЛИНА. Значит, ваше явление на маскараде будет для него сюрпризом, как вы встретились у нас на вечеринке?
        ЮЛЯ. Да! Это лучше всего.
        ПОЛИНА. Нас ожидают еще не такие сюрпризы. Но чудеса - это ведь всего лишь покров тайны любви и смерти.

        Дом в стиле модерн и сад погружены в вечерние сумерки; на лужайке у оранжереи столики с напитками и угощеньями - пикник на фоне южных растений.
        Всем распоряжается Коробов, ему помогают его дети, будто они принимают гостей. Полина и Вениамин довольны - меньше для них забот, они будут всего лишь участниками маскарада, который обещал всевозможные приключения.
        Коробов в светлом дачном костюме и в пенсне напоминал Чехова, словом, профессора его времени, а дети его - студент, гимназистка и гимназист - с веселостью подыгрывали ему.
        МОРЕВ(в обличье Пьеро). Вот профессор и его семья! 

        Юля явилась в маске и чудесном платье Коломбины, как с картины Константина Сомова. И она сразу атаковала Пьеро.
        ЮЛЯ. Милый Пьеро!
        МОРЕВ. О, Коломбина!
        ЮЛЯ. Вижу, вижу, вы рады мне. А пригласить забыли.
        МОРЕВ. Я здесь более случайный гость, чем вы, Коломбина.

        Проносятся звуки флейты и рожков, и проступают деревья, а под сенью ветвей беседка, увитая вся вьюном с белыми колокольчиками.
        На пьедестале высилось изваяние, вне всякого сомнения, Афродиты классической эпохи.
        СТУДЕНТ. Это скульптура или обнаженная женщина?
        ГИМНАЗИСТКА. Статую нельзя назвать беломраморной, она скорее розовая, как женское тело.
        КОРОБОВ. В древности статуи окрашивали.
        ГИМНАЗИСТ. Там стоит живая женщина. Прямо страх!

        Морев и Юля, выбежав в сад, как только там объявились раженые, обратили внимание на Пьеро и Коломбину, одетых во всем под стать им.
        МОРЕВ. Это художник Орест Смолин и госпожа Ломова.
        ЮЛЯ (в бархатной полумаске). Как! Разве это не представление?.
        МОРЕВ. Для нас похоже на представление, но это маскарад, который имел место еще в начале века.
        ЮЛЯ. Разыгрываешь? (В беспокойстве.) Как это может быть?

        Морев взял Юлю за руку, словно желая ее успокоить. Она отняла руку и оглянулась: где-то здесь в любой момент мог появиться ее муж.
        ЮЛЯ. О привидениях я слышала, но это же... Нет, держись от меня поодаль, милый, пока не отыщешь для нас укромное место.

        Между тем при первых звуках флейты сатиры погнались за нимфами, полуодетыми для приличия, - вскрики, восклицания, - полное впечатление вакханалии, что даже неловко наблюдать, да и не видать ничего толком.
        За нимфой погнался Арлекин в костюме полувоенного образца, в треуголке.
        ЛОМОВ (как Арлекин). О, нимфа! Постой!
        МАРИАННА (как нимфа). Мне бежать достойней, чем падать навзничь в объятиях сатира, да тут же явится другой и третий. Как не надоест!
        ЛОМОВ (как Арлекин). Я отбил тебя от разнузданных зверей, с копытцами, косматых. Ты моя!
        МАРИАННА (как нимфа). Мне кажется, я всем им отдавалась без стыда.
        ЛОМОВ (как Арлекин). То сон! Ты моя!

        Арлекин обнимает нимфу, прижав ее к стволу дерева. Она хватается руками за сучья и подтягивается, вскрикивая от его поцелуев по всему ее телу - от плеч и грудей до живота, и, ускользая, отталкивает ногами.
        Арлекин грохнулся наземь, нимфа спустилась и, вместо того, чтобы убежать, поставила ногу на грудь ему - в вольной позе, вся открытая его альчущему взору.
        МАРИАННА. Признайте себя побежденным, сударь!
        ЛОМОВ. Отдайся!
        МАРИАННА. При всех меня можно лишь лицезреть. А отдамся я лишь милому.
        ЛОМОВ. Кто твой милый?
        МАРИАННА. Ясно, кто. Вот только Коломбина заигралась с ним. Вам игра, а нам слезы?

        Нимфа убежала прочь, вскрикивая то ли от смеха, то ли от слез. Арлекин поднялся, загораясь ревностью и гневом. Перед ним, как вкопанный, встал дворецкий.
        ЛОМОВ. Чего тебе?
        КУЗЬМА. Публики набежало.
        ЛОМОВ. Откуда?
        КУЗЬМА. С улицы, видимо. Всем страх как любопытно, что здесь происходит. Есть и ряженые, вроде вас.
        ЛОМОВ. Где хозяйка?
        КУЗЬМА. Как мне знать? Все в масках.
        ЛОМОВ. А меня как узнал?
        КУЗЬМА. Как не узнать? Сам натягивал на вас треклятый мундир.
        ЛОМОВ. А нимфу ты признал?
        КУЗЬМА. А как же!
        ЛОМОВ. Ты следил за нами, олух! Я знаю, ты неравнодушен к Марианне.
        КУЗЬМА. А кто к ней равнодушен? Нимфа!

        Евгению в ее прекрасном театральном платье и полумаске сопровождал Орест, с ними был Серж в женском платье и шляпке, что ему вполне шло и что весьма забавляло троицу, поскольку граф то и дело атаковал мужчин и вскоре у него объявились поклонники, удивленные, восторженные и даже нахальные.
        ЕВГЕНИЯ (глядя сквозь прорези полумаски таинственно и нежно).. Серж действует на мужчин сильнее, чем мы, женщины.  А на вас?
        СМОЛИН. Это эффект маски. Вы сейчас для меня самая восхитительная загадка и счастье.
        ЕВГЕНИЯ. Но вы же знаете, что это я!

        Она рассмеялась, касаясь кончиком свернутого веера его руки, при этом ее губы приоткрылись, словно готовились к поцелую.
        СМОЛИН. Я вас знаю, кажется, как никто.
        ЕВГЕНИЯ. Вы меня знаете? Тогда в чем загадка?
        СМОЛИН. Самая восхитительная! В этом все дело.
        ЕВГЕНИЯ. И это счастье для вас?
        СМОЛИН. Да.
        ЕВГЕНИЯ. Вы меня любите?
        СМОЛИН. Ну, это совсем банально, как ваше замужество.
        ЕВГЕНИЯ. Но мое замужество было отнюдь не банально, а исключительно.
        СМОЛИН. Бедный студент превратился в маркиза от архитектуры и привел в свой дом маркизу наших дней?
        ЕВГЕНИЯ. Сказка!
        СМОЛИН. Буржуазная сказка, в основе которой деньги и расчет.
        ЕВГЕНИЯ. Деньги и расчет не исключают любви.
        СМОЛИН. Разжигают аппетит, хотите сказать?
        ЕВГЕНИЯ. Аппетит?
        СМОЛИН. Страсть к хорошим вещам, драгоценностям, к дикованному дому, что сходит за любовь почище, чем любовь...
        ЕВГЕНИЯ. Ромео и Джульетты?
        СМОЛИН. Нет, Макбета и леди Макбет.

        Эта сцена в отдалении от беседки, где продолжались вакхические пляски, привлекла внимание Потехина, который искал случая встретиться с госпожой Ломовой, но та не замечала его среди зрителей, которые естественно соблюдали дистанцию, как перед сценой или картинами, живыми картинами.
        ЕВГЕНИЯ. Я ожидала, что вы скажете: почище, чем любовь Ромео и Джульетты.
        СМОЛИН. Такова моя любовь к вам. Вы в моих глазах по-прежнему юны, будто и не выходили замуж.
        ЕВГЕНИЯ. Это вы юны душой по-прежнему. А я-то давно замужем.
        СМОЛИН. Это видимость. Вы по-прежнему юны, какой росли в Москве, вернее, в подмосковном имении, как Марианна.
        ЕВГЕНИЯ. Вы же не знали меня в ту пору.
        СМОЛИН. Я вижу вас в ту пору сквозь нынешнюю скуку вашей жизни, ваш внутренний образ, что воплощает Марианна чисто телесно. Поэтому я рисую с нее, но вас - вне светской условности и скуки.
        ЕВГЕНИЯ. Я непременно должна просмотреть ваши рисунки.
        СМОЛИН. Вы с нею одного роста, тонки и стройны и на лицо похожи, как сестры. Только вы умны, изнежены роскошью, она же простодушна.
        ЕВГЕНИЯ. Как сестры? Мы из одной деревни. Там девки все под стать Марианне, а мужики - под стать моему отцу. Там народ красивый, свободный, будто крепостного права не было и в помине.
        СМОЛИН. Сказка!
        ЕВГЕНИЯ. Ни фига! Так выражается Марианна. Не верите?
        СМОЛИН. Нет, я вам верю. Вы правдивы в каждом слове и взгляде. Вас полюбить страшно.
        ЕВГЕНИЯ. Страшно?
        СМОЛИН. Не полюбить, узнав вас, невозможно.
        ЕВГЕНИЯ (рассмеявшись). Боже! Это же вы разыгрываете Коломбину как Пьеро. А я развесила уши!
        СМОЛИН. Если вы принимаете мои признания за игру, играйте и вы, Коломбина! Пока Арлекин носится, как сатир, за нимфой.
        ЕВГЕНИЯ. Иногда я думаю, это затея Арлекина, чтобы девушка служила вам моделью, а ему - какая есть. Признайтесь, милый Пьеро, он бывает на ваших сеансах!
        СМОЛИН. О, Коломбина! Я вам мил?
        ЕВГЕНИЯ. Милый Пьеро! Я готова это повторить тысячу раз.
        СМОЛИН. Пьеро вам милее, чем Арлекин?
        ЕВГЕНИЯ. В тысячу раз.
        СМОЛИН. Разыгрываете меня?
        ЕВГЕНИЯ. Я вступаю в игру, как вы того хотели, мой милый Пьеро.
        СМОЛИН. Прекрасно! Прекрасно! Что дальше? Кто автор этой пьесы, хотел бы я знать.
        ЕВГЕНИЯ. Импровизация, милый Пьеро, - это самое увлекательное дело в любви.
        СМОЛИН. На остров Афродиты!
        ЕВГЕНИЯ. Но там Арлекин носится за нимфой.
        СМОЛИН. Я знаю, где мы можем укрыться от всех. Только вы решитесь ли, Коломбина?
        ЕВГЕНИЯ. Где, милый Пьеро?
        СМОЛИН. В чулане на чердаке.
        ЕВГЕНИЯ. Чудесно, милый Пьеро! Встретимся там через час.
        СМОЛИН. Час! Это вечность.
        ЕВГЕНИЯ. Через полчаса.
        СМОЛИН. Это еще одна вечность.
        ЕВГЕНИЯ. Через четверть часа, если успею добежать, прячась от всех.
        СМОЛИН. Сейчас я туда и буду вас ждать три вечности. Придете?
        ЕВГЕНИЯ. Приду непременно, милый Пьеро.

        Евгения уходит, попадая в окружение других масок.
        СМОЛИН. Обманет. Что ж. В чулане я повешусь. О, боги! Разыгрался. Как! Неужели вправду придет?! Свидание в чулане среди старых вещей. Это ж, как в детстве. Сказка!

        Юля с началом вакханалии у изваяния Афродиты готова была присоединиться к ней. Она несколько раз пыталась скинуть с себя платье, Морев с трудом удержал ее, да только благодаря тому, что к ним подошла Полина.
        Потехин, потеряв из виду госпожу Ломову, издали в Юле узнал ее и устремился к ней. Но тут показался Деборский, и Юля оставила Морева, чтобы не сводить его с мужем.
        ПОТЕХИН. Это вы?
        ЮЛЯ. Это я. Вот в чем я уверена вполне, так в том, что я - это я. А вы - это вы?
        ПОТЕХИН. Несомненно я - это я.
        ЮЛЯ. Не хотите ли принять участие в празднестве, сударь?
        ПОТЕХИН. Хочу! С вами, да!
        ЮЛЯ. Бежим!
        ПОТЕХИН. Куда?
        ЮЛЯ. Туда, где беснуются сатиры и нимфы!
        ПОТЕХИН. На сцену? Нельзя. Лучше найти нам укромное место.
        ЮЛЯ. Укромное место? Ха-ха-ха! Забавно!

        Полина и Морев, заметив маневр Вениамина, столь естественный для маскарада, застыли, вперяя взоры сквозь прорези полумасок, - художник всплеснул руками, она повела плечами, на что он сразу отреагировал:
        МОРЕВ. Как это у вас выходит?
        ПОЛИНА. Вы все про дизайн?
        МОРЕВ. Матушки-природы. Невыразимая прелесть!
        ПОЛИНА. Что-то никто ее не замечал, кроме вас.

        Полина отошла в сторону, он - за нею.
        МОРЕВ. Да и я прежде не очень обращал внимание на женские плечи. Все больше на лицо и глаза, ну да и на туловище, в брюках как обнаженное. Но ничего выразительнее женских плеч теперь я не вижу у женщин, в них вся их слабость и нежность. А у вас это - как невыразимая прелесть.
        ПОЛИНА. Можно подумать: вы влюблены в мои плечи?
        МОРЕВ. Да. Но поскольку ваши плечи - это вы, если хотите, я влюблен в вас.
        ПОЛИНА. Хочу ли я?
        МОРЕВ. Ничего страшного. Я бываю влюблен и в глаза, и в нос, и, как Пушкин, в ножки.
        ПОЛИНА. А у Юли во что вы влюблены? Не отвечайте, если не хотите. Я спросила в шутку, как в шутку вы мне твердите о моих плечах.
        МОРЕВ. Если что мне нравится, то вовсе не в шутку. А у Юли - в ее щиколотки.
        ПОЛИНА. Да, и я заметила, у Юли прелестные щиколотки.
        МОРЕВ (рассмеявшись). Как выразились бы американцы, сексуальные!
        ПОЛИНА. И про мои плечи вы так думаете?
        МОРЕВ. Что я думаю, я сказал. А если уж нужно употребить это определение, это ваше лицо, обыкновенно серьезное, втайне сексуально, что, думаю, далеко не все замечают.
        ПОЛИНА. И слава Богу!

        Показались Деборский и Ирина Михайловна. Он потерял из виду Юлю и забеспокоился.
        ДЕБОРСКИЙ (показывая). Это кто?
        МОРЕВ. Я думаю, это госпожа Ломова и художник, который писал ее портрет.
        ДЕБОРСКИЙ. Вот дают! Ну и маскарад. Надо к ним выйти!
        МОРЕВ. Лучше не надо. Нельзя касаться их. Это действует на них разрушительно. Похоже на убийство.
        ДЕБОРСКИЙ. Убийство? Это хорошо. Убийство - это необходимый результат. Решение всех проблем.

        Деборский ринулся, как из зрительного зала на сцену, где шло представление,  вдруг все исказилось, как в картинах с нарушением и ломкой форм вещей и фигур, и исчезло. Деборский упал и поднялся сам не свой. Ирине Михайловне помогли увести его. Юли не видать, Морев отправился на поиски.

        Полина инстинктивно поспешила в дом, погруженный в сумерки белой ночи, лишь кое-где горел свет... Послышались голоса с интонациями из прошлого.  Это были Евгения и Марианна.
        МАРИАННА. А где Орест?
        ЕВГЕНИЯ. Поди поищи его, знаешь где? В чулане.
        МАРИАННА. Вы смеетесь надо мной.
        ЕВГЕНИЯ. Скорее над Орестом. Скажу тебе по секрету: Коломбина назначила свидание Пьеро в чулане на чердаке. Но я-то не пойду.
        МАРИАННА. Куда вам!
        ЕВГЕНИЯ. А ты бы пошла?
        МАРИАННА. Ну да.
        ЕВГЕНИЯ. Сейчас.
        МАРИАННА. Но он ведь ждет вас.

        Шум и крики из сада заставили их выбежать из дома. Полина поднялась на третий этаж: что если там, вместо мансарды, все еще  чулан. И там Орест.
        ПОЛИНА. Орест?
        ГОЛОС СМОЛИНА (как эхо). О-ре-ст?

        Дверь открылась, дверь мансарды, освещенной в окна светом белой ночи.
        Полина все еще чувствовала присутствие Ореста, пока отзвук его голоса не пропал во времени.

        Мансарда Ореста Смолина. Колокольчик. Орест открывает дверь, входят Марианна и госпожа Ломова.
        СМОЛИН. Евгения Васильевна! Какими судьбами?

        Евгения не отвечает, с любопытством осматриваясь вокруг.
        Марианна прошла в комнату, где она обычно раздевалась, и присела в кресле. Орест даже не взглянул на нее, а бывал ведь всегда с нею приветлив, как с барышней.
        На столе Евгения заметила листы, которые поразили ее.
        ЕВГЕНИЯ. А эти рисунки с Марианны?
        СМОЛИН. Да, как видите.
        ЕВГЕНИЯ. Ах, что я вижу?! Это вы с меня писали? Когда? Где вы меня видели?
        СМОЛИН. Это все я писал с Марианны. Вас я видел лишь такой, как в портрете, или сейчас.
        ЕВГЕНИЯ. А лицо едва намечено. Почему?
        СМОЛИН. Здесь главное - фигура, стать, поза. Это этюды с натуры, а не портрет или картина.
        ЕВГЕНИЯ. И на лицо скорее здесь я, а не Марианна, признайтесь?
        СМОЛИН. В чем я должен признаться? В том, что влюблен в вас? Это правда. Это не преступление.
        ЕВГЕНИЯ. Зачем вам это понадобилось?
        СМОЛИН. Что?
        ЕВГЕНИЯ. Писать с Марианны.
        СМОЛИН. Я говорил вам.
        ЕВГЕНИЯ. Но почему я узнаю себя?
        СМОЛИН. И о том я говорил вам. Я в Марианне угадываю вашу юность. Ваши слова доказывают, что я не ошибся. Напрасно вы сердитесь и устраиваете допрос.
        ЕВГЕНИЯ. Я не сержусь на вас. Но все это очень странно. На ваш взгляд, мы с Марианной - близнецы или двойняшки.
        СМОЛИН. Нет, вы совсем разные. Но типаж, чисто природный, один. Ничего в этом нет странного. Человеческих типов на чисто природном уровне не так уж много. Я знаю и другую причину, отчего вы в рисунках с Марианны узнаете себя.
        ЕВГЕНИЯ. Другую причину?
        СМОЛИН. Есть общие типы и у художников. Так у Тициана одного типа женщины, у Ренуара - другого. Видимо, вы - мой тип женщин, или я уже так свыкся с вашим обликом, что все женщины на вас похожи в моих глазах.
        ЕВГЕНИЯ. Оказывается, вы умеете не только молчать, но и говорить.

        Они совсем забыли о девушке. И тут Марианна, о которой забыли, весьма задетая, не зная, что делать? уйти? куда? - вдруг, не без вызова в движениях и переживаниях, разделась и явилась в мастерской, тотчас оттеснив госпожу Ломову на второй план. Орест рассмеялся и взялся за карандаш, показывая рукой, какую позу ей принять.
        ЕВГЕНИЯ (приподнимаясь). Мне уйти?
        МАРИАННА. Нет, вы нам не мешаете, не правда ли, Орест? Как я не мешала, когда он писал с вас.
        ЕВГЕНИЯ. Есть же разница.
        МАРИАННА. И весьма существенная.

        Евгения опустилась в кресло у стола, на котором лежали листы с рисунками; Орест писал сидя на табурете, картон с бумагой на коленях; обнаженная девушка, казалось, вольным шагом вступала по земле, освещенной солнцем. Молодость и свобода - как вызов действительности с ее ужасами, там сцена, здесь реальность, как в театре. Живая картина, которая проступает тут же на листе. Что-то чудесное, чем живут художники, часто в нищете. Соприкосновение с вечностью.
        Слышно, как захлопнулась с металлическим звоном дверь лифта, зазвенел колокольчик звонка; Орест, подняв указательный палец, мол, замрите, вышел в прихожую.
        ГОЛОС СМОЛИНА. Игнатий Григорьевич!

        Евгения поднялась и, показывая знаками, что ее здесь нет, скрылась в другой комнате. Орест заглянул в комнату и, пригласив войти Ломова, уселся продолжать работу, как ни в чем не бывало, но Марианна зарделась.

        Ломов уселся за стол, где сидела его жена, и с веселым видом уставился на девушку.
        ЛОМОВ. Хороша? Хороша! Ей-богу, хороша! Я удивляюсь на вас, Орест Алексеевич, как вы спокойно можете глазеть на ее прелести? Диана!
        СМОЛИН. Вот правильно сказали. Диана.
        ЛОМОВ. Она Диана, ну а вы-то мужчина или нет?
        СМОЛИН. Здесь дамы, Игнатий Григорьевич.
        ЛОМОВ. Дамы? Где это они?
        СМОЛИН. Дианы разве вам мало?
        ЛОМОВ. Ах, здесь Фаина Ивановна?
        СМОЛИН. Нет.
        ЛОМОВ. Приехала одна?
        СМОЛИН. Нет.
        ЛОМОВ. Ну, что вы заладили нет и нет.
        СМОЛИН. Вы по какому делу?
        ЛОМОВ. Хотел купить ряд ваших вещей. Вот этих.
        СМОЛИН. Не продаются. Это же черновые наброски.
        ЛОМОВ. Подарите.
        СМОЛИН. Это пожалуйста.
        МАРИАННА (делая знаки Ломову уйти). Ради Бога, не надо.
        СМОЛИН. Я сейчас.

        Орест поднялся и прошел в другую комнату. Ему не хотелось, чтобы Евгения Васильевна подумала, что Ломов бывает у него с тех пор, как он начал писать с Марианны. Пусть сам ей объяснит, зачем забрел сюда.
        СМОЛИН. Зачем вы скрылись?
        ЕВГЕНИЯ (стоя у окна). Какой прекрасный вид! А от высоты у меня голова кружится. Простите меня. Сама не знаю, зачем я к вам приехала.
        СМОЛИН. Я думал, это свидание.
        ЕВГЕНИЯ. А занялись Марианной. Нет, это не свидание. Я подвезла ее и из любопытства поднялась к вам.
        СМОЛИН. Так и муж ваш из любопытства подъехал - второй раз. Он решил купить рисунки с Марианны.
        ЕВГЕНИЯ. Он к ней неравнодушен, я знаю. А вы?
        СМОЛИН. Я неравнодушен к вам.
        ЕВГЕНИЯ. Вы их нарочно оставили одних?
        СМОЛИН. Нет, чтобы выйти с вами к ним. Впрочем, Игнатий Григорьевич, вероятно, ушел.

        В самом деле, как только художник удалился, Ломов двинулся на девушку, а та поспешно накинула на себя халат.
        МАРИАННА. Тсс! Здесь мадам.
        ЛОМОВ. Чем это вы занимаетесь, а?!
        МАРИАННА. Тсс!
        ЛОМОВ. Она знает, что я здесь?
        МАРИАННА. Нет, кто-то пришел, она и спряталась.
        ЛОМОВ. Хорошо, я ухожу во избежание сцен. Боже! Как я тебя хочу!

        Ломов сорвал поцелуй с ее губ, она позволила, чтобы он поскорей убрался.
        Ломов ретируется, однако в его сердце закрадывается подозрение: не уловка ли все это - портрет, работа над которой длится второй год, рисунки с обнаженной горничной, столь похожей по стати на его жену, - уловка для связи?!

        Орест и Евгения вернулись: Ломова в самом деле нет.
        МАРИАННА. Я не сказала, что вы здесь. Одна дама, вот и все. Наверное, на сегодня все.

        Смущенный художник всплескивает руками, Марианна уходит одеться.
        ЕВГЕНИЯ. Я потому к вам заглянула, что хотела попрощаться. В газетах пишут о болезни моего отца, может быть, всего лишь слухи... Уезжаю в Москву.
        СМОЛИН. И я. Там открывается выставка...

        Интерьер дома в стиле модерн в начале XX века. Марианна и Фаина Ивановна убирают со стола в столовой после чаепития.
        МАРИАННА. Фаина Ивановна, что мне делать? Я бы уехала в деревню, да меня там не примут, ославят без всякой на то причины.
        ФАИНА ИВАНОВНА. Я бы нашла тебе место.
        МАРИАННА. У Ореста? Ни за что.
        ФАИНА ИВАНОВНА. Напрасно не воспользовалась случаем. Упустила ты свою фортуну. Найду место...
        МАРИАННА. Место... А здесь я жила, как дома.
        ФАИНА ИВАНОВНА. Ну и оставайся, пока не гонят. Мы служим у господ. Мы не крепостные, но подневольные.
        МАРИАННА. А как же мне быть с Игнатием Григорьевичем?
        ФАИНА ИВАНОВНА. Он страдает. Он ищет у тебя утешения?
        МАРИАННА. Да.
        ФАИНА ИВАНОВНА. А тебе его жалко?
        МАРИАННА. Не очень. Я знаю, чего он от меня хочет.
        ФАИНА ИВАНОВНА. А ты как?
        МАРИАННА. Еще чего! До сих пор пугала, что все скажу госпоже. А теперь он уверен, что она сошлась с художником и в том винит меня, будто я их свела.
        ФАИНА ИВАНОВНА. Он возьмет тебя. Уж точно. Он упрямый.
        МАРИАННА. Как же быть?
        ФАИНА ИВАНОВНА. Так уступи хоть с пользой.
        МАРИАННА. Как это?
        ФАИНА ИВАНОВНА. Как субретка. Пусть снимет тебе квартиру и вообще обеспечит. Я бы с тобой поселилась и вела твое хозяйство.
        МАРИАННА. С какой стати он это сделает?
        ФАИНА ИВАНОВНА. Приспичит, сделает. Тебе надо не ломаться, как до сих пор, а наоборот, раззадорить его, и тогда он на все пойдет.
        МАРИАННА. Напрасно я вас не послушалась с Орестом. А здесь-то все хуже.
        ФАИНА ИВАНОВНА. Кто знает? Может статься, еще войдешь во вкус.
        МАРИАННА. Что значит, во вкус?
        ФАИНА ИВАНОВНА. Сделаешься настоящей субреткой, живущей в свое удовольствие за счет влюбленных господ. А однажды выйдешь за кого-нибудь из них замуж. И такое бывает.

        Марианна уходит и бродит по дому, то и дело вытирая слезы. Между тем за окнами темнеет, поднимается ветер, дождь, молнии сверкают и проносится гром.
        Входит Ломов, пьяный и весь мокрый. Марианна встречает его вместо дворецкого.
        ЛОМОВ. Ты знаешь, какая штука? И Орест уехал в Москву...
        МАРИАННА. Позвать дворецкого?
        ЛОМОВ. Не надо. Не уходи.
        МАРИАННА. Бедненький.

        Игнатий развеселился, девушка позволяла ему больше, чем всегда, и сама целовала его.
        ЛОМОВ. Прими ванну со мной. Я обещаюсь, не буду тебя домогаться, пока сама не захочешь.
        МАРИАННА. Хорошо. Идемте. Готовить вам ванну - входит в мои обязанности. Но не более того

        Входят в ванную комнату. Марианна пускает воду, выказывая нарочито соблазнительные позы.
        ЛОМОВ. Божественно прекрасна! Диана! (Он обнимает ее.)
        МАРИАННА. Диана? А сами думаете, небось, субретка?
        ЛОМОВ. Ты знаешь, кто такая субретка?
        МАРИАННА. Конечно. Как горничной мне с вами нельзя иметь дело, это же ясно. Просто глупо.
        ЛОМОВ. Разумно. Хорошо, будь субреткой. Я сумею вознаградить тебя. (Он целует ее, она отвечает, смеясь.)
        МАРИАННА. Щедро?
        ЛОМОВ. Весьма щедро, если ты в самом деле невинна, как вела себя до сих пор.
        МАРИАННА. Ага! Значит, в ход идет и моя невинность. Вознаграждение должно возрасти.
        ЛОМОВ. Хорошо, Мари! Ты мила и пикантна. Поторговаться никогда не мешает. Но в переговорах принимает участие и некто третий.
        МАРИАННА. Дьявол, что ли? Но не здесь же!
        ЛОМОВ. Я приду к тебе.
        МАРИАННА. На сегодня все, Игнатий Григорьевич! Примите ванну и ложитесь спать. Спокойной ночи!

        Плутовка ушла. В самом деле, превращается на глазах в субретку. О, дщери Евы!
        Но Игнатий Ломов не унялся и постучался к ней.
        МАРИАННА. Кто там?
        ЛОМОВ. Это я!
        МАРИАННА. Уходите.

        Он постучал громче, не смущаясь никого. Марианна, пристыженная, что так его раззадорила, впускает его, чтобы он не поднял шум на весь дом.

        Зазвонил телефон. Трубку сняла Полина. Звонила Ирина Михайловна.
        БЕЛЬСКАЯ. Вы знаете, вчера в ночь, - что за это была волшебная ночь, вы умеете устраивать вечеринки, - куда-то запропастилась моя дочь.
        ПОЛИНА. Как запропастилась?
        БЕЛЬСКАЯ. Поскольку она встретилась снова у вас с Моревым, я решила, что бес их попутал. С ними это бывало.
        ПОЛИНА. Бывало?
        БЕЛЬСКАЯ. Я сказала Ермилу, что Юленьке сделалось нехорошо, и она уехала домой. Куда там! Дома ее нет, на звонки не отвечает. Не отвечает и Морев. Я думала, она увезла его на дачу. Наплела что-то Ермилу и уложила его спать. А спать он любит, как дитя. Приехала на дачу, и там ее нет. Теперь у меня единственная надежда: она у вас.
        ПОЛИНА. У нас?!
        БЕЛЬСКАЯ. Укрылись где-то и забыли обо всем на свете.
        ПОЛИНА. Ирина Михайловна, у нас невозможно спрятаться. Служба безопасности обнаружила бы.
        БЕЛЬСКАЯ. Вы уверены?
        ПОЛИНА. Абсолютно.
        БЕЛЬСКАЯ. Коли так, я не знаю, что делать. Придется сказать Ермилу. Возможно, это похищение. У него врагов достаточно.
        ПОЛИНА. Ирина Михайловна, что если Юля сама устроила это похищение? То есть захотела скрыться.
        БЕЛЬСКАЯ. Она у меня разумная девочка. Я вам еще позвоню.

        Полина, разговаривая по мобильнику, выходит в сад, где увидела худую, сутулую фигуру профессора, который был так хорош в его взаимоотношениях с детьми.
        ПОЛИНА. Скажите, Владимир Семенович, вы знали Морева достаточно хорошо?
        КОРОБОВ. Да, вроде да. Он любит цветы и рисовал много в оранжерее.
        ПОЛИНА. Он мог уехать с Юлей за границу?
        КОРОБОВ. Думаю, нет.
        ПОЛИНА. Почему?
        КОРОБОВ. По очень простой причине. У него нет денег.
        ПОЛИНА. А у Юли есть.
        КОРОБОВ. Но это и разлучило их. То, что разлучило, не может соединить.
        ПОЛИНА. Но куда-то они уехали?
        КОРОБОВ. Вы мне не поверите: они просто остались там.
        ПОЛИНА. Где там?
        КОРОБОВ. В том мире, который возникал здесь, в саду, ведь недаром.
        ПОЛИНА. В самом деле? Но там, это значит умереть здесь?
        КОРОБОВ. Умереть здесь не значит ли воскреснуть там? Этот вопрос нельзя считать решенным.

        Зазвонил мобильник у Полины.
        ПОЛИНА. Простите.
        ГОЛОС  ПОТЕХИНА. Деборский заявил, что это мы их спрятали. Это мы им помогли бежать. Предлагает найти, пока не поздно.
        ПОЛИНА. Стас уверяет, что в доме никого нет.
        ГОЛОС  ПОТЕХИНА. Деборский твердит: Юленьке ничего не будет. Она неподсудна, как и он. А художник - труп. Найдите их! Иначе вы станете заложниками в собственном дворце.
        ПОЛИНА. Боже!
        ГОЛОС  ПОТЕХИНА. Хвастает. Он мне надоел.
        Полина, заторопившись, прошла в дом.

        Мансарда Ореста Смолина. Входят Марианна и Фаина Ивановна с вещами.
        МАРИАННА. Зачем вы привезли меня сюда?
        ФАИНА ИВАНОВНА. Хочешь уехать в деревню?
        Фаина Ивановна спрятала вещи Марианны в дальний угол мастерской, чтобы не огорошить художника, а постепенно подготовить, небось, не выставит такую девушку из дома. Между тем они принялись наводить порядок в квартире, навели такой уют, что сразу стало ясно присутствие в ней женщины. Фаина Ивановна вышла за продуктами для приготовления праздничного ужина, когда пришел Орест. Он не мог узнать своего холостяцкого жилища. И тотчас почувствовал, что он не один.
        СМОЛИН. Кто здесь?

        В комнате рядом с кухней, предназначенной для прислуги, на кровати, полусидя, опустив голову на бок, спала Марианна. В это время в дверь позвонили, пришла Фаина Ивановна.
        СМОЛИН.. Что случилось?
        ФАИНА ИВАНОВНА. А ничего! Вам прислали то ли служанку, то ли натурщицу. А вы не рады?
        СМОЛИН. Это же Марианна!
        ФАИНА ИВАНОВНА. А кто же еще? А что она говорит?
        СМОЛИН. Она спит.
        ФАИНА ИВАНОВНА. Умаялась. Ну, я пойду. Закупила вам припасы. Разберетесь сами.
        СМОЛИН. Сколько я вам должен?
        ФАИНА ИВАНОВНА. Это на ее деньги. Евгения Васильевна собиралась написать письмо, да затруднилась. И махнула рукой. Я собрала ее вещи и привезла к вам. Не в деревню же ей уехать. Господа хорошие, а она виновата.

        Фаина Ивановна ушла. В переднюю вышла Марианна, пунцовая со сна, как дети.
        СМОЛИН. Хорошо, хорошо, Марианна, будьте, как дома! Я забежал на минуту. У нас будет время переговорить обо всем на досуге.
        МАРИАННА. Не уходите! Ведь и мне придется уйти.
        СМОЛИН. Куда?
        МАРИАННА. Не знаю. На улицу.
        СМОЛИН. Господи!

        Входят в большую комнату, собственно мастерскую художника.
        МАРИАННА. Воспользовавшись отсутствием жены, Игнатий взял меня.
        СМОЛИН. Экий нахал!
        МАРИАННА. Вы не знали?
        СМОЛИН. Нет. Нахал! Недаром изображал сатира.
        МАРИАННА. Впрочем, я не сопротивлялась. Стало быть, и я недаром изображала нимфу. Давно к этому шло. Вы же со своими рисунками  подкузьмили его.
        СМОЛИН. Прости.
        МАРИАННА. Чего уж там! Мне только жаль, что не вы были моим первым мужчиной.
        СМОЛИН. Я?!
        МАРИАННА. Конечно. А теперь, после Игнатия, у меня неизбежно будет и второй, а там третий... Быть мне субреткой.
        СМОЛИН. А если я?
        МАРИАННА. Я бы привязалась к вам всей душой и уже никому бы не досталась.
        СМОЛИН. Боже!
        МАРИАННА. Как говорит Фаина Ивановна, я упустила мою фортуну.
        СМОЛИН. Меньше б слушалась. Добро. Будь здесь хозяйкой.
        МАРИАННА. Хозяйкой? Как это?
        СМОЛИН. Видишь ли, я уже так хорошо тебя знаю, что не могу предложить тебе быть служанкой и даже экономкой. Это нелепо.
        МАРИАННА. Отчего же? Это как раз мне было бы понятно, как играть роль модели.
        СМОЛИН. Представим дело так: два человека поселились в одной квартире и ведут одно хозяйство. Вот и будь ты такой же полноправной хозяйкой, как и я. Тем более что у тебя теперь денег даже больше, чем у меня.
        МАРИАННА. Мне дали отступного? Покрыли грех муженька?!
        СМОЛИН. Это в порядке вещей, но к тебе, Марианна, не относится.
        МАРИАННА. Как это?
        СМОЛИН. Евгения Васильевна говорит, что, хотя ты считалась ее горничной, она всегда относилась к тебе, как к младшей сестре.
        МАРИАННА. Я и есть ее младшая сестра, только сводная.
        СМОЛИН. Откуда ты это знаешь?
        МАРИАННА. Шептались кумушки. И ко мне относились иначе, чем к прислуге. Я и была рада - свободе, какой не было и у Жени. Ей приходилось учиться, а я присутствовала на ее уроках и все схватывала на лету, и читать и писать научилась почти что сама. Когда это обнаружилось, думали отдать меня в гимназию, но я была из крестьянской семьи и должна была жить в деревне, не в гимназию в Москве ходить.
        СМОЛИН (присматриваясь заново к девушке). Недаром я замечал в вас сходство, даже не внешнее, а в стати и повадках.
        МАРИАННА. Как! В ваших глазах я в самом деле ее сестра?
        СМОЛИН. Да.
        МАРИАННА. Как это может быть? (Завертелась и чуть ли не запрыгала по мастерской.) Поверить не могу!
        СМОЛИН. Чему ты так радуешься?
        МАРИАННА. Уж конечно, не тому, что я ее сестра. Это я знала, кажется, всегда. А тому, что вы поверили!
        СМОЛИН. Это так важно?
        МАРИАННА. Еще бы! Даже отец мой родной смотрел на меня, как на девчонку из дворни. Сестра держала при себе, как горничную. А в ваших глазах я ничем не хуже ее.
        СМОЛИН. Так оно и есть. Я потому стал писать с тебя, когда застрял с ее портретом, что ты воплощала то, что она утаивает в себе, жизненность во всей ее непосредственности и силе. В ней сквозь внешний лоск проступала некая ущербность, что культивируют декаденты ради свободы чувств и духа.
        МАРИАННА. Боюсь, теперь и во мне проступит эта ущербность. Была, как цветок; сорванный, хоть в фарфоровой вазе, скоро увянет.
        СМОЛИН. Останешься в моих рисунках, как живая, влекущая сердца живых. Приступим к работе!
        МАРИАННА. Как! Я к вам нанялась в служанки, а не в натурщицы.
        СМОЛИН. Мне не нужны ни служанка, ни натурщица. Мне нужна ты, Марианна. Я даже буду подписывать, с кого писал. С Марианны... Как твоя фамилия?
        МАРИАННА. Фамилия? Колесникова.
        СМОЛИН. Колесникова?
        МАРИАННА. У нас полдеревни Колесниковы.
        СМОЛИН. Хорошо. Тебе надо одеться...
        МАРИАННА. Как! Раздеваться не надо?
        СМОЛИН. Пока не надо. Где твои маскарадные платья?
        МАРИАННА. В доме на Каменном острове остались.
        СМОЛИН. Надо привезти. Напиши записку к сестре, пусть Фаина Ивановна привезет.
        МАРИАННА. К сестре? (Взглядывая на Ореста с мучитель-ной улыбкой.)  Орест милый, этим не шутят.
        СМОЛИН. Я и не шучу.
        МАРИАННА. Она вам сказала?
        СМОЛИН. Да. Отец ваш, будучи при смерти, признался.
        МАРИАННА. Теперь он здоров, снова забудет.

