Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Киле Пётр: " Восхождение " - читать онлайн

Сохранить .
Восхождение Пётр Киле

        В основе романа «Восхождение» лежит легенда о русском художнике и путешественнике начала XX века Аристее Навротском, в судьбе которого якобы приняла участие Фея из Страны Света (это, возможно, и есть Шамбала), и он обрел дар творить саму жизнь из света, воскрешать человека, а его спутником во всевозможных странствиях оказывается юный поэт, вообразивший себя Эротом (демоном, по определению Платона), которого в мире христианском принимают за Люцифера.

        Петр Киле

        ВОСХОЖДЕНИЕ

        Фантастика, миф

        О, я хочу безумно жить:
        Все сущее - увековечить,
        Безличное - вочеловечить,
        Несбывшееся - воплотить!
    А. Блок

        ПРОЛОГ

        Поэт, словно пребывающий в полете:
        - Прозрачный, чистый, лучезарный свет! Из всех чудес его чудесней нет. Вся в зелени, в цвету планета - жизнетворящая стихия света… Природа - таинство его, игра, и сон, и торжество, как солнце блещет из-за тучи…
        Материя и дух летучий вкруг звезд несущихся планет, праформа вещества и сущность - свет, бегущий вечно во Вселенной, как мысль в полете вдохновенной, рожденной им, себе под стать, чтоб таинства свои познать.

        Мы видим воочию, как в смене кадров, и слышим голос поэта:
        - О, тихая природа! Милый вешний край! Ласкающий и жгучий, словно Эрос, май!
        Эдем! Эдем! И красота! Все здесь. Но смерть, повсюду нищета и днесь, и в войнах сотрясается планета из века в век, как жизни скорбной мета.
        Лишь свет все вновь творит весной, а вкупе с ним мастеровой, и красота, сияние всего живого, восходит в мире вешнем снова на острие луча.
        Но человек, рожденный для познанья природы света, тайны мирозданья, в зените озарений гаснет, как свеча.

        В сиянии света проносится Земля.

        Постигший тайну света, Аристей из света воссоздал людей, бессмертных, словно боги…
        Здесь таинство природы и искусства, поэзии пленительные чувства, - но мир убогий у вечности, у высшей красоты не принял взлетов мысли и мечты.
        О, свет бессмертный! Феб в венке из лавра! Зачем вся роскошь дара и высших вдохновений, если Рок и человечеству все множит бремя впрок, и все живое безвозвратно канет на островке в безбрежнем океане?!

        ЧАСТЬ I

        ГЛАВА ПЕРВАЯ

        1

        Высоко в горах. Спутники Аристея Навротского; Аристей; феи.
        Один из спутников смотрит вниз:
        - Здесь спуск к реке опасен. Скоро ночь. Долина в сумерках уже сокрылась.
        - Пологий склон я вижу впереди! - восклицает второй.
        - Ну, до него еще три дня пути. А где Навротский, странный наш ученый?
        Третий смеется:
        - Ученый? Нет, художник несравненный.
        - Рисует, без сомненья, он прекрасно. Детина, рад природе, как ребенок; без сил то падает, то вновь бежит, каменья драгоценные все ищет.
        Третий:
        - И с радостью великою находит.
        Второй, показывая руками:
        - И самородок с яблоко нашел.
        - Совсем, как яблоко, на загляденье!
        Один из спутников с удовлетворением:
        - Да с ним мы, братцы, станем богачи.
        Второй впадает в сомнения:
        - Но у него другое на уме. Он ищет, говорил, ворота в небо.
        - Ворота в небо? Это что за чудо?
        Третий, весьма осведомленный:
        - Столбы на гребне синих гор вдали - природные или остатки храма? Я тоже видел их из наших мест, где рос и Аристей ребенком малым. А мать его учительницей в школе у нас в селе была. Но мне у ней, как жаль, учиться не пришлось.
        Один из спутников:
        - А что?
        Третий с восхищением и с грустью:
        - Красивей женщины не видел я. Из ангелов, сошедших к нам на Землю, казалось мне, добру учить нас, грешных. В реке бедняжка в бурю утонула. И Аристея бабушка взяла к себе в Россию, где подрос в детину, а все живет в мечтах своих о детстве, о свете на заре за горизонтом - и там то самое - ворота в небо.
        Один из спутников, оглядываясь с нетерпением:
        - Нет, где же он? Эй, Аристей! Лишь эхо мне вторит отовсюду «Аристей!»
        Третий:
        - Все ищет место, где бывал он в детстве.
        - Да здесь на сотни, сотни верст пустыня средь неприступных гор, и поселений от века не бывало, может быть.
        - Но веет миром тихая долина, как там, где люди жили, иль живут, что помнят лес, уже не дикий, воды, в движеньи быстром уносясь, как мысли, и грезы, и глубокие желанья.
        Аристей на возвышении, один:
        - В горах я далеко от всех дорог и царств, рожденных в войнах и погибших все в тех же войнах; здесь же благодать, от века мирная природа светит покоем и величием раздумий, все кажется, о тайне мирозданья, что с детства и меня влечет, как помню, с тех пор, как мать взглянула мне в глаза доверчиво и строго, с тайной лаской - мне в наказанье, тут же сняв вину, мне отдала всю душу феи в дар, чтоб смертной женщиной уйти из жизни, утратив милый образ и бессмертье. - Сбегает вниз. - Не верю я, чтоб красота такая исчезла без следа, она жива!
        Но где? Безмолвна, словно бы во сне, она покоится - цветком ли? Светом, что озаряет тихую долину, как зов таинственный иль вещий знак.
        Слышны голоса, явно женские или детские. Аристей озирается с теми же раздумьями:
        - Лужайка у ключа и лес по склону, как странно, будто я бывал здесь прежде, когда во сне унесся в некий край, что позже я назвал страною фей и где провел пленительные годы, чтобы найтись на дальнем берегу на третий день спокойно спящим в роще.
        Я болен был и в ужасе метался от страха смерти; что со мной случилось, я помнил смутно, в роще над водою проснувшись весел и совсем здоров.
        Что если я забрел в места, где феи поныне обитают в самом деле? Чьи это голоса? Синичек, что ли?
        В вышине мелькают некие световые образования, то феи гор, вод и цветов.
        Фея гор, спускаясь ниже:
        - Насторожившись, слушает он нас.
        Фея вод рассудительно:
        - Когда ему понятен наш язык, из света звон серебряный, беззвучный, так, значит, здесь недаром он явился, и посланы к нему мы, это точно!
        Фея цветов, проступающая, как девушка в венке:
        - Его прозванье Эхо повторяет, знакомое уж очень: Аристей! Поведаем посланье без затей.
        Фея гор:
        - Есть в поднебесье дивная страна - средь гор высоких, с озером без дна, как неба