        Марианна заплакала и ушла в свою комнату.
        СМОЛИН. Марианна!
        МАРИАННА. Орест!

        Марианна повернулась к нему, смеясь сквозь слезы. Он впервые обнял ее, а она, схватив его за голову, осыпала его лицо поцелуями.
        СМОЛИН. Прекрасно, милая! Мне надо выйти из дома. Пиши записку. Я отдам ее посыльному.
        МАРИАННА. Может, сам хочешь поехать на Каменный остров?
        СМОЛИН. Может быть. Милый друг, я буду жить, как всегда, не обремененный ни службой, ни семьей, свободный художник.
        МАРИАННА. Никто не покушается на вашу свободу, сударь. Вы свободны, свободна и я.
        СМОЛИН. Разумеется.
        Смеются.

        Интерьер дома в стиле модерн. Морев и Юля нашли укрытие на башне за ширмой с изображениями в японском духе, не до конца раздвинутой, где находились кресла, как за кулисами, каковые при необходимости выносились и ставились в полукруг, как перед сценой, что и представлял из себя фонарь-башня. Нарядные шелковые жалюзи спускались до пола. Под ними-то они устроили себе пристанище. Юля была не в себе, но как? Как жаждущая любви и ласки юная особа, ничего более, и он не мог ей ни в чем отказать, взывать к разуму невозможно, ибо и сам упивался негой любви, впадая, быть может, как она, в безумие.
        ЮЛЯ (просыпаясь). Мы где, милый?
        МОРЕВ (просыпаясь). Не знаю.

        Слышны голоса откуда-то с интонацией, как со сцены или с другого времени.
        ЮЛЯ. Кто там?
        МОРЕВ. Тсс!

        Они заглянули в столовую: там Ломов обедал и разговаривал с дворецким.
        ЮЛЯ. А что я говорила?
        МОРЕВ. Мы здесь и там?

        Слышно, как в ворота въехала карета.
        ЛОМОВ. Кто там подъехал?
        КУЗЬМА. Граф Муравьев и художник.
        ЛОМОВ. А что они сделались неразлучны?
        КУЗЬМА. Я думаю так: ни один не желает оставить другого наедине с Евгенией Васильевной. Соперники.
        ЛОМОВ. Соперники? Да, граф не охотник до женщин. Ему приглянулся художник.
        КУЗЬМА. Как это?
        ЛОМОВ. Не твоего ума дело.
        КУЗЬМА. Конечно, у господ все иначе. Им светских дам мало, им подавай прислугу, а то вовсе... Тьфу-ты.
        ЛОМОВ. Не болтай лишнего. Госпожа встречает гостей?
        КУЗЬМА. Да, вышла с зонтиком. Идет дождь.
        ЛОМОВ. А солнце?
        КУЗЬМА. И солнце светит. Все дни сливаются в один, а в какой - не поймешь.
        ЛОМОВ. Мы видим то, что было, ты думаешь?
        КУЗЬМА. А что же еще?
        ЛОМОВ. Нам снится наша жизнь.
        КУЗЬМА. Да, это похоже на сон.
        ЛОМОВ. Что там видишь?
        КУЗЬМА. Не там, уже здесь. Мы за ними идем, как тени.
        ЛОМОВ. Мы тени, а они?
        КУЗЬМА. Не знаю, они встретились здесь или там.

        В гостиную вошли Евгения Васильевна, граф Муравьев и Орест Смолин.
        СЕРЖ. Входите, входите. (Открывая дверь в спальню.) Ева приглашает нас в Эдем.
        СМОЛИН. Если я Адам, вы дьявол, граф?
        СЕРЖ. Выходит, так.
        ЕВГЕНИЯ (смеется). Вы дьявол?
        СЕРЖ. Дьявол - всего лишь наперсник Адама и его детей.
        ЕВГЕНИЯ. Но какая радость или слава быть наперсником?

        Евгения взглянула на Ореста ее глубоким взором, в котором ничего, кроме тайны соблазна и греха, кажется, не было.
        СЕРЖ. Очень большая. Моя радость вдвое больше, чем ваша с Орестом. Вы бы никогда не решились на это свидание, если бы я не видел в том радости, излучая ее на вас вместе и в отдельности. Я влюблен в вас и моя любовь сводит вас. Здесь цветы, фрукты, шампанское. Вы ожидали нас.
        ЕВГЕНИЯ. Мне было крайне любопытно, решится ли приехать Орест на свидание, в котором будет присутствовать третий.

        Евгения подошла к художнику, глядя на него влекущей улыбкой.
        СЕРЖ. Я не третий, я наперсник. Наперсник, сводя влюбленных, всегда присутствует, пусть за дверью.
        СМОЛИН. Так встаньте за дверь.

        Орест вспыхнул, весьма недовольный тем, что втянули его в какую-то двусмысленную игру, и кто? Гордая, независимая госпожа Ломова. Любви и восхищения ей мало.
        СЕРЖ. Не сердитесь, милый друг. Я встану за дверью. Но нам надо обсудить нашу поездку в Италию.
        СМОЛИН. Нашу поездку в Италию?
        ЕВГЕНИЯ. Орест! (Взяла его за руку.) Не знаю, как, но именно он добился этого. Он сумел убедить меня, как важно для вас путешествие по Италии...
        СМОЛИН. Он предвкушает одно: погрузить нас в омут разврата.
        СЕРЖ. В омут любви!
        ЕВГЕНИЯ. Какая разница? Я с тобой, милый Орест, готова на все.
        СМОЛИН. А что его сиятельство?
        ЕВГЕНИЯ. Он влюблен в нас, и в его любви мы освободимся от сковывающего нас стыда. Он всего лишь наперсник, весьма забавный, отнюдь не дьявол.
        СМОЛИН. О, боги! Это ты меня уговариваешь?

        Орест обнимает и целует госпожу Ломову, казалось, совсем забыв о графе, который, стоя тут же, посылает воздушные поцелуи.
        СМОЛИН (отшатывается). Или это из какой-то пьесы?
        СЕРЖ. Есть такая пьеса, как говорит Гамлет.

        Граф отступает к двери, исчезает за нею, оставив ее полуоткрытой.
        Ломов, повелев уйти дворецкому, - их никто не замечал, - ринулся на графа и, засветившись, исчез.
        ГОЛОС ЮЛИ. Милый, мы умерли или еще живы?
        ГОЛОС МОРЕВА. Увы!
        ГОЛОС ЮЛИ. Увы?
        ГОЛОС МОРЕВА. Мы вне жизни.
        ГОЛОС ЮЛИ. Значит, и вне смерти. Это похоже на купанье в море. Давай не всплывать.
        ГОЛОС МОРЕВА. Юля!
        ЛОМОВ. Это же сон!  (Снова появляясь в яви в гостиной.)

        Граф Муравьев прикрывает дверь в спальню.
        ЛОМОВ. Что там?
        СЕРЖ. Репетиция идет.
        ЛОМОВ. Врешь, мерзавец!
        СЕРЖ. Милостивый государь, вы с ума сошли!

        Ломов влепил оплеуху его сиятельству. На странный звук пощечины из спальни вышли Орест и Евгения, явно смущенные.
        СЕРЖ. Вы мне за это ответите.

        Граф Муравьев выбежал вон из гостиной.
        ЕВГЕНИЯ. Что с ним?
        ЛОМОВ. А что с вами?

        Ломов тоже вышел из гостиной.
        ЕВГЕНИЯ. А что с нами? Мы просто репетировали. Разве нет?

        Евгения рассмеялась, взглядывая на Ореста нежно-нежно.
        Орест опустил глаза, раскланялся и хотел уйти. На лестнице его поджидал Ломов.
        ЛОМОВ. Орест, я прошу вас об услуге - быть моим секундантом в дуэли с Муравьевым.
        СМОЛИН. Дуэль? Что-то в Петербурге  участились дуэли, некоторые весьма смехотворные, некоторые со смертельными исходами, с явными нарушениями правил. И вы? Причины?
        ЛОМОВ. Лучше о них не говорить. Кроме одной. Но о том пусть его сиятельство толкует.

        Интерьер дома в стиле модерн в наши дни. Потехин обходит дом при свете дня, осторожно выглядывая из-за угла, как вдруг узнает девушку с рисунков Ореста Смолина. Она принимала разные позы, повернулась вокруг себя, радуясь свободе и легкости, как обычно ведут себя на пляже. И вдруг она взглянула прямо на него, это была Юля. Без шарма фотомодели и светской условности на лице, свобода и чувственная радость бытия!
        ПОТЕХИН. Кто здесь бродит, как Ева в Эдеме?
        ЮЛЯ. А вы Адам? (С усмешкой.) А похожи на банкира.
        ПОТЕХИН. Я и есть банкир.
        ЮЛЯ. Совратитель Евы?
        ПОТЕХИН. Мы с вами знакомы.
        ЮЛЯ. И да, и нет. Я, кажется, должна устыдиться своей наготы.
        ПОТЕХИН. Вы пленительны именно в своей наготе!
        ЮЛЯ. Но это сон.
        ПОТЕХИН. Во сне все можно, не правда ли? Могу я принять ванну с вами?

        Они за разговором входят в ванную комнату.
        ЮЛЯ (продолжая принимать позы, как модель художника).. С какой стати мне с банкиром принимать ванну?
        ПОТЕХИН. Хорошо. Я иначе представлюсь: я владелец этого дома, в котором вы обитаете...
        ЮЛЯ. Как Ева в Эдеме? Хорошо. Это будет живая картина «Адам и Ева». Нам нужно яблоко.
        ПОТЕХИН. Яблоко? Я сейчас.

        Потехин выходит и, прикрыв дверь, звонит из мобильника.
        ПОТЕХИН. Стас, я у ванной комнаты. Юля здесь. Одна. Она явно не в себе. Звони Бельской. Пусть одна приезжает за дочерью. Это условие, чтобы никто не пострадал.
        ГОЛОС  СТАСА. А художник?
        ПОТЕХИН. Его не видать. Если объявится, пусть уходит.
        ГОЛОС  ЮЛИ. Адам! Адам! Где яблоко?
        ПОТЕХИН. Черт! Черт!

        Кабинет Потехина. Вениамин у себя за столом при свете настольной лампы. Полина в халате заглядывает к нему.
        ПОЛИНА. Что нового?
        ПОТЕХИН. Постой. Тут дела поважней. Я жду звонка из Лондона и Парижа. Спокойной ночи.
        ПОЛИНА. Вряд ли я засну. Жду тебя.

        Полина отправилась побродить по дому, где оживают тени, провоцируя их на приключения. В сумерках белой ночи промелькнула мужская фигура, одетая под Пьеро.
        ПОЛИНА. Кто здесь? Орест? Морев?
        ОРЕСТ-МОРЕВ. Кто меня зовет?

        Мужская фигура вернулась, и теперь они оба стояли в свете белой ночи у окон, забранных белым шелком жалюзи, лишь смутно видя друг друга.
        ПОЛИНА. Полина. Я здесь хозяйка. Я могу дотронуться до вас?
        ОРЕСТ-МОРЕВ. Дотронуться?
        ПОЛИНА. Чтобы убедиться, вы мне всего лишь привиделись, или вы вполне реальны.
        ОРЕСТ-МОРЕВ. Нет, лучше до меня не дотрагиваться. Это опасно.
        ПОЛИНА. В каком смысле? Вы боитесь соблазнить меня?
        ОРЕСТ-МОРЕВ. А вы нет?
        ПОЛИНА. Я думала, вы фантом, который исчезает, стоит мне коснуться вас.
        ОРЕСТ-МОРЕВ. Я могу касаться вас, не исчезая.
        ПОЛИНА. Как это?
        ОРЕСТ-МОРЕВ. Как ангел.
        ПОЛИНА. Попробуйте. Мне еще не приходилось иметь дело с ангелом.
        ОРЕСТ-МОРЕВ. Но это же грех. Грех прелюбодеяния.
        ПОЛИНА. Тем это и любопытно. Сюда. Я знаю, здесь единственное укромное место.

        Они оказались в спальне. Полина раскрыла халат, расстегнула бюстгальтер и обнажила груди, соблазнительные для мужчин, возможно, как память младенческих наслаждений, когда утоление голода отдавало отрадой любви.
        ОРЕСТ-МОРЕВ. И ангел не устоял бы перед вами.

        Он коснулся руками ее, обрисовывая ее груди, небольшие, упругие, совсем еще девичьи.
        ПОЛИНА. В самом деле, вы можете меня касаться. Чудесно!
        ОРЕСТ-МОРЕВ. Ваш бюст - воплощение красоты и любви.
        ПОЛИНА. Я уже почти богиня.

        Полина сняла трусики, узкие, почти исчезающие, может быть, поэтому казались некой нарочитой уловкой, отдающей пошлостью.
        ОРЕСТ-МОРЕВ. Вы богиня!

        Она упала на край кровати. Он; раздеваясь, любовался ею, и взгляд его она ощущала по всему телу, вместе с дрожью волнения. Он прилег на нее сверху, и поцеловал в губы, затем, опершись на колени, в груди...
        ПОЛИНА. Нет, это не видимость, а вполне реальная, восхительная ласка.

        Она стала отвечать, то есть со своей стороны касаться его, и он не исчезал, сладостно нежный и милый, как ангел. Его страсть была воздушна и легка, как поцелуй ребенка, сказал бы поэт.
        ПОЛИНА. Как это ты делаешь?
        ОРЕСТ-МОРЕВ. Хорошо?
        ПОЛИНА. Очень. Так нежно, так упоительно сладко. Потрясающая нежность. Нега страсти. Восторг.
        ОРЕСТ-МОРЕВ. Это сон.
        ПОЛИНА. Сон?
        ОРЕСТ-МОРЕВ. Соитие, как и смерть, прекрасно лишь под покровом сна. Это Аполлон навевает нам сон. А ведь иначе восторжествует Дионис.
        ПОЛИНА. Упоительный сон. (Засыпает.)

        Спальня. Полина лежит в халате поперек кровати. Входит в сумерках белой ночи Потехин, опускается на кровать...
        ПОЛИНА. Орест!
        ПОТЕХИН (раскрывая полы халата). Орест? Что здесь было, черт возьми?
        ПОЛИНА. Как! Мне всего лишь приснилось?
        ПОТЕХИН. Полина, что приснилось?
        ПОЛИНА. Тебе лучше не знать.
        ПОТЕХИН (вскакивая на ноги). Здесь кто-то был?
        ПОЛИНА (поднимаясь тоже). Орест.
        ПОТЕХИН. Морев?
        ПОЛИНА. Орест.
        ПОТЕХИН. И ты, Полина?
        ПОЛИНА. Что значит «и ты»?
        ПОТЕХИН. Со Стасом мы обнаружили Юлю. Ирина Михайловна приезжала за нею.
        ПОЛИНА. А Морев?
        ПОТЕХИН. Его мы не нашли. Юля не отвечала на наши вопросы. Я решил, что она потерялась еще ночью одна, а Морев... Как! Он был здесь?
        ПОЛИНА. Орест.
        ПОТЕХИН. Где он?
        ПОЛИНА. Кто?
        ПОТЕХИН. Он должен уйти.
        ПОЛИНА. На верную смерть?
        ПОТЕХИН. Это его дело.
        ПОЛИНА. Ты можешь его защитить.
        ПОТЕХИН. Нет. Деборский не отстанет тогда и от нас. Он сойдется с Кротом, и тогда мы всего лишимся - и дома, и жизни. Ты этого хочешь?
        ПОЛИНА. Нет! На гребне успеха и счастья - всего вдруг лишиться? Боже!
        ПОТЕХИН. Это сегодня происходит сплошь и рядом. Если бы не Морев... Он должен уйти.
        ПОЛИНА. В таком случае, и я уйду.
        ПОТЕХИН. Что ты говоришь? Куда?!
        ПОЛИНА. Из этого дома.
        ПОТЕХИН. Ты готова оставить меня из-за Морева?!
        ПОЛИНА. Нет. Из-за того, что ты готов отдать его в руки Деборского.
        ПОТЕХИН. Я тут не при чем. Он не должен был оставаться здесь с его женой.
        ПОЛИНА. Если она не в себе. Что было ему делать с нею? Это несчастье.
        ПОТЕХИН. Тем более. Он просто должен был позвонить ее матери, чтобы та приехала за нею.
        ПОЛИНА. Вероятно, Юля не хотела. Это как в психлечебницу ее поместили бы.
        ПОТЕХИН. Это меня не касается. А он еще тут принимается за тебя. Да я сам готов его убить! Дерьмо!
        ПОЛИНА. Это был Орест.
        ПОТЕХИН. Морев.
        ПОЛИНА. Это был сон. Или наваждение, как у тебя с госпожой Ломовой было.
        ПОТЕХИН. Значит, столь ты развратна в душе, что лишь обнаруживает сон.
        ПОЛИНА. Я развратна? А знаешь, если я развратна, то с тобой. Впрочем, как ты со мной. А с ним все иначе. Он любит. Он любит нежно, наслаждаясь женской красотой до самозабвения, как если бы писал. Вот это любовь! Я это поняла сразу, с первой встречи. Я не поверила себе и лишь посмеивалась, глядя на него и слушая его рассказы о первых владельцах дома, которых он и вызвал к жизни.
        ПОТЕХИН. Он маг и волшебник.
        ПОЛИНА. Он художник.
        ПОТЕХИН. Постой! Ты хочешь сказать, что влюбилась в него с первого взгляда?
        ПОЛИНА. Возможно.
        ПОТЕХИН. Вот дерьмо.
        ПОЛИНА. Кажется, и ты, Вениамин, влюблен.
        ПОТЕХИН. В кого?
        ПОЛИНА. В госпожу Ломову.
        ПОТЕХИН. Это портрет. Это мираж.
        ПОЛИНА. Но ты влюблен. Это главное. Вот и я влюблена. Во всем этом при нынешних нравах не было бы ничего такого, кроме отрады и счастья сверх, если бы не это осложнение с  Юлей и Деборским.
        ПОТЕХИН. Теперь я вижу, это как рок. Слишком все хорошо складывалось.
        ПОЛИНА. Но еще удивительнее могло быть! Я пойду приму ванну. (Уходит.)

        Потехин идет по дому, разговаривая по телефону.
        ПОТЕХИН. Стас, он должен быть здесь. Если ты с ним заодно, найди способ выйти сухим из воды.

        Мансарда Ореста Смолина. Марианна прислушивается к грохоту лифта с тревогой. Входит Орест Смолин, серьезный и грустный.
        МАРИАННА. Орест?
        СМОЛИН.. Была дуэль. Стрелялись Ломов и граф Муравьев. Игнатий убит.

        Марианна уходит к себе, чтобы Орест не видел ее в муках слез и досады, а там еще пуще расплакалась, решив, что теряет Ореста.
        Орест вошел к ней; она приподнялась с кровати, на которую упала, он обнял ее.
        СМОЛИН. Добрая душа.
        МАРИАННА. А Женя? Ты ее видел? Как она?
        СМОЛИН. В недоумении. Пожимает плечами. Сидит в кресле, принимая позу, как на портрете, глядя перед собой в одну точку.

        Марианна невольно рассмеялась и снова залилась слезами.
        СМОЛИН. Что ты плачешь?
        МАРИАННА. Нет, нет, ничего, кроме досады, я не испытывала к нему последнее время, хотя сама виновата. Уж такая у меня судьба!

        Орест понял: девушка оплакивала свою судьбу, - он снова ее обнял, но она, смахивая слезы с лица, отодвинулась от него.
        СМОЛИН. Постой.
        МАРИАННА. Что?
        СМОЛИН. Я не думал о женитьбе, но теперь вижу, что с этим тянуть нечего.
        МАРИАННА. Конечно!

        Марианна упала на кровать, расплакавшись навзрыд, отбиваясь руками от его прикосновений.
        СМОЛИН. Выслушай меня.
        МАРИАННА. Что вы хотите еще сказать?!

        Забила руками по кровати и по стене она, как в истерике.
        СМОЛИН. Выходи за меня замуж, Мари.
        МАРИАННА. Что?! Вы любите меня, не ее?!

        Она мигом вскочила на ноги.
        СМОЛИН.Теперь это ясно мне.
        МАРИАННА. Теперь? Почему теперь?

        Марианна устремилась из своей комнатки в другие комнаты и мастерскую.
        СМОЛИН. Я потому затянул с портретом госпожи Ломовой, что остерегался вступать в ее игру вообще и со мной в особенности. Игра в ее характере и в духе нашего времени. Я недаром потянулся к натуре. В тебе была естественность природы, подлинность юности, чистота...

        Орест раздумывал вслух, то и дело привлекая к себе Марианну и вновь отпуская, ибо она нуждалась в движении.
        МАРИАННА. Я не была столь чистой, иначе не поддалась бы соблазну... сделаться субреткой.
        СМОЛИН. И в этом ты была естественна. Юность идет на риск, как сказано у поэта: "И жить торопится, и чувствовать спешит". Ты и предстала передо мной во всей силе весны. Как было не полюбить тебя?
        МАРИАННА. Сказать надо было.
        СМОЛИН. Я говорил, твердил о том, как поэты стихами, линиями и красками твоей весны.
        МАРИАННА. Уф! Я не думала, что столь трудно выслушивать объяснение... Это объяснение в любви... весне  или мне?
        СМОЛИН. Да, Мари, я люблю вас от всего сердца, и оно принадлежит вам.
        МАРИАННА. Что ж, я отдаю вам себя всю, вместе с моими веснами, какая есть.

        Орест, вместо того чтобы обнять ее, потянулся к бумаге и карандашу. Марианна, рассмеявшись, снова заплакала, и тогда он бросил карандаш.
        МАРИАННА. Сейчас, что ли? Нельзя ли подождать до ночи, если не до свадьбы?
        СМОЛИН. Как хочешь.
        МАРИАННА. Не хочу я мешать счастье с горем. Мне надо поехать к сестре.
        СМОЛИН. Я отвезу тебя.
        МАРИАННА. Нет, я же сказала, не хочу мешать счастье с горем. Я поеду к Жене и останусь у нее до похорон.
        СМОЛИН. Ты не сердишься на нее?
        МАРИАННА. За что? Ах, да, мне же отказали в доме. И поделом. Зачем же я туда поеду?

        И тут загромыхал лифт, и пронесся звонок. Это подъехала Евгения Васильевна.
        ЕВГЕНИЯ. Я на минуту. Хотела с тобой свидеться.

        Сестры впервые расцеловались, у Марианны слезы, у Евгении лишь ярче заблестели глаза, совершенно необыкновенно выражая боль.
        От Марианны Евгения потянулась к Оресту, он не обнял ее, что могло быть всего лишь выражением сочувствия, но и в этом ей отказали. Орест не отводил глаз от Марианны, и та, смахивая слезы, смеялась.
        Евгения со вниманием поглядела на них, догадываясь, что здесь произошло, а те и не были в силах скрыть счастье, как влюбленные, которые только-только объяснились.
        Евгения заторопилась. Марианна вышла проводить ее.
        ЕВГЕНИЯ. Я приехала в город, чтобы увидеться с Сержем. Дала ему денег, чтоб он мог уехать за границу, чтобы избежать ареста и суда. И я уеду.
        МАРИАННА. Послушай, он, кажется, из тех, кто предпочитает себе подобных. Ну, ты понимаешь, о чем я говорю.
        ЕВГЕНИЯ. Пускай. Он при этом далеко неравнодушен к женщинам. Он любит меня до безумия.
        МАРИАННА. Он любит твои деньги.
        ЕВГЕНИЯ. Пускай. У меня будет титул. Русская графиня в Париже - это весьма притягательная фигурка. А ты выходи замуж за Ореста, и вы можете поселиться на Каменном острове. Ты же моя сестра. Я всегда так относилась к тебе. Да и Ореста я люблю. Теперь буду любить как брата. Тоже хорошо.
        И сестры залились слезами, обнимая друг друга.

        Дом в стиле модерн в наши дни. Полина и Коробов у оранжереи. У машины Потехин с мобильником.
        ПОЛИНА. Владимир Семенович, Юля могла вообразить, что осталась в начале века, но не Морев. Однако его нет. В доме и в саду все перерыли с собакой.
        КОРОБОВ. По секрету... я вывез Морева, здесь его нет.
        ПОЛИНА. Слава Богу! Но ему необходимо уехать и тайно. Иначе ему несдобровать. Да и вам. Будьте осторожнее.

        ПОТЕХИН (по телефону). С художником я бы сам расчелся, если бы нашел. У меня его нет. С собакой обыскали всюду.
        ГОЛОС ДЕБОРСКОГО. Я должен сам убедиться. Сейчас мне море по колено.
        ПОТЕХИН. Сожалею. Такое прелестное создание...
        ГОЛОС ДЕБОРСКОГО. С вашими маскарадами, с явлениями мертвецов вы окончательно свели ее с ума. Открывайте ворота. Иначе взорву.
        ПОТЕХИН. Калитку открою. Войдешь один и без оружия. Войны между нами нет.
        ГОЛОС ДЕБОРСКОГО. Добро!
        ПОТЕХИН (убирая мобильник). Полина, в дом скорее. Пусть Стас достанет оружие. Юля покончила с собой. Дебил на все способен.

        Едва открылась калитка, началась стрельба. Деборский шел с автоматом и крушил все вокруг. Потехин, отходя к двери, достал пистолет. Деборский буквально изрешетил его пулями. Стас, разбив окно, со второго этажа уложил Деборского и двух его охранников.
        Показался Коробов с автоматом; из дома вышла Полина в состоянии шока, то есть ощущая себя в подвешенном положении, как фигурки людей на картинах Шагала, а где-то внизу и вдали вспыхивали сцены нынешнего дня, столь протяженного, как вся ее жизнь.

        Мансарда в высоком шестиэтажном доме в стиле модерн. Входят Полина в том же светлосером костюме, в котором художник увидел ее впервые, и Морев.
        ПОЛИНА. Как! Вся та жизнь Ломовых и Ореста Смолина с Марианной - это ваши фантазии?
        МОРЕВ. А картины и рисунки Ореста? Или мои фантазии проступали перед вами в виде оживающих изображений?
        ПОЛИНА. Да.

        В глубине мастерской, как из дали времен, пока длится диалог, мелькают картины в духе Зинаиды Серебряковой: маленькие дети - мальчик, девочка и совсем маленькая девочка - сидят за большим столом, покрытом белой скатертью, обедают... Это в годы Первой мировой войны. На другой картине - та же самая маленькая девочка лет через десять, с тремя куклами, каштановые волосы, отдающие позолотой, тонкие губы, подбородок, большие черные глаза, на щеках румянец, как с мороза... И две картины: одна - «Балетная уборная. Снежинки», другая - «Девочки-сильфиды», - в одной из юных балерин можно узнать маленькую кроху из времен Первой мировой войны.
        Трепетная, прекрасная юность вступает в жизнь вопреки всем тяготам суровых лет. Вероятно, это картины Ореста Смолина, а писал он, видимо, со своих детей, в девочках угадывается облик Марианны.
        МОРЕВ. Что если и ваша жизнь в доме в стиле модерн на Каменном острове - всего лишь ваши и мои фантазии, которые сплелись в единый узел?
        ПОЛИНА. В единый узел любви? С этим я согласна. Я словно проснулась от сна, в котором меня преследовали сладостные и ужасные дела и события. Сны Золушки о том, как она превратилась в принцессу.
        МОРЕВ. В газетах пишут, будто особняк на Каменном острове приобретен с какими-то нарушениями. Что же будет?
        ПОЛИНА. Будет судебное разбирательство. Но это, надеюсь, помимо меня, поскольку я еще не вступила в права наследства. И, слава Богу, меньше ненужных, напрасных хлопот.
        МОРЕВ. Вы спокойны и даже смеетесь. Это хорошо
        ПОЛИНА. Но у меня достаточно денег, чтобы предложить вам совершить поездку в Италию, столь необходимую для художника, как было исстари, один или со мной.
        МОРЕВ. Нет, мне Италия не нужна, если ты хочешь быть со мной.
        ПОЛИНА. Я хочу быть с тобой, но Италия - это же прекрасно!
        МОРЕВ. Быть с тобой прекрасно. А прекрасное, как говорили древние, трудно.
        ПОЛИНА. Ты думаешь, тебе будет трудно со мной?
        МОРЕВ. О, нет! Но красота, счастье - все это, как взойти на вершину мира, трудно.
        ПОЛИНА. Я - красота? Вы смеетесь надо мной. Я всегда ощущала себя Золушкой, и это чувство сохранилось во мне, вопреки внешнему успеху.
        МОРЕВ. Правильно. Если Золушка и превращается в принцессу, она в душе остается Золушкой, ибо лишь страдающая душа прекрасна. Иначе она становится пустышкой, попрыгуньей, по Чехову.
        ПОЛИНА. Я становлюсь, на ваш взгляд, такой?
        МОРЕВ. Нет, нет. В вас есть достоинство, ум, красота...
        ПОЛИНА. Опять красота! Я ведь почти дурнушка. Лишь хорошие вещи скрадывают мое уродство.
        МОРЕВ. Теперь вы смеетесь над собой. Это правильно. Я говорю о красоте личности, а не лица.
        ПОЛИНА. Как трудно с вами разговаривать. Вы все время меня куда-то подбрасываете. А я хожу по земле. Не хочу быть не лучше и не хуже, какая есть.
        МОРЕВ. Лучше нельзя быть. Вы в зените возраста, карьеры, красоты.
        ПОЛИНА. Опять!
        МОРЕВ. И не только вы. Ныне много прекрасных женщин, не говорю о фотомоделях и актрисах, просто на улице, в метро бросаются в глаза. И почти все курят. Прекрасное - трудно.
        ПОЛИНА. А нельзя нам просто объясниться в любви?
        МОРЕВ. Мы это и делаем.
        ПОЛИНА. Хорошо. Скажите, это были вы со мной тогда ночью? Это вас я приняла за Ореста?
        МОРЕВ. А он выдавал себя за ангела?
        ПОЛИНА. Значит, это были вы.
        МОРЕВ. Нет, я бы не стал выдавать себя за ангела.
        ПОЛИНА. А откуда в таком случае вы знаете, что он выдавал себя за ангела?
        МОРЕВ. Из новелл эпохи Возрождения.

        Вид из окна сверху - золотые вертикали Санкт-Петербурга в сиянии неба и вечности.

                                                                              
2006          

        КАБАРЕ "БРОДЯЧАЯ СОБАКА"
        Киносценарий

        Закатное небо над Петербургом 10-х годов XX века с его золотыми вертикалями шпиля колокольни церкви Петропавловской крепости с ангелом, Адмиралтейства - с парусником и купола Исаакиевского собора - с погружением в ночные сумерки улиц...
        Из затемнения возникает эмблема кабаре, занимая весь экран: собака неясной породы с головой, повернутой к хвосту, с лапой на театральной маске; ниже надпись:

                                 ПОДВАЛЪ БРОДЯЧЕЙ

                                 С     О     Б     А     К     И

                                Михайловская площадь,5

        Эмблема спадает или взмывает вверх, как занавес, и мы оказываемся в полуподвальном помещении с гостиной с камином, с буфетом и уборными, а центральное место занимает небольшой зал со сценой, с которой в исполнении Хора звучит «Собачий гимн». Хор состоит из девушек и юношей с особенной красотой, одетых чисто театрально, иногда в масках, под стать убранству кабаре, простому и вместе с тем изысканному, как диковинные цветы на стенах и потолке, или персонажи из сказок Гоцци, словно проступающих  со стен и из-за угла.
        За пианино Цыбульский Николай Карлович, композитор и музыкант, в потертом фраке, слегка выпивший (его постоянно кто-нибудь угощает вином и даже обедом, поскольку гол как сокол), играет безвозмедно вальсы собственного сочинения и временами вдохновенно импровизирует.

                        ХОР...
        Во втором дворе подвал,
        В нем - приют собачий.
        Каждый, кто сюда попал, -
        Просто пес бродячий.
        Но в том гордость, но в том честь,
        Чтобы в тот подвал залезть!
        Гав!

        В буфете за одним из столиков Борис Пронин, худощавый, очень подвижный, энтузиаст по темпераменту, артист Александринского театра на второстепенных ролях, чуть ли не статист, в большей мере помощник Мейерхольда во всех его начинаниях и неожиданный организатор артистического кабаре "Бродячая собака", его художественный руководитель и директор. К нему подсаживается Николай Петров, по прозванию Коля Петер, его помощник.
        ПЕТРОВ (к буфетчику). Кузьмич, какое нынче меню?
        КУЗЬМИЧ. Все то же. Выбор невелик.
        ПЕТРОВ. Нет, что там написано?
        КУЗЬМИЧ. Коля Петер, вы хотите, чтобы я прочел меню вслух? Извольте.

        Берет в руки листок с эмблемой «Бродячей собаки» и эпиграфом из Козьмы Пруткова:
«Пища столь же необходима для здоровья, сколь необходимо приличное обращение человеку образованному» и читает:

        В 6 часов у нас обед
        И обед на славу.
        Приходите на обед.
        Гау! Гау! Гау!

        Очень смешно. (Читает.) В «Бродячей собаке» ежедневно интимные обеды (5-9 часов вечера). А вот и меню на субботу 27 октября 1912 года.
        ПЕТРОВ. Наконец-то дошли до главного.
        КУЗЬМИЧ. Собачьи битки с картофелем - 40 копеек.
        ПЕТРОВ. Из настоящей собатчины? Мы не каннибалы!
        КУЗЬМИЧ. Из говядины, Коля Петер, из говядины.
        ПЕТРОВ. Почему в таком случае собачьи битки?
        КУЗЬМИЧ. По применению. Для собак. Для настоящих бродячих собак. А для тех, которые имеют дом и привычны к пище хозяев, холодный поросенок с хреном и сметаной. И то же за 40 копеек. Дешево. Разоримся. Холодная осетрина провансаль. Это 75 копеек. Беффштекс с гарниром - 75 копеек. Вам что подать?
        ПЕТРОВ. Вина, братец. Ты так вкусно читаешь меню, что я уже сыт. Мадеры.
        ПРОНИН. Что, Коля Петер, в кармане пусто?

                     ХОР...
        Лаем, воем псиный гимн
        Нашему подвалу!
        Морды кверху, к черту сплин,
        Жизни до отвалу!
        Лаем, воем псиный гимн,
        К черту всякий сплин!
        Гав!

        Хор сбегает в зал, часть его усаживается здесь за столики, сливаясь с публикой, другая часть, прежде всего юноши, спешит в буфет, кто-то голоден, кому-то надо выпить...

        Два немолодых актера.
        СЕРАФИМ. Гимн у меня неизменно вызывает столь отчаянные патриотические чувства, что мне хочется тотчас выпить.
        ГАВРИЛА. Серафим! В чем проблема, дружище? Идем в буфет. Я охотно составлю тебе компанию.
        СЕРАФИМ. Мне не можешь ты, Гаврила, составить компанию.
        ГАВРИЛА. Что я не той породы?
        СЕРАФИМ. Не в породе суть, а в природе вещей, что отягощает как твой карман, так и мой. И там, и здесь пусто.
        ГАВРИЛА. А разве мы не выступали вместе с Хором и не заработали на глоток вина?
        СЕРАФИМ. Нет. Ведь мы здесь выступаем ежевечерне и даже еженощно не ради денег, а как черти играют в карты...
        ГАВРИЛА. А как черти играют в карты?
        СЕРАФИМ. Как сказано у Пушкина, чтоб только вечность проводить.
        ГАВРИЛА. Это скучно. Я все-таки пес, а не черт. А бродячий пес всегда найдет себе пропитание и выпивку.
        СЕРАФИМ. Хорошо. Я составлю тебе компанию.
        Уходят.

        Кабинет художественного руководителя и директора кабаре, похожий на мастерскую и артистическую уборную, с зеркалами и афишами.
        Ольга Глебова, актриса, переодевшись, смотрится в зеркало, Сергей Судейкин, ее муж, художник, расхаживает; входит Пронин.
        ПРОНИН. Ах, вы здесь! А я без стука.
        ГЛЕБОВА. Это мы без стука, Борис Константинович. Что это вы прищурились?
        СУДЕЙКИН. Жить в мансарде дома (показывает пальцем вверх) и творить миры в подвале...
        ПРОНИН. Да, найти этот подвал было для меня счастьем!
        ГЛЕБОВА. Да уж.
        ПРОНИН. А ведь немало пришлось побегать по городу, Ольга Афанасьевна. Идея была простая - найти приют для бездомных актеров, приезжающих в столицу на гастроли или за фортуной
        ГЛЕБОВА.  И фантазия разыгралась - до артистического кабаре! Из ничего - и вдруг!
        ПРОНИН. Из винного погреба в считанные дни сотворить артистическое кабаре могли только художники, друзья мои!
        СУДЕЙКИН. Да, мы с Сапуновым проявили страшный темперамент, но это ты в нас возбудил, вечно в полете пребывающий...
        ПРОНИН. Ольга Афанасьевна, на вас туника.
        ГЛЕБОВА (невольно показывается). Да.
        ПРОНИН (глядя на нее с восхищением). Не в том чудо. Можно подумать, вы в ней родились.
        СУДЕЙКИН. Да, как Афина-Паллада в шлеме, с полным боевым снаряжением, вышла из бедра Зевса.
        ПРОНИН ( весь в движении). А вы не родились, а изваяны из мрамора Пигмалионом...
        СУДЕЙКИН. Разрази меня гром, да! Сначала возникает рисунок задушевный, затем платье сшить можно, и возникает новый образ... (Показывает руками, колдуя вокруг жены.)
        ПРОНИН. Галатея! Она рождается из мрамора с полным боевым снаряжением юной женственности... Это вам надо разыграть...
        СУДЕЙКИН. Галатея перед тобой, если тебе угодно. Я художник, не актер.
        ПРОНИН. Сережа, ты же будешь играть себя. В конце концов, ты можешь изъясняться лишь знаками. Кто нам интермедию напишет? (Оглядывается и уходит.)
        СУДЕЙКИН. Во что это он нас впутывает?
        ГЛЕБОВА. Мой Пигмалион, я твоя Галатея. Когда была жизнь, как в сказке или в мифе, отчего же ее не разыграть?
        СУДЕЙКИН. Была жизнь. Что она стала для нас воспоминанием?
        ГЛЕБОВА. Прекрасным сном, который нам снится. Я буду рада погрузиться в миф.
        СУДЕЙКИН. А Сапунов взял и утонул. И меня точно коснулась смерть.
        ГЛЕБОВА. Нас всех коснулась его смерть. Из нашего круга молодых и веселых первая смерть.
        СУДЕЙКИН. Вина хочешь? Идем. Я выпью.

        Два молодых человека из Хора в полупрозрачных блузах, вошедших в моду, может быть, благодаря Андрею Белому.
        СЕРГЕЙ. Мы разыгрываем то, что с нами происходит. Наша жизнь - театр вседневный и всенощный!
        ЕВГЕНИЙ. А что с нами происходит?
        СЕРГЕЙ. Всякие чудеса. Я, к примеру, влюблен.
        ЕВГЕНИЙ. Эка новость! Ты влюбился, я думаю, еще до того, как родился.
        СЕРГЕЙ. Еще бы! Любовь взлелеяла мою жизнь. Я и появился на свет влюбленный по уши.
        Показываются девушки в легких летних современных платьях.
        ЕВГЕНИЙ. А в кого ты влюблен? В Лику? В Тату? Неужели в Лару?
        СЕРГЕЙ. Это секрет.
        ЕВГЕНИЙ. Для друзей секретов нет.
        СЕРГЕЙ. Это секрет для меня самого.
        ЕВГЕНИЙ. Значит, ты сам себе не друг.
        СЕРГЕЙ.  А если ты мне друг, помог бы мне разгадать тайну моей любви.
        ЕВГЕНИЙ. Легко.
        СЕРГЕЙ (пугается). Неужели?!
        ЕВГЕНИЙ. Пари?
        Девушки подходят к ним.
        ЛАРА. Пари?

        В гостиную входит высокого роста гусар с юным лицом. Это Всеволод Гаврилович Князев, поэт, автор гимна "Бродячей собаки"... К гусару подходит мужчина, хромой и учтивый, с подведенными глазами в ореоле длинных ресниц, он не Пьеро и не Арлекин, а скорее сатир или фавн, прикинувшийся поэтом. Это Михаил Алексеевич Кузмин. Ему под сорок, но выглядит моложе своих лет.
        КУЗМИН. Милый друг, рад тебя видеть. Ты меня спас от смертной скуки. Не терплю я женщин, ты знаешь, в особенности, красивых и развратных... А здесь-то иных и нет. Я понимаю древних греков. Не знаю, как с мальчиками, но красота юности - сама любовь и идеал ее.
        КНЯЗЕВ. Это как любовь отца к сыну, в котором он видит свое рождение в красоте? Это я понимаю, Михаил Алексеевич, и меня трогает ваше отношение ко мне. Но, кажется, вокруг во всем этом видят что-то темное.
        КУЗМИН. Эрос - это отнюдь не радость, это темное, откуда рождается свет и все живое. Тебя спрашивал хунд-рук. Не сказал зачем, но что-то затевает уж точно.

        Хор носится по залам, не без споров и шуток, девушки обращают внимание на молодых поэтов, которые называют себя гиперборейцами...
        ЛИКА. Кто такие?
        СЕРГЕЙ. Слыхал, они называют себя гипербореями.
        ТАТА. Это что за народ?
        ЛАРА. О, это вечно юный народ! Живет далеко на севере. Ну, это для греков - далеко на севере. А для нас - где-то здесь поблизости, в пределах Северной Пальмиры. Вот этот народ объявился в «Бродячей собаке»...
        ЕВГЕНИЙ. Ну, конечно, на собачьих упряжках примчались! Идем к ним.

        Большая комната с камином и с круглым столом, над которым люстра с деревянным обручем; с них свисают белая женская перчатка и черная бархатная полумаска. Вдоль стен сплошные диваны. За столом тринадцать стульев. Молодые люди, в некоторых из них, кроме Гумилева, Мандельштама, Князева, мы узнаем Сергея Городецкого, Владимира Пяста, Михаила Лозинского, Алексея Толстого и др., и две дамы - Анна Ахматова и Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева. Все очень молоды, до удивления.
        ЕВГЕНИЙ. Ба! Знакомые мордашки!
        ЛАРА. Тсс! Если мы бродячие псы и псиши,  это поэты, народ гордый и вспыльчивый. Чуть что - бросают перчатку, дают пощечину, да столь звонкую, что даже голос Шаляпина пропал было под сводами Мариинского театра...
        СЕРГЕЙ.  Это же Гумилев, конквистатор и путешественник.
        ЛАРА. Он самый. Ему-то влепил пощечину Максимилиан Волошин, силач, счастливый его соперник...
        ЕВГЕНИЙ. Старая история. На дуэли кто-то из них потерял калошу...
        ЛАРА. Зато никто ни жизни, ни чести. Оба поэта проявили львиное бесстрашие.
        ЕВГЕНИЙ. Гумилев теперь синдик Цеха поэтов. Они-то создали издательство
«Гиперборей».
        СЕРГЕЙ. Ах, вот откуда эти гипербореи! Надо свести с ними знакомство, тем более что среди них есть хорошенькие женщины.
        ЕВГЕНИЙ. Хорошенькие женщины. Красавицы, каких свет не видывал. А смуглая - настоящая гречанка.
        ЛАРА.  Анна Ахматова.
        СЕРГЕЙ. Это она? О, боги!
        ЕВГЕНИЙ. Ну, она совсем молода.
        СЕРГЕЙ. Однако грустна и серьезна среди всеобщего веселья.
        ЛАРА.  Любовь у нее смешана с мыслью о смерти.
        ЕВГЕНИЙ. Тсс!

        Гумилев за круглым столом ведет себя, как на заседании Цеха поэтов, важно и чинно, что вызывает смех и шутки его товарищей, но он невозмутим, также невозмутимо шепелявит и картавит, с крупным мясистым носом, с косым взглядом становясь иногда положительно уродлив...
        ЛИКА. Крошка Цахес. Только фея вытянула его в росте и одарила, вместо чудесных волос, прекрасными руками...
        ТАТА. И очаровательной улыбкой!
        ЛАРА. В самом деле, стоит ему улыбнуться, он становится положительно хорош.
        ЕВГЕНИЙ. И все же в нем есть что-то деланное. Автомат.
        СЕРГЕЙ. Гумилев столь тонок и высок, что приходится ему держаться прямо, чтобы не сложиться попалам или колесом, поскольку он необыкновенно гибок, как лоза, как бамбук.
        Гумилев так себя и ведет: взрослый человек с тайной детства.
        ГУМИЛЕВ. «Для внимательного читателя ясно, что символизм закончил свой круг развития и теперь падает... На смену символизма идет новое направление, как бы оно ни называлось, акмеизм ли... или адамизм...»
        МАНДЕЛЬШТАМ. Конечно, акмеизм. Нельзя предлагать два названия, если мы единомышленники. Что такое адамизм?
        ОДИН ИЗ ПОЭТОВ. От Адама!
        МАНДЕЛЬШТАМ. Обладать твердым, мужественным взглядом, быть ближе к природе - при чем тут Адам? Это от греков, как и понятие «акме» - цветенье, высший миг.
        АХМАТОВА. Он прав.
        ГУМИЛЕВ. «Мы не решились бы заставить атом поклоняться Богу, если бы это не было в его природе. Но, ощущая себя явлениями среди явлений, мы становимся причастны к мировому ритму...»
        ДРУГОЙ ИЗ ПОЭТОВ. К мировому разуму?
        ГУМИЛЕВ. «Наш долг, наша воля, наше счастье и наша трагедия - ежечасно угадывать то, чем будет следующий час для нас, для нашего дела, для всего мира и торопить его приближение...»
        ТРЕТИЙ ИЗ ПОЭТОВ. Да, будем, как Лермонтов, как говорит Мережковский, поэтами сверхчеловечества.
        ГУМИЛЕВ. «Всегда помнить о непознаваемом, но не оскорблять своей мысли о нем более или менее вероятными догадками - вот принцип акмеизма... Разумеется, познание Бога, прекрасная дама Теология остается на своем престоле, но ни низводить ее до степени литературы, ни литературу поднимать в ее алмазный холод акмеисты не хотят. .»
        МАНДЕЛЬШТАМ. Мы не последуем за Данте.
        ГУМИЛЕВ. Мы последуем за Шекспиром.
        В руках гиперборейцев тоненькая книжечка в коричневато-желтой обложке с черными буквами «Гиперборей».

                       ХОР
        Мы длинной вереницей
        Пойдем за синей птицей...

        ЕВГЕНИЙ. Нет, это из другой пьесы...

                      ХОР
            (поет с представлением)
        А мы порою росной
        За голубою розой
        В беспечных грезах сна
        Взовьемся, как весна.
        Нет, лучше мы проснемся
        И в яви унесемся
        Безустали лететь
        И петь, и петь, и петь!
        А будет вот как проще -
        Мы приземлимся в роще.
        Иль на зеленый луг
        И встанем тотчас в круг,
        И в легком, нежном трансе
        Закружимся мы в танце.

        Эмблема кабаре спадает и свивается, как занавес.
        В гостиной собираются гости, Ольга Высотская и Алиса Творогова, актрисы Старинного театра, замечают появление Гумилева, который поднимает лицо на деревянный обод люстры, с которого свисают бархатная черная полумаска и длинная женская перчатка; они усаживаются за отдельный столик в зале с затемненной сценой...

        АЛИСА. Гумилев. Он не заметил тебя.
        ОЛЬГА. Заметил, поэтому и взглянул на мою перчатку, которую меня угораздило забросить на люстру в день, точнее в ночь открытия кабаре в прошлом году, а Евреинов - полумаску... Сапунов одобрил нашу шалость... Боже! Как можно утонуть в Финском заливе, даже если лодка перевернулась? С тех пор я всего боюсь.
        АЛИСА. Я-то думаю, не смерть Сапунова, а новая встреча с Гумилевым в Териоках подействовала на тебя так.
        ОЛЬГА. Как?
        АЛИСА. Сама знаешь.
        ОЛЬГА. Я знаю, он влюблен в меня и любит.
        АЛИСА. Невероятно. Это скорее, как Дон Жуан в донну Анну, чтобы похвастать своей очередной победой.
        ОЛЬГА. Поэт всегда Дон Жуан... В этом его прелесть и соблазн.
        АЛИСА. Ты потеряла голову.
        ОЛЬГА. Я давно ее потеряла.
        АЛИСА. Что ты говоришь?
        ОЛЬГА. Ах, что я сказала?
        АЛИСА. Ну, на что ты можешь рассчитывать? Он женат. И на ком?
        ОЛЬГА. Знаю, на ком. Я их чуть не разлучила.
        АЛИСА. Чуть - не считается.
        ОЛЬГА. В знак примирения они совершили поездку в Италию.
        АЛИСА. Нет, скорее в ожидании рождения сына, что их сблизило, как бывает.
        ОЛЬГА. Я знаю лучше, как бывает.
        АЛИСА. Что ты хочешь сказать? Он бегал за тобой, пока жена собиралась рожать? Если так, у него нет сердца. Забудь. Он погубит тебя.
        ОЛЬГА. Лучше погибнуть от любви, чем из-за ее отсутствия или утраты.

        Подходит Гумилев, и Алиса со всевозможными телодвижениями уступает ему свое место.
        ГУМИЛЕВ. Как поживает ваша мама?
        ОЛЬГА. Вы нарочно спрашиваете о моей маме, чтобы напомнить мне, что вы ей не понравились? То есть не захотели понравиться.
        ГУМИЛЕВ. Как же я мог понравиться вашей маме, Ольга Николаевна? Женатых мужчин мамы не жалуют. И это правильно.
        ОЛЬГА. О том ли речь, Николай Степанович?
        ГУМИЛЕВ. О чем?
        ОЛЬГА. Я давно вас не видела. Соскучилась. А вы?
        ГУМИЛЕВ. Как же! Как же! Вы и в стихах моих являетесь, и во сне, и в объятиях другой...
        ОЛЬГА. Другой? Я вижу, вы-то не скучаете.
        ГУМИЛЕВ. Не скучаю, некогда. В журнале «Аполлон» я первая скрипка, и поэт, и критик.
        ОЛЬГА. А еще, говорят, вы там принимаете молодых поэтесс...
        ГУМИЛЕВ. Да. И даже запираюсь, чтобы дать уроки стихосложения. Это мое любимое занятие. Мне бы читать лекции в университете, да недоучусь никак.
        ОЛЬГА. Вы еще и учитесь?
        ГУМИЛЕВ. Чему вы удивляетесь? Есть мужчины, которые поздно взрослеют.
        ОЛЬГА. Быть взрослее, чем сегодня, вам нельзя.
        ГУМИЛЕВ. В самом соку? И вы такая. По этому случаю надо выпить вина.
        Уходят в буфет.

        Входит тонкая, стройная и очень гибкая в движениях молодая женщина в узкой юбке (шик парижской моды) в сопровождении элегантно одетого господина (Николай Владимирович Недоброво, поэт и критик)..
        Два молодых поэта.
        ПЕРВЫЙ. Боже! Ахматова красавица, античная гречанка. И при этом очень неглупа, как я слышал, хорошо воспитана и приветлива.
        ВТОРОЙ. И поет любовь, как Сафо.
        На затемненной сцене идут таинственные приготовления к интермедии... Мелькают силуэты сатиров и нимф... Пронин проносится туда и сюда, отдавая последние указания телодвижениями и жестами и даже клавишами пианино...
        Затемнение.

        На сцене вспыхивает свет с видом моря и неба...На площадь над морем выходит Хор сатиров и нимф...
        Рукоплескания и голоса.
        ДАМА. Ах, что ж это будет?
        ДРУГАЯ ДАМА. А  фавн похож на неутомимого художественного руководителя кабаре Бориса Пронина.
        ПАЛЛАДА. Это же Хор, а он корифей.

                       КОРИФЕЙ
        Царь Кипра на заре, купаясь в море,
        Увидел женщину себе на горе...
           (Нимфы подают голос, при этом пляшут.)
        - Ах, что за диво - женщина?  - Она
        Из моря выходила и одна,
        Нагая, красотой своей блистая,
        Как лебедей летящих в небе стая...
        И также вдруг исчезла в синеве,
        Прелестна и нежна, как вешний свет.

        Выходит царь Пигмалион (Судейкин) в сопровождении раба (Коля Петер). Перед ними статуя, укрытая покрывалом.

        - Царю явилась женщина для вида?
        - Иль то была ужель сама Киприда?!
        - Царь снова в руки молот и резец
        Схватить во мраморе сей образец.
        Лишился сна, он весь в трудах могучих,
        Как Зевс разит бесформенные тучи,
        И вот чиста, прозрачна, как мечта,
        Явилась перед нами красота!

 В глубине сцены изваяние, столь прекрасное и пленительное, под легким покровом туники...
        ПИГМАЛИОН (не верит своим глазам). Сияет свет теплом весны и жизни... Ужели это мое творение?  Или явилась сама богиня? Прекрасней и прелестней, чем мне привиделась на заре... Увы! Увы! В ней красота сияет без неги и дыхания, как смерть светла на грани мук и небытия, когда душа возносится, свободой упоена... Нет, красота не форма, а сиянье жизни, она жива! (Протягивает к статуе руки.)
        РАБ. Это камень, царь. В камнях тоже есть душа, но не такая, как у человека. Поэтому она мертва, как камень, и жива, как изваяние . Не более того.
        ПИГМАЛИОН. Поди прочь! Она затаила дыхание, как только ты вошел. Прочь! И пусть никто сюда не входит.
        РАБ. И царицу не пускать? Весть о прекрасной статуе обнаженной женщины дошла и до ее ушей. До сих пор лишь мужчин изображали нагими, как они состязались на поле. Или мальчиков...
        ПИГМАЛИОН. И впрямь! Я не знал, что женское тело, сотворенное для вынашивания дитя, может быть прекрасно без изъяна, нежна без похоти и лучезарна, как сама Киприда, если верить Гомеру. Мне кажется, я сплю. Мне кажется, я снова юн и влюблен, еще не ведая в кого, просто в девушек, смеющихся, глядя мне вслед, сына каменотеса. Одну из них звали Галатея. Ты будешь моей Галатеей, или я умру. О, боги! Афродита, богиня любви и красоты! Я, царь Кипра и ваятель, к тебе взываю... Вот красота в облике женском, а здесь любовь. Соедини нас по своей природе и сущности.

        Паллада Олимповна Богданова-Бельская, одетая  в пеплос белоснежного цвета с пурпурными линиями и орнаментом, на что не обратили внимания, да, казалось, и не готовилась к тому, что ее призовут как Афродиту выйти на сцену, поднимается со словами: "Деваться некуда".

        АФРОДИТА. Почему мне не сказали заранее, что мне надо держать речь, не знаю о чем? Где бумажка с текстом? На худой конец, где суфлер?
        ПИГМАЛИОН. Богиня! Любовь и красота - две твои ипостаси, нераздельные в твоем облике и сиянии. Но у смертных и красота несовершенна и недолговечна, и любовь обманна и скоротечна, как юность и весна. И эта участь смертных ввергает меня в скорбь с детских лет, как я помню себя, и влечет меня красота, как залог бессмертия... Я уловил ее сияние и высек из мрамора... Она явлена! Но восторг перед созданием померк, как свет дня. Она безмолвно внемлет ночи и Космосу, не мне. Любовь моя безмерна. Впервые женская красота мне кажется высшим благом.
        АФРОДИТА. Всякое восхищение красотой, в особенности женской, рождает во мне любовь, ведь я женщина, хотя и богиня.
        ПИГМАЛИОН. Богиня! В этой статуе воплощение твоей красоты, заронившей в мою душу любовь; в ней твоя вечная сущность, проступающая, увы, всего на краткий миг в смертной женщине. Пробуди ее, чтобы любовь к женщине восторжествовала, во славу Афродиты.
        АФРОДИТА. В самом деле! Любовь к мальчикам меня всегда возмущала, будто женщины не достойны любви и восхищения, кроме как рожать детей. Ты прав, Пигмалион! Обычно боги глухи к просьбам и мольбам смертных, поскольку и над нами довлеет Судьба. Твоя просьба не только не нарушает установившийся миропорядок, а устраняет нарушения. Столь совершенная в своей красоте, Галатея, пробудись к жизни!

        ГАЛАТЕЯ  оживает, с признаками жизни, проступающими постепенно: в глазах, в бюсте с первыми вздохами, в движениях рук и ног.
        ПИГМАЛИОН  замирает от восхищения и счастья.
        КНЯЗЕВ (не помня себя). Что это? Девичья грация и нега любви. Ничего прекраснее нет на свете!

        Вокруг смех.
        КУЗМИН. Всеволод, это представление. Как наша Паллада не Афродита...
        КНЯЗЕВ. Что такое? Вы разве не один из козлоногих? Сейчас будет празднество, с плясом козлоногих...

        Разносятся звуки флейты и рожков...

«Пляс козлоногих» Ильи Саца, то есть пляска Ольги Глебовой в сопровождении сатиров и нимф...Всем смешно и весело, будто все пьяны и влюблены, с затемнением.

        Крупным планом плакат с изображением таинственного лица в плаще и полумаске, афиша синема, - она спадает, открывая ночное небо над Петербургом.
        По набережной Фонтанки несется на извозчике высокая фигура в плаще и в черной полумаске, словно с афиши сошедшая, она высится над редкими прохожими, пугая их, а далеко впереди проносится автомобиль: за рулем Неизвестный, рядом с ним Ольга Глебова-Судейкина.
        НЕИЗВЕСТНЫЙ. Если не домой, куда же вы, сударыня? Или это тайна? Я умею хранить тайны хорошеньких женщин.
        ГЛЕБОВА. Верю, ваше инкогнито. Но тайны в том нет, куда я еду. В «Бродячую собаку».
        НЕИЗВЕСТНЫЙ. А! Читал в газетах. Артистическое кабаре в России! Надо же.
        ГЛЕБОВА. Богема, ваше высочество.
        НЕИЗВЕСТНЫЙ. Кто-то за нами гонится.
        ГЛЕБОВА. Уж не дьявол ли сам?
        НЕИЗВЕСТНЫЙ. Может статься, сударыня, вы и с ним водитесь?
        ГЛЕБОВА. Как и с вами?
        НЕИЗВЕСТНЫЙ. В вашей красоте есть что-то потустороннее, что привлекает до озноба.
        Автомобиль сворачивает на Итальянскую улицу и останавливается на Михайловской площади. Фигура в плаще на извозчике показывается вдали. Автомобиль поспешно отъезжает, дама уходит во двор дома.

        Крупным планом эмблема кабаре, которая сворачивается, как занавес, и мы в передней, куда входит фигура в плаще и маске на голову выше других, снимает маску и плащ, это, оказывается, гусар с юным лицом, и это превращение вызывает улыбки у дам.
        Хор девушек и юношей нечто затевает.

                          ХОР
              Театр новейший - это мы!
        Из жизни, как на волю из тюрьмы,
                 Выходим мы на сцену,
              Со злобы дня сдувая пену.
              На миг бессмертны, как Кощей,
              Мы ценим не уют вещей,
                 А лишь уют свободы,
                 Бессмертие природы!
              Отраду легких вдохновений
              И милых сердцу сновидений.
        Театр - игра? Нет, жизнь для нас, друзья!
              И Елисейские поля.
              Элизиум теней и вечность,
              Всей жизни этой бесконечность.

        Тем временем в зале со сценой появление Ольги Глебовой-Судейкиной с ее искрящимися пепельными волосами, цвета шампанского, и красотой неземной, в необыкновенном платье по рисункам ее мужа Сергея Судейкина, производит, как всегда, фурор... В платье сугубо театральном или маскарадном она выглядит как Коломбина, то есть как вполне современная особа по сравнению с Галатеей в прозрачной тунике из глубин тысячелетий.
        Два молодых поэта.
        ПЕРВЫЙ. Ольга Афанасьевна! Наряд ее, как всегда, чудесный.
        ВТОРОЙ. А нынче кто она?
        ПЕРВЫЙ. Да Коломбина!

        Входит Всеволод Князев в мундире гусара унтер-офицера, что вполне сходит за костюм Пьеро, поскольку все замечают, что он влюблен ослепительно, и Коломбина поглядывает на него не без восхищения и смеха.
        Два немолодых актера, как две дворняги.
        СЕРАФИМ. А кто Пьеро?
        ГАВРИЛА. Кто Арлекин?
        Глядят друг на друга, будто пришло им на ум выступить как Пьеро и Арлекин.
        СЕРАФИМ. Поскольку наша Коломбина успела выйти замуж, то Арлекин - художник Сергей Судейкин, разрисовавший эти стены и своды...
        ГАВРИЛА. О чем ты? Коли судить по пьесе Шницлера в постановке Мейерхольда, Коломбина только собралась выйти замуж за Арлекина, а бедный Пьеро, несчастный поэт, решил уйти из жизни...
        СЕРАФИМ. Ничего подобного! Вероятно, тебя не было в «Доме интермедий», когда ставили пьесу... Коломбина в подвенечном платье прямо со свадьбы приехала к Пьеро и предложила ему вместе выпить вина с ядом... Пьеро выпил, а Коломбина не решилась и убежала на свадьбу...
        ГАВРИЛА. Милый чудак, или совершенный дурак!
        ПАЛЛАДА (ныне вся в кружевах, энергично качает головой). Это же по пьесе и пантомима... Нет, нет, Ольга Афанасьевна в жизни не станет разыгрывать столь мрачную пантомиму, щедро одаренная красотой и талантами. Она умеет весело посмеяться над влюбленными в нее мужчинами, словно и сама влюблена, и эта игра делает их ее друзьями, но не более. Она умна, муж ее обожает и сам хоть куда, чего же ей нужно, кроме игры?

        Два молодых поэта.
        ПЕРВЫЙ. А говорят, она глупа.
        ВТОРОЙ. Она глупа там, где ей хочется, чтоб ее достали без труда.
        КУЗМИН (проходя мимо). При ее красоте, а у нее есть шарм, как говорят французы, ей приходится попадаться часто. Она не знает слова «нет».
        ВТОРОЙ. Паллада, сойдя с Олимпа, на нашей грешной земле сделалась Афродитой Пандемос.
        Два немолодых актера.
        СЕРАФИМ. Там, где собираются бродячие псы, как же обойтись без сучки.
        ГАВРИЛА. Не одна здесь она такая. Вертеп, где нам и без светских дам и шлюх весело.

        За столиком Ольга Глебова и Анна Ахматова. Обе смотрят на Всеволода Князева, только что вошедшего...
        ГЛЕБОВА. Он влюбился в меня или в Галатею, все равно я могу сыграть с ним любую роль, какую мне заблагорассудится, не правда ли?
        АХМАТОВА. Или какую он предложит?
        ГЛЕБОВА. Какую он предложит? Он молод и поэт, и друг он Кузмина, что означает это мне тоже хочется понять.
        АХМАТОВА. О Психея! Твое любопытство погубит тебя.
        ГЛЕБОВА. Нет, все это лишь игра, я Коломбина, он Пьеро, поэт влюбленный и гусар.
        АХМАТОВА. Когда он Пьеро, он не гусар. Иначе все-таки это не совсем игра, а жизнь. .
        ГЛЕБОВА. Да, жизнь, какую мы ведем здесь в подвале Бродячей собаки...
        АХМАТОВА (поднимаясь). Я не прощаюсь.

        Глебова взглядывает на Князева, и тот подходит к ней. Крупным планом их лица, будто они одни.
        КНЯЗЕВ. Вы что-то хотели мне сказать, сударыня?
        ГЛЕБОВА. Я просто взглянула...
        КНЯЗЕВ. Но в ваших глазах мелькнула... нежность.
        ГЛЕБОВА. Нежность? И вы решили: это к вам?
        КНЯЗЕВ. Это была вопросительная нежность.
        ГЛЕБОВА. Ну, садитесь, чтобы мне не задирать голову, боюсь,  опрокинуться.
        КНЯЗЕВ (делает движение подхватить ее). О, благодарю вас!
        ГЛЕБОВА. Садитесь. За что вы меня благодарите?
        КНЯЗЕВ. Усадили меня рядом с собою.
        ГЛЕБОВА. И в чем тут радость?
        КНЯЗЕВ. Я вижу вас одну, как будто мы здесь с вами совсем одни.
        ГЛЕБОВА (оглянувшись). А Михаил Алексеевич? Он следит за вами, Всеволод. Он ревнует.
        КНЯЗЕВ. Ах, вот вы о чем! Хотите посмеяться надо мной? Извольте.
        ГЛЕБОВА. Посмеяться? Нет. Только надо условиться, чтобы потом не было недоразумений.
        КНЯЗЕВ. Условиться? Хорошо. Я на все готов.
        ГЛЕБОВА. Мне это не нравится. Не надо так серьезно.
        КНЯЗЕВ. Игра - ваша стихия, не моя.
        ГЛЕБОВА. А ваша стихия?
        КНЯЗЕВ. Сказать: стихи - банально, а иначе как? Любовь.
        ГЛЕБОВА (качает головой). Не надо так серьезно. Видите ли, я не стану вас слушать как Глебова-Судейкина, она дома осталась. Я здесь и сейчас Коломбина. Вы готовы сыграть роль Пьеро?
        КНЯЗЕВ (страшно обрадовавшись). Худо-бедно готов.
        ГЛЕБОВА. Отчего же «худо-бедно»?
        КНЯЗЕВ. Увы! У Пьеро такая роль. Разве нет?
        ГЛЕБОВА. Правда. Выходим на сцену.
        КНЯЗЕВ. Нет, прошу вас, останемся здесь. А еще лучше: могу ли пригласить вас на интимный ужин?
        ГЛЕБОВА. Но на ужин мне придется позвать мужа.
        КНЯЗЕВ. К черту Арлекина! Я приглашаю вас на интимный ужин.
        ГЛЕБОВА. И вы полагаете, я должна покориться?
        КНЯЗЕВ. Вы сами настаивали на игре. Коломбина, будь она трижды замужем, имеет явную склонность к Пьеро. Поэтому на интимный ужин она просто не может не явиться.
        ГЛЕБОВА. Это свидание?
        КНЯЗЕВ. Всенепременно.
        ГЛЕБОВА. Здесь это невозможно. Хорошо. Я подумаю, не пригласить ли мне вас на интимный завтрак. Но это надо заслужить.
        КНЯЗЕВ. Я жизнь отдам.
        ГЛЕБОВА. Отдать жизнь - значит умереть. Нет, на таких условиях я не согласна даже на игру.
        КНЯЗЕВ. Это уже лучше.
        ГЛЕБОВА. А по-моему, хуже.
        Заспорив, они поднимаются; Хор вокруг Коломбины и Пьеро...

                     ХОР
        О, Коломбина! Коломбина!
        Таинственна, как пантомима,
        Очей веселых немота,
        Телодвижений красота.

        АХМАТОВА. Сергей Юрьевич, кажется, вам уготована роль Арлекина?
        СУДЕЙКИН. Нет, Анна Андреевна, у Арлекина рожок.
        АХМАТОВА. Рожок?
        СУДЕЙКИН. Он разъезжает на автомобиле.
        АХМАТОВА. Что вы хотите сказать?

        Цыбульский импровизирует... Выходит, полька?

                   ХОР...
        О, нет ее прелестней!
        А наш гусар - Пьеро,
        Он, как гусиное перо,
        Исходит старой песней.
        Любовь, отвага, честь -
        Как смерти славной весть.
        Всего одно свиданье -
        Как сладкое признанье.
        В любви успех не грех,
        Но как любить ей всех?

        Пляска Хора вокруг Коломбины и Пьеро, с затемнением.

        Меблированные комнаты. Николай Гумилев и Ольга Высотская медленно одеваются, то и дело оказываясь в объятиях друг друга.
        ГУМИЛЕВ. Останемся до утра?
        ОЛЬГА. Нет. Отоспаться мы можем и врозь. И не надо тебе лгать будет, где ты провел ночь.
        ГУМИЛЕВ. Опоздав на последний поезд в Царское Село, я ночую, где придется, и оправдываться не нужно. Теперь мы снимаем небольшую квартиру недалеко от Университета. Но нынче я точно знаю, что Аня уехала к сыну в Царское Село.
        ОЛЬГА (приласкавшись к нему). И вы полагаете, все хорошо?
        ГУМИЛЕВ. Лучше не бывает. Я все больше привязываюсь к тебе. Давай поженимся?
        ОЛЬГА. Испытываешь меня? Разве мы не условились безмолвно, что отдаться влюбленности вовсе не грех?
        ГУМИЛЕВ. Да, конечно!
        ОЛЬГА. Не означает ли это, что вы - ни ты, ни она - не держитесь за ваш брак?
        ГУМИЛЕВ. Семья есть семья. Но мне нравится быть свободным. Мне необходимо быть свободным, я поэт.
        ОЛЬГА. А она?
        ГУМИЛЕВ. Она тоже очень независима по духу, по характеру. Поэтому нам нравится наша свобода.
        ОЛЬГА. Она знает о нас?
        ГУМИЛЕВ. От нее ничего нельзя скрыть. Она все угадывает, угадывает даже мысли. Она ясновидящая, она из жриц Аполлона.
        ОЛЬГА. Не страшно?
        ГУМИЛЕВ. Мне не бывает страшно. Точнее, когда мне страшно, тогда мне и хорошо. Опасность подстегивает меня, как льва. А ведом ли страх льву?

        Ольга Николаевна снова на ногах.
        ОЛЬГА. Если мы сейчас не выйдем отсюда, не выберемся до утра.
        ГУМИЛЕВ. Хорошо, хорошо. Только давай еще раз.
        ОЛЬГА. Но это же уже до утра.
        ГУМИЛЕВ. Какое счастье!
        ОЛЬГА. Это уже опасно. А вдруг я забеременею?
        ГУМИЛЕВ. Вот я и боюсь.
        ОЛЬГА. А зачем же ты заговорил о женитьбе?
        ГУМИЛЕВ. Когда возникает привязанность, вместо скоротечной связи, хочется узаконить отношения.
        ОЛЬГА. И ты готов развестись с Анной Андреевной ради меня?
        ГУМИЛЕВ. Да, конечно.
        ОЛЬГА. Она даст развод?
        ГУМИЛЕВ. Конечно. И сама может выйти замуж. В том и ценность свободы.
        ОЛЬГА. Но, женившись на мне, ты ведь заведешь новую любовницу?
        ГУМИЛЕВ. Вполне возможно.
        ОЛЬГА. И брак наш не будет долговечным?
        ГУМИЛЕВ. Увы! Ничто не вечно под луной.
        ОЛЬГА. Нет, лучше насладимся свободой и любовью, не думая о браке.
        ГУМИЛЕВ. Хорошо.
        Снова припадают друг к другу. Затемнение.

        Возникает видение: песчаный берег моря, Гумилев и Ольга, одетые легко, по-летнему, босиком прогуливаются у воды.
        ГУМИЛЕВ. Я рос гадким утенком, но всегда знал про себя, что однажды обернусь лебедем. Меня и тянуло куда-то вдаль. Меня притягивало недоступное, как тайна любви и счастья.
        ОЛЬГА. Как Африка.
        ГУМИЛЕВ. Да. Так в моей жизни появилась Аня Горенко. Мы росли в Царском Селе. Конечно, я видел ее и раньше.
        ОЛЬГА. Чем же она была примечательна?
        ГУМИЛЕВ. Внешне - еще ничем, как все гимназистки...
        ОЛЬГА. Гадкие утята, еще не превратившиеся в лебедей.
        ГУМИЛЕВ. Да. Но она запросто говорила по-французски и читала наизусть стихи на немецком. А мне языки, как, впрочем, и математика, не давались. Она владела словом, а я, поэт, нет. А! Каково? Кроме того, она не обращала на меня никакого внимания.
        ОЛЬГА. Как на мальчика?
        ГУМИЛЕВ. Нет, я был переростком в гимназии, высок ростом, но некрасив, как Лермонтов. Как Пушкин. Что делать? Однажды я объяснился в любви.
        ОЛЬГА. Значит, вы успели влюбиться?
        ГУМИЛЕВ. Не знаю. Но мне была нужна ее любовь. Ее признание.
        ОЛЬГА. И что же?
        ГУМИЛЕВ. Аня выслушала меня спокойно; когда я  поцеловал ее, она сказала:
«Останемся друзьями».
        ОЛЬГА. Очень мило. Сдается мне, и у меня было нечто подобное. Гимназистки не принимают всерьез своих сверстников, им подавай студентов и офицеров.
        ГУМИЛЕВ. По эту пору Аня уехала на юг, в Феодосию, где лето проводила каждый год, а затем она с семьей, которую оставил отец, поселилась в Киеве. Аня уехала, даже не попрощавшись со мной. Меня не было в ее жизни. А ведь я уже выпустил книжку стихов «Путь конквистадоров».
        ОЛЬГА. Вы писали ей?
        ГУМИЛЕВ. Нет. Это была утаенная от всего света любовь. Поэтому я, наверное, ее сберег.
        ОЛЬГА. Боже!
        ГУМИЛЕВ. Но я, уехав учиться в Париж, а затем, совершая поездки в Африку, всегда заезжал в Киев, студент Сорбонны, поэт, путешественник, и однажды попросил ее выйти за меня замуж. В ее семье это не приняли всерьез, но Аня согласилась. Мы обвенчались в церкви под Киевом и уехали в Париж, а по возвращении поселились у моей матери в Царском Селе. В Париже она познакомилась с одним итальянцем, нищим художником, и всю зиму переписывалась с ним. Весною уезжала в Париж.
        ОЛЬГА. А почему ты мне рассказываешь? Ты по-прежнему ее любишь, а она тебя нет?
        ГУМИЛЕВ. Я не изменился к ней, а вот она полюбила меня по-настоящему, знаешь, когда? Когда вышла ее книжка стихов «Вечер». В самом деле, без моего одобрения вряд ли она решилась.
        ОЛЬГА. Ну да.
        ГУМИЛЕВ. Что?
        ОЛЬГА. Кажется, сейчас расплачусь.
        ГУМИЛЕВ. Только не это! Там что-то случилось.
        ОЛЬГА. Боже! Нашли тело Сапунова.
        ГУМИЛЕВ. Я однажды купался в Африке...
        ОЛЬГА. И чуть не утонули?
        ГУМИЛЕВ. Нет. Потерял нательный крест, подарок матери, и с тех пор предчувствие несчастья не оставляет меня... Даже в Италии мысль о смерти преследовала меня и ныне вот влюблен в вас, а томит тоска...
        Водная ширь, синяя от неба в вышине и на дне лагуны, простирается далеко в сиянии полуденного зноя.

        Квартира Судейкиных. Кабинет Глебовой, на стеллажах куклы и статуэтки. Глебова и Ахматова. Обе расхаживают, рассматривая куклы и статуэтки на руках, в движениях пластика, будто это танец.
        ГЛЕБОВА. Как Коломбина я могу совершать самые безумные поступки.
        АХМАТОВА. Например?
        ГЛЕБОВА. Например, назначить свидание Пьеро в день свадьбы с Арлекином... Она же прибегала к нему...
        АХМАТОВА. Свадьба была.
        ГЛЕБОВА. И давно... А это игра. Играй и ты. Ты уж слишком серьезна.
        АХМАТОВА. Но я же не актриса, и любовь для меня не игра, а мука...
        ГЛЕБОВА. Мука, из которой выходят стихи, как жемчужины.
        АХМАТОВА. Ну, это как ты лепишь статуэтки...
        ГЛЕБОВА. Что же это у вас? Гумилев - Дон Жуан, а ты донна Анна? Как же ты умудрилась выйти за него замуж?
        АХМАТОВА. Чтобы спасти его и себя.
        ГЛЕБОВА. Как!
        АХМАТОВА. Он думал о смерти.
        ГЛЕБОВА. Он так был влюблен?!
        АХМАТОВА. Без памяти... Но это было наше общее настроение. Разве ты не думала о смерти?
        ГЛЕБОВА. Правда! Я увлекалась лепкой и сценой, но ничего путного не получалось... Со мной занимались как с хорошенькой барышней, с которой приятно повозиться. Я это чувствовала и становилась неловкой, как кукла. А чьей-то игрушкой мне не хотелось быть. Мне казалось, лучше умереть. В это-то время меня заметил один художник. Он писал с меня, придумывая театральные костюмы; он создал мой образ и влюбился в меня безумно.
        АХМАТОВА. Пигмалион и Галатея.
        ГЛЕБОВА. Да, это наша история. С тех пор Сережа пишет с меня, вызывая к жизни образы моих героинь...
        АХМАТОВА. Ваша история, угаданная Всеволодом. Это ведь он сочинил интермедию, разыгранную вами.
        ГЛЕБОВА. Это все наш неугомонный Пронин, хунд-директор. Увидел меня в тунике и загорелся.
        АХМАТОВА. Но интермедию написал Всеволод. И сам влюбился.
        ГЛЕБОВА. Это Пронин заразил его своей фантазией.
        АХМАТОВА. Да, удивительная фантазия - в мифе узнать вашу историю.
        ГЛЕБОВА. Не такова ли и ваша история?
        АХМАТОВА. Моя с Колей? Увы, нет!
        ГЛЕБОВА. Нет?
        АХМАТОВА. Когда он признался мне в любви, - с его произношением это звучало уморительно, - я не отозвалась. Потом мы несколько лет не виделись. По окончании гимназии в Царском Селе он уехал в Париж, учился в Сорбонне года два, затем увлекся путешествиями в Африку. И вот куда бы он ни поехал и откуда бы ни возвращался в Петербург, он неизменно заезжал в Киев, чтобы хотя бы мельком увидеться со мной. В семье моей его не воспринимали всерьез, и я, чтобы встретиться с ним, уходила из дома. Вероятно, это и его постоянство нас свели. Когда он предложил мне выйти за него замуж, я уже не могла сказать, как некогда: останемся друзьями. Да выйти замуж за Колю означало вернуться в Царское Село, где я выросла, да еще с поездкой в Париж в свадебное путешествие.
        ГЛЕБОВА. Ради подобных приключений стоило выйти замуж.
        АХМАТОВА. Но и любовь была, что греха таить. Была любовь к стихам, что нас окончательно сблизило. Но тут меня ожидали разочарования. Во-первых, он не принимал всерьез женских стихов. Моему вкусу он доверял, но моими стихами не интересовался. Я затаилась. А во-вторых, далеко не красавец, фат, Гумилев имел успех у женщин и этим пользовался ради самоутверждения. Как же мне быть?
        ГЛЕБОВА. Ты думала о смерти?
        АХМАТОВА. Уже нет. Любовь обернулась мукой, столь сосредоточенной и пленительной, что я запела... про себя. То писала стихи, как все, заведомо слабые, даже Коля, влюбленный в меня без памяти, не решался их хвалить, а тут запела. Обрывки моих песен и составляют мои стихи. Когда Коля был в Африке, Сергей Маковский опубликовал мои стихи в «Аполлоне». Коля тоже одобрил и даже возгордился мной.
        ГЛЕБОВА. Но это ему не мешает донжуанствовать.
        АХМАТОВА. Что делать, если любовь во всех ее проявлениях и есть предмет поэзии! Он не слышит моих обид и тревог, кроме как в стихах.
        ГЛЕБОВА. Мир не видит твоих слез, а только жемчужины.
        АХМАТОВА. Такова участь женщин. И поэтов.
        ГЛЕБОВА. Мы не станем обсуждать сплетни, но мне передали, со слов Высотской, не женщина, а мужчина, что...
        АХМАТОВА. О Высотской я давно знаю.
        ГЛЕБОВА. О том, что он предложил ей выйти за него замуж?
        АХМАТОВА. Нет. Но вряд ли это так.
        ГЛЕБОВА. Я огорчила тебя?
        АХМАТОВА. Напротив. Ты помогла пережить мне мои предчувствия и сняла боль. Мне уже ничего не страшно.
        ГЛЕБОВА. Меня находят какой-то особенной. Но, по-моему, это ты по-настоящему особенная, без всяких выкрутас и выходок.
        АХМАТОВА. Да, мы с тобой двойники. Как две куклы, очень похожие и разные, одна романтическая, другая классическая.
        ГЛЕБОВА. Мы здесь засиделись. Идем к гостям.
        В небольшом зале с роялем Судейкин, Кузмин, Князев...
        Кузмин у рояля, он поет один из своих романсов - «Если завтра будет солнце, мы во Фьезоле поедем...»

        Закатное небо над Финским заливом. С колокольни у Тучкова моста несется звон. У высокого окна за столом, заваленном книгами и бумагами, Гумилев что-то пишет с усердием настоящего школяра.
        Входит Ахматова. Гумилев вздрагивает, хмурится и вскакивает на ноги с веселой улыбкой.
        ГУМИЛЕВ. Ты не уехала?
        АХМАТОВА. Надо поговорить, Коля.
        ГУМИЛЕВ. Аня, ты лучше увиделась бы с сыном и поговорила с ним, к его радости.
        АХМАТОВА. Он теряет не мать, а отца.
        ГУМИЛЕВ. Ах, вот о чем! Мои любовные истории его не касаются. И тебя тоже. И ты влюблялась и любила, о чем пропеть в стихах ты не постыдилась.
        АХМАТОВА. Как и ты, Коля. Не о том речь.
        ГУМИЛЕВ. Нет, я любил одну тебя.
        АХМАТОВА. А та особа, ради которой ты стрелялся с Волошиным?
        ГУМИЛЕВ. Это он стрелялся из-за нее, а я лишь обрадовался случаю...
        АХМАТОВА. Быть убитым на дуэли. Это не мужество, а глупость. И тебя постоянно тянет на глупости, как мальчика, который вне себя.
        ГУМИЛЕВ. Аня, не надо мне доказывать, что я такой-сякой. От этого я не стану иным, если не хуже. Я же не позволяю себе говорить тебе ничего плохого. Будь такой, какая ты есть. И позволь мне быть таким, каков я есть. Я не хочу быть хуже или лучше других, я хочу быть таким, каким меня создал Бог. В этом мое предназначенье.
        АХМАТОВА. А я вижу, Коля, ты свое предназначенье, быть может, высокое, свел к тому, чтобы разыгрывать из себя Дон Жуана.
        ГУМИЛЕВ. Никого я не разыгрываю. Я играю себя, каков ныне. Я главный синдик Цеха поэтов. Мы создали издательство «Гиперборей». Мы выпускаем журнал «Гиперборей». И это в то время, когда я возглавил литературный отдел журнала «Аполлон».
        АХМАТОВА. Ты еще, Коля, студент Университета.
        ГУМИЛЕВ. Да.
        АХМАТОВА. И муж. И отец.
        ГУМИЛЕВ. Да.
        АХМАТОВА. И Дон Жуан.
        ГУМИЛЕВ. Это же превосходно!
        АХМАТОВА. Я теряю о тебе представление. Ты существуешь в яви или нет. Или ты вовсе еще не мужчина, а подросток, который еще весь пребывает в фантазиях. Для него мир - одни романтические цветы и жемчуга.
        ГУМИЛЕВ. Я поэт. Кстати, и ты поэт, Аня. Не надо играть тебе роль жены. Она к тебе не пристала.
        АХМАТОВА. И даже матери. Ты прав.
        ГУМИЛЕВ. Просто мы еще молоды, чего же лучше. Слава Богу, моя мама заботится о нас и у нее есть еще кое-какой капитал. Лучших дней у нас не будет. Но ты невесела, как пленница, хотя ты свободна и вольна жить, как хочешь.
        АХМАТОВА. Я свободная пленница? Это правда. Но я такой росла и в своей семье. То пленницей смертной доли человека, то пленницей муз и Феба, то пленницей любви...
        ГУМИЛЕВ. Здесь твое призвание, Аня, и счастье, и мука.
        АХМАТОВА. Я знаю.
        ГУМИЛЕВ. Да, нет измен. Это игра, которой все упиваются в «Бродячей собаке». Тебе там не нравится, я знаю, но это свет без аристократических и буржуазных условностей; высший свет и богема всегда сливались у театральных подмостков.
        АХМАТОВА. Почему же? Мне в «Бродячей собаке» нравится бывать, как в театре за кулисами. Только и там я ощущаю себя пленницей своих и чужих желаний. И смертной доли человека, как на сцене бытия.
        ГУМИЛЕВ. Это я понимаю. Ты поэт.
        АХМАТОВА. Но ты-то ведешь себя иначе.
        ГУМИЛЕВ. Как?
        АХМАТОВА. Ненасытным Дон Жуаном.
        ГУМИЛЕВ. Опять!
        АХМАТОВА. Это ты опять. Хочешь оставить? Так и скажи. Надоело мне быть кукушкой на часах.
        ГУМИЛЕВ. Я еще успею на поезд. А ты оставайся кукушкой на часах.
        Гумилев поспешно выходит из комнаты, Ахматова бросается за ним; вскоре хлопает входная дверь; Ахматова возвращается со свечой.

                АХМАТОВА
        Проводила друга до передней.
        Постояла в золотой пыли.
        С колоколенки соседней
        Звуки важные текли.
        Брошена! Придуманное слово -
        Разве я цветок или письмо?

        Вдруг являются ряженые - это гипербореи (Осип Мандельштам, Кузьмина-Караваева с мужем, Лозинский...)  Среди ряженых и Гумилев...
        АХМАТОВА. Кто такие? А, узнаю... Гипербореи!
        ГОЛУБАЯ МАСКА. В праздники нелепо сидеть в вашей студенческой конуре.
        АХМАТОВА. Это похищение?
        ГУМИЛЕВ В МАСКЕ. Мы уедем туда, где исстари обитали гипербореи.
        АХМАТОВА. В Царское Село?
        ГОЛУБАЯ МАСКА. Может статься, дальше «Бродячей собаки» не доедем.
        МАНДЕЛЬШТАМ В МАСКЕ. Вперед!
        АХМАТОВА. Постойте! А почему вы не спрашиваете, где Гумилев?
        МАНДЕЛЬШТАМ В МАСКЕ. Это похищение Сафо, в котором участвует, уж конечно, и Алкей!
        Уходят, и возникают виды вечернего Петербурга в рождественские дни.

        Крупным планом эмблема кабаре «Бродячая собака», спадающая, как занавес. Один из новогодних вечеров с елкой и ряжеными, с чтением стихов поэтами... На сцене мы узнаем то Сергея Городецкого, то Алексея Толстого, то Осипа Мандельштама, между тем Хор девушек и юношей составляет публику на просцениуме.
        СЕРГЕЙ.  Вчера здесь была разыграна мистерия Михаила Кузмина в постановке Николая Евреинова...
        ЕВГЕНИЙ. Это серьезно.
        СЕРГЕЙ. «Вертеп кукольный».
        ЛИКА. Это еще серьзнее, хотя куклы - народ несерьезный, неживой.
        ЛАРА. «Вертеп кукольный» - это на сцене. Младенец Христос и все такое. А в зале была «Тайная вечеря».
        Два немолодых актера заглядывают в зал и переглядываются.
        СЕРАФИМ. Мы сидели, разумею, апостолы, за длинным столом при свечах, и чудо, тут явились ангелы с серебряными крыльями и с горящими свечами в руках...
        ГАВРИЛА. И пели ангелы серебряными голосками... Апостолы возрыдали. Я был прямо счастлив.
        СЕРАФИМ. Детишки из приюта... Я думаю, все это на грани ереси... Даже веру горазды превратить в театр для потехи публики...
        ГАВРИЛА. А что сейчас?
        СЕРАФИМ. Свой вертеп представили поэты. Читают стихи. Важный народ, а играют словами, как дети. Лучше пойдем выпьем. Поэзия без вина меня не пьянит. Возраст не тот.
        ГАВРИЛА. А может быть, поэты не те. (Декламирует.) «Я послал тебе черную розу в бокале // Золотого, как небо, аи...». Вот это фокус! Падаешь замертво.
        СЕРАФИМ. Эй! Не падай, ты еще не пьян.
        ГАВРИЛА. Я пьян от Блока. «Я послал тебе черную розу в бокале // Золотого, как небо, аи...».
        Уходят.

        Князев выбегает из зала, за ним выходит Ольга Глебова.
        ГЛЕБОВА. Почему вы убежали?
        КНЯЗЕВ. Стихи стихами, но заговорить стихами с вами, да при всех, оказалось свыше моих сил.
        ГЛЕБОВА. Но все прозвучало хорошо. Хотя, признаться, я ничего не поняла; возможно, ваше волнение передалось мне, и я не слышала слов, кроме звенящего вашего голоса..
        Запомнила только - «поцелуйные плечи».
        КНЯЗЕВ. Я заволновался до дурноты...
        ГЛЕБОВА. Ничего. Это бывает. Волнение на сцене - это и есть то, что передается в зал. Владеть собой еще научитесь.
        КНЯЗЕВ. Я люблю вас. Вот чего я уже не в силах вынести. Между тем разлука близка.
        ГЛЕБОВА. Вы возвращаетесь в полк?
        КНЯЗЕВ. Обязан. Я и так просрочил все сроки. А зачем мне возвращаться в полк? Кто меня там ждет? Друзья мои здесь. Оставить службу я могу. Я ведь все еще вольноопределяющийся. Таков я и в поэзии... Но я должен знать, ради чего. Я люблю вас и вся моя жизнь в вас.
        ГЛЕБОВА. Боже! Предостерегала я вас: нельзя так серьезно. Здесь богема, а не высший свет.
        КНЯЗЕВ. Сердцу не прикажешь. Я люблю вас. Разве я не заслужил, по крайней мере, приглашения на интимный завтрак?
        ГЛЕБОВА. Пожалуй, заслужили. На прощанье.
        КНЯЗЕВ. Чудесно! Вы вернули меня к жизни.
        ГЛЕБОВА. Там на сцену выходит Анна Андреевна. Послушаем?
        Входят в зал.

                  АХМАТОВА
        Все мы бражники здесь, блудницы,
        Как невесело вместе нам!
        На стенах цветы и птицы
        Томятся по небесам.

        Ты куришь черную трубку,
        Так странен дымок над ней.
        Я надела узкую юбку,
        Чтоб казаться еще стройней.

        Навсегда забиты окошки:
        Что там, изморозь или гроза?
        На глаза осторожной кошки
        Похожи твои глаза.

        О, как сердце мое тоскует!
        Не смертного ль часа жду?
        А та, что сейчас танцует,
        Непременно будет в аду.

        Рукоплескания не без недоумения и удивления.

        ЛИКА. Нам-то здесь весело.
        ЛАРА. Жестокая искренность.
        ПРОНИН. Если бы здесь было объявлено состязание поэтов, как в древности, победительницей вышла бы Анна Ахматова. Ей венок!
        ГЛЕБОВА. Ах, пророчица! Не меня ли ты посылаешь, как твой Данте,  в ад?
        АХМАТОВА (смеется). Не одна ты танцуешь на свете. Да и не за танцы попадают в ад. Во всяком случае, ты так хорошо танцуешь, что апостол Петр  залюбуется тобой и отпустит все твои грехи.
        За пианино  усаживается Кузмин, все весело окружают его. Он поет один из его романсов «Дитя, не тянися весною за розой». Затемнение.

        Квартира Судейкиных, просторная, старинная мебель, фарфор, среди картин из новых портреты Ольги Глебовой в платьях ее персонажей повсюду - то Феи, то Психеи, то Коломбины в нескольких вариантах... Одна из Коломбин оживает, это Ольга Афанасьевна выглядывает в окно; показывается девушка небольшого роста, горничная, которую именуют камеристкой.
        КАМЕРИСТКА. Ольга Афанасьевна, вы уже на ногах и одеты?
        ГЛЕБОВА. А ты не забыла, что нынче у меня интимный завтрак?
        КАМЕРИСТКА. Интимный завтрак! Я думала, бывают лишь интимные обеды в отдельных кабинетах дорогих ресторанов. На худой конец, в кабачке «Бродячая собака».
        ГЛЕБОВА. Не забывайся, Глаша. Ты не моя горничная, а камеристка Коломбины. Я твоя госпожа. Она пригласила Пьеро на интимный завтрак.
        КАМЕРИСТКА. Благо, муж в отъезде.
        ГЛЕБОВА. Это не твое дело. Да это всего лишь розыгрыш.
        КАМЕРИСТКА. Репетиция? Так бы и сказали. Я охотно подыграю вам в роли маленькой камеристки. Так что потом и меня можно выпустить на сцену.
        ГЛЕБОВА. Наконец-то! Ты меня смутила и чуть не сбила с роли.
        Проносится звон колокольчика у входной двери. Камеристка уходит.

        Коломбина в гостиной у высокого зеркала изъясняется знаками. И тут, как из зеркала, выходит Хор в маскарадных платьях, как с картин Ватто.
        Входит Всеволод Князев во фраке, рукава и брюки явно коротки, что делает его, однако, похожим на Пьеро. Далее вольно или невольно разыгрывается пантомима.
        КОЛОМБИНА  в танцевальных па кружит вокруг Пьеро.
        ПЬЕРО  пытается приноровиться к ее движениям и закружиться с нею, но сбивается с ног и падает.
        КОЛОМБИНА  смеется и ставит ножку на его грудь. Вы побеждены, сударь!
        ПЬЕРО  приподнимается, касаясь руками ножки поначалу несмело, вдруг целует ее. Поцелуйные ножки!
        КОЛОМБИНА  с торжеством протягивает руку и помогает Пьеро подняться.
        Объятия и поцелуи.

        Проносится звон колокольчика. Входит камеристка с корзинкой цветов и письмом.
        ПЬЕРО  выхватывает письмо и рвет, а цветы бросает к двери, куда отступила в испуге камеристка.
        КОЛОМБИНА  выказывает всячески веселое недоумение и велит камеристке подать завтрак.
        КАМЕРИСТКА  с преважным видом приглашает к столику в зальце у дивана.

        Интимный завтрак. Коломбина и Пьеро едят, пьют. Откуда-то доносятся звуки музыки.
        КОЛОМБИНА  встает, протягивает руку Пьеро и уводит его за собой, не обращая внимание на его явное нежелание идти куда-то.
        Хор то возникает в зеркале, то исчезает.
        ЕВГЕНИЙ. Куда они?
        ЛАРА. В костел.
        ТАТА. Собрались повенчаться?
        ЛАРА. Нет, там концерт... «Реквием» Моцарта заполнил небеса...

                          ХОР
        Любовь вселенская и смерть.
        Зачем такая круговерть,
        Когда иных миров достичь не в силах
        Истлеет красота в могилах?
             Земная красота,
        Ее чудесные глаза, ее уста,
        Всей неги чистой безмятежность,
        Души безмерной нежность -
        Все в бездну без возврата - ад иль рай,
        И мук предсмертных через край.
        И только музыка взыскует
              Не плакать всуе,
              Бессмертия залог,
        Как Космос или Бог!

        Возникают виды Санкт-Петербурга с приметами празднования 300-летия Дома Романовых, с царским выходом и затемнением.

        Квартира Судейкиных. Спальня... Входят Ольга Глебова и Всеволод Князев и заключают друг друга в объятия.
        КНЯЗЕВ. Ольга, наконец-то!
        ГЛЕБОВА. Я Коломбина, вы Пьеро.
        КНЯЗЕВ. Как! И «Реквием» Моцарта для вас всего лишь игра?
        ГЛЕБОВА. Театр вселенский - что ж еще? Или Пьеро не способен любить Коломбину на вселенской сцене?
        Любовная сцена за легким полупрозрачным пологом, за которым проступает Хор и выходит на первый план. Юноши и девушки под стать фигуркам Ватто в танце изображают негу любви.

                         ХОР
        Здесь жизнь вся в розовом тумане.
        Как сон, она его обманет?
        Ведь для нее все это лишь игра,
        А он-то горд и несказанно рад!
        О, первая любовь! Одно смятенье
        И в грезах пышное цветенье.
        А женственность божественно нежна
        И сладострастна, как весна.
        И негой страсти дышат речи,
        Как губы, поцелуйны плечи.
        Какое счастье! Жизни высший миг!
        Истома смерти заглушает крик.
        Ночь Клеопатры? Танец Саломеи?
        О, слава вам, гипербореи!
               (Исчезает.)

        ГЛЕБОВА. Милый мой, любовь - агония смерти. Люби меня, я хочу умереть в истоме любви.
        КНЯЗЕВ. И воскреснуть! Любовь может быть и агонией рождения!
        ГЛЕБОВА. Значит, ты в моих объятиях... на моей груди... рождаешься, как дитя, в то время, как я умираю. Хорошо, пусть так.
        КНЯЗЕВ. Нет, ты не умираешь. Любовь - воскресение к новой жизни.
        ГЛЕБОВА. Да, в первые моменты влюбленности, а когда дело доходит до страсти, тут и конец неминуем в судорогах оргазма.
        КНЯЗЕВ. Восторг радости.
        ГЛЕБОВА. Восторг отчаяния. Довольно! (Отталкивает его.)Мне кажется, мы обговариваем чьи-то мысли... Я где-то читала...
        КНЯЗЕВ. Это из статьи Александра Бенуа «Ожидая гимна Аполлона»... «...Нечто похожее на... агонию происходит в настоящее время. И мы чувствуем приближение какой-то общей смерти...»
        ГЛЕБОВА  вскакивает на ковер в сорочке, словно в поисках спасения от грядущих перемен и смерти, выражая это в пляске под «Реквием» Моцарта.
        КНЯЗЕВ (приподнявшись, простирая руки). «Мы тоже переживаем агонию, в которой таится великая красота (и прямо театральная пышность) апофеоза... Но все же мы не совсем уверены, переживаем ли мы восторг радости или восторг отчаяния».
        ГЛЕБОВА ( в изнеможении). Довольно!
        КНЯЗЕВ (вскакивая на ковер, закутываясь в покрывало). «Нас что-то закутывает и пьянит, мы все более и более возносимся. Вокруг распадаются колоссальные громады, рушатся тысячелетние иллюзии, падают недавно еще нужнейшие надежды, и мы сами далеко не уверены в том, не спалят ли нас лучи восходящего солнца, не ослепит ли оно нас. Наконец, коварно вырастает вопрос: доживем ли?!» (Заключает в объятия Ольгу, закутывая ее в покрывало.)
        ГЛЕБОВА (высвобождаясь). Вы слишком уж увлеклись, Всеволод. Бывает, и на сцене партнер увлекается и за кулисами не может отстать, но это уже противно.
        КНЯЗЕВ. Как! И это для вас было всего лишь игрой?! О, Боже!
        Снова «Реквием» Моцарта...

        Эмблема кабаре взвивается. В гостиной Князев, рассеянный и грустный до отчаяния, и Кузмин.
        КУЗМИН. Что такое акмеизм? Да еще с адамизмом? О преодолении символизма я заявил раньше в статье «О прекрасной ясности». В ней я обращался к вам:  «Друг мой, имея талант, то есть умение по-своему, по-новому видеть мир, память художника, способность отличать нужное от случайного, правдоподобную выдумку, - пишите логично, соблюдая чистоту народной речи, имея свой слог...»
        КНЯЗЕВ. Хорошенькое дело - «имея свой слог»! Я помню ваши слова: «будьте искусными зодчими как в мелочах, так в целом, будьте понятны в ваших выражениях».
        КУЗМИН. Да, « в рассказе пусть рассказывается, в драме пусть действуют, лирику сохраните для стихов, любите слово, как Флобер, будьте экономны в средствах и скупы в словах, точны и подлинны, - и вы найдете секрет дивной вещи - прекрасной ясности, которую назвал бы я «кларизмом».
        КНЯЗЕВ. Нет, я мечтаю о пронзительном счастье в стихах и в любви... Мне ближе Северянин и Бальмонт, чем Пушкин с его прекрасной ясностью, недостижимой в наш век...
        КУЗМИН. Я вас понимаю, вы проявляете нетерпение юности.

        Входит Гумилев с надменным видом, но тут же улыбка трогает его губы.
        ГУМИЛЕВ. Мишенька!
        КУЗМИН. Коля!

        Князев поспешно уходит, весь в ожидании явления Ольги Афанасьевны.
        За пианино Цыбульский импровизирует.  Рукоплескания.
        На фоне цветов по стене за столиком Ахматова и Недоброво. Публика посматривает на Анну Ахматову.
        ГОЛОСА. Анна Андреевна! Анна Андреевна, прочтите что-нибудь?
        Анна Ахматова встает без улыбки, не уходит, а прямо проходит на сцену.

               АХМАТОВА
        Звенела музыка в саду
        Таким невыразимым горем.
        Свежо и остро пахли морем
        На блюде устрицы во льду.

        Он мне сказал: «Я верный друг!»
        И моего коснулся платья.
        Как не похожи на объятья
        Прикосновенья этих рук.

        Так гладят кошек или птиц,
        Так на наездниц смотрят стройных...
        Лишь смех в глазах его спокойных
        Под легким золотом ресниц.

        А скорбных скрипок голоса
        Поют за стелющимся дымом:
        «Благослови же небеса -
        Ты первый раз одна с любимым».

        Недоброво встает, идет навстречу Ахматовой и уходит с нею.

        Пауза.
        ПАЛЛАДА. Восхитительно!
        МАНДЕЛЬШТАМ. Вполоборота...

        Хор взволнованно сбегается.
        СЕРГЕЙ. Что это было?
        ЛИКА. Импровизация?
        ЛАРА. Признание в любви!
        Пауза.
        Пронин, чтобы заполнить паузу, по своему обыкновению, берет в руки гитару, перебирает струны, переходя с одной мелодии на другую. Звучит один из популярных романсов...

        В буфете среди уже веселой к ночи публики два немолодых актера за отдельным столиком. Кузьмич поглядывает на них с издевкой и с восхищением. К стойке подходит Цыбульский и жестом показывает: как всегда.
        КУЗЬМИЧ. Это я понимаю. А кто платит?
        ЦЫБУЛЬСКИЙ. Не знаю. Но кто-то звал меня в буфет.
        ПЕТРОВ. Если это был голос свыше, я охотно исполню волю Господа Бога.
        КУЗЬМИЧ. Не богохульствуйте, Коля Петер.
        ПЕТРОВ. Ничего подобного. Любимого вина старца Распутина!
        КУЗЬМИЧ. Мадеры, значит.
        Два немолодых актера.
        СЕРАФИМ. Приятно пахнет кошелек.
        ГАВРИЛА. Спрячь! Заподозрят нас еще в краже.
        СЕРАФИМ. С чего? Сама отдала.
        ГАВРИЛА. То-то и оно. Милостыню так не подают.
        СЕРАФИМ. Светская дама. Актриса. Поэтесса.
        ГАВРИЛА. Афродита!
        СЕРАФИМ. В кошельке однако негусто.
        ГАВРИЛА. Стой! Паллада.
        К ним подходит весьма смущенная Паллада Олимповна.
        ПАЛЛАДА. Отужинали, господа?
        ОБА АКТЕРА. Благодарствуйте! Благодарствуйте!

        Гумилев с дальнего угла обращает внимание на смущение Паллады Олимповны.
        ПАЛЛАДА. Знаете, я не подумала об извозчике. Мне, право, неудобно. Нельзя ли попросить у вас взаймы на извозчика?
        СЕРАФИМ. Взаймы? У бродячего пса?
        ГАВРИЛА. Постой. Тронут до слез.

        Гумилев подходит к Палладе Олимповне.
        ГУМИЛЕВ. Сударыня, не могу ли я вам чем помочь?
        ПАЛЛАДА. О, да, конечно, Николай Степанович! (Вздыхает с облегчением.) Простите, господа актеры. Спокойной ночи!
        ГУМИЛЕВ. Что случилось?
        ПАЛЛАДА. Совершенно не умею подавать милостыню. Отдаю все.
        ГУМИЛЕВ. Милостивая государыня! Вы отдали все деньги этим клоунам и вернулись к ним одолжить у них на извозчика? Замечательно!
        ПАЛЛАДА. Вы смеетесь надо мной, Николай Степанович?
        ГУМИЛЕВ. Разве на то похоже? Я в восторге! Вы божественны!
        ПАЛЛАДА. Улыбка у вас милая. Как не поверить? Можно подумать, вы хотите меня обольстить.
        ГУМИЛЕВ. Не знаю, что со мною... Но, кажется, в меня вселился Сатана? ( Смеется. ) Или всего лишь Дон Жуан?
        ПАЛЛАДА (приосанивается). Что это? Признание в любви?
        ГУМИЛЕВ. Любить и петь - одно и то же...
        ПАЛЛАДА. Иль обольщенье без околичностей? Боже!
        ГУМИЛЕВ. Я говорю, в меня вселился дьвол, который прельстился вашими прелестями...
        ПАЛЛАДА. Но, кажется, в вас влюблены?
        ГУМИЛЕВ. Вы кого имеете в виду? Впрочем, неважно. Важно, когда ты сам влюблен, обуян страстью. Ведь и у чувственной страсти есть миг цветенья, ее высший миг.
        ПАЛЛАДА.  Акмеист... Вам это так не пройдет. Увезите меня отсюда. Поскорее. Сейчас!
        ГУМИЛЕВ. Из огня да в полымя!

        Хор провожает их к выходу:
        ЛИКА. Он же смеется над ней!
        ЕВГЕНИЙ. Смеется он или нет, он ее не упустит.
        ТАТА. Однако, какой нахал!
        ЛИКА. Кажется, будет весьма кстати нам вспомнить строфу из «Собачьего гимна»-2.
        ЕВГЕНИЙ. Первый сочинил Князев, второй - через год - Кузмин.

                    ХОР
        Не забыта и Паллада
        В титулованном кругу,
        Словно древняя Дриада,
        Что резвится на лугу.
        Ей любовь одна отрада,
        И где надо и не надо
        Не ответит(3 раза) «не могу».
              (Пляшет.)

        Эмблема кабаре взвивается.
        Хор в беспокойстве - Князев сам не свой, он избегает Кузмина; входит Осип Мандельштам, поглядывает на Князева не без сарказма, явно сочувственного.
        МАНДЕЛЬШТАМ. Теперь вы видите? Не только от символизма, но и романтизма во всех его видах следует уходить...
        КНЯЗЕВ. Что? Куда уходить?
        МАНДЕЛЬШТАМ. Недавно я бы сказал, в революцию, но выбрал я поэзию. А вы - царскую службу или поэзию?
        КНЯЗЕВ. Я думал, совместить.
        МАНДЕЛЬШТАМ. Лермонтову не удалось.
        КНЯЗЕВ. Как сказать.
        МАНДЕЛЬШТАМ. Тоже верно. Но не те времена.
        КНЯЗЕВ. Тоже верно.

        Ольга Высотская и Алиса Творогова в гостиной уединились в дальнем углу, не обращая внимания на персонажей Карло Гоцци, которые прямо нависают над ними.
        АЛИСА. Ольга, что случилось?
        ОЛЬГА. А что?
        АЛИСА. Ты в простом темном платье и платочке, как для посещения церкви.
        ОЛЬГА. Я и была в церкви. Но заглянула сюда, чтобы увидеться с тобой.
        АЛИСА. Вот и спрашиваю я тебя, что случилось. Расстроенной и даже в слезах я тебя видела, но такой - нет. Ты, как Чайка у Чехова.
        ОЛЬГА. В самом деле. Его еще здесь нет. Это хорошо. Мне надо собраться с мыслями.
        АЛИСА. Его может и не быть.
        ОЛЬГА. Я и не буду его ждать. Я хотела увидеться с тобой. Представь себе: встречаю днем на Невском Палладу... Совершенно случайная и нелепая встреча. Не сон ли это? Она принялась расхваливать Гумилева. Ну, думаю, все знают о нас. Потом что-то сказала, я не поняла. И до сих пор понять не могу.
        АЛИСА. Весьма экстравагантная женщина. Как! Он приударил за ней?
        ОЛЬГА. Вот именно. «Как отказать такому мужчине!» Это ее слова.
        АЛИСА. Не выдумывает?
        ОЛЬГА. Мы едва знакомы. Зачем ей заговаривать со мной о нем? Зачем лгать? Но и гадать тут нечего. Я прямо спрошу у него, и станет все ясно. Но и так уже все ясно. Я - Чайка! Это больше, чем  метафора из пьесы.
        АЛИСА. Что?
        ОЛЬГА. Мне лучше уйти.

        Входит Гумилев с надменным видом и проходит мимо Ольги Высотской. Ольга опускается на диван, тут же поднимается и идет к выходу. Алиса бросается за Гумилевым.
        Хор обнаруживает неладное и сбегается, сводя Гумилева с Ольгой Высотской.
        В кабинете Пронина Гумилев и Ольга Высотская.
        ОЛЬГА. Что сказала мне Паллада Олимповна, правда?
        ГУМИЛЕВ. Я не знаю, что она сказала. В любом случае, это какой-нибудь вздор. В сплетнях разбираться не стану.
        ОЛЬГА. Значит, это правда.
        ГУМИЛЕВ. Не стану обсуждать.
        ОЛЬГА. И не надо.

        Гумилев делает движение поцеловать ее в голову, взять ее руку, но в испуге и с чувством отвращения к самому себе замирает...
        ОЛЬГА. Два слова на прощанье. Я верила, любила, но ухожу, не веря, не любя... Погибну, может быть, но отрекаюсь от тебя навеки.
        Ольга в простом и темном платье, со скорбным лицом взглядывает на него последний раз и уходит.
        Гумилев вздыхает с облегчением и смотрит с удовольствием на афишу с изображением льва.
        ГУМИЛЕВ. Прочь отсюда. О, муза дальних странствий!

        Хор заполняет сцену с пятнами света, где возникают то Ольга на фоне видов Москвы, то Гумилев, одетый, как англичанин, на фоне моря и пальм, то Анна Ахматова на фоне видов Екатерининского парка в Царском Селе, - все завершается маршем во славу музы дальних странствий.

                     ХОР
        Когда любовь без цели,
        Как песни, что мы пели,
        Уносится, как сон,
        И светел небосклон,
        Свобода у порога,
        Зовет нас в даль дорога.
        Но сердце пополам
        В тоске по вешним снам.
        О, горестная мука,
        Измена и разлука!
        Вся жизнь - как свет ночей.
        Но лишь звончей, звончей
        Ликующие стансы
        У музы дальних странствий

        Хор в пляске словно возносится все выше и выше в ночь к звездам поверх пальм..

        Вечерний Петербург с ярким электрическим сиянием фонарей, витрин и трамваев, настоящих островков света в сумерках улиц...
        Всеволод Князев в плаще и цилиндре у фонарного столба... Несколько девушек из Хора, проходя мимо, со смехом останавливаются.
        ЛИКА. Всеволод!
        ТАТА. Гусар. Поэт. Значит, влюбленный. Только, увы, красавица замужем.
        ЛАРА. Не в том беда, красавица непостоянна, то Фея она, то Галатея, то Коломбина..
        Драматическая актриса, певица, танцовщица и ваянием увлекается, и стихи пишет... Словом, волшебница.
        ТАТА. Влюбленный в нее, он вдвойне и втройне счастлив?
        ЛИКА. Влюбленный в нее, он вдвойне и втройне несчастлив.
        ЛАРА. Всеволод! Здесь ваш пост?
        КНЯЗЕВ. Мне сказали, она на балу в великокняжеском дворце, где присутствует и государь; она спляшет там «Русскую»...
        ЛАРА.  Хочешь заглянуть на бал?
        КНЯЗЕВ. О, нет! Меня тотчас арестуют и посадят, хорошо еще, в гауптвахту. Мне достаточно увидеть два-три ее шага до двери, пленительных, как ее улыбка, чтобы почувствовать себя на седьмом небе.
        ЛАРА. Или в аду.
        ЛИКА. О, Сивилла, помолчи!
        ЛАРА. Ну, так, смотрите в яви!
        ТАТА. Что это?!
        ЛАРА. Вы видите то, что вижу я при свете бытия.

                         ХОР
        Дворец в амурах и наядах,
        В великолепнейших нарядах
        Вельмож, военных, светских дам,
        И государь недвижный там.
        Захвачена вся пляской,
        Танцовщица исходит лаской.
              (Пугается.)
        При блеске электрических свечей
        Прозрачна кожа до костей.
              О, Боже! Боже!
        Вся жизнь как смерти ложе.
        Великолепный маскарад -
        Как смерти неизбывной сад.
             (Видение исчезает.)
        Нет, с нами юность наша,
        Как жизни полной чаша!

        Разносится рожок автомобиля, Хор отступает, стараясь увести гусара.. Подъезжает автомобиль; Неизвестный и Ольга Глебова как Арлекин и Коломбина прощаются у двери - с объятиями и поцелуями.
        Всеволод Князев прячется за столб и убегает прочь.

        Эмблема кабаре спадает, как занавес. В гостиной накрывают стол. Там распоряжаются Пронин и Кузьмич.
        В полутемном зале со сценой Кузмин и Князев.
        КУЗМИН. Милый друг, ты ведешь себя, как капризный ребенок, которого приголубила женщина против его воли. Ты в обиде, когда должен радоваться.
        КНЯЗЕВ. Чему?
        КУЗМИН. Ты получил все, чего может пожелать мужчина в твоем возрасте.
        КНЯЗЕВ. Я получил все?! Черт возьми! Да, знаете ли вы, о чем говорите!
        КУЗМИН. Ну, ну, ну. Мне ведомо все. И я попадал в переплет, в каком оказались вы.
        КНЯЗЕВ. Допускаю. Вы всеобщий баловень... и мужчин, и женщин...
        КУЗМИН. Я так не думаю. Я ныне таков, каким себя поставил перед людьми и судьбой. Я вступал в жизнь... пасынком и природы, и культуры, поскольку родился в старообрядческой семье.
        КНЯЗЕВ. Как!
        КУЗМИН. Никакой беды в том нет. Мои нравственные начала - оттуда. Но мир вокруг нас изменился, особенно в России, нас всех потянуло к свету, к познанию премудрости земной, к творчеству. Я учился в классической гимназии в Петербурге, судьбе было так угодно. Во мне рано пробудился дар к музыке и к поэзии. И все же уже студентом консерватории я готов был уйти в леса, в скит, окунуться, вместо музыки и современной суеты, в благоговейное созерцание природы. Здоровье подкачало. И уроками музыки зарабатывать уже не было сил. Не закончив консерватории, по обстоятельствам, не зависящим от меня, я не мог уйти в скит. Это значило бы сразу лечь в могилу.
        КНЯЗЕВ. И что же вы сделали?
        КУЗМИН. Поскольку душа моя тянулась не только в дали и тишину лесов, но и в необозримые горизонты культуры, я отправился по случаю в Египет. Мало что я успел там увидеть. Но южные ночи и море навеяли в мою страждущую душу жизнь Средиземноморья в тысячелетиях. Затем я уехал в Италию. А во Франции и побывать, как Пушкину, мне не нужно было. Ведь среди моих предков не только старообрядцы, но и французы.
        КНЯЗЕВ. Из путешествий вы вернулись гражданином мира.
        КУЗМИН. Я не космополит. Это удел богачей, ну, и пролетариев. Богатому всюду хорошо, бедному всюду плохо. Я представитель всечеловеческой культуры. И таковым должен быть поэт в России. Вот о чем вы забыли, мой друг.
        КНЯЗЕВ. Но есть ли у меня дар?
        КУЗМИН. Это риторический вопрос. Ответ: есть или нет, ничего не означает. Поэт живет звуками небес, как и музыкант.
        КНЯЗЕВ. Я слышу лишь звуки ее голоса и вижу ее глаза, ее телодвижения. Она любила меня с такой негой самозабвения и истомы, что казалась мне ангелом и с нею я возносился в рай. И вдруг... Как?! Меня лишили Рая. Я в аду моих страстей.
        КУЗМИН. Это благо, мой друг. Только из мук неисполненных страстей рождаются стихи. Обладание снимает страсть, и остается пустота. Вот поэтому она оттолкнула тебя, как убийца жертву.
        КНЯЗЕВ. Но я полон любви!
        КУЗМИН. Прекрасно. Пиши стихи.
        КНЯЗЕВ. Смешно. Стихи - дерьмо, когда голова кружится от любви.
        КУЗМИН. Ты не поэт.
        КНЯЗЕВ. Бездарность, хотите сказать?
        КУЗМИН. Нет. Не все пишущие стихи - поэты. Ты несомненно талантлив как личность. Для гусара это хорошо.
        КНЯЗЕВ. Разве вы не хвалили мои стихи?
        КУЗМИН. Гусары в России всегда были отменными стихотворцами.
        КНЯЗЕВ. Мне отказывают  в любви. А вы отказываете мне в таланте поэта.
        КУЗМИН. Вы так себя повели, мой бедный друг. Ну, совсем, как Пьеро, которому зачем-то вздумалось выпить вино с ядом, послушавшись Коломбины. Это же бред.
        КНЯЗЕВ. А вы не думали о самоубийстве?
        КУЗМИН. О самоубийстве? Нет. Это же смертный грех. Я думал об уходе в скит. На вашем месте, имея клочок земли, я бы уединился на мызе.
        КНЯЗЕВ. Вы смеетесь надо мной.
        КУЗМИН. Чтоб скорее отрезвить вас, мой друг.
        КНЯЗЕВ. Увы! Я в самом деле выпил вино с ядом!

        В зал заглядывают Ахматова и Мандельштам; Князев порывается подойти к ним.     
        КНЯЗЕВ. Простите, Михаил Алексеевич.
        КУЗМИН. Ты прав. Поговори с Анной Андреевной. Она явно неравнодушна к вам, с Ольгой Афанасьевной. Гумилев в Африке бегает за дикарками, она не прочь, я думаю, утешить тебя.
        КНЯЗЕВ. Я не думал, что вы циник.
        КУЗМИН. Я ничего плохого не подумал и не сказал об Анне Андреевне. Она поет любовь. Для нее любовь - песня. Учись у нее.

        Кузмин с Мандельштамом уходят; Анна Андреевна подходит к Князеву.
        КНЯЗЕВ. Благодарю вас, Анна Андреевна!
        АХМАТОВА. Не за что.
        КНЯЗЕВ. Как это вы догадались, что я хотел подойти к вам?
        АХМАТОВА. Я читаю чужие мысли.
        КНЯЗЕВ. О чем я думаю сейчас?
        АХМАТОВА. Я догадалась. Только не скажу. Не обо мне же речь.
        КНЯЗЕВ. Да, я в самом деле подумал о вас. Но, разумеется, спросить я хотел вас об Ольге Афанасьевне. Вы ведь близкие подруги.
        АХМАТОВА. Нет, мы не подруги. Но, верно, друзья. Это как с вами.
        КНЯЗЕВ. Как странно. Вы относитесь ко мне лучше, чем она.
        АХМАТОВА. Но она тоже к вам хорошо относится. Только не может женщина принадлежать всем, кто влюблен в нее, кто любит.
        КНЯЗЕВ. Она принадлежит всем.
        АХМАТОВА. И никому. Она актриса. Хуже с нами, поэтами.
        КНЯЗЕВ. Нет, хуже с ними, актрисами. Зачем завлекать на одну ночь? Она же не шлюха.
        АХМАТОВА. А разве не вы ее завлекали, простодушен и решителен? Она попалась и опомнилась. В вас говорит обида. Как в стихах Осипа Мандельштама. Это прекрасное детское чувство. Потом вам будет смешно и весело вспоминать...
        КНЯЗЕВ. Потом? В том-то и дело, Анна Андреевна, потом уже ничего нет и не будет. Мне предстоит вернуться в полк, где никто меня не ждет. Мои друзья здесь. Но здесь я кто? Бездарный любовник и бездарный поэт.
        АХМАТОВА. О, нет! Это тяжкое состояние, я знаю. Но если удастся вам его пережить, вы будете еще счастливы и гениальны.
        КНЯЗЕВ. Простите, поверить не в силах. И жить!
        АХМАТОВА. С Мандельштамом мы решили здесь поужинать. Присоединяйтесь к нам.
        КНЯЗЕВ. О, благодарю, Анна Андреевна! Но это я вас всех, моих друзей, приглашаю на прощальный ужин.
        АХМАТОВА. Это сегодня?
        КНЯЗЕВ. Да. Сегодня кстати интимный вечер, гостей не будет.
        АХМАТОВА. А Ольга Афанасьевна с Судейкиным?
        КНЯЗЕВ. Не знаю. Боюсь и жду, как обреченный на смерть.
        АХМАТОВА. Это тоже в итоге плодотворное чувство для поэта, Всеволод.

        Хор обегает комнаты, сзывая всех к столу, накрытому в гостиной. Являются Пронин, Петров, Кузмин, Цыбульский с двумя музыкантами, Князев, Ахматова, Мандельштам в сопровождении Хора.
        Входят Ольга Глебова и Судейкин; волнение Князева доходит до предела.
        КНЯЗЕВ (к музыкантам). Николай Карлович! Друзья! Не в услугу, а в дружбу сыграйте
«Вальс погибающих на всех парусах» Ильи Саца.

        В исполнении трио звучит «Вальс погибающих на всех парусах» Ильи Саца. Хор кружит вокруг Князева, которого не удержать, он словно бросается в море.

        Высокая лесистая местность у Красного Села... Весенний день... Всадник несется над ущельем, как над бездной, конь  встает на дыбы и останавливается... Всадник вскакивает на землю, плетью отгоняет коня, - это Всеволод Князев. 
        КНЯЗЕВ. Не стану спрашивать: «Быть или не быть?». Смешно. Ответ один. В ученьях иль в сраженьях только пот и кровь... О, жизни скука смертная! Ужели тяжелей небытие, забвение, безвестность? Век героев в прошлом. И век поэтов тоже. Уйти. Исчезнуть.

        Звучит выстрел.
        За деревьями Хор и фигурки Глебовой и Ахматовой в простых платках. Это на кладбище.
        АХМАТОВА. Пусть Хор споет нашу песню. Я ее сплела, как венок на могилу поэта...

                      ХОР
        Высокие своды костела
        Синей, чем небесная твердь...
        Прости меня, мальчик веселый,
        Что я принесла тебе смерть -

        За розы с площадки круглой,
        За глупые письма твои,
        За то, что, дерзкий и смуглый,
        Мутно бледнел от любви.

        Я думала: ты нарочно -
        Как взрослые хочешь быть.
        Я думала: томно-порочных
        Нельзя, как невест, любить.
        ..............................................

        И смерть к тебе руки простерла...
        Скажи, что было потом?
        Я не знала, как хрупко горло
        Под синим воротником.

        Прости меня, мальчик веселый,
        Совенок замученный мой!

        Смоленское кладбище с фигурками Глебовой и Ахматовой.
        Отзвуки «Реквиема» Моцарта.

        Эмблема кабаре «Бродячая собака», как занавес, свивается. На стенах в гостиной афиши «Русских сезонов» в Париже... Хор девушек и юношей в современных одеждах, составляя публику, рассматривает афиши; здесь все действующие лица, кроме Ольги Высотской и Всеволода Князева.
        ГЛЕБОВА. Что ты любишь балет, понятно. Ты гибка и пластична, как балерина.
        АХМАТОВА. Не балет я люблю, а поэзию танца, вот как танцует Анна Павлова, лебедь наш непостижимый... Или Карсавина...

                        ХОР
        Балет из Франции пришедший
        В Париж вернулся, как нездешний,
        Поэзией Востока полн,
        Как море из летучих волн,
        С игрой русалок и дельфинов,
        Иль Павловой, в полете дивной,
        Или Нижинского прыжки -
        И вдохновенны, и легки!
        Не Петипа, его уроки
        Творит, как гений танца, Фокин.
        И музыка, чья новизна
        Ликует негой, как весна.
        Явилось русское искусство,
        Как счастья сладостное чувство!

        Сцена среди зала обозначена голубым ковром XVIII века и настоящими деревянными амурами того же века при канделябрах, а также выложена зеркалами и окружена гирляндами живых цветов...
        СУДЕЙКИН. Невиданная интимная прелесть!
        ПРОНИН. Сам восторгается тем, что сотворил. Ты прав. Знаешь, нам нужна сцена побольше и зал. Но интимная обстановка XVIII века здесь, в нашем подвале, ничем не заменима, как балерина, кавалер ордена Бродячей собаки.
        СУДЕЙКИН. Она!

        Выходит Карсавина в легком платье, как с рисунка с натуры С.Ю.Судейкина.
        Музыка - трио на старинных инструментах, включая клавесин.
        ПРОНИН. Прима-балерина «Русских сезонов» в Париже Тамара Карсавина!

        Рукоплескания, как шум дождя.
        У сцены клетка, сделанная из настоящих роз; в ней сидел Амур, который при появлении балерины Карсавиной оживает, и она выпускает, ко всеобщему восхищению, живого ребенка-амура...
        Звуки клавесина, напоминающие жужжание пчел на лугу весной...
        КАРСАВИНА  танцует «Французский карнавал, или Домино» («Добрые кукушки» и
«Колокола острова Киферы») Куперена.

        Публика, судя по возгласам многочисленная, стонет, вздыхает от восторга и рукоплещет...
        ГОЛОСА. Очаровательно! Умопомрачительно хорошо! Чудесно!
        Во время выступления танцовщицы основные действующие лица исчезают, а с завершением танца предстают в маскарадных костюмах, на первый взгляд, то ли как зрители XVIII века, то ли как актеры.

        Хор выстраивается.
        ЛАРА. Декорация и танец несравненной Карсавиной были столь чудесны, как волшебство, что, кажется, стены и своды подвала раздвинулись, вечер наш будет иметь продолжение как бал-маскарад, когда театр и жизнь сливаются в реальность, сиюминутную и вечную.
        Все приходит в движение.

        Бал-маскарад. Хоровод масок в непрерывном движении - под звуки то польки, то вальса, то марша... Корифей, Пигмалион, раб, Галатея, Афродита в сопровождении Хора сатиров и нимф...
        КОРИФЕЙ. Мы в хороводе масок первейшие лица, не правда ли?
        РАБ. Разумеется, если я раб первейших лиц из подвала, то есть Элизиума.
        ПИГМАЛИОН. Я царь Кипра, острова Киприды.
        АФРОДИТА. Ну, а я кто, всем известно. Достаточно на меня взглянуть...
        ПИГМАЛИОН. О, Афродита!
        ГАЛАТЕЯ. Пигмалион! Кажется, вы влюблены в меня, Галатею беломраморную, ожившую для любви?
        ПИГМАЛИОН. Безумно. Смотри, кто это? Очень похожа на тебя, тоже в белоснежной тунике с пурпурными нитями орнамента.
        ГАЛАТЕЯ. Я думаю, перед нами Сафо.
        АХМАТОВА   в маске, в сопровождении Недоброво, звучит ее голос откуда-то сверху::

        Целый год ты со мной неразлучен,
        А как прежде и весел и юн!
        Неужели же ты не измучен
        Смутной песней затравленных струн, -
        Тех, что прежде, тугие, звенели,
        А теперь только стонут слегка,
        И моя их терзает без цели
        Восковая, сухая рука...

        Доктор Дапертутто (Мейерхольд) с арапчатами, которые бросаются апельсинами... 

               ДОН ЖУАН (Гумилев)
        Моя мечта надменна и проста:
        Схватить весло, поставить ногу в стремя
        И обмануть медлительное время,
        Всегда лобзая новые уста.

        А в старости принять завет Христа,
        Потупить взор, посыпать пеплом темя
        И взять на грудь спасающее бремя
        Тяжелого железного креста!

        И лишь когда средь оргии победной
        Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,
        Испуганный в тиши своих путей,

        Я вспоминаю, что, ненужный атом,
        Я не имел от женщины детей
        И никогда не звал мужчину братом.

        ГУМИЛЕВ. Все так. Только две последние строки не совсем точны.
        ДОН ЖУАН. Кто ты такой?
        ГУМИЛЕВ. Твоя тень, или твое изображение в зеркале. Если ты имел женщин, значит, и они имели кое-что от тебя. Просто ты их бросал, прежде чем они обнаруживали последствия.
        ДОН ЖУАН. Пожалуй.
        ГУМИЛЕВ. И братом может назвать тебя всякий мужчина, с которым ты, ведая о том или нет, распил вино из одной и той же бутылки.
        ДОН ЖУАН. О, дьявол!

        Две маски - Ольга Высотская и Алиса - следят за Дон Жуаном, узнавая в нем Гумилева.
        АЛИСА. Ольга, это ты?
        ОЛЬГА. Алиса!
        АЛИСА. Куда ты исчезла?
        ОЛЬГА. Я, как Чайка у Чехова... Я - Чайка... Не то...
        АЛИСА. Боже милосердный!
        ОЛЬГА. Все хорошо. У меня растет превосходный малыш. Но это тайна.

        Дон Жуан смотрится в зеркало.
        ДОН ЖУАН. Кто там?
        ГУМИЛЕВ. Это ты - «как лунатик бледный».
        ДОН ЖУАН. В него стреляют?
        Эхо выстрела со вспышкой света проносится под сводами подвала.
        ОЛЬГА. Что это?
        АЛИСА. Должно быть, фейерверк.
        ОЛЬГА. Нет, это виденье его судьбы.

 АХМАТОВА  в сопровождении Недоброво... Ее голос:

        Верно, мало для счастия надо
        Тем, кто нежен и любит светло,
        Что ни ревность, ни гнев, ни досада
        Молодое не тронут чело.
        Тихий, тихий, и ласки не просит,
        Только долго глядит на меня
        И с улыбкой блаженной выносит
        Страшный бред моего забытья.

        Два немолодых актера изображают Фауста и Дон Кихота.
        СЕРАФИМ. С кем бы мне тут сразиться? А, вижу! (Бросается, обнажая шпагу, на изображение Панталоне на стене.)
        ГАВРИЛА. Это всего лишь комический актер, милейший Дон Кихот, как ты да я, да целый свет.
        СЕРАФИМ. Допускаю, вы комический актер, доктор Фауст.
        ГАВРИЛА. Нет, я трагический актер. Продать душу дьяволу ради познания...
        СЕРАФИМ. Ради соблазна вкусить все радости бытия...
        ГАВРИЛА. О коих вы понятия не имеете...
        СЕРАФИМ. Как не имею? А Дульсинея, дама моего сердца?
        ГАВРИЛА. Дульсинея? Нет, только Елена достойна любви и поклонения.

        Дон Кихот, обнажая шпагу, бросается на Фауста.
        Кузмин в образе «принца эстетов» в цилиндре и с тростью прогуливается в сопровождении двух молодых поэтов. Он тростью вмешивается в поединок Дон Кихота и Фауста.
        КУЗМИН. Смотрите-ка! Два самых нелепых образа в мировой литературе, превзошедших в славе всех героев древности...

        Высокая фигура в плаще и маске - это тень Князева... Она возникает где-то в вышине и, как птица, опускается на пол прямо перед Галатеей.
        ГАЛАТЕЯ. Кто ты? Дух?
        КНЯЗЕВ. О, Коломбина!
        ГАЛАТЕЯ. Я Галатея. А ты Пьеро?
        КНЯЗЕВ. Говоришь, Галатея, а знаешь Пьеро. Ты Коломбина, моя неверная возлюбленная.
        ГАЛАТЕЯ. Дьявол!
        КНЯЗЕВ. О, нет! (Указывает вдаль.) Там его бал!
        И тут проступает бал мертвецов, что замечает Хор девушек и юношей и в тревоге сбегается.

                       ХОР
        При блеске электрических свечей
        Прозрачна кожа до костей.
        Но жемчуга и бриллианты
        Блистательны, как латы
        У рыцарей без глаз,
        У дам покров - лишь газ.
        Иль это сумрак ветхий
            Паучьей сетки
        Из склепов и могил?
        И свет для них не мил,
        Когда весь мир - гробница
        И жизнь им только снится,
        Великолепие в былом
        Восходит дивным сном.

        ЕВГЕНИЙ. Не бойтесь бала мертвецов! Ведь это синема. Там выход царский...
        ТАТА. Пускай красуются преважно.
        ЛАРА. Они на нас, как паутина.
        ЕВГЕНИЙ. Всего лишь блики света.
        ЛАРА. Нас ловят, словно в сети. Не пьют ли нашу кровь?
        ЛИКА А мне легко-легко. Взлетаю, как пушинка. И свет я вижу...
        ЛАРА. Стой! Тебя уносит смерть. Бал мертвецов - то паутина прошлых лет и дней, былого интерьер из глубин зеркал... Мы здесь у грани бытия земного.
        ТАТА. О, Сивилла, что там видишь?
        ЛАРА. А Мишу Лозинского я вижу с Данте Алигьери. Поэт ведет его по кругам Ада... А там Чистилище! И свет нездешний Рая...
        МАНДЕЛЬШТАМ (с посохом). Смысл виденья ясен.
        ГОЛУБАЯ МАСКА. А я?
        ЛАРА. Елизавета Юрьевна, не надо.
        ГОЛУБАЯ МАСКА. Я не боюсь будущего.
        ЛАРА. Матерь Мария, я тебя вижу в огне.
        ГОЛУБАЯ МАСКА. В Аду, что ли?
        ЛАРА. Всемирной войны.
        МАНДЕЛЬШТАМ ( с посохом). Не все ль равно, когда и как, конец один. Не в том поэтов слава. Нет горше смерти - в безвестности времен исчезнуть. Лишь слово - твой удел!

        Хор девушек и юношей вереницей кружит, устанавливая границы между маскарадом и балом мертвецов, хотя это в большей мере всего лишь зеркальные отражения маскарадных образов.
        ЕВГЕНИЙ. О, нет! Жильцам могил опасно воскресать. Опасно - для живых. Для юных. Мы пляской жизни вытесним всю нежить из теней прошлого...
        ЛАРА. На сцену, где жизнь они вновь обретут, как на картинах Серова или Сомова!

                      ХОР
        Мы в жизнь вступаем ныне
        В таинственной пустыне
        Из наших грез и снов,
        И мир пред нами нов.
        Мы юность, юность века
        И образ хрупкий человека,
        А будет новый век,
        Каков с ним человек.
        Пойдем заре навстречу...
        Разверзлись стены, гаснут свечи...
        Театр - игра? Нет, жизнь, друзья!
        И Елисейские поля,
        Элизиум теней и вечность,
        Всей жизни этой бесконечность!

        Стены и своды исчезают и возникают виды Петербурга с небесами в перистых облаках в сиянии белой ночи. А Хор и хоровод масок словно вступает в карнавальное шествие.
        Между тем небеса алеют, как при восходе солнца, а облака на западе пламенеют пурпуром, сгорая в зареве заката.

                                                                                  
2006

        СОЛНЦЕ ЛЮБВИ
        Киноновелла

        С первыми титрами возникают виды вокруг Тичфильда, поместья графа Саутгемптона, которые сменяются видами Лондона вдали... Всадник скачет, и мы слышим, как с небес, голос поэта.

                       УИЛЛ
        Кто под звездой счастливою рожден -
        Гордится славой, титулом и властью.
        А я судьбой скромнее награжден,
        И для меня любовь - источник счастья.

        Военачальник, баловень побед,
        В бою последнем терпит пораженье,
        И всех его заслуг потерян след.
        Его удел - опала и забвенье.

        Но нет угрозы титулам моим
        Пожизненным: любил, люблю, любим.
        {25}

1
        Лондон. Вестминстер. Королева Елизавета и граф Эссекс за столом играют в карты; он молод, но в его облике уже проступает страждущая мужественность, как на его портрете более позднего времени. Королева в платье, как из павлиньих перьев, молодая душой, не замечает своего возраста.
        За дверью стоит начальник гвардейцев сэр Уолтер Рали, который вполне может носиться с мыслями из его более позднего письма.

        ГОЛОС РАЛИ. Мое сердце повергнуто в пучину отчаяния? «Я, привыкший видеть, как она ездит верхом, подобно Александру, охотится, подобно Диане, ступает по земле, подобно Венере, между тем как легкий ветерок, развевая ее прекрасные волосы, ласкает ими ее ланиты, нежные, как у нимфы; я, привыкший видеть ее порою сидящей в тени, как богиню, порою поющей, как ангел, порою играющей, как Орфей!» Я вынесу все!
        ГРАФ ЭССЕКС  Любимцу, отвергнутому дамой, разве достойно стоять у ее двери?
        ЕЛИЗАВЕТА (с улыбкой).. Он стоит там по долгу службы и по моему приказанию.
        ГРАФ ЭССЕКС. Нет, ваше величество, достойнее на его месте оставить двор.
        ЕЛИЗАВЕТА. Сэр Уолтер Рали с превеликой радостью отправился бы в путешествие, если бы я позволила. Но он не только путешественник, но и воин, а война может начаться в самое ближайшее время. Милый друг, вы не имеете никакого права смотреть свысока на такого человека. Сэр Уолтер Рали - украшение нашего века.
        ГРАФ ЭССЕКС. Всякое украшение со временем теряет блеск. Его блеск уже не слепит вас, но вы боитесь его. Разве он может достойно служить вашему величеству, если вы находитесь в вечном страхе перед ним?
        ЕЛИЗАВЕТА. Дорогой, я никого и ничего не боюсь, ни Бога, ни смерти. Ваша надменность, когда вы еще ничего не сделали для славы, меня удивляет.
        ГРАФ ЭССЕКС (вскакивая на ноги). Как ничего! Я не выпал из гнезда, а воспарил в небо и приблизился к солнцу, как Икар.
        ЕЛИЗАВЕТА. Как Икар? Поостерегись, мой друг, опалить свои крылья и упасть в море.
        ГРАФ ЭССЕКС. На море и на суше я свершу подвиги, коли вы, ваше величество, приблизили меня к себе, к славе вашего царствования. Последние события во Франции разве не требуют нашего вмешательства?
        ЕЛИЗАВЕТА (поднявшись, вступает в движениях танца).  Генрих Наваррский взошел на французский престол. Чего же еще?
        ГРАФ ЭССЕКС. Но против него выступила Католическая лига.
        ЕЛИЗАВЕТА. Мы сокрушили мощь Испании, когда пресловутая Армада надвинулась на нас, у берегов Англии. В зените славы, мой друг, не стоит затевать мелких дел. Католическая лига добивается лишь одного: чтобы королем Франции был католик. На месте Генриха IV я бы приняла католичество. Но это - между нами. (С улыбкой останавливает порыв возмущения графа Эссекса и отпускает его.)

2
        Постоялый двор в Кошэме. Осень 1592 года. Труппа «Слуги лорда Стренджа» после представлений уезжает; публика провожает актеров, на галереях внутреннего двора гостиницы показываются знатные дамы и господа, съехавшиеся из окрестных поместий, как на праздник. У некоторых дам на глазах слезы, им грустно, что веселье от театральных представлений кончилось, впереди зима.

 Мы видим на галерее смуглую леди, глаза ее сияют изумительным блеском, как ночь звездами, и сразу узнаем ее. Рядом с нею останавливается Шекспир. Юная леди кого-то все высматривает среди актеров, чтобы помахать только ему, и не находит. Ей 14 лет, как Джульетте Шекспира.
        УИЛЛ. Если вы ищете там меня, то позвольте вам сказать: я здесь.
        МОЛЛИ. Хорошо. Прощайте!

        Сверкнув молнией светом черных глаз, Мэри Фиттон машет рукой, будто он уже там, внизу, у ворот, за которыми исчезают лошади с повозками труппы «Слуг лорда Стренджа».
        УИЛЛ (смеется). Я здесь, миссис Фиттон. Я остаюсь.
        МОЛЛИ. Это безумие!
        УИЛЛ. Вы думаете, ради вас? Впрочем, и ради вас остался бы, если бы пожелали. Ради
«Венеры и Адониса». Я обещал графу Саутгемптону закончить поэму еще до того, как в Лондоне откроются театры.
        МОЛЛИ. Я просила вас не разговаривать со мной прилюдно.

        Мэри Фиттон поворачивается спиной, но не сразу уходит. Шекспир, воспользовавшись этим, всовывает в ее руку книгу, которую сразу подхватывают.
        Мэри Фиттон входит в свой номер и, не снимая шляпки, открывает книгу, находит свернутый лист. Мы слышим голос поэта.

                        УИЛЛ
        Так пусть же книга говорит с тобой.
        Пускай она, безмолвный мой ходатай,
        Идет к тебе с признаньем и мольбой
        И справедливой требует расплаты.

        Прочтешь ли ты слова любви немой?
        Услышишь ли глазами голос мой?
        {23}
        Мэри Фиттон вся вспыхивает от радости и тут же с возмущением хочет порвать лист, но не решается.
        МОЛЛИ. Это же всего лишь сонет. Прекрасный сонет! Кто знает, что он посвящен мне? А если и мне?! Тайный подарок вдвойне драгоценен.

        Шекспир в своем номере. Горит на столе свеча. Поэт стоит у темного окна и видит, как в глубине зеркала, смуглую леди.

                       УИЛЛ
        Мой глаз гравёром стал и образ твой
        Запечатлел в моей груди правдиво.
        С тех пор служу я рамою живой,
        А лучшее в искусстве - перспектива.

        Звучит музыка. Тичфилд. В гостиной у графини Саутгемптон на вёрджинеле (разновидность клавесина) играет Мэри Фиттон (это было редкостью в ту эпоху, поэтому составляло особое очарование смуглой леди, под что подпала и королева Елизавета, любившая танцевать).
        Шекспир в гостиной  слушает ее игру, еще бесконечно далекий от юной леди, но, увлеченный ею, обращается к ней про себя весьма фамильярно.

                       УИЛЛ
        Обидно мне, что ласки нежных рук
        Ты отдаешь танцующим ладам,
        Срывая краткий, мимолетный звук, -
        А не моим томящимся устам.

        Но если счастье выпало струне,
        Отдай ты руки ей, а губы - мне!
        {128}

        Номер гостиницы. Входит Мэри Фиттон. Горничная помогает ей снять верхнюю одежду и выразительно смотрит на стол, где при свете свечей новый лист с сонетом. Мэри берет в руки лист, глаза ее ослепительно вспыхивают, как ночь со звездами, и откуда-то с вышины звучит голос.

                       УИЛЛ
        Недаром имя, данное мне, значит
        «Желание». Желанием томим,
        Молю тебя: возьми меня в придачу
        Ко всем другим желаниям твоим.

        Недобрым «нет» не причиняй мне боли,
        Желанья все в твоей сольются воле.
        {135}

        Сонет отдает детством, точно поэт подпал под возраст юной леди. По-юношески наивно, так томился Ромео по Розалине, прежде чем влюбиться в Джульетту.

        ГОРНИЧНАЯ (угадывая состояние госпожи). Позвать?
        МОЛЛИ. Смеешься?
        ГОРНИЧНАЯ. Никто ведь не узнает. Вас разлучили с мужем, едва вы вышли замуж тайно, так вас приспичило. Теперь-то что вам пропадать?
        МОЛЛИ. Но он актер.
        ГОРНИЧНАЯ. Тем лучше. Актер заезжий - для дам всего лишь шалость, а не грех.
        МОЛЛИ. Он подкупил тебя.
        ГОРНИЧНАЯ. Я бы охотно переспала с ним, если бы он по уши не был влюблен в вас. А говорят, он отец семейства, у него даже дети-близнецы растут, девочка и мальчик, а ведет себя, как юноша, который влюбился в вас до смерти. Если не себя, то его хоть пожалейте.
        МОЛЛИ. Боже! Это у него множество желаний, а у меня одно - желание любви.

        Горничная потихоньку уходит. Входит Шекспир.
        Любовная сцена, да не одна...Радость любви и обладания заключает в себе и горечь, помимо укоров совести для поэта. Голос с вышины, пока длится любовная сцена:

                       УИЛЛ
        Как осужденный, права я лишен
        Тебя при всех открыто узнавать,
        И ты принять не можешь мой поклон,
        Чтоб не легла на честь твою печать.

        Ну что ж, пускай!.. Я так тебя люблю,
        Что весь я твой и честь твою делю!
        {36}

3

   Поместье Тичфилд. В беседке граф Саутгемптон с книгой; у пруда показыва ются графиня Саутгемптон и сэр Томас Хенидж, влюбленная чета в сорок и шестьдесят лет.

        ГРАФИНЯ. С надеждой новой новою весною нам возраст не помеха веселиться в кружке из молодых повес и дам...
        СЭР ТОМАС. Влюбляться и любить, желать жениться, как сна в послеполуденное время..
        (Целует графине руку.)
        ГРАФИНЯ. Ах, сын мой заупрямился опять...
        СЭР ТОМАС. Опять?
        ГРАФИНЯ. Да в сторону другую совершенно, - то было он влюбился... в шестнадцать лет, и чтобы глупостей он не наделал, лорд Берли, опекун от королевы, ее министр первый, предложил его помолвить с внучкою своею Елизаветой Вир. Чего же лучше?
        СЭР ТОМАС. Невеста, что же, хороша собой и знатна.
        ГРАФИНЯ (в раздумьи). С моим и королевы одобрением он уступил, но углубился в книги, во пламени честолюбивых грез, и Кембридж он закончил преотлично, при этом словно сердце засушив, как первоцвет между страниц забытый, игрой ума довольный, заявил, что не намерен вовсе он жениться, покуда не свершит таких деяний, как сэр Филипп Сидни и к коим весь устремлен граф Эссекс...
        СЭР ТОМАС. Да, граф Эссекс - большой задира...
        ГРАФИНЯ. Лорд Берли удивленно сдвинул брови: сорвать помолвку, да с его же внучкой, да без причины веской, кроме моды на полную свободу, до безбожья? Но как заставить? Королева время дала ему одуматься - два года. До совершеннолетия.
        СЭР ТОМАС. В 21, когда он вправе все сам решить. Разумно.
        ГРАФИНЯ. Разумно? Боюсь, сорвет помолвку - и гнева королевы как избежать? А пуще Бога, когда в пороках он погрязнет, как его отец? Вот несчастье!
        СЭР ТОМАС. Но красноречию Шекспира в его сонетах граф внемлет с улыбкой радости и грусти, как влюбленный в разлуке с той, чей образ носит в сердце.
        ГРАФИНЯ (с изумлением). Ужели он по-прежнему влюблен в Вернон!

        Поля, луга, дали... Шекспир и Уилли Герберт, юноша 13 лет, идут лугом.

        УИЛЛИ. Да, да, моя мама графиня Пэмброк - сестра сэра Филиппа Сидни, сама пишет и переводит, уж поэтому, наверное, и учитель мой - поэт Самуэль Даниэль. И мама, и Даниэль в восторге от вашей поэмы «Венера и Адонис».
        УИЛЛ. Как! Моя книга дошла до вашего поместья Вильтон?
        УИЛЛИ. Уилл! Она дошла до Оксфорда и Кембриджа. Профессора и студенты в восторге. Разве вы не слыхали?
        УИЛЛ (смеется). Да, студенты, говорят, кладут под подушку мою поэму, ложась спать.
        УИЛЛИ. Это и я делаю. Только я не понимаю Адониса. Кто бы устоял на его месте?!
        УИЛЛ. Вы еще юны, мой друг.
        УИЛЛИ. Ну уж не настолько, чтоб не ведать желаний, как Адонис.
        УИЛЛ. Да, да, я помню, желания меня томили в вашем возрасте так же, как и ныне, словно с вами я снова юн. Но время неумолимо.

        С вышины, как песня жаворонка, звучит голос.

                        УИЛЛ
        О, как я дорожу твоей весною,
        Твоей прекрасной юностью в цвету.
        А время на тебя идет войною
        И день твой ясный гонит в темноту.

        Но пусть мой стих, как острый нож садовый,
        Твой век возобновит прививкой новой.
        {15}

        И видим мы Шекспира с графом в саду, и слышим его голос в вышине...

        Но если время нам грозит осадой,
        То почему в расцвете сил своих
        Не защитишь ты молодость оградой
        Надежнее, чем мой бесплодный стих?

        Это уже другая сфера бытия, выше - юность, красота и поэзия, что можно передать в вечность в стихах, здесь - сфера жизни, в которой стих бессилен.

        Вершины ты достиг пути земного,
        И столько юных, девственных сердец
        Твой нежный облик  повторить готовы,
        Как не повторит кисть или резец.

        Отдав себя, ты сохранишь навеки
        Себя в созданье новом - в человеке.
        {16}

        Две сферы бытия - поэзия и жизнь - поэт четко различает. Так и видишь, как Шекспир, ломая карандаш, отбрасывает его.
        Между тем Уилл увлекается красотой светлокудрого юноши, прекрасного, как Адонис, чего не скажешь про графа Саутгемптона, красота его скорее личности, а не лица. Поэт любуется летним днем и юношей, совершая с ним прогулку, мы слышим его голос, как вновь и вновь возникающую музыку:

                         УИЛЛ
        А у тебя не убывает день,
        Не увядает солнечное лето.
        И смертная тебя не скроет тень, -
        Ты будешь вечно жить в строках поэта.
        {18}

        УИЛЛИ. Сэр Филипп Сидни был влюблен в сестру графа Эссекса Пенелопу, которую он воспел под именем Стеллы; хотя любовь была взаимная, ее выдали замуж за лорда Рича...
        УИЛЛ. Что внесло подлинный драматизм в сонеты под общим названием «Астрофил и Стелла»...
        УИЛЛИ. Но ваши сонеты мне нравятся больше. И маме тоже.
        УИЛЛ (смеется). Я и стараюсь для вас, настоящих ценителей поэзии!

4
        Увеселения в парке - как представление отдельных эпизодов из комедии «Бесплодные усилия любви». Шекспир раздает листки с репликами:

        УИЛЛ. Мы разыграем «Бесплодные усилия любви»...
        ФЛОРИО. Что это, Уилл?
        УИЛЛ. Есть такая пьеса... Она ставилась на свадьбе графа Эссекса... В ней воспроизводится история о посещении французской принцессы двора Генриха Наваррского, получившая огласку, но назовем его Фердинандом, а его приближенных оставим с их именами - Бирон, Дюмен, Лонгвиль, а среди дам, кроме принцессы, будет Розалина, которую готова играть миссис Фиттон... Король и его приближенные решили посвятить три года серьезным занятиям, поскольку цель жизни - слава. Король заявляет... Ваша реплика, граф.

                     ГЕНРИ (в роли короля)
        Наварра наша станет чудом света,
        Двор - малой академией, где будем
        Мы созерцанью мирно предаваться.

        УИЛЛ. Для занятий науками принимается устав, похожий на монастырский, что тут же вызывает протест. Бирон заявляет. (Говорит сам.)

        Я клялся вам в ученье быть три года,
        А тут немало есть иных обетов...
        Не спать, не видеть женщин и поститься -
        Мне с этим слишком трудно примириться.
           (Смотрит на Мэри Фиттон.)
        Чтоб правды свет найти, иной корпит
        Над книгами, меж тем как правда эта
        Глаза ему сиянием слепит.
        Свет, алча света, свет крадет у света.
        Пока отыщешь свет во мраке лет,
        В твоих очах уже померкнет свет.
        Нет, научись, как услаждать свой взгляд.
        Его в глаза прелестные вперяя,
        Которые твои зрачки слепят,
        Их тут же снова светом озаряя.
        Наука - словно солнце.

        Мэри Фиттон в роли Розалины, поглядывая на Шекспира в роли Бирона:

               МОЛЛИ (в роли Розалины)
        Уму его находит пищу зренье:
        На что ни взглянет он, во всем находит
        Предлог для шутки тонкой и пристойной,
        Которую язык его умеет
        Передавать таким изящным слогом,
        Что слушать даже старикам приятно,
        А молодежь приходит в восхищенье,
        Внемля его изысканной беседе.

        ФЛОРИО (в роли Олоферна). Уилл представил свой портрет!
        УИЛЛ. О, Флорио, как и ваш. Не вы ли утверждаете в вашей книге: «Венеция, Венеция, кто тебя не видит, не может тебя оценить»?
        ФЛОРИО. Не спорю с вами, Уилл. Мы с вами еще поговорим. Теперь ваша речь - о красоте Розалины, разумеется, хотя король говорит, что ее лицо смолы чернее.

                     УИЛЛ (в роли Бирона)
        Без Розалины, - или я не я, -
        Навеки б тьма вселенную сокрыла.
        Все краски, слив сверкание свое,
        Украсили собой ее ланиты.
        Так совершенна красота ее,
        Что в ней одной все совершенства слиты...
        Лет пятьдесят из сотни с плеч долой
        Отшельник, заглянув ей в очи, сбросит
        И, к детству возвращенный красотой,
        Не костылей, а помочей попросит.
        Как солнце, блеск всему дает она.

        Мэри Фиттон вспыхивает вся и убегает в сторону.

        ФЛОРИО. Я-то думаю, что школьным учителем были вы, не я.
        УИЛЛ (смеется). А теперь, вместо явления девяти героев древности, мы послушаем Весну и Зиму.

        Это его воспоминания из детства в городке среди лугов и лесов, что всплывает, когда ты влюблен, - возникают виды вокруг Стратфорда.

        Выходит Хор (это Уилли изображает Весну, а сэр Томас - Зиму).
                      ВЕСНА
         Когда фиалка голубая,
        И желтый дрог, и львиный зев,
        И маргаритка полевая
        Цветут, луга ковром одев,
        Тогда насмешливо кукушки
        Кричат мужьям с лесной опушки:
                     Ку-ку!
        Ку-ку! Ку-ку! Опасный звук!
        Приводит он мужей в испуг... и т. д.
                     ЗИМА
        Когда свисают с крыши льдинки,
        И дует Дик-пастух в кулак,
        И леденеют сливки в крынке,
        И разжигает Том очаг,
        И тропы занесло снегами,
        Тогда сова кричит ночами:
                      У-гу!
        У-гу! У-угу! Приятный зов,
        Коль суп у толстой Джен готов... и т. д.

        После увеселений в парке Шекспир и Мэри Фиттон находят, наконец, уединение... Поцелуи и объятия...
        УИЛЛ. Я уж думал, не увижу вас.
        МОЛЛИ. Я могла приехать лишь тогда, когда вслед за вами все в округе стали ожидать приезда актеров, наконец прошел слух, и все стали съезжаться в Кошэме. Вот я здесь!
        УИЛЛ. Чудесно!
        МОЛЛИ. Уилл, но как я попала в пьесу «Бесплодные усилия любви», сыгранные на свадьбе графа Эссекса?
        УИЛЛ. Судьба, я думаю, Молли. Мне все кажется, что я давно вас знаю.
        МОЛЛИ. Но вы же надо мною посмеялись!
        УИЛЛ. О, нет! Я облик ваш вознес до неба, с сияньем звезд в ночи благоуханной.
        МОЛЛИ. Могу ль поверить вам? Ведь вы насмешник...
        УИЛЛ. Мне юность возвращает красота, столь яркая и нежная до страсти, с волнением любви и негой вдохновенья...
        МОЛЛИ. Вы влюблены? И это не игра?
        УИЛЛ. Как взор ваш не игра, а окна счастья.
        МОЛЛИ. Как окна в доме, где, увы, нет счастья.
        УИЛЛ. Как счастья нет, когда вы воплощенье самой Венеры, женственности дивной?
        МОЛЛИ. Вы первый, кто возносит облик мой. Могу ль поверить я, что это правда?
        УИЛЛ. Весь мир заставлю я поверить в это!
        МОЛЛИ. Мне кажется, мы заблудились с вами.
        УИЛЛ. Мы заблудились? Значит, мы одни.
        МОЛЛИ. Мне страшно! Скоро ночь.
        УИЛЛ. Еще не скоро. Пусть Фаэтон уронит в море солнце, и ночь придет до времени, ночь счастья.
        МОЛЛИ. Вы завели меня нарочно в глушь?
        УИЛЛ. Нет, вы меня вели; я здесь впервые и мало троп заветных исходил, где вы прошли и образ ваш витал, то прячась, то показываясь в свете, как нимфа то в тунике, то без оной...
        МОЛЛИ. Как! Обнаженной вовсе? Это я? Ах, это сон! Но даже и во сне я не должна уединяться с вами.
        УИЛЛ. С актером?
        МОЛЛИ. Нет, с поэтом и... сатиром, который в леди видит нимфу...
        УИЛЛ. Да! Прекрасный случай для любовной связи.
        МОЛЛИ. Смеетесь?
        УИЛЛ. Да.
        МОЛЛИ. Как «да»?
        УИЛЛ. Но не над вами. Как я влюблен, и вы ведь влюблены с полуулыбкой губ и глаз сокрытых и с грацией прелестной нимфы юной, и луг влюблен, цветами расцветая, с тропинками влюбленных без конца.
        МОЛЛИ. Куда они ведут?
        УИЛЛ. В Эдем.
        Выходят к охотничьему домику.

5
        Мы видим графа Саутгемптона, как он, прохаживаясь по аллее парка, разговаривает с Флорио, и слышим голос из беседки:

                         УИЛЛ
        Лик женщины, но строже, совершенней
        Природы изваяло мастерство.
        По-женски нежен ты, но чужд измене,
        Царь и царица сердца моего.

        Твой ясный взор лишен игры лукавой,
        Но золотит сияньем всё вокруг.
        Он мужествен и властью величавой
        Друзей пленяет и разит подруг.

        Тебя природа женщиною милой
        Задумала, но, страстью пленена,
        Ненужной мне приметой наделила,
        А женщин осчастливила она.

        Пусть будет так. Но вот мое условье:
        Люби меня, а их дари любовью.
        {20}
        Это соответствует портрету графа Саутгемптона, в очертаниях лица которого есть женственность, хотя во всем его облике явно проступает мужественность.

        Шекспир в ночных бдениях, с образом возлюбленной, возникающей в ночи.

                       УИЛЛ
        Усердным взором сердца и ума
        Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.
        И кажется великолепной тьма,
        Когда в нее ты входишь светлой тенью.

        Мне от любви покоя не найти.
        И днем и ночью - я всегда в пути.
        {27}
        Это живая сцена, как Уилл в течение дня томился, набрасывая новую поэму
“Обесчещенная Лукреция”, и не находил покоя в ночи, как всякий влюбленный, да еще актер в среде знати, где он не должен узнавать свою возлюбленную.

        Как я могу усталость превозмочь,
        Когда лишен я благости покоя?
        Тревоги дня не облегчает ночь,
        А ночь, как день, томит меня тоскою.

        Чтобы к себе расположить рассвет,
        Я сравнивал с тобою день погожий
        И смуглой ночи посылал привет,
        Сказав, что звезды на тебя похожи.
        {28}

6
        Оказавшись из-за эпидемии чумы не у дел, несмотря на благоприятную обстановку в усадьбе Тичфилд, Шекспир особенно остро предается воспоминаниям и восклицает:

        Когда, в раздоре с миром и судьбой,
        Припомнив годы, полные невзгод,
        Тревожу я бесплодною мольбой
        Глухой и равнодушный небосвод…

        Тогда, внезапно вспомнив о тебе,
        Я малодушье жалкое кляну,
        И жаворонком, вопреки судьбе,
        Моя душа несется в вышину.

        С твоей любовью, с памятью о ней
        Всех королей на свете я сильней.
        {29}
        Снова свидание, или всего лишь воспоминание о встречах, что сопровождается голосом Шекспира:

        Когда на суд безмолвных, тайных дум
        Я вызываю голоса былого, -
        Утраты все приходят мне на ум,
        И старой болью я болею снова.

        Из глаз, не знавших слез, я слезы лью
        О тех, кого во тьме таит могила,
        Ищу любовь погибшую мою
        И все, что в жизни мне казалось мило.

        Но прошлое я нахожу в тебе
        И все готов простить своей судьбе.
        {30}
        Любимая женщина становится родной, и в ней оживает все, что дорого и мило было в жизни с самых ранних лет; вообще, можно подумать, Уилл знал еще в детстве ту, которая одарила его тайной любовью.

        В твоей груди я слышу все сердца,
        Что я считал сокрытыми в могилах.
        В чертах прекрасных твоего лица
        Есть отблеск лиц, когда-то сердцу милых.

        Немало я над ними пролил слез,
        Склоняясь ниц у камня гробового,
        Но, видно, рок на время их унес, -
        И вот теперь встречаемся мы снова.

        В тебе нашли последний свой приют
        Мне близкие и памятные лица,
        И все тебе с поклоном отдают
        Моей любви растраченной частицы.

        Всех дорогих в тебе я нахожу
        И весь тебе - им всем - принадлежу.
        {31}
        Это исключительная любовь, объемлющая всю жизнь человека в его самых заветных связях с родными, близкими, с миром, с возвращением прошлого, с возвращением юности с ее свежестью и новизной восприятия действительности, что и есть поэзия, с явлением гениального лирика. И в этой высшей сфере мировой лирики Шекспир отныне будет узнавать, предугадывать смуглую леди как первообраз женщин, воспетых поэтами:

        Когда читаю в свитке мертвых лет
        О пламенных устах, давно безгласных,
        О красоте, слагающей куплет
        Во славу дам и рыцарей прекрасных,

        Столетьями хранимые черты -
        Глаза, улыбка, волосы и брови -
        Мне говорят, что только в древнем слове
        Могла всецело отразиться ты.

        В любой строке к своей прекрасной даме
        Поэт мечтал тебя предугадать,
        Но всю тебя не мог он передать,
        Впиваясь в даль влюбленными глазами.

        А нам, кому ты, наконец, близка, -
        Где голос взять, чтобы звучал века?
        {106}

7
        Тичфильд. Зимний вечер. В гостиной граф Саутгемптон, Джон Флорио, Шекспир и гости, среди них три юные дамы Анжелика, Франсис и Молли.

                     УИЛЛ (как бы про себя)
        Заботливо готовясь в дальний путь,
        Я безделушки запер на замок,
        Чтоб на мое богатство посягнуть
        Незваный гость какой-нибудь не мог.

        А ты, кого мне больше жизни жаль,
        Пред кем и золото - блестящий сор,
        Моя утеха и моя печаль, -
        Тебя любой похитить может вор.

        В каком ларце таить мне божество,
        Чтоб сохранить навеки взаперти?
        Где, как не в тайне сердца моего,
        Откуда ты всегда вольна уйти.

        Боюсь, и там нельзя укрыть алмаз,
        Приманчивый для самых честных глаз!
        {48}
        ФЛОРИО (переглянувшись с графом). Все чаще мы слышим сонеты, обращенные к леди. Ах, кто же это, Уилл?
        УИЛЛ. Зачем вам знать?
        ГЕНРИ. Ну, хотя бы для того, чтобы нечаянно не выступить вашим соперником. Ведь ваша тайна - от досужих глаз и мнений, а не от нас, ваших друзей, которые будут рады, вместе с вами, привечать вашу избранницу. Позвольте нам угадать, кто она?
        УИЛЛ. Хорошо. От вас-то тайн у меня нет и не может быть.

        Граф Саутгемптон приглядывается к дамам, словно раздумывая, какая из них ему больше нравится.

        АНЖЕЛИКА. Что с ним? Он, кажется, впервые нас заметил? А то все заглядывался на Уилли, вслед за Шекспиром, который влюблен в юношу.
        МОЛЛИ. Как Венера в Адониса?
        ФРАНСИС. Наш Уилли, конечно, сойдет за Адониса, но он явно неравнодушен к женщинам, и проводит с нами время куда более охотно, чем в окружении графа Саутгемптона и Шекспира.
        МОЛЛИ. С Шекспиром ясно. Он поет платоническую любовь. А граф Саутгемптон еще молод. Это он-то и есть Адонис, которого Шекспир устами самой Венеры... приучает к мысли о женитьбе, по просьбе графини. Отказываться от помолвки с внучкой первого министра короны - случай небывалый.
        АНЖЕЛИКА. Мне кажется, я знаю, что у графини на уме. Она будет рада, если Генри влюбится в меня.
        ФРАНСИС. Нет, в меня!
        МОЛЛИ. Вряд ли ваше соперничество между собою вскружит голову графу Саутгемптону. Придется мне за него взяться.
        АНЖЕЛИКА. Но ты же замужем, Молли!
        МОЛЛИ. Может, это и лучше. Надо, чтобы Адонис возжаждал любви и женитьбы, а для этого все усилия, доступные любви, хороши. Я буду наперсницей вас обеих, если вы поведете себя соответственно.
        АНЖЕЛИКА. Что это значит - соответственно? Прилично - или наоборот?
        МОЛЛИ. Как! Не понимаете? Вы ссоритесь между собою вместо того, чтобы сообща вести осаду крепости, бросая через стены неотразимые стрелы Амура.
        АНЖЕЛИКА. Но это же у Амура золотые стрелы, а у нас?
        МОЛЛИ. Влюбленные взгляды - это и есть неотразимые доводы любви. Хоть вы сами-то влюблены в нашего Адониса? Или просто хотите выйти за него замуж? Ждете любви от него? Таким образом ничего не дождетесь.

        Молли и граф Саутгемптон - они у всех на виду, как на сцене, поскольку это был редкий случай, когда граф разговаривал с молодой женщиной.
        МОЛЛИ. Ах, граф, по вашему совету я перечла поэму нашего Шекспира «Венера и Адонис».
        ГЕНРИ. Браво, браво! Читали с удовольствием?
        МОЛЛИ.. Скорее с досадой.
        ГЕНРИ. С досадой? Отчего же, Молли?
        МОЛЛИ. (растроганно). Молли! До сих пор я слышала от вас лишь миссис Фиттон.
        ГЕНРИ. Ох, что же удивительного в том?
        МОЛЛИ ( бросая на него влюбленный взгляд). Когда вы здесь, как принц, наследный принц, при этом вы прекрасны, как Адонис, не смею и подумать я о счастье привлечь вниманье ваше к моей особе, поэтому я тронута до слез. Простите!
        ГЕНРИ (с изумлением, про себя). Вправду тронута до слез? И взгляд влюбленный, как стрела, пронзила и впрямь до судорог наслаждения, а очи черные сияют светом, пленительным до неги и любви.
        МОЛЛИ. Что с вами, граф? Иль в самом деле вы Адонис, чья душа с таким трудом выносит любовь самой Венеры?
        ГЕНРИ.. Я - Адонис, а вы Венера? Вы это разыграть хотите здесь и на виду у всех? Мысль хороша, но я плохой актер... (Оглядывается, ищет кого-то глазами.) Шекспир же, молодой душой, для роли Адониса, конечно, староват. Но есть у нас Уилли, вот кому роль эта впору. С ним сыграйте пьесу, которую Шекспиру сотворить с поэмой под рукой - пустяк.
        МОЛЛИ (слегка смущенная). Но, граф, я вижу в вас Адониса.  Венера недаром же в него влюбилась страстно, совсем, как смертная, а не богиня, поэтому беспомощнее нас.
        ГЕНРИ. И в самом деле!
        МОЛЛИ. Нам справиться с Адонисом нетрудно, и жив остался бы, а уж как счастлив!
        ГЕНРИ (уводя в сторону Молли). Вы знаете, я, как Шекспир, восхищаюсь красотой Уилли, при этом вовсе неравнодушен к женщинам, я не Адонис...
        МОЛЛИ (оглядываясь). Шекспир?
        ГЕНРИ.Я скажу больше, он страстно влюблен в одну даму.
        МОЛЛИ. Откуда вы знаете? Неужели он выбрал вас в наперсники?
        ГЕНРИ. Нет. Он поет любовь, из его сонетов.
        МОЛЛИ. Вы знаете, кто она?
        ГЕНРИ. Кто бы она ни была, поэт обессмертил ее.
        МОЛЛИ. Значит, вы не знаете, кто она?
        ГЕНРИ. Никто не знает. Шекспир держит имя своей возлюбленной в тайне, по ее просьбе или приказанию. Я думаю, она просто замужем, и связь с поэтом, конечно, должна хранить в тайне от света. Но, кажется, я начинаю догадываться, кто она.

        Граф Саутгемптон, взглядывая вдоль анфилады комнат, видит, как в сторону  поспешно уходит Шекспир.

        МОЛЛИ. Кто же?

        Звучит музыка. В просторном зале танцы. Граф Саутгемптон, которого не оставила в покое Мэри Фиттон, танцует с нею.
        ГЕНРИ. О, боги! От любви твоей, ну, кто бы смог отказаться? И старец полумертвый, помолодев, вернулся б к грешной жизни.
        МОЛЛИ. Ах, вы заговорили, как Шекспир!
        ГЕНРИ (покачав головой). Но тут одно лукавство, как я вижу, не без участья матери моей. Признайтесь!
        МОЛЛИ. В чем? Что я в вас влюблена?
        ГЕНРИ. Я говорю: лукавство ваше мило, но от него страдает наш Шекспир, достойнейший из смертных среди нас.
        МОЛЛИ. Актер?
        ГЕНРИ. Поэт! Он в вас влюблен и любит вас, не так ли?
        МОЛЛИ. Он вам сказал?
        ГЕНРИ. О том поет в сонетах, о чем вы лучше знаете меня.
        МОЛЛИ. Нет, он поет в сонетах вас с Уилли.
        ГЕНРИ. То отголоски песен о любви, любви к прекрасной даме... И я, признаюсь, по-прежнему, как в юности, влюблен, вот почему я не хочу жениться и предаваться у себя страстям, что лишь уводит от мечты моей о совершенном счастье.
        МОЛЛИ (с изумлением оглядываясь вокруг). Кто она?
        ГЕНРИ. Увы! Ее здесь нет, иначе был бы я счастливейшим из смертных.
        Граф Саутгемптон прикладывает палец к губам и, поклонившись даме, удаляется, не очень довольный тем, что раскрыл свою тайну. Мэри Фиттон явно озадачена.

8
        Постоялый двор в Кошэме. Свидания были часты, Молли умела их устраивать; любуясь ею, Шекспир нередко задумывался, и она спрашивала: “Что такое, Уилл?”
        Кажется, еще никого так не возвышала любовь, как Шекспира, и это была высота, с которой поэт окидывал мир в его прошлом и настоящем, при этом он выступал прототипом своих персонажей, бросающих вызов судьбе и времени.

        МОЛЛИ. Что такое, Уилл?

                        УИЛЛ
        Мы видели, как времени рука
        Срывает всё, во что рядится время,
        Как сносят башню гордую века
        И рушит медь тысячелетий бремя,

        Как пробегает дней круговорот
        И королевства близятся к распаду...
        Всё говорит о том, что час пробьет -
        И время унесет мою отраду.

        А  это - смерть!.. Печален мой удел.
        Каким я хрупким счастьем овладел!
        {64}
        МОЛЛИ. О, Боже! Весь побледнел, и на глазах слезы... Не пугай меня! Не сходи с ума!      

                      УИЛЛ
         (в беспокойстве носясь по комнате)
        Уж если медь, гранит, земля и море
        Не устоят, когда придет им срок,
        Как может уцелеть, со смертью споря,
        Краса твоя - беспомощный цветок?

        Как сохранить дыханье розы алой,
        Когда осада тяжкая времен
        Незыблемые сокрушает скалы
        И рушит бронзу статуй и колонн?

        О, горькое раздумье!.. Где, какое
        Для красоты убежище найти?
        Как, маятник остановив рукою,
        Цвет времени от времени спасти?..

        Надежды нет. Но светлый облик милый
        Спасут, быть может, черные чернила!
        {65}
        Как же быть, когда хрупкое счастье, к тому же, столь переменчиво, Шекспир видит или предчувствует измену возлюбленной, - и с кем? С его другом-покровителем.

9
        Объяснение Уилла и Молли - как пантомима, что Шекспир переживает, несясь на коне под дождем, а с вышины, где прояснивается небо, мы слышим голос поэта:

        Блистательный мне был обещан день,
        И без плаща я свой покинул дом.
        Но облаков меня догнала тень,
        Настигла буря с градом и дождем.

        Пускай потом, пробившись из-под туч,
        Коснулся нежно моего чела,
        Избитого дождем, твой кроткий луч, -
        Ты исцелить мне раны не могла.

        Меня не радует твоя печаль,
        Раскаянье твое не веселит.
        Сочувствие обидчика едва ль
        Залечит язвы жгучие обид.

        Но слез твоих, жемчужных слез ручьи,
        Как ливень, смыли все грехи твои!
        {34}
        Не измена возлюбленной, пусть всего лишь как предчувствие, взволновала больше всего Шекспира, а поведение друга, которого - столь велика его любовь к нему - он пытается всячески оправдать. Мы видим интерьер замка с портретами предков, с книжными полками, с произведениями искусства, и там графа Саутгемптона, и слышим голос Шекспира, который с изумлением вопрошает:

        Какою ты стихией порожден?
        Все по одной отбрасывают тени,
        А за тобою вьется миллион
        Твоих теней, подобий, отражений.

        Вообразим Адониса портрет, -
        С тобой он схож, как слепок твой дешевый.
        Елене в древности дивился свет.
        Ты - древнего искусства образ новый.

        Невинную весну и зрелый год
        Хранит твой облик, внутренний и внешний:
        Как время жатвы, полон ты щедрот,
        А видом день напоминаешь вешний.

        Все, что прекрасно, мы зовем твоим.
        Но с чем же сердце верное сравним?
        {53}

        В этом сонете дан превосходный портрет графа Саутгемптона, человека эпохи Возрождения.

        Пантомима с объяснением Уилла и Молли. Она жалуется, что про нее распускают слухи. . Шекспир утешает ее - любовная сцена, а с вышины звучит его голос:  (А в кадр попадают и ворона, и цветы...)

        То, что тебя бранят, - не твой порок.
        Прекрасное обречено молве.
        Его не может очернить упрек -
        Ворона в лучезарной синеве.

        Ты хороша, но хором клеветы
        Еще дороже ты оценена.
        Находит червь нежнейшие цветы,
        А ты невинна, как сама весна.

        Избегла ты засады юных дней,
        Иль нападавший побежден был сам,
        Но чистотой и правдою своей
        Ты не замкнешь уста клеветникам.

        Без этой легкой тени на челе
        Одна бы ты царила на земле!
        {70}
        МОЛЛИ. Избегла я засады юных дней, иль нападавший побежден был сам? Он побежден не мною, а тобой, Уилл!
        УИЛЛ. Увы!
        МОЛЛИ. Ну да, он молод и знатен, что же с того? Знатен и юный Уилли. А ты любишь, как сорок тысяч знатных не в силах любить меня.
        УИЛЛ. Увы!
        Кризис в отношениях Шекспира и Фиттон, отчасти и графа, скорее всего произошел еще зимой 1594 года, ближе к весне, когда чума в Лондоне пошла на убыль, и театры открылись. Шекспир возвращается в Лондон, как и граф Саутгемптон, возможно, либо в Виндзор.

10
        Всадник несется, а голос Шекспира звучит с небес, откуда мы видим Мэри Фиттон в его воспоминаниях:

        Прощай! Тебя удерживать не смею.
        Я дорого ценю любовь твою.
        Мне не по средствам то, чем я владею,
        И я залог покорно отдаю.

        Я, как подарком, пользуюсь любовью.
        Заслугами не куплена она.
        И, значит, добровольное условье
        По прихоти нарушить ты вольна.

        Дарила ты, цены не зная кладу
        Или не зная, может быть, меня.
        И не по праву взятую награду
        Я сохранял до нынешнего дня.

        Был королем я только в сновиденье.
        Меня лишило трона пробужденье.
        {87}
        Это как в воспоминании вспыхивает некий эпизод, может быть, неудачное объяснение с графом Саутгемптоном, и Шекспир в полном отчаянии, впрочем, всего лишь в предчувствии измены и утраты любви, восклицает:

        Уж если ты разлюбишь, - так теперь,
        Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
        Будь самой горькой из моих потерь,
        Но только не последней каплей горя!

        Оставь меня, но не в последний миг,
        Когда от мелких бед я ослабею.
        Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,
        Что это горе всех невзгод больнее,

        Что нет невзгод, а есть одна беда -
        Твоей любви лишиться навсегда.
        {90}
        Вероятно, после очередного объяснения с Молли поэтом овладевает иное настроение.

        Что ж, буду жить, приемля, как условье,
        Что ты верна. Хоть стала ты иной,
        Но тень любви нам кажется любовью.
        Не сердцем - так глазами будь со мной.

        Твой взор не говорит о перемене.
        Он не таит ни скуки, ни вражды.
        Есть лица, на которых преступленья
        Чертят неизгладимые следы.

        Но, видно, так угодно высшим силам:
        Пусть лгут твои прекрасные уста,
        Но в этом взоре, ласковом и милом,
        По-прежнему сияет чистота.

        Прекрасно было яблоко, что с древа
        Адаму на беду сорвала Ева.
        {93}
        Эдесь продолжение сцены с неудачным объяснением...
        Шекспир проявляет сдержанность, что в его положении естественно, и граф Саутгемптон не преминул его упрекнуть, может быть, в ответном письме. Поэт сразу отреагировал рядом сонетов:

        Меня неверным другом не зови.
        Как мог я изменить иль измениться?
        Моя душа, душа моей любви,
        В твоей груди, как мой залог, хранится.

        Ты - мой приют, дарованный судьбой.
        Я уходил и приходил обратно
        Таким, как был, и приносил с собой
        Живую воду, что смывает пятна.

        Пускай грехи мою сжигают кровь,
        Но не дошел я до последней грани,
        Чтоб из скитаний не вернуться вновь
        К тебе, источник всех благодеяний.

        Что без тебя просторный этот свет?
        В нем только ты. Другого счастья нет.
        {109}
        Поэт особо выделяет графа Саутгемптона по отношению к юному другу и к смуглой леди, он их просто любит, а с покровителем, которого недаром же он называет
“десятой музой”, он связывает свою судьбу в сфере высокой поэзии. По своему обыкновению, Шекспир продолжает развитие темы сонета:

        Да, это правда: где я не бывал,
        Пред кем шута не корчил площадного.
        Как дешево богатство продавал
        И оскорблял любовь любовью новой!

        Да, это правда: правде не в упор
        В глаза смотрел я, а куда-то мимо.
        Но юность вновь нашел мой беглый взор, -
        Блуждая, он признал тебя любимой.

        Все кончено, и я не буду вновь
        Искать того, что обостряет страсти,
        Любовью новой проверять любовь.
        Ты - божество, и весь в твоей я власти.

        Вблизи небес ты мне приют найди
        На этой чистой, любящей груди.
        {110}
        Проявление страсти столь исключительно, что, кажется, поэт обращается к возлюбленной, но конкретное содержание сонета, как и предыдущего, таково, что ясно: здесь обращение к другу-покровителю, Шекспир готов виниться перед ним за свое увлечение и юным другом, и смуглой леди. Граф Саутгемптон, похоже, не очень одобрял того, что Шекспир, обладая поэтическим даром, сам выступает на сцене, и поэт соглашается с ним:

        О, как ты прав, судьбу мою браня,
        Виновницу дурных моих деяний,
        Богиню, осудившую меня
        Зависеть от публичных подаяний.

        Красильщик скрыть не может ремесло.
        Так на меня проклятое занятье
        Печатью несмываемой легло.
        О, помоги мне смыть мое проклятье!

        Согласен я без ропота глотать
        Лекарственные горькие коренья,
        Не буду горечь горькою считать,
        Считать неправой меру исправленья.

        Но жалостью своей, о милый друг,
        Ты лучше всех излечишь мой недуг!
        {111}

11
        Поместье Тичфилд. Шекспир и Мэри Фиттон встречаются за воротами парка, где начинается лес по склону над рекой.
        После разлуки, с возвращением Шекспира в Тичфилд с книжкой новой поэмы, примирение влюбленных, надо полагать, было полным. Уилл влюблен, как впервые, и, можно даже подумать, что он влюблен в другую особу, совсем еще юную, но это была Молли, смуглая леди сонетов, свежесть юности которой делала ее облик сверкающей изнутри.

                        УИЛЛ
               (будто собирая цветы)
        Фиалке ранней бросил я упрек:
        Лукавая крадет свой запах сладкий
        Из уст твоих, и каждый лепесток
        Свой бархат у тебя берет украдкой.

        У лилий - белизна твоей руки,
        Твой темный волос - в почках майорана,
        У белой розы - цвет твоей щеки,
        У красной розы - твой огонь румяный.

        У третьей розы - белой, точно снег,
        И красной, как заря, - твое дыханье.
        Но дерзкий вор возмездья не избег:
        Его червяк съедает в наказанье.

        Каких цветов в саду весеннем нет!
        И все крадут твой запах или цвет.
        {99}
        МОЛЛИ. Распелся, заглушая звон соловьев пернатых...
        УИЛЛ. А кто с Уилли?
        МОЛЛИ. Это Кларенс, паж, с которым наш Уилли подружился, мечтая, как и он, явиться при дворе.
        УИЛЛ. Сдается мне, какая-то здесь тайна.
        МОЛЛИ. И, в самом деле, здесь явились феи.
        УИЛЛ. Какие феи? Только струи света между деревьев в тени ветвей.
        МОЛЛИ. А Оберон с Титанией?
        УИЛЛ. Актеры!
        МОЛЛИ. Ты хочешь разыграть меня?
        УИЛЛ. О, нет! То водит нас любовь, как в детстве, за нос, в фантазиях с природой заодно, в цветах и пчелах, с пеньем птиц в кустах, мы в царстве фей!
        МОЛЛИ. Прекрасно. Я согласна. Но Оберон с Титанией - актеры?
        УИЛЛ. Здесь Англия среди морей и лета, здесь вся земля до Индии далекой и в небесах вселенная сияет, и тишина вечерняя, как память в нас воскресающая из всех времен, и шорох листьев, звон ручья, как песнь Орфея, отзвучавшая когда-то, и феи здесь, как первообразы...
        МОЛЛИ. И все любовь? Здесь самое время разыграть сценку из «Венеры и Адониса», что мы с Уилли заучили. Это будет сюрприз для всех, но я тебе открылась, чтобы ты не судил нас строго.

12
        Все собираются у опушки леса в ожидании чего-то... Из-за кустов выглядывают Анжелика, Франсис, графиня, сэр Томас, а с другого места сэр Чарльз Данверз, сэр Генри Лонг и другие; в лесу сбежалась и прислуга в ожидании чудес.
        ГРАФИНЯ. Мы видели Оберона с Титанией, и фей, и эльфов целый рой, но то ведь были все-таки актеры, я думала...
        ФРАНСИС. И мне казалось так, и я их не пугалась, лишь смеялась забавным шуткам развеселых эльфов, отнюдь не маленьких, скорее взрослых по возрасту и стати мужичков, но столь подвижных...
        СЭР ТОМАС. Нет, видим мы не фей, пред нами нимфы, едва одеты, в туниках прозрачных...
        ГРАФИНЯ. А кавалеры строгие у них, обросшие чуть шерстью и с копытцами...
        АНЖЕЛИКА. Сатиры! Вид у них забавный. Боже! Едва одеты...
        СЭР ЧАРЛЬЗ. Вовсе не одеты.
        АНЖЕЛИКА. Куда они бегут? На праздник Вакха?
        СЭР ЧАРЛЬЗ. Бежим и мы за ними.
        КЛАРЕНС. Это сон!

        Показываются граф Саутгемптон, Шекспир и другие. Они замечают сатира.
        ГЕНРИ. Сатир? Проказник эльф предстал сатиром? С него ведь станется, когда коня изображать умеет в беге, с ржаньем, ну, прямо страх, несется на тебя, и нет спасенья...
        УИЛЛ. Как во сне бывает.
        АНЖЕЛИКА. Так мы все спим в лесу и видим сны?
        УИЛЛ. Мы в Англии, а снится нам Эллада.

        На опушке леса, освещенном закатными лучами, между тем как в лесу под купами деревьев воцарились сумерки, проступают две фигуры.
        ФРАНСИС. Ах, что там? Свидание?
        УИЛЛ. И в самом деле! Что я говорил вам? Там, на опушке, свет дневной сияет, когда у нас почти что ночь взошла. Там свет сияет красоты - богиня, как статуя ожившая, склонилась над юношей прекрасным, точно бог.
        АНЖЕЛИКА. Ах, это представленье по поэме «Венера и Адонис»?
        СЭР ЧАРЛЬЗ. Это сон. Саму Венеру кто сыграть сумеет, когда на сцену не пускают женщин, и роли их дают играть юнцам. А эта - столь прекрасна женской статью и женским ликом, что нежней цветов, и нет сомненья, женщина она.
        СЭР ГЕНРИ ЛОНГ. Причем прекраснейшая из женщин!
        СЭР ЧАРЛЬЗ. А с нею кто же? Тоже нет сомненья, прекраснейший из юношей - Адонис!
        ГЕНРИ. Немая сцена? Или пантомима? Нет, поцелуям нет конца, хотя Адонис тщится вырваться из плена прекрасных рук и нежных губ богини, не странно ли, счастливейший из смертных и красотой блистающий, как Феб... Ах, нет, Венера что-то говорит.

        ВЕНЕРА. Ты одарен такою красотою, милый мой, что мир погибнет, разлучась с тобой.
        АДОНИС. Владычица! Мне рано на охоту, во сне нуждаюсь больше, чем в любви.
        ВЕНЕРА. Успеешь, не спеши, у нас своя охота, влекущая на свете все живое. Меня порадуй милостью своею и сотни тайн любви узнаешь, как во сне.
        АДОНИС. О, постыдись! Я юн еще, невинен...
        ВЕНЕРА. Ты не Нарцисс безвольный, ты охотник, еще незрел? Но ждут тебя услады... не упускай мгновенья... будешь счастлив. Любовь взлетает в воздух, словно пламя, она стремится слиться с небесами! И жизнь моя весь день полна игрою... Любовь легка мне и светла. Ужель тебе она так тяжела?
        АДОНИС. В уме моем охота, не любовь. Охота вдохновенна и опасна. Любовь всего лишь сладостный недуг.
        ВЕНЕРА. Как жалки только для себя усилья! Рождать - вот долг зерна и красоты... Нужны природе существа живые, они переживут твой прах и тлен. Ты, бросив смерти вызов, будешь вечно в потомстве воскресать и жить...
        АДОНИС. Любви ты жаждешь, не семейных уз; в свой срок и я женюсь - тебе на радость!
        ВЕНЕРА. Но будешь ли ты счастлив, милый мой? В любви, в моей любви - источник счастья. Прильни ж к нему, где грудь моя белеет... Пасись где хочешь - на горах, в долине, - я буду рощей, ты оленем будь; почаще в тайных уголках броди, цветущая долина мхом увита...
        АДОНИС (отнимая руку). Бесстыдна ты, недаром говорят.
        ВЕНЕРА. В уродстве стыд, о том твердит молва, а в красоте - все правда и любовь.
        Разносится ржанье и топот копыт о землю, что вызывает смех у публики.
        АДОНИС (вскакивая на ноги). Мой конь унесся за кобылой в лес, где я теперь сыскать его сумею?
        ВЕНЕРА. Природа вся подвластна мне, богине любви и красоты, но только ты, поверить как, любви не хочешь знать? (Замирает.)

        Адонис склоняется над Венерой, жмет ей нос, прикладывает ухо к груди, сгибает ей пальцы, пугаясь, дышит ей на губы и вдруг смело ее целует. Венера в упоении лежит недвижно, следя за ним сквозь ресницы.
        АДОНИС. Прости меня за юность и прощай!
        ВЕНЕРА (открывая глаза). А на прощанье поцелуй, Адонис?
        Он целует ее, она заключает его в объятия, и между ними завязывается борьба, кажущаяся ничем иным, как неистовством страсти. Некоторые из зрителей не выдерживают и разбегаются. Но, кажется, Венера ничего не добилась, кроме ласки, с ее стороны столь пламенной, что она, похоже, смирилась, в надежде на новое свидание.

        Наступающие сумерки озаряются светом ее глаз, как солнце утром освещает небеса, и лучи его жгут нахмуренное лицо Адониса.
        ВЕНЕРА. Где я? В огне иль в океане гибну? Что мне желанней - жизнь иль смерть? Который час? Рассвет иль ночь без звезд и без луны? Убил меня ты, оттолкнув любовь, и к жизни возвратил ты поцелуем. (Обнимая Адониса.) О, поцелуй меня! Еще, еще! Пусть щедрым ливнем льются поцелуи. Ведь десять сотен только и прошу я.
        АДОНИС. Уж ночь и клонит в сон. Скажи: “прощай!” и ты дождешься снова поцелуя.
        ВЕНЕРА (со вздохом). Прощай!

        Адонис целует Венеру, и она отвечает жадно, вся запылавшая лицом, пьянея от страсти до безумия. Казалось, она завладела им, но не он ею. Сцена становится слишком разнузданной или весьма пикантной.
        АДОНИС (вскакивая на ноги). Пусти! Довольно!
        ВЕНЕРА (опомнившись). Прости! Я эту ночь в печали бессонной проведу... Скажи, где я тебя найду? Мы встретимся ведь завтра?
        АДОНИС. Свидания не будет. Завтра я с друзьями отправляюсь на кабана.
        ВЕНЕРА (вскакивая). На кабана?!
        Вся в страхе Венера бросается к Адонису, и оба падают, при этом он оказывается сверху, готовый, кажется, к жаркой схватке, и она поцелуями торопит его.
        АДОНИС (вырываясь). Стыдись, ты жмешь, пусти!
        ВЕНЕРА. Я не кабан, пред кем ты отступаешь? И хочешь ты идти на кабана? Я в страхе ухватилась за тебя, а ты уж взвыл беспомощней ребенка. Кто от любви бежит и красоты, того погибель ждет, ты вспомни Дафну, бежавшую в отчаяньи от Феба, - от счастья и любви бежишь ты к смерти. О, ужас! Страх внушает мне прозренье. Ах, что еще хотела я сказать?
        АДОНИС. Пора давно мне. Ждут меня друзья. Уже темно.
        ВЕНЕРА. Так что же, что темно?
        АДОНИС. Могу упасть.
        ВЕНЕРА. Во тьме лишь зорче страсть... Пока природа не осуждена за то, что красоту с небес украла и воплотила в облике твоем, ты девственность бесплодную весталок и монахинь отбрось... Дай им власть, пришлось бы нам увидеть век бездетных. Будь щедр! Чтоб факел в темноте не гас, ты масла не жалей хоть в этот раз.
        АДОНИС. Нескромная в любви, ты будишь похоть, к которой я питаю отвращенье. Любовь давно уже за облаками, землей владеет безраздельно похоть, и прелесть вянет, блекнет красота...
        ВЕНЕРА. Моя ли прелесть, моя ли красота? О похоти ты знаешь больше ли меня? Я разве не о любви тебе твердила?
        АДОНИС. Прощай! Уж скоро утро...
        В сгущающихся сумерках ночи светлые силуэты Венеры и Адониса исчезают.

        Взошедшее солнце озаряет лес и долину ярчайшим светом, но всего лишь на мгновенье, наплывают облака, и снова воцаряются предрассветные сумерки.
        Из-за деревьев показываются две фигуры. По голосам это Молли и Шекспир.
        МОЛЛИ. Как ночь Венера провела? В слезах и стонах, даже Эхо плакало в ответ ей. Но рассвет уж в небесах заметней предваряет солнечный восход, и жаворонок вьется с песней...
        УИЛЛ. Ему же вторит голос твой певучий.

        Проносится лай собак с полным впечатлением их бега.

        МОЛЛИ. Казалось, день взошел... Собаки? Как! Что ж, будет настоящая охота?
        УИЛЛ. Нет, это эльфы поднимают шум, я думаю...
        МОЛЛИ (в испуге). Ты слышишь? Это разве понарошке? Земля дрожит от бега кабана!

        Слышны визги собак и падение их тел. Молли порывается бежать, Шекспир удерживает ее. На опушке леса, где шло представление, показывается Адонис с копьем; на него несется кабан, косматый, тяжелый и прыткий, отбрасывая клыками собак, и те, отлетая, падают замертво, либо с жалким визгом убегают прочь.

        УИЛЛ. Один Адонис, без друзей явился...
        МОЛЛИ. Кабан-то настоящий, о, Уилл!
        УИЛЛ. Конечно, настоящий, не актер. Шутить он не умеет и не любит. Пропал Адонис, юноша незрелый и для любовных схваток, и охоты, изнеженный чрезмерной красотой.
        МОЛЛИ. Как можешь ты шутить, когда Уилли сейчас погибнет в схватке с кабаном?
        УИЛЛ. Уилли? Там Адонис твой, Венера! Повержен вмиг он, весь в крови... Беги!
        МОЛЛИ. О, нет! Пока жива сама природа, я знаю, что и он далек от склепа! Погибнет он - и красота умрет, и в черный хаос мир вновь превратится.
        УИЛЛ. Так говорит Венера, ты на сцене.

        На пригорке, где была разыграна сцена свидания Венеры и Адониса, Молли, подбегая, видит истекающего кровью Уилли, с ужасом, не веря своим глазам. Из раны в боку льется кровь и, кажется, травы и цветы пьют его кровь из сочувствия.
        Все, кто бродил в лесу в течение ночи или спал где-то до рассвета, разбуженные лаем собак, сбегаются у пригорка, выглядывая из-за кустов и деревьев.
        Адонис лежит, весь в крови, Венера склоняется над ним; она пристально глядит на рану, одну, другую, третью, и, словно впадая в безумие, хлопает глазами.

        ВЕНЕРА. В нем два лица - и два здесь мертвеца! Или от слез двоится образ милый? О бедный мир, ты свой утратил клад! И кто теперь восторг в тебе пробудит? Цветы милы, так свежи их цвета, но с ним навек погибла красота! (Падает у тела Адониса навзничь, измазав лицо кровью, приподнимается.) Адонис мертв, так вот вам прорицанье: печаль в любви таиться будет, ревность сопровождать начало и конец любви и горе - радости сильней. И все ее сочтут обманной, бренной, грехом и похотью, причиной ссор влюбленных до убийств, до войн и смут. Раз губит Смерть моей любви расцвет, не будет счастия любви на свете.
        СЭР ТОМАС. О чем она толкует?
        ГРАФИНЯ. Да о веке христианском, в котором мы живем.

        Венера вдруг склоняется, срывает цветок, расцветший, пока она оплакивала Адониса.
        ВЕНЕРА. Цветок мой, сын прекрасного отца! Здесь на груди увять тебе придется, наследник ты, владей по праву ею!

        Венера устремляется прочь, но тут же Молли возвращается назад, недаром два лица, два мертвеца двоились в ее глазах: Адонис превратился в цветок, Уилли лежал на земле, окровавленный, без движения, без дыхания. Кабан-то, она знала, она видела, был настоящий, отнюдь не актер в лохмотьях, как следовало.
        Молли оглянулась в ужасе. Тут зрители подбежали к ней и тоже застыли в ужасе.
        ГОЛОСА. Уилли умер? Мертв? Истек он кровью, возможно, от случайной раны... Ужас! Ужас!

        Но тут проносятся звуки флейты и трубы, сопровождающие явление Оберона и Титании со свитой из фей и эльфов.
        Хор фей оплакивает Уилли, эльфы убирают тело юноши венками и гирляндами из цветов, Титания все о чем-то умоляет Оберона, винясь в своем увлечении другом умершего, которого он нарочно превратил в девушку; наконец Оберон уступает и всех погружает в сон, с пробуждением от которого происшествия двух ночей все будут вспоминать, как сон.
        ГОЛОСА. О чем они? То танец? Заклинание?
        ОБЕРОН. Вы все сейчас заснете, и эльф в ночном полете вернет вас до утра, как было и вчера!
        ГОЛОСА. Мы засыпаем? Уж проснулись. Сон!

        Уилли оживает, сейчас видно, как он влюблен в Молли, и та не нарадуется на него.
        Все воспоминают происшествия ночи, как сон.

        ГЕНРИ. Уилл, друг мой, какие тут актеры! Без волшебства не обошлось, я знаю.
        УИЛЛ. А где ваш паж?
        ГЕНРИ. Мне говорят, уехал. То есть Вернон, решив, что я влюбился в ее кузена вмиг, как ты в Уилли. Сонетами твоими я смутил ей душу, и она в сердцах сказала, в досаде, что обман ее раскрылся...
        УИЛЛ. Так паж ваш - волшебство или интрига?
        ГЕНРИ. Не знаю, что сказать. Во всем уверюсь, когда увижусь с нею в Виндзоре, куда явиться получил приказ.
        УИЛЛ. От королевы? Или от Вернон? Паж был ее посыльным, как Амур?
        ГЕНРИ. Интрига обернулась волшебством?
        УИЛЛ. Чудесные усилия любви.
        ГЕНРИ. Как жаль, прошли две ночи сновидений. Ах, ничего чудеснее не помню! Проснулись мы с последним днем весны.
        УИЛЛ. Тут и конец моей весенней сказки.

        Показываются Молли и Уилли, оба вне себя от радости.
        МОЛЛИ. Как мы играли?
        УИЛЛ. Ты ослепительна, как солнце.
        УИЛЛИ. Солнце любви.

13
        Виндзор. В парке, где прогуливаются дамы, граф Эссекс замечает графа Саутгемптона, вышедшего из дворца.

        ГРАФ ЭССЕКС. Генри! Я знаю, тебя по приказанию королевы привели к лорду Берли. Мне сказала моя кузина Элси.
        ГЕНРИ. Я не видел ни Элси, ни королевы. Но я был готов к разговору с лордом Берли. Я заявил, что в создавшейся ситуации с его внучкой нет моей вины. Помолвка была мне навязана, когда я был еще слишком юн. Теперь, когда я возмужал телом и душой, подчиняться чужой несправедливой воле не позволяют мне честь и достоинство личности, чем гордится наш век.
        ГРАФ ЭССЕКС. Прекрасно сказано.
        ГЕНРИ. «Да, я вижу, - усмехнулся лорд, - век наш заразил тебя опасным вольнодумством. Что ж. Вот причина для расторжения помолвки. Но это тебе не обойдется даром».
        ГРАФ ЭССЕКС. Тауэр?
        ГЕНРИ. Я тоже так предположил, а он: «Боюсь, Тауэра ты не минуешь. Но пока - за расторжение помолвки - ты заплатишь неустойку в 5000 фунтов».
        ГРАФ ЭССЕКС. Хорошо. Это победа, мой друг.
        ГЕНРИ. 5000 фунтов! Я до сих пор обходился крохами.
        ГРАФ ЭССЕКС. Не считай, что это много, вероятно, лорд Берли округлил твое состояние на большую сумму. Но это между нами.
        ГЕНРИ. Я свободен? «Нет, - заявил лорд, - не прежде, чем заплатишь неустойку и твоя невеста не выйдет замуж за более достойного, чем ты».
        ГРАФ ЭССЕКС. Это ей на приданое? Каков первый министр королевы! Я к ней! Я к ней! Я выведу Берли на чистую воду.
        ГЕНРИ. Граф, ради Бога. Лорд Берли говорил со мной от имени ее величества. Я в Лондон, чтобы не наделать здесь глупостей.
        ГРАФ ЭССЕКС. В Лондоне снова чума.
        ГЕНРИ. И театры закрылись?
        ГРАФ ЭССЕКС. Да.
        ГЕНРИ. В таком случае, я возвращаюсь в Тичфилд. Мы там, граф, проводим время превосходно, благодаря затеям Шекспира.
        ГРАФ ЭССЕКС. Передай ему... Если от его поэмы «Венера и Адонис» молодежь без ума, мне больше нравится «Обесчещенная Лукреция». Там мифическая Греция, а здесь Римом пахнет.
        ГЕНРИ. Вы правы!
        ГРАФ ЭССЕКС. Поэт вас прославил, Генри.
        ГЕНРИ. Это его слава. Он первый поэт Англии и мой друг...
        ГРАФ ЭССЕКС. Любовь которого к вам беспредельна! Это фраза из Посвящения.
        ГЕНРИ. Это его душа беспредельна.
        ГРАФ ЭССЕКС. Генри, не увидевшись с королевой и с Элси, ведь ты не уедешь. Идем!

14
        Тичфилд. В беседке граф Саутгемптон и Шекспир. Гости, пользуясь хорошей погодой, прогуливаются в парке. Среди них  Молли и Уилли, которые прохаживаются быстро, как дети, на виду у всех и как бы наедине.

        УИЛЛИ (сорвав ветку). Не знаю, как же быть нам с ним?
        МОЛЛИ. С кем это?
        УИЛЛИ. О, Молли!
        МОЛЛИ. А никак.
        УИЛЛИ. Но он...
        МОЛЛИ (рассмеявшись). Что он? Он пел любовь, что нас свела. Чего еще ты хочешь?
        УИЛЛИ. Ах, ничего на свете, как любви твоей!

        Он бросил ветку в ее сторону, которую она легко схватила на лету.
        МОЛЛИ. Все это хорошо лишь в тайне, иначе грех, огласка и разлука неминуемы, как смерть. Помни об этом.
        УИЛЛИ. Готов я к смерти, но в твоих объятьях.
        МОЛЛИ. О, нет, живи, иначе свет померкнет в моих глазах, как у старости. С тобой я снова юность обрела, утерянную замужеством.
        УИЛЛИ. Как Шекспир с тобой?
        МОЛЛИ. Как и с тобой.
        УИЛЛИ. Как близнецов, подменял он нас и в жизни, и в сонетах. Разве нет?
        МОЛЛИ. Пока не свел, утратив враз меня с тобой. Пусть сам винит себя.
        УИЛЛИ. Но как признаться?
        МОЛЛИ. Я говорю, никак. Никто не должен знать.
        УИЛЛИ. А молва?
        МОЛЛИ. «Прекрасное обречено молве».
        УИЛЛИ. Это из сонета?
        МОЛЛИ (рассмеявшись не без гордости). Который ты присвоил, а посвящен-то мне!
        УИЛЛИ. Ничего не просвоил. Я знаю, я был всего лишь маской твоей для света и с тобой сроднился так, что нас не различить.
        МОЛЛИ. Но могут разлучить.
        УИЛЛИ. Увы! Разлука неизбежна. Тем отрадней всякий час, когда я вижу тебя, и всякий миг свиданья. Когда?
        МОЛЛИ. Как знать! Вообще мне не до веселья. Шекспир - насмешник, он меня ославит, да и тебя.
        УИЛЛИ. Нет, нет, он нас любит. Он скажет:

        Полгоря в том, что ты владеешь ею,
        Но сознавать и видеть, что она
        Тобой владеет, - вдвое мне больнее.
        Твоей любви утрата мне страшна.

        Я сам для вас придумал оправданье:
        Любя меня, ее ты полюбил.
        А милая тебе дарит свиданья
        За то, что ты мне бесконечно мил.

        И если мне терять необходимо,
        Свои потери вам я отдаю:
        Ее любовь нашел мой друг любимый,
        Любимая нашла любовь твою.

        Но если друг и я - одно и то же,
        То я, как прежде, ей всего дороже...
        {42}
        МОЛЛИ. Откуда этот сонет?
        УИЛЛИ. Вероятно, из тех, какие он писал для графа Саутгемптона.
        МОЛЛИ. Как! И ты думаешь, что он мной владел? И они остались друзьями?
        УИЛЛИ. Нет, нет, Молли! Ты говорила, что это была игра, как наша игра в Венеру и Адониса, которая, правда, закончилась триумфом богини.
        МОЛЛИ. Да, ты никак надо мной смеешься, как смеются над тобой, мол, из молодых да ранних! Даже твоя мать графиня Пэмброк подмигивает мне из сочувствия твоим страданиям.
        УИЛЛИ. Я страдаю?
        МОЛЛИ. Нет? Далеко пойдешь.
        УИЛЛИ. Почему Шекспир к нам не идет?
        МОЛЛИ. Вот идет. А мне пора в церковь.
        УИЛЛИ. По пути я тебя встречу?
        МОЛЛИ. За ангела ты не сойдешь.

        Шекспир подходит к Молли и Уилли.
        УИЛЛ. Не отправиться ли нам на прогулку?
        МОЛЛИ. Мне пора в церковь. Прощайте. Вообще мне пора домой. (Уходит.)
        УИЛЛИ. Как поживаешь, друг мой?
        УИЛЛ. Неплохо, сударь, неплохо, если недуг мой оказался не смертельным, а на вас вижу его приметы.
        УИЛЛИ. Послушайте, Шекспир, кого вы любите?
        УИЛЛ. Кого?! Что за вопрос?
        УИЛЛИ. Мне ясно, вы забыли нас с Молли.
        УИЛЛ. Это я забыл?! Прекрасно, друг мой. Вы решили перейти в наступление, вместо круговой обороны, какую предприняли вместе с миссис Фиттон. Это я забыл?!
        УИЛЛИ. Если ваша любовь к герцогу Саутгемптону беспредельна, на что уповать нам, простым смертным. Посудите сами.
        УИЛЛ. Любовь, как солнце, не может светить в полсилы, разве что его накроют тучи или туман. Но, мистер, почему вы все время говорите не от себя самого, а за двоих? Что, у вас с Мэри, я имею в виду не графиню Пэмброк, а миссис Фиттон, и мысли, и чувства общие, как у юной матери с юным сыном?
        УИЛЛИ. Напрасно вы смеетесь, Шекспир. У нас с Молли общего несравненно больше, чем вы думаете.
        УИЛЛ. Куда больше? Душа и тело - не разлей вода?
        УИЛЛИ. То всего лишь слухи.
        УИЛЛ. Ты их подтвердил, мой друг. Будь честен, по крайней мере, с друзьями, а с женщинами... нередко они самих себя подводят, ведя игру, когда играть не нужно, любить, коль любишь, без утайки.
        УИЛЛИ. Да, конечно, чего же лучше. Но что же делать, коли мир враждебен любви сердец прекрасных, юных?!
        УИЛЛ. О, тут я на вашей стороне, мой друг! Не хитрите только со мной, хотя бы вы. А Молли я знаю лучше, чем она сама себя. Мне необходимо с нею объясниться, чтобы избавить ее от двойной игры, в чем, кстати, и ты должен быть заинтересован.
        УИЛЛИ. Вы хотите ее вернуть?
        УИЛЛ. Если бы мне это удалось, ты бы ничего не потерял; по крайней мере, обрел свободу от ее чар до того, как она бросит тебя.
        УИЛЛИ. Молли меня бросит? Нет.
        УИЛЛ. Она влюблена в тебя?
        УИЛЛИ. До безумия.
        УИЛЛ. Что это значит?
        УИЛЛИ. Это я был влюблен в нее до безумия, это правда. Но это от нетерпения познать любовь, обладать женщиной, особенно упоительной, казалось мне, если это будет Молли, а не другая особа, которой я домогался исключительно из жажды обладания. Ну, это вы знаете.
        УИЛЛ. И ты добился этого с Молли. Она тебя пожалела.
        УИЛЛИ. Нет, Молли не столь добра, да поклялась вам в верности до гроба, это правда?
        УИЛЛ. Значит, это уже неправда.
        УИЛЛИ. Все это так. Но, знаете, Шекспир, она меня полюбила, и это впервые, как стало ей ясно, с вами грех познала, а со мной любовь.
        УИЛЛ. Увы! Увы! Готов поверить. Но это всего лишь твоя версия, мой друг, ты умен.
        УИЛЛИ. Я не ожидал этого. В любви она столь искренна и нежна, столь разумна, словно не замужем, то есть замужем за мной.
        УИЛЛ. Конечно! Как же! Она всегда правдива и в измене, правдива и во лжи, поскольку искренна в коварстве, как сама любовь.

15
        Роща у постоялого двора в Кошэме. Молли возвращается из церкви со служанкой мимо рощи, где ее встречает Шекспир, - эта неожиданность ее не обрадовала, как бывало прежде, а вызвала досаду.
        Она приостановилась и не отослала от себя подальше служанку. Все было ясно.

                         УИЛЛ
             (невольно заговаривает стихами)
        Я знаю, что грешна моя любовь,
        Но ты в двойном предательстве виновна,
        Забыв обет супружеский и вновь
        Нарушив клятву верности любовной.

        Но есть ли у меня на то права,
        Чтоб упрекать тебя в двойной измене?
        Признаться, сам я совершил не два,
        А целых двадцать клятвопреступлений.

        Я клялся в доброте твоей не раз,
        В твоей любви и верности глубокой.
        Я ослеплял зрачки пристрастных глаз,
        Дабы не видеть твоего порока.

        Я клялся: ты правдива и чиста, -
        И черной ложью осквернил уста.
        {152}
        МОЛЛИ. В сонетах изощряться ты найдешь всегда предмет и тему, но, Уилл, чего ты хочешь от меня еще? Неужто верности жены до гроба?
        УИЛЛ. Ты хочешь посмеяться надо мной?
        МОЛЛИ. Нет, я смеюсь скорее над собой. Знакомиться с актером - это авантюра, достойная, конечно, осужденья, пусть вышло так нечаянно, ты знаешь. Была я в маске, думала, исчезну, то есть не явишься ты вновь у графа с актерами, пришедшими на вечер. А ты запел, как соловей пернатый, и выбор мой случайный и позор ты превратил своею песней в честь, какой достойны мало кто из женщин.
        УИЛЛ. Прекрасно, милая! И что случилось?
        МОЛЛИ. Но слава и бессмертие в стихах - всего цветок засохший меж страниц. Хорош цветок, пока он юн и свеж, увянет, слава не вернет ее живой красы вовеки.
        УИЛЛ. Ты любишь жизнь, и я люблю, но слава нас возвращает к жизни среди живых, покуда живы любящие души, земля и небо бытия земного.
        МОЛЛИ. А Рай?
        УИЛЛ. А Ад? Рефлексия души.
        МОЛЛИ. А Бог?
        УИЛЛ. Природа.
        МОЛЛИ. Ты безбожник.
        УИЛЛ. Нет. Поэт - творец, как Бог - творец вселенной.
        МОЛЛИ. На что пожаловаться можешь ты? В замужестве невинность сохранив почти нетронутой, я предалась любви твоей, восторгу, восхищенью, и женщину ты пробудил во мне, Венеру, альчущую поклоненья, признаний нежных и любви, любви. В чем я повинна? Я тебя любила, как друга старшего, ну, как Уилли, - ты нас и свел, влюбленных, сам влюбленный, как соловей пернатый исходя ликующими трелями о счастье.
        УИЛЛ. Здесь и конец моей весенней сказки?
        МОЛЛИ. Ах, не вини нас! Сам прекрасно знаешь, не долог век любви, всего лишь миг. Прощай. (Уходит.)

        К ночи он добрался до охотничьего домика, где никого не было, никого и не хотелось видеть. Мысли его, скорее переживания, сразу оформлялись в привычные формы стиха, и он бормотал:

        Ты прихоти полна и любишь власть,
        Подобно всем красавицам надменным.
        Ты знаешь, что моя слепая страсть
        Тебя считает даром драгоценным.

        Пусть говорят, что смуглый облик твой
        Не стоит слез любовного томленья, -
        Я не решаюсь в спор вступать с молвой,
        Но спорю с ней в своем воображенье.

        Чтобы себя уверить до конца
        И доказать нелепость этих басен,
        Клянусь до слез, что темный цвет лица
        И черный цвет волос твоих прекрасен.

        Беда не в том, что ты лицом смугла, -
        Не ты черна, черны твои дела!
        {131}
        В сонете, может быть, впервые четко схвачен образ смуглой леди, который получит развитие в сонетах, написанных впоследствии. Зажегши свечи, он сел за стол записать сонет. В окне он увидел ее глаза и заговорил:

        Люблю твои глаза. Они меня,
        Забытого, жалеют непритворно.
        Отвергнутого друга хороня,
        Они, как траур, носят цвет свой черный.

        Поверь, что солнца блеск не так идет
        Лицу седого раннего востока,
        И та звезда, что вечер к нам ведет, -
        Небес прозрачных западное око, -

        Не так лучиста и не так светла,
        Как этот взор, прекрасный и прощальный.
        Ах, если б ты и сердце облекла
        В такой же траур, мягкий и печальный, -

        Я думал бы, что красота сама
        Черна, как ночь, и ярче света - тьма!
        {132}
        Ослепительный, как солнца свет, сонет! До утра еще немало сонетов он пробормотал, не все успевая записывать.

        Любовь слепа и нас лишает глаз.
        Не вижу я того, что вижу ясно.
        Я видел красоту, но каждый раз
        Понять не мог, что дурно, что прекрасно.

        И если взгляды сердце завели
        И якорь бросили в такие воды,
        Где многие проходят корабли, -
        Зачем ему ты не даешь свободы?

        Как сердцу моему проезжий двор
        Казаться мог усадьбою счастливой?
        Но всё, что видел, отрицал мой взор,
        Подкрашивая правдой облик лживый.

        Правдивый свет мне заменила тьма,
        И ложь меня объяла, как чума.
        {137}

16
        В парке, воспользовавшись хорошей погодой, устраиваются увеселения. Но вскоре Шекспир и Мэри Фиттон оказываются в центре внимания, как на сцене, на которой выступает поэт, театр одного актера, а Молли предстает, как в пантомиме, с репликами зрителей.

                    УИЛЛ
               (следуя за Молли)
        Оправдывать меня не принуждай
        Твою несправедливость и обман.
        Уж лучше силу силой побеждай,
        Но хитростью не наноси мне ран.

        Люби другого, но в минуты встреч
        Ты от меня ресниц не отводи.
        Зачем хитрить? Твой взгляд - разящий меч,
        И нет брони на любящей груди.

        Сама ты знаешь силу глаз твоих,
        И, может статься, взоры отводя,
        Ты убивать готовишься других,
        Меня из милосердия щадя.

        О, не щади! Пускай прямой твой взгляд
        Убьет меня, - я смерти буду рад.
        {139}
        Казалось, ничего не изменилось, при людях внешне они всегда так держались, пряча от всех, что они не просто знакомы, а близки. Шекспир уже прямо обращается к Молли:

        Мои глаза в тебя не влюблены, -
        Они твои пороки видят ясно.
        А сердце ни одной твоей вины
        Не видит и с глазами не согласно.

        Мой слух твоя не услаждает речь.
        Твой голос, взор и рук твоих касанье,
        Прельщая, не могли меня увлечь
        На праздник слуха, зренья, осязанья.

        И всё же внешним чувствам не дано -
        Не всем пяти, ни каждому отдельно -
        Уверить сердце бедное одно,
        Что это рабство для него смертельно.

        В своем несчастье одному я рад,
        Что ты - мой грех и ты - мой вечный ад.
        {141}
        МОЛЛИ. Ты что-то хочешь мне сказать, Уилл?
        УИЛЛ. Нет, я веду с самим собою речь.
        МОЛЛИ. Бормочешь, как безумный, иль актер...
        УИЛЛ. Я есть актер, поденщик подаяний...
        МОЛЛИ. Оставь меня!

                       УИЛЛ
        Презреньем ты с ума меня сведешь...
        Любовь - мой грех, и гнев твой справедлив.
        Ты не прощаешь моего порока.
        Но, наши преступления сравнив,
        Моей любви не бросишь ты упрека.

        Или поймешь, что не твои уста
        Изобличать меня имеют право.
        Осквернена давно их красота
        Изменой, ложью, клятвою лукавой.

        Грешнее ли моя любовь твоей?
        Пусть я люблю тебя, а ты - другого;
        Но ты меня в несчастье пожалей,
        Чтоб свет тебя не осудил сурово.

        А если жалость спит в твоей груди,
        То и сама ты жалости не жди!
        {142}
        МОЛЛИ. Неужто хочешь ты меня ославить? О, нет, не верю!
        ГОЛОСА. Ах, что изображает там Шекспир?

        Но тут новое происшествие всех взволновало. Граф Саутгемптон умчался поспешно куда-то. Шекспир подошел к Флорио.
        УИЛЛ. Что случилось?
        ФЛОРИО. Прибежали слуги братьев Данверзов... С их слов выходит, братья Лонги обедали в постоялом дворе в Кошэме, куда явились братья Данверзы в сопровождении слуг; сэр Чарльз ударил дубинкой сэра Генри; последний вытащил шпагу и ранил первого; тут сэр Генри Данверз вытащил пистолет и выстрелил в своего тезку, тот упал и вскоре скончался.
        УИЛЛ. Старинная вражда вновь вспыхнула...
        ФЛОРИО. Братья Данверзы укрылись во владениях графа, и теперь в его власти выдать их властям или устроить им побег во Францию, на что они надеются.
        УИЛЛ. Запахло Вероной?
        ФЛОРИО (не без усмешки). А за юных влюбленных сойдут Уилли и Молли?
        УИЛЛ. Сойдут, конечно, и не они одни. Враждебен мир любви и красоте.

17
        Постоялый двор в Кошэме. На галерее Шекспир, собравшийся в дорогу, и Мэри Фиттон, вышедшая из номера вне себя.

        МОЛЛИ (полушепотом). Ах, в чем винишь меня, как шлюху, в порочности, пленительной тебе еще недавно?
        УИЛЛ. Прости. На мне твой грех.

        Мэри Фиттон отступает, впуская в комнату Шекспира. Они невольно тянутся друг к другу и обмениваются поцелуями.
        МОЛЛИ. Как ты был с нами юн, я снова юной себя с ним ощущаю, вне греха. Уилл! Благодарю тебя за все - в любви твоей я возросла душою, но юность обрела я вновь в любви подростка, будто вновь вступаю в жизнь... С тобою грех познала, с ним любовь, как ту, какую пел ты мне в сонетах; ты научил меня любви высокой твоей души, когда и грех, как счастье; и то же сделал, уж конечно, с ним, и как же было не влюбиться нам, когда трезвоном соловьиным воздух вокруг нас оглашался без конца?
        УИЛЛ. Поэт играет стрелами Амура? Да, это правда. Но Уилли юн...
        МОЛЛИ. Он юн. Да разве это недостаток? Я подожду, когда он подрастет и выйду замуж за него, поскольку люблю его совсем уж не шутя. Прекрасный, юный и в меня влюбленный, как было не влюбиться, не любить, забыв о браке и греховной связи, с рожденьем новым в сфере красоты, куда вознес меня поэт в сонетах?
        УИЛЛ. О, Молли!
        МОЛЛИ. И что ты знаешь о моем браке?  Это был опрометчивый шаг с моей стороны, как в юности бывает. Отец мой не признал его, и муж мой, повенчавшийся со мной тайно, был вынужден покинуть меня. Я не знаю, где он, может быть, уехал в Новый свет. Я как была Мэри Фиттон, так и осталась Мэри Фиттон.
        УИЛЛ. На счастье мне и в горе!
        МОЛЛИ. Твоя любовь наполнила мне душу поэзией, покровом нежной страсти, что нас свела, как песня и любовь, и ею одарила нас, как счастьем, земным ли? Нет, воистину небесным.
        УИЛЛ. Конечно, я кругом тут виноват.
        МОЛЛИ. Ты пел любовь и юность красоты, что воплощали мы с Уилли, значит, ты нас и свел, как многих ты сведешь напевом соловьиным по весне. О, не вини нас, мы ученики, и дело чести быть тебя достойными.
        УИЛЛ. А скажут, ввел я вас в соблазн, как дьявол.
        МОЛЛИ. Да, страсть была, и похоть, и любовь в ней проступали, жаля, словно пчелы, залечивая раны медом счастья. Нет, ничего чудеснее не знала!
        УИЛЛ. Прости!
        МОЛЛИ. Но с тем скорей грозила нам разлука на горе и во благо наших душ, возросших для любви высокой, чистой, как в юности бывает: все впервые, и страх неведом, как и грех, лишь радость пленительных волнений и мечтаний о восхожденье к высшей красоте.
        УИЛЛ. Все так, все так! Да ты сама Венера...
        МОЛЛИ. О, нет! Когда любовь, в любви все чисто, как в юности, а мы-то, знаешь, юны. Воспой любовь невинных юных душ, когда все внове, как в весенний день, и сладостная нега поцелуев, прикосновений первых до объятий сплетенных тел соединеьем в страсти, ликующей, как радость бытия.
        УИЛЛ. Прекрасна красотою смуглой ночи в сиянии созвездий и зари, еще ясна умом, как светлый день!
        МОЛЛИ. Прости. Прощай. Не проклинай меня.
        УИЛЛ. Прощай, любовь моя!

18
        Мы видим одинокого всадника. Шекспир возвращается в Лондон. Годы ученичества и странствий закончились, хотя и поздно, в 30 лет, но теперь он мог творить свободно.
        Мы видим, как на сцене, поэта, который произносит, быть может, самый патетический монолог о любви, это девиз и клятва:

                         УИЛЛ   
        Мешать соединенью двух сердец
        Я не намерен. Может ли измена
        Любви безмерной положить конец?
        Любовь не знает убыли и тлена.

        Любовь - над бурей поднятый маяк,
        Не меркнущий во мраке и тумане.
        Любовь - звезда, которою моряк
        Определяет место в океане.

        Любовь - не кукла жалкая в руках
        У времени, стирающего розы
        На пламенных устах и на щеках,
        И не страшны ей времени угрозы.

        А если я неправ и лжет мой стих, -
        То нет любви и нет стихов моих!
        {116}

19
        Лондон. Квартира Шекспира, в которой он поселился с младшим братом Эдмундом. Эду
14 лет. Шекспир - актер-пайщик в труппе «Слуг лорда камергера».
        С изменой возлюбленной и разлукой любовь Шекспира не угасла. Он заявляет Молли, когда ее облик возникает перед ним на фоне ковра, свисающего у стены, как занавес:

        Ты от меня не можешь ускользнуть.
        Моей ты будешь до последних дней.
        С любовью связан жизненный мой путь,
        И кончиться он должен вместе с ней.

        Зачем же мне бояться худших бед,
        Когда мне смертью меньшая грозит?
        И у меня зависимости нет
        От прихоти твоих или обид.

        Не опасаюсь я твоих измен.
        Твоя измена - беспощадный нож.
        О, как печальный жребий мой блажен:
        Я был твоим, и ты меня убьешь.

        Но счастья нет на свете без пятна.
        Кто скажет мне, что ты сейчас верна?
        {92}

 Все, что составляет для нас тайну в жизни Шекспира, возможно, он сам выболтал младшему брату в ответ на его недоумения и восклицания.
        ЭД. Ах, почему впервые я вижу сонетов столько здесь, а не слыхал?
        УИЛЛ. А что слыхал ты обо мне? Что знаешь?
        ЭД. Тебя я знаю, старшего из братьев, каким ты приезжал из Лондона раз в год, веселый с виду, но серьезный сам по себе, когда уединялся в ближайшей роще с книгой или в мыслях, несущихся во след за облаками за горизонт...
        УИЛЛ. А как ты это видел?
        ЭД. Я спал с тобою рядом или грезил, как ты возьмешь меня однажды в Лондон, и я начну с того же, что и ты...
        УИЛЛ. С чего же?
        ЭД. А, за лошадьми следить приехавших верхом на представленье вблизи ворот театра, ну, за плату.
        УИЛЛ. Служил я при театре конюхом, по-твоему? Иль роль играл такую?
        ЭД. Тебе платили за парней Шекспира, которых нанял ты, затеяв дело...
        УИЛЛ. За труппу конюхов, где главный я?
        ЭД. Что, это выдумки всего, Уилл?
        УИЛЛ. Как интродукция, куда ни шло. Так, значит, интродукцию играли одну и ту же ежедневно мы? Пожалуй, с этим можно согласиться. (Весь в движении, как на сцене. Мы всадникам и всадницам прекрасным за подаянья заменяли слуг, - то роль актера в жизни и на сцене. Актер играет слуг и королей, он пленник всех сословий и страстей... Ты рассказал мне сказку, милый мой, как бедный конюх превратился в принца. Ах, что такое принц? Всего лишь титул. В актеры выйти - тоже не проблема. А вот как конюх вдруг предстал поэтом? Такого у Овидия не сыщешь!
        ЭД. Ах, мне довольно и актером стать!
        УИЛЛ. Но ремесло актера незавидно... Смеяться и любить, и ненавидеть со страстью показной? Нет, настоящей. Ты должен исстрадаться за любого - за самого ничтожного слугу иль негодяя королевской крови...
        ЭД. Как! По торговой части мне пойти? Когда пример твой мне слепит глаза, как славы лучезарной солнца блеск!
        УИЛЛ. Пример мой труден, повторить его едва ли сможешь ты; ты робок...
        ЭД. Нет!
        УИЛЛ. Но кажешься ты робким, вот в чем дело, поскольку ты рассеян и задумчив, весь в мыслях потаенных, как поэт, и тем же привлекателен, но в жизни...
        ЭД. Играть мне женщин ведь пока придется. Рассказывай, Уилл.
        УИЛЛ. Да, я оказался в положении актера, который пишет пьесы и который производит впечатление вороны-выскочки, и тут эпидемия чумы, с закрытием театров... Я бы вновь отправился, как другие актеры, в скитания по постоялым дворам в провинции, не охваченные чумой, если бы, кроме пьес, я не начал писать сонеты, одобренные в кругу графа Саутгемптона, что вдохновило меня на завершение поэмы «Венера и Адонис».
        ЭД. Это я знаю.
        УИЛЛ. Что ты знаешь? Произошло чудо.
        ЭД. В твою судьбу вмешались феи?
        УИЛЛ. Можно и так сказать.

20
        Лондон. Квартира Шекспира - две-три комнаты со свисающими коврами, как занавеси, окно с деревьями сада, лестница на антресоли. Поэт, набрасывая сцены, так увлекается, что сам или по просьбе Эда или актеров, застающих его за столом, озвучивает текст, то есть тут же разыгрываются целые эпизоды.

        УИЛЛ. Сад Капулетти. Входит Ромео и поднимает голову.

        Но что за блеск я вижу на балконе?
        Там брезжит свет. Джульетта, ты как день!
        Стань у окна, убей луну соседством;
        Она и так от зависти больна,
        Что ты ее затмила белизною.

        Показывается Джульетта. Это Эд в женском платье.

        Оставь служить богине чистоты.
        Плат девственницы жалок и невзрачен.
        Он не к лицу тебе. Сними его,
        О милая! О жизнь моя! О радость!
        Стоит, сама не зная, кто она.
        Губами шевелит, но слов не слышно.
        Пустое, существует взглядов речь!
        О, как я глуп! С ней говорят другие.
        Две самых ярких звездочки, спеша
        По делу с неба отлучиться, просят
        Ее глаза покамест посверкать.
        Ах, если бы глаза ее на деле
        Переместились на небесный свод!
        При их сиянье птицы бы запели,
        Принявши ночь за солнечный восход...
        ЭД (отвечает за Джульетту в той же песенной форме сонета).

        Не надо, верю. Как ты мне ни мил,
        Мне страшно, как мы скоро сговорились.
        Все слишком второпях и сгоряча,
        Как блеск зарниц, который потухает,
        Едва сказать успеешь “блеск зарниц”.
        Спокойной ночи! Эта почка счастья
        Готова к цвету в следующий раз.
        Спокойной ночи! Я тебе желаю
        Такого же пленительного сна,
        Как светлый мир, которым я полна.

        Не совсем полный сонет, можно прибавить, пусть уже не Ромео, а Джульетта произносит мысли поэта:

        Мне не подвластно то, чем я владею.
        Моя любовь без дна, а доброта -
        Как ширь морская. Чем я больше трачу,
        Тем становлюсь безбрежней и богаче.

        УИЛЛ.      Святая ночь, святая ночь! А вдруг
                               Все это сон? Так непомерно счастье,
                               Так сказочно и чудно это все!
        ЭД. Чудесно! Сто тысяч раз прощай.
        УИЛЛ.                                              Сто тысяч раз
        Вздохну с тоской вдали от милых глаз.
        К подругам мы - как школьники домой,
        А от подруг - как с сумкой в класс зимой.
        ЭД. Кто это говорит? Ромео или ты, Уилл?
        УИЛЛ. Джульетта в саду, еще не ведая ничего о вновь вспыхнувшей вражде, с волнением ожидает вестей от Ромео и первой брачной ночи.
        ЭД (в женском платье).

        Неситесь шибче, огненные кони,
        К вечерней цели! Если б Фаэтон
        Был вам возницей, вы б давно домчались
        И на земле настала б темнота.
        О ночь любви, раскинь свой темный полог,
        Чтоб укрывающиеся могли
        Тайком переглянуться и Ромео
        Вошел ко мне неслышим и незрим.
        Ведь любящие видят все при свете
        Волненьем загорающихся лиц.
        Любовь и ночь живут чутьем слепого.
        Пробабка в черном, чопорная ночь,
        Приди и научи меня забаве,
        В которой проигравший в барыше,
        А ставка - непорочность двух созданий.
        Скрой, как горит стыдом и страхом кровь,
        Покамест вдруг она не осмелеет
        И не поймет, как чисто все в любви.
        Приди же, ночь! Приди, приди, Ромео,
        Мой день, мой снег, светящийся во тьме,
        Как иней на вороньем оперенье!
        Приди, святая, любящая ночь!
        Приди и приведи ко мне Ромео!
        Дай мне его. Когда же он умрет,
        Изрежь его на маленькие звезды,
        И все так влюбятся в ночную твердь,
        Что бросят без вниманья день и солнце.
        Я дом любви купила, но в права
        Не введена, и я сама другому
        Запродана, но в руки не сдана.
        И день тосклив, как накануне празднеств,
        Когда обновка сшита, а надеть
        Не велено еще...

        УИЛЛ (смеется). Неплохо, неплохо, Эд.
        ЭД. Как неплохо? Это же сонеты твои, а не речь девушки...
        УИЛЛ. Песня ее души.
        ЭД. Она чудесна!

21
        Таверна «Кабанья голова». Входят Шекспир и Четл, вольно или невольно разыгрывая принца Гарри и сэра Джона Фальстафа...
        ЧЕТЛ (еле переводя дыхание). Сэр Уолтер Рали выиграл морское сражение, но был, к несчастью, ранен.
        УИЛЛ. К счастью графа Эссекса, который напал на Кадикс и разграбил его, осенив себя славой... В храме св. Павла и поныне его восхваляют... Наконец, в 30 лет, он стал героем!

        Шекспир приветствует всех присутствующих в зале.
        ЧЕТЛ (вздыхает). Как ты, мой принц, в 30 лет стал первым поэтом Англии.
        ГОЛОСА. Вот входят принц Гарри и сэр Джон Фальстаф...- Он так жирен, что весь вспотел и еле дышит...- Это же наш добрый старый знакомый Четл! - А кто же еще? Сэр Джон Фальстаф собственной персоной...- А принц Гарри? Разве это не Уильям Шекспир, актер и драматург, заменивший Роберта Грина и Кристофера Марло? - Актер с дворянским гербом? - При этом первый поэт Англии! - У него второй по величине дом в Стратфорде-на-Эйвоне...

        Все поднимаются с места с кружками эля:
        ЧЕТЛ. Пьем за здоровье всех любителей Геликона!

        Возникают виды Стратфорда-на-Эйвоне, и мы слышим голос Шекспира с вышины:

        Моя душа, ядро земли греховной,
        Мятежным силам отдаваясь в плен,
        Ты изнываешь от нужды духовной
        И тратишься на роспись внешних стен.

        Недолгий гость, зачем такие средства
        Расходуешь на свой наемный дом,
        Чтобы слепым червям отдать в наследство
        Имущество, добытое трудом?

        Расти, душа, и насыщайся вволю,
        Копи свой клад за счет бегущих дней
        И, лучшую приобретая долю,
        Живи богаче, внешне победней.

        Над смертью властвуй в жизни быстротечной,
        И смерть умрет, а ты пребудешь вечно.
        {146}
        В сонете мы находим полное выражение чисто ренессансного миросозерцания, что постоянно проступает во всех сонетах, с любовью к красоте, к природе, с острым чувством скоротечности жизни и бессмертия души, но не где-то в потустороннем мире, а в сфере поэзии и искусства.

22
        Уайтхолл. В саду, где прогуливаютя придворные дамы в ожидании выхода королевы, граф Саутгемптон высматривает Элси, теряя терпение, как вдруг из-за кустов выходит граф Эссекс.
        ГРАФ ЭССЕКС. Что, Генри, притаился ты в кустах, как фавн, следя за нимфами с улыбкой и торжества, и сладкого забвенья?
        ГЕНРИ. Нет, вы за фавна здесь скорей сойдете! Что делали в кустах средь бела дня? Я слышал вскрики явные вакханки из дам придворных, да не той, в кого вы были влюблены совсем недавно. А я влюблен в одну и ту же фею из юных фрейлин...
        ГРАФ ЭССЕКС. Люблю дразнить я Рали и королеву...
        ГЕНРИ. Да, говорят, Эссекс завел при дворе гарем из четырех придворных дам... И имена их называются...

        Из дворца выходит Елизавета Вернон, граф Эссекс с улыбкой уходит к дамам, словно высматривая новую жертву.
        ГЕНРИ. Элси!
        ЭЛСИ. О, Генри!
        ГЕНРИ. Ах, почему тебя все реже вижу среди других, не говорю, одну?
        ЭЛСИ. Я не могу покуда отлучаться. Не знаю почему, но королева справляется все чаще обо мне, где я? Что делаю? Иль призывает, чтоб я читала ей, в раздумьях вся. Боюсь, ей донесли о нашей связи; удостовериться ей хочется, как далеко зашли мы с вами, милый, что пала я, запрет ее нарушив без всякого стыда... Что делать, граф?
        ГЕНРИ. Ах, Элси, как зашли мы далеко?
        ЭЛСИ. Когда бы повинилась я, пожалуй, она б простила мне грехи, как Бог. Как! Повиниться мне в моей любви, любви не суетной, любви прекрасной? Мне грех простят скорее, чем любовь.
        ГЕНРИ. Молва о нас, не без прикрас, конечно, дошла до девственных ушей, как стоны вакхических лобзаний и страстей, что слух чужой перенести не в силах без смеха или дрожи до стыда, иль зависти мучительной до гнева.
        ЭЛСИ. Молва? О ней ли речь, мой милый граф?
        ГЕНРИ. Прости! Я повинился и просил у королевы позволения жениться на тебе, поскольку мы взаимною любовью доказали и верность, и созвучье наших душ, и брак покроет грех, для юности столь гибельный, покуда под запретом любовь высокая, источник счастья, и станет ясно всем: в любви все чисто.
        ЭЛСИ. О, Генри!
        ГЕНРИ. «Ну да, конечно! - рассмеялась тихо ее величество и вдруг вскричала: - Но вы-то одержимы похотью, на радость дьяволу, я знаю вас. Пример же подает вам граф Эссекс».
        ЭЛСИ. О, Боже!
        ГЕНРИ. Боюсь, я выбрал неурочный час для просьбы о благословленьи на брак наш, милый друг...
        ЭЛСИ. Ах, что еще?
        ГЕНРИ. Ее величество велит мне ехать во Францию немедля - не в изгнанье, с дипломатическою миссией, чего я добивался, как участья в военных действиях, немало лет.
        ЭЛСИ. Вы рады?
        ГЕНРИ. Да.
        ЭЛСИ. Хотят нас разлучить. Чем ей я неугодна рядом с вами?
        ГЕНРИ. Она хочет разлучить - меня с Эссексом, - ты же свяжешь нас родством двойным, ведь мы и так с ним родственны. Эссекс честолюбив и горд, и пылок, а ныне в славе, и его боятся все те, кто был у трона рядом с Берли, как сын его Сесиль и мой соперник Уолтер Рали, что ж делать, если в интригах лордов королева ищет нить Ариадны и всегда находит.
        ЭЛСИ. Я жертва притязаний царедворцев, из тех, кого бросают на закланье, как минотавру, только ради власти и славы? Первым ты играешь мной? Какая мысль пронзила сердце мне!
        ГЕНРИ. Как! Пред разлукой лишь ссоры не хватает, что враз погубит все, чем жили мы... Мы встретиться должны и объясниться. О, если бы мне взять тебя с собой!
        ЭЛСИ. Как пажа?
        ГЕНРИ. Обвенчаемся в Париже.
        ЭЛСИ. Нет, если так, мне лучше здесь остаться невестой ждать приезда жениха.
        ГЕНРИ. Так, значит, ныне мы в кругу друзей объявим о помолвке?
        ЭЛСИ. Хорошо. Я счастлива, как не была в твоих объятьях, милый, до сих пор из страха последствий и стыда запретной связи. Люблю тебя, хочу любимой быть.
        ГЕНРИ. Приедешь на прощальный вечер?
        ЭЛСИ. О, да! Пусть вечер длится дольше ночи!

23
        Эссекс-хаус. Шекспир прискакал на коне по приглашению графа посетить его в замке Эссекс-хаус.

        УИЛЛ. Ваша светлость! Вы хотели меня видеть?
        ГРАФ ЭССЕКС. Да, Уилл! Мне пришло в голову переговорить с вами об одном чрезвычайном происшествии, прежде чем слухи о нем дойдут до вас.
        УИЛЛ. Я слушаю вас, ваша светлость.
        ГРАФ ЭССЕКС. К сожалению, я не столь красноречив, как вы или Фрэнсис Бэкон, который норовит сочинять за меня письма. Вы бы лучше меня рассказали эту историю, похожую на арабскую сказку, в которой, кроме чудес, всегда присутствует жестокость. Речь идет о нашем с вами друге Генри и моей кузине...
        УИЛЛ. Вы совершенно заинтриговали меня, граф!
        Граф Эссекс нахмурился. Он вообще выглядел, как суровый воин, в котором проступает то мужество, то страждущая душа, воля и мысль то поднимали его дух, то подтачивали его силы.
        ГРАФ ЭССЕКС. Тайная помолвка повлекла тайное свидание... Впрочем, дело обстояло скорее всего наоборот, что в порядке вещей, когда любовь и женитьба у близких к ее величеству - преступление. Что говорить о тайном свидании влюбленных перед разлукой? Нежная страсть достигала апогея не единожды, надо думать, и это не могло остаться без последствий. Элси вскоре после отъезда Генри во Францию почувствовала с ужасом, что она беременна, а затем обрадовалась.
        УИЛЛ. В чем смысл любви? В рожденьи в красоте.
        ГРАФ ЭССЕКС. Вы смеетесь. Вам весело. И я смеюсь. Да! Но это у Платона. У нас же, в Англии, с королевой-девственницей на троне все иначе. Природа, строй звезд, Вселенная должны подчиняться движениям ее скипетра, - что говорить об ее подданных, о придворных и ее фрейлинах, тем более о близких к ее сердцу, тщеславному и тщедушному, как ее тело?!
        УИЛЛ. Граф, ваше искреннее красноречие кажется чрезмерным.
        ГРАФ ЭССЕКС. Да, я знаю. Это мой недостаток.
        УИЛЛ. Это достоинство, граф, залог вашего величия.
        ГРАФ ЭССЕКС. Уилл, лесть вам чужда.
        УИЛЛ. Это мой недостаток.
        ГРАФ ЭССЕКС. Это достоинство поэта, залог его величия. Я отплатил вам той же монетой. Поговорим о другом, то есть о фрейлине ее величества, в поведении которой заметили перемену, столь же волнующую, сколь и страшную. Элси написала письмо и отдала мне для посылки во Францию Генри, но не удержалась, заплакала и рассказала мне все. Как быть? Разрешением этого вопроса мне и пришлось заняться. Прежде всего фрейлине надо было покинуть двор под каким-либо предлогом и надолго, не возбуждая расспросов и подозрений. И вернуть графа Саутгемптона из Франции. И тут я совершил ошибку. У меня есть свойство подводить самого себя, чего не удается никому сделать, разумеется, кроме ее величества королевы Англии. Я заговорил с нею о возвращении графа Саутгемптона из Франции, где он пребывает, как в изгнании.

«Коли он в изгнании, значит, провинился в чем-то, пусть там остается!» - бросила Елизавета, которой никогда не нравилось восхищение Генри мной. Она любит разлучать тех, кто тянется друг к другу - из зависти, из ревности, или по политическим соображениям. В последнем случае я ее понимаю. В борьбе партий у трона никто не должен возобладать по силе, кроме нее самой. Поэтому она воюет прежде всего с теми, кого называют ее фаворитами. Она любит и ненавидит нас, потому что вынуждена, по крайней мере, выслушивать нас и соглашаться поневоле, то есть делиться частицей ее абсолютной власти. Это самый просвещенный монарх и деспот чистой воды, как говорят, о бриллианте.
        УИЛЛ. Браво, браво!  Но как же быть Элси?
        ГРАФ ЭССЕКС. Я решил было увезти кузину, одетую пажем, во Францию к ее жениху и там обвенчать их. Но нетерпеливый граф Саутгемптон с получением первого письма о беременности его невесты, вместо того чтобы списаться со мной, сел на корабль и тайно вернулся в Англию.
        УИЛЛ. Так, он здесь? Я могу с ним увидеться?
        ГРАФ ЭССЕКС. Нет. За тайной помолвкой последовало, с тайным возвращением, тайное венчание в церкви.
        УИЛЛ. Ах, граф, что же не дали мне знать?
        ГРАФ ЭССЕКС. Уилл, дружище, у этой истории еще далеко до счастливого завершения. С тайным возвращением в Англию следовало тайно и вернуться во Францию. Но молодожены вообразили, что могут тронуть сердце королевы-девственницы. Я не ожидал ничего хорошего, но вынужден был снова явиться к ее величеству с известием и с просьбой, вызвавшими у нее гнев. Увы! Увы!
        УИЛЛ. Успокойтесь, граф!
        ГРАФ ЭССЕКС. Естественно, Эссекса во всем обвинили, что ж, я привык. К несчастью, гнев свой королева обрушила и на Генри, и на фрейлину. По ее приказанию граф Саутгемптон посажен в Тауэр, где проведет медовый месяц уж точно.
        УИЛЛ. А Вернон? То есть графиня Саутгемптон?
        ГРАФ ЭССЕКС. И Элси было приказано отправиться в Тауэр, но вступились и Рали, и Сесиль, разумеется, в интересах самой королевы. Ребенок-то, который скоро родится, в чем провинился?
        УИЛЛ. Это в самом деле похоже на арабскую сказку!

24
        Друри-хаус. Граф Саутгемптон и Элси привечают друзей - Шекспира и Джона Флорио; они обходят замок и останавливаются у портрета графа Эссекса.

        УИЛЛ. Здесь граф Эссекс как будто собственной персоной.
        ЭЛСИ. Да, я пугаюсь его изображения больше, чем если бы он вдруг вошел сюда.
        УИЛЛ. Чем ныне граф занят?
        ЭЛСИ. Увы! Взаимоотношения королевы и графа Эссекса, всегда неровные, обострились до крайности.
        УИЛЛ. Что такое?
        ЭЛСИ. Ее величество гневалась на графа не только за ее придворных дам (Елизавету Соутвелл, Елизавету Бридж, миссис Рассел и леди Мэри Говард), с которыми одновременно он находился в интимных отношениях, но и за то, как он посмеялся над Уолтером Рали.
        ГЕНРИ. В день рождения королевы придворные, по старинному обычаю, устраивали турнир в честь ее величества. Поскольку все знали, что Рали, как всегда, появится в мундире коричневого и оранжевого цвета, опушенном черным барашком, Эссекс явился на турнир в сопровождении 2000 всадников, одетых в такой же костюм, и вышло так, будто сэр Уолтер Рали принадлежит тоже свите графа Эссекса. Конечно, Рали был оскорблен, а королева разгневана за подобные шутки над одним из ее любимцев.
        ЭЛСИ. Но вскоре между королевой и Эссексом вышла настоящая ссора. Повод был совершенно ничтожный: назначение какого-то чиновника в Ирландию, а Эссекс недавно был назначен обермаршалом Ирландии в то время, когда он претендовал на должность лорда-адмирала. Возможно, Эссекс был раздосадован и за нас. Он заявил королеве, что «ее действия так же кривы , как и ее стан».
        ФЛОРИО. Боже!
        ГЕНРИ. При этом он бросил на нее презрительный взгляд и повернулся к ней спиной.
        ЭЛСИ. Королева ответила пощечиной и воскликнула: «Убирайся и повесься!» 
        ГЕНРИ. Граф Эссекс схватился за шпагу и заявил, что такого оскорбления он не снес бы даже от Генриха VIII.
        ФЛОРИО. Его отправили в Тауэр?
        ГЕНРИ. Нет, Эссекс отправился в свой замок и не показывается при дворе, ожидая первого шага от королевы.

        Уилл, радуясь счастью Генри и Элси, не подозревал, что граф Эссекс вскоре подведет и себя, и их. В портрете графа Эссекса с его мужественностью и страждущей душой просматривалась его трагическая судьба.

25
        Лондон. Берег Темзы, как в сельской местности. Шекспир и повзрослевший Уилли Герберт прогуливаются, встретившись после представления.

        УИЛЛ. А скажи, друг мой, как поживает миссис Фиттон?
        УИЛЛИ. Расстались было мы, но ваша пьеса свела нас вновь, озвучив наши чувства и очистив от похоти, терзающей похуже, чем кабан, - в любви же все чисто, вы правы, - мы встретились на балу придворном... Увидел я ее среди первейших дам, из тех, кто вправе выбрать королеву для танца и с нею закружиться, прекрасна ослепительно, как солнце...
        УИЛЛ. Как взглянешь на него, в глазах темно...
        УИЛЛИ. И впрямь! У трона средь раскрашенных красавиц и придворных поседелых я с Молли снова были юны.
        УИЛЛ. Еще бы! На загляденье.
        УИЛЛИ. И тут приехали актеры и дали представленье по пьесе вашей «Ромео и Джульетта». Боже! Я не усидел на месте, Молли тоже, и встретились, влюбленные, как Ромео и Джульетта. Боже! Боже! Каким вы счастьем одарили нас!
        УИЛЛ. И не первый раз?
        УИЛЛИ. О, да!
        УИЛЛ. И что же? Все это продолжается у трона?
        УИЛЛИ. Да! Свиданья редки, но тем они прекрасны. Во всякий раз, как в сказке или пьесе. В мужском костюме, как Венера в маскараде, вдруг приезжает, ночь превращая в яркий день, иль день - в ночь волшебную любви. И снова очарован, как впервые.
        УИЛЛ. Я знаю, милый друг. Как был я очарован ею и чар ее я не забыл...  Пленительна и страстна, как царица Египта Клеопатра.
        УИЛЛИ. Вы любите ее, как прежде?
        УИЛЛ. Нет. Я прежнюю, в юности ее, любил, люблю, как прежде.
        УИЛЛИ. Джульетта - ведь она?
        УИЛЛ. А ты Ромео? О, будет много и Ромео и Джульетт на свете! Прекрасное гонимо в этом мире. Боюсь, и вам у трона несдобровать.
        УИЛЛИ. Уилл, мой друг, признаюсь я тебе. Недаром Молли явилась при дворе и сделалась любимицей королевы. Она знала, что я приглянусь ее величеству тоже. Теперь в любви ее одно желанье.
        УИЛЛ. Выйти замуж за графа Пэмброка?
        УИЛЛИ. Как вы догадались? Да, со смертью отца я граф Пэмброк. У Мэри Фиттон одна мечта теперь - предстать графиней Пэмброк.
        УИЛЛ. Браво! Прекрасная мечта.
        УИЛЛИ. Но для меня все это завтра в прошлом. Что в юности приманчиво, уже давно не тайна и не счастье. Боюсь, женившись, я понесу расплату и счастья уж не будет, лишь несчастья и даже смерть, как у Ромео и Джульетты. Они прекрасны тем, что любили и умерли столь юны.
        УИЛЛ. Придется понести расплату за счастье, за красоту, за ум, за знатность, за все, мой друг, что в жизни мило. Уж так устроен мир.
        УИЛЛИ. Придется. Я готов. Но это в другой жизни.
        УИЛЛ. Графа Пэмброка? Прекрасно, милый!
        УИЛЛИ. Ах, с чем я к вам заглянул. Хочу сказать, вы пьесы пишете одну лучше другой. А сонетов новых нет ли?
        УИЛЛ. Нет. Теперь мои сонеты - пьесы. Любовь - недуг; переболел я ею, с нежданным счастьем, как весенний сон, что в детстве мне пригрезилось как будто, но в яви, с возвращеньем юности, когда поэзией овеян мир весь в пространстве и во времени, до мифов античных и народных, вновь, когда спешил я в школу и домой, весь в грезах упоительных, до грусти, как день весенний клонится к закату, и до тоски о смертности людей; умру и я, меня не станет в мире, - до Страшного суда, что ж это будет? (Срывается с места.)
        УИЛЛИ. Подумаю, когда состарюсь.
        УИЛЛ. Графиня Пэмброк озабочена, как некогда графиня Саутгемптон, тем, что сын ее не думает о женитьбе.
        УИЛЛИ. Все ваши сонеты на эту тему у меня есть.
        УИЛЛ. А вот новый.

        Растратчик милый, расточаешь ты
        Свое наследство в буйстве сумасбродном.
        Природа нам не дарит красоты,
        Но в долг дает - свободная свободным.

        Прелестный скряга, ты присвоить рад
        То, что дано тебе для передачи.
        Несчитанный ты укрываешь клад,
        Не становясь от этого богаче.

        Ты заключаешь сделки сам с собой,
        Себя лишая прибылей богатых.
        И в грозный час, назначенный судьбой,
        Какой отчет отдашь в своих растратах?

        С тобою образ будущих времен,
        Невоплощенный, будет погребен.
        {4}
        Это точный портрет Уильяма Герберта; сонеты, посвященные графу Саутгемптону, звучали иначе, при этом поэт достиг поразительного мастерства.
        В отношении отдельных сонетов всегда могут возникать разные догадки и версии, но когда портрет и ситуация совпадают, адресат сонета очевиден.

        Мы видим Уильяма Герберта в гостиной; он любит светские беседы, но при этом внимание дам не ускользает, и он всегда готов броситься вслед за одной из них. Мы слышим голос Шекспира, как поэт вопрошает с тоской и сожалением:

        По совести скажи: кого ты любишь?
        Ты знаешь, любят многие тебя.
        Но так беспечно молодость ты губишь,
        Что ясно всем - живешь ты, не любя.

        Свой лютый враг, не зная сожаленья,
        Ты разрушаешь тайно день за днем
        Великолепный, ждущий обновленья,
        К тебе в наследство перешедший дом.

        Переменись - и я прощу обиду,
        В душе любовь, а не вражду пригрей.
        Будь так же нежен, как прекрасен с виду,
        И стань к себе щедрее и добрей.

        Пусть красота живет не только ныне,
        Но повторит себя в любимом сыне.
        {10}
        Этот сонет в точности воссоздает ситуацию, в какой Уильям Герберт оказался и сам по себе, и в отношении поэта, и Мэри Фиттон, связь с которой, как подводный камень, разбивал все проекты с его женитьбой.

26
        Замок Нонсеч. Граф Эссекс прискакал в сопровождении то ли шести человек, то ли двухсот; в замке Нонсеч по его приказу открыли все двери, - по внешности само воплощение мужественного воина и полководца Эссекс все еще обладал ореолом фаворита ее величества, - он в запыленном дорожном костюме вошел в спальню королевы, только что поднявшуюся с постели, с распущенными волосами, и бросился к ее ногам.
        Эссекс не напугал Елизавету, а ошеломил, заставив забиться ее сердце, как в молодости, и сам повел себя, как влюбленный.

        ГРАФ ЭССЕКС. Какое зрелище! Скакал всю ночь, пока возлюбленная здесь томилась, не зная сна от страсти и тревоги, как Геро в ожидании Леандра, переплывающего Геллеспонт.
        ЕЛИЗАВЕТА. Откуда взялся ты? Из сновидений? Под утро страсть особенно сладка. Ты возбудил, как в юности, любовь, хотя, как дуб могучий, рухнул наземь. Когда же ты успел вдруг превратиться во воплощенье мужества и силы, лишившись юно-дерзкой красоты, прелестной тайны счастья и любви, что видят в женщинах совсем напрасно?
        ГРАФ ЭССЕКС. Я слышу радость и волненье неги. Так, значит, я прощен за свой порыв увидеться с тобой, или погибнуть в сетях невидимых моих врагов, опутавших со мною и твой разум?
        ЕЛИЗАВЕТА. Ну, встань, иди переоденься. После мы переговорим наедине, чего ты домогаешься полгода бездейственных, бесславных, до позора с отрядом сэра Генри Харрингтона и перемирия с повстанцами. Не знаю, в чем найдешь ты оправданье.

        Королева Елизавета дала Эссексу полуторачасовую аудиенцию, заставив других прождать в приемной, как бывало лишь в юные годы графа. Затем Эссекс обедал вместе с королевой, он говорил один за столом, рассказывал про Ирландию, будто он покорил страну и народ.

        У королевы сэр Роберт Сесиль и Уолтер Рали.
        СЭР РОБЕРТ. Ваше величество! Мятеж не подавлен, английская армия лишилась без генерального сражения трех четвертей своего состава и на грани катастрофы.
        СЭР УОЛТЕР РАЛИ. Ваше величество! Граф Эссекс совершил противозаконный акт, покинув Ирландию без вашего разрешения и захватив замок Нонсеч со своими приверженцами.
        ЕЛИЗАВЕТА. В самом деле! Он застал меня врасплох. Посадить Эссекса под комнатный арест.
        СЭР РОБЕРТ. Ваше величество! Эссекс не должен находиться в замке.
        ЕЛИЗАВЕТА. Посадить Эссекса под домашний арест. Пусть дожидается разбирательства и суда.

27
        Квартира Шекспира. Поэт за столом при свечах. Он пишет. А на ковре, который висит у стены, как занавес, мы видим Уильяма Герберта при дворе с двумя ликами женщин - королевы и смуглой леди, одетых под стать, строго и пышно, и слышим голос Шекспира:

        Не обручен ты с музою моей.
        И часто снисходителен твой суд,
        Когда тебе поэты наших дней
        Красноречиво посвящают труд.

        Твой ум изящен, как твои черты,
        Гораздо тоньше всех моих похвал.
        И поневоле строчек ищешь ты
        Новее тех, что я тебе писал.

        Я уступить соперникам готов.
        Но после риторических потуг
        Яснее станет правда этих слов,
        Что пишет просто говорящий друг.

        Бескровным краска яркая нужна,
        Твоя же кровь и без того красна.
        {82}
        Между тем становится ясно, что Шекспир продолжал по-прежнему любить Мэри Фиттон, есть немало сонетов, написанных впоследствии, возможно, наблюдая издали или предугадывая ее отношения с Уилли Гербертом. Вспомнив в ночи о ней, поэт восклицает:

        Откуда столько силы ты берешь,
        Чтоб властвовать в бессилье надо мной?
        Я собственным глазам внушаю ложь,
        Клянусь им, что не светел свет дневной.

        Так бесконечно обаянье зла,
        Уверенность и власть греховных сил,
        Что я, прощая черные дела,
        Твой грех, как добродетель, полюбил.

        Все, что вражду питало бы в другом,
        Питает нежность у меня в груди.
        Люблю я то, что все клянут кругом,
        Но ты меня со всеми не суди.

        Особенной любви достоин тот,
        Кто недостойной душу отдает.
        {150}
        Самое интересное, среди сонетов, которые, как считали, обращены к другу, а многие оказывались посвященными смуглой леди, попадаются такого содержания, словно в них поэт обращается равно и тому, и той.

        Ты украшать умеешь свой позор.
        Но как в саду незримый червячок
        На розах чертит гибельный узор,
        Так и тебя пятнает твой порок.

        Молва толкует про твои дела,
        Догадки щедро прибавляя к ним.
        Но похвалой становится хула.
        Порок оправдан именем твоим!

        В каком великолепнейшем дворце
        Соблазнам низким ты даешь приют!
        Под маскою прекрасной на лице,
        В наряде пышном их не узнают.

        Но красоту в пороках не сберечь.
        Ржавея, остроту теряет меч.
        {95}
        Теперь ясно, этот сонет написан уже в то время, когда при дворе явились и Мэри Фиттон, и Уильям Герберт, равно приглянувшиеся королеве Елизавете. Это событие не могло подлить масла в огонь незабываемых воспоминаний. Поэт восклицает, как во сне:

        Каким питьем из горьких слез Сирен
        Отравлен я, какой настойкой яда?
        То я страшусь, то взят надеждой в плен,
        К богатству близок и лишаюсь клада.

        Чем согрешил я в свой счастливый час,
        Когда в блаженстве я достиг зенита?
        Какой недуг всего меня потряс
        Так, что глаза покинули орбиты?

        О благодетельная сила зла!
        Все лучшее от горя хорошеет,
        И та любовь, что сожжена дотла,
        Еще пышней цветет и зеленеет.

        Так после всех бесчисленных утрат
        Я становлюсь богаче во сто крат.
        {119}
        В воспоминаниях о возлюбленной и раздумьях о друге, исходя упреками, столь беспощадными, Шекспир снова и снова обретает любовь, основу его всеобъемлющего миросозерцания:

        О, будь моя любовь - дитя удачи,
        Дочь времени, рожденная без прав, -
        Судьба могла бы место ей назначить
        В своем венке иль в куче сорных трав.

        Но нет, мою любовь не создал случай.
        Ей не сулит судьбы слепая власть
        Быть жалкою рабой благополучий
        И жалкой жертвой возмущенья пасть.

        Ей не страшны уловки и угрозы
        Тех, кто у счастья час берет в наем.
        Ее не холит луч, не губят грозы.
        Она идет своим большим путем.

        И этому ты, временщик, свидетель,
        Чья жизнь - порок, а гибель - добродетель.
        {124}

28
        Уайтхолл. Королева Елизавета и сэр Роберт Сесиль, в приемной Уильям Герберт, со смертью отца граф Пэмброк, в соседней комнате Мэри Фиттон; она в белом платье и взволнована, как невеста.

        ЕЛИЗАВЕТА. Знаю, знаю, молодой граф Пэмброк не причастен к заговору, но ведет себя при дворе, как граф Эссекс... Дурной пример заразителен. Кто поручится, что от него забеременела не одна миссис Фиттон? Выбрать мою любимицу для вожделений. Старый граф Пэмброк скончался не от этой ли новости?
        СЭР РОБЕРТ. Нет, нет, ваше величество. Другое дело: если бы его сын пожелал жениться на миссис Фиттон, против его воли. Связь эта длится довольно продолжительное время и, вероятно, мешала попыткам старого графа Пэмброка и графини Пэмброк женить сына...
        ЕЛИЗАВЕТА. Стало быть, они могли знать о связи и не пресекли? Мне нужно разбираться и в то время, когда есть дела государственной важности... Вы переговорили с графом Пэмброком?
        СЭР РОБЕРТ. Ваше величество, граф Пэмброк берет вину на себя, но от женитьбы на миссис Фиттон отказывается и весьма настойчиво.
        ЕЛИЗАВЕТА (в гневе). Тем хуже для них. Любовь могла еще служить оправданием, а здесь, как видно, один разврат!
        СЭР РОБЕРТ. Ваше величество, миссис Фиттон клянется, что любовь связала их и ребенок - плод любви. Она не верит, что граф Пэмброк не хочет жениться на ней. Это графиня Пэмброк против женитьбы сына. У нее одна надежда - на ваше величество и Бога.
        ЕЛИЗАВЕТА. Бог ей не поможет. А я с какой стати? Клянусь, я отправлю обоих в Тауэр!
        СЭР РОБЕРТ. Ваше величество, Тауэр переполнен.
        ЕЛИЗАВЕТА. Посадить графа Пэмброка в тюрьму Флит. Это ведь недалеко от его поместья.
        СЭР РОБЕРТ. Новых обитателей Тауэра ждет иная участь.
        ЕЛИЗАВЕТА. Но граф Эссекс упорно утверждает, что он не хотел взбунтовать народ. И откуда он взял, что его хотят убить?
        СЭР РОБЕРТ. Однако друг обвиняемого Фрэнсис Бэкон, упоминая события во Франции, дает суду все основания...
        ЕЛИЗАВЕТА. Довольно! Дождемся постановления суда.

29
        Друри-хаус. В гостиной Джон Флорио и Шекспир, пришедшие вместе, прямо с театра после представления, навестить графиню Саутгемптон. Элси все стояла перед зеркалом, заговаривая сама с собой:

        ЭЛСИ. Как уколовшись вдруг шипами роз, бывало, в юности смеешься, плача, мне плакать хочется и петь до слез, когда и в горе проступает радость с истомой муки..
        Генри жив! По крайней мере, жив. Смертную казнь ему заменили пожизненным заключением. Поет душа и замирает не дыша, увы, как тот без головы почив, безгласно шлет проклятья небесам... Таков удел обманутого счастья?

        Элси вышла к гостям, похудевшая и похорошевшая, словно юность вернулась к ней; глаза ее блестели, как цветы, омытые росой, румянец на щеках от волнения и ощущения слабости, близости слез, и все же она улыбнулась, показывая движением руки, что не нужно слов сочувствия и соболезнования, одно их появление здесь говорит об их поддержке и утешении, что оценит и Генри.
        В гостиной, где отовсюду выглядывали портреты предков, висел и портрет Генри, который сохранит его молодым, почти юным, с высоким лбом и узким лицом, с длинными темными волосами, свободно спадающими на плечи, в выражении глаз интерес и сосредоточенность.
        В библиотеке висел портрет графа Эссекса, ныне обезглавленного, казалось, страшно на него взглянуть.

        ЭЛСИ. Да, можно подумать, что он предчувствовал свою судьбу.
        УИЛЛ. Мужественность, обреченная на неудачи и гибель?
        ФЛОРИО. Таков удел героев.
        ЭЛСИ. Нашему герою не везло с детства, с ранней смерти его отца.
        УИЛЛ. Что такое?
        ЭЛСИ. Говорили, лорд Эссекс был отравлен, а вдова его тотчас вышла замуж за Лейстера...
        УИЛЛ. Любимца королевы, который устраивал празднества в честь ее величества в Кенилуорте? Там я ребенком видел королеву, прекрасную в самом деле, как царица фей. Как! Граф Эссекс играл роль датского принца Гамлета у трона?
        ЭЛСИ. Лейстер уж как хотел жениться на королеве, чтобы воссесть на троне. Но если Лейстер, не король, всего лишь фаворит королевы, в кого был влюблен, то только в мать Эссекса.
        УИЛЛ. И отравил лорда Эссекса, чтобы жениться на его вдове?
        ЭЛСИ. Они обвенчались тайно от королевы, и та, узнав, была в гневе.
        УИЛЛ. Во всяком случае, юный граф Эссекс был ею замечен, что предопределило его судьбу. Сама королева заступила место его матери и довела до гроба? Каково!
        ЭЛСИ (отходя в сторону). Нельзя ли было сделать лучше - разом, чтобы острее чувствовала я боль, вся корчилась, в беспамятство впадая?

        Флорио и Шекспир переглянулись.
        ЭЛСИ. Зачем она мне сердце разрубила, одной лишь половинке жизнь оставив?

        Он жив, он жив! Поет душа
        И замирает не дыша,
        Как тот без головы почив...

        Не ладно с рифмой, да, Уилл? Лучше я вам спою из вашей комедии “Как вам это понравится”.

        Под свежею листвою
        Кто рад лежать со мною,
        Кто с птичьим хором в лад
        Слить звонко песни рад, -
        К нам просим, к нам просим, к нам просим.
                       В лесной тени
                       Враги одни -
              Зима, ненастье, осень.

        УИЛЛ (подавая реплику из пьесы). Еще, еще, прошу тебя, еще!
        ЭЛСИ. Эта песня наведет на вас меланхолию, мье Жак!
        УИЛЛ. Это в точности слова из пьесы.
        ФЛОРИО. Графиня не в себе.
        ЭЛСИ (рассмеявшись). Не бойтесь. Чтобы не плакать, я пою. Это лучше, чем кричать. Веселье кончилось. Теперь нас всех ожидает пост. Мы все сделаемся пуританами и пуританками, чтобы нас заживо не сожгли на костре. Теперь не будет песен, только слезы. И слез не будет, их иссушит зной, иль прорастут, как изморозь зимой... С рифмой опять не ладно, Уилл? Мы к вашим услугам. Садитесь посредине. Это говорит второй паж.
        УИЛЛ. Как нам начинать? - это говорит первый паж. - Сразу? Не откашливаться, не отплевываться, не жаловаться, что мы охрипли?.. Без обычных предисловий о скверных голосах?
        ЭЛСИ. Конечно, конечно, и будем петь на один голос - как два цыгана на одной лошади.
        УИЛЛ. Хорошо, Элси. Я постараюсь.

        Поют Элси и Уилл, в двери заглядывает прислуга с испуганными глазами.

            Влюбленный с милою своей -
            Гей-го, гей-го, гей-нонино! -
            Среди цветущих шли полей.

        Весной, весной, милой брачной порой,
        Всюду птичек звон, динь-дон, динь-дон...
        Любит весну, кто влюблен!

            Во ржи, что так была густа, -
            Гей-го, гей-го, гей-нонино! -
            Легла прелестная чета.

        Весной, весной...

        ФЛОРИО. Сладкозвучное горло, вот вам слово рыцаря!
        ЭЛСИ. Это реплика из другой комедии, сударь.

        На ее глазах после, казалось, самой беззаботной веселости, показались слезы.
        ФЛОРИО. Из какой же?
        ЭЛСИ. Вы сами знаете, из какой. Из очень веселой комедии, в которой поют очень грустные песенки, «Двенадцатая ночь, или что  угодно». (Уходя в сторону.)

        Где ты, милый мой, блуждаешь,
        Что ты друга не встречаешь
                 И не вторишь песне в лад?
        Брось напрасные скитанья,
        Все пути ведут к свиданью, -
                Это знает стар и млад.

        Элси исчезает за шелковым ковром, нависающим у стены, как занавес, продолжая петь:

        Нам любовь на миг дается.
        Тот, кто весел, пусть смеется:
                 Счастье тает, словно снег.
        Можно ль будущее взвесить?
        Ну, целуй - и раз, и десять:
                 Мы ведь молоды не век.

        Элси возвращается, точно опомнившись, чтобы попрощаться с гостями.
        ЭЛСИ. Виола - это я, Уилл? А кто герцог, ясно без слов. Только я думаю, в Иллирии нет тюрем. Вы слышали, многие не верят, голову Эссекса взяла у палача королева. Вот уж не думала, что она ведьма.

30
        Уайтхолл. Королева Елизавета входит в комнату, жестом приглашая следовать за нею посла Генриха IV герцога Бирона, того самого, именем которого воспользовался Шекспир в комедии «Бесплодные усилия любви». Его-то мы видим в роли Бирона.

        ЕЛИЗАВЕТА. Коли мы заговорили о человеке, которого и вы знали в его лучшие годы, я не могу перебороть в себе искушения показать его вам.
        БИРОН. Ваше величество, мы говорили о графе Эссексе, который был обезглавлен...
        ЕЛИЗАВЕТА. Да, о нем. Удивительное дело. У нас есть пьеса, в которой обыгрывается история о посещении французской принцессой двора Генриха Наваррского, так вот в ней присутствуете и вы под собственным именем Бирона. Это комедия Шекспира; она была сыграна впервые на свадьбе графа Эссекса. Ваше имя хорошо известно в Англии.

        Между тем Елизавета вынула из шкафчика череп и с насмешливой улыбкой показала его Бирону.
        БИРОН (вздрагивая). Графа Эссекса?
        ЕЛИЗАВЕТА. Увы! Вся моя веселость улетучилась, как весенний сон.

31
        Берег Темзы, как в сельской местности, с видами Лондона и окрестных далей в летний день...Шекспир и граф Пэмброк, встретившись после представления, прогуливаются в стороне от публики как на земле, так и проезжающей на лодках.

        УИЛЛ. Интерес к истории Гамлета, возможно, из-за судьбы графа Эссекса, возбудился настолько, что старая пьеса была не только сыграна, но и издана под заглавием
«Книга, озаглавленная Мщение Гамлета, принца Датского, как она была недавно играна труппою лорда-камергера».
        УИЛЛИ. Она у меня есть.
        УИЛЛ. Это не моя пьеса. За нее, как за «датскую пьесу», получил у нас 20 шиллингов Четл.
        УИЛЛИ. Как! Тот самый Четл обошел вас?
        УИЛЛ. Сэр Джон Фальстаф ради таких денег способен еще не на такие подвиги. Но кто кого обошел? Во всяком случае, Четл со своей неуклюжей, как его повадки толстяка, ретушевкой подвиг меня на решительную переработку старой пьесы, с полным обновлением текста.
        УИЛЛИ. Это как с «Ромео и Джульетта»?
        УИЛЛ. Да. Только Гамлет у меня не юноша, не студент лет 19, ему 30 лет, зрелый муж, которому давно пора взойти на трон...
        УИЛЛИ. Зачем же это вам понадобилось?
        УИЛЛ. Несчастья юноши лишь трогают, а мне уже не до шуток. Недавно, не знаю почему, я потерял всю свою веселость и привычку к занятьям. Мне так не по себе, что этот цветник мироздания, земля, кажется мне бесплодною скалою, а этот необъятный шатер воздуха с неприступно вознесшейся твердью, этот, видите ли, царственный свод, выложенный золотою искрой, на мой взгляд - просто-напросто скопленье вонючих и вредных паров.
        УИЛЛИ (рассмеявшись). Да, паров чумы.
        УИЛЛ. Какое чудо природы человек! Как благороден разумом! С какими безграничными способностями! Как точен и поразителен по складу и движеньям! В поступках как близок к ангелу! В воззреньях как близок к богу! Краса вселенной! Венец всего живущего! (С горькой усмешкой.) А что мне эта квинтэссенция праха?
        УИЛЛИ. Ах, что с вами?
        УИЛЛ. Я же сказал. Впрочем, это Гамлет говорит о перемене в его умонастроении. Как поживаешь, мой друг? Я слышал, вам пришлось провести месяц в тюрьме Флит. Хорошо еще, не в Тауэре.
        УИЛЛИ. Я понимаю смысл вашего замечания. Но разве вы обрадовались бы, если бы я женился на Мэри Фиттон?
        УИЛЛ. И да, и нет. Как она? Я слышал, после рождения сына она была больна.

        Шекспир остановился у развилки дороги с намерением раскланяться.
        УИЛЛИ. Кажется, все хорошо.

        Граф Пэмброк раскланивается с легким сердцем.

        УИЛЛ (оставшись один). Любовь - недуг. Так думал я. Когда же она беспредельна, это поэзия, солнце любви!

        Мы видим Мэри Фиттон в юности в Тичфилде и при дворе в кругу королевы, придворных дам и вельмож и снова ее в юности и слышим голос Шекспира:

        Ни собственный мой страх, ни вещий взор
        Миров, что о грядущем грезят сонно,
        Не знают, до каких дана мне пор
        Любовь, чья смерть казалась предрешенной.

        Свое затмение смертная луна
        Пережила назло пророкам лживым.
        Надежда вновь на трон возведена,
        И долгий мир сулит расцвет оливам.

        Разлукой смерть не угрожает нам.
        Пусть я умру, но я в стихах воскресну.
        Слепая смерть грозит лишь племенам,
        Еще не просветленным, бессловесным.

        В моих стихах и ты переживешь
        Венцы тиранов и гербы вельмож.
        {107}

        Исследователи, путаясь, пытаются этот сонет связать с болезнью королевы или с заговором графа Эссекса, когда здесь совершенно ясно поэт обращается к Мэри Фиттон, обещая ей бессмертие в его стихах, вступаясь за нее против произвола королевы и графа Пэмброка.

                                                 2007 г.

                                                 2007 г.
        (Сонеты Шекспира в переводе С.Маршака.)

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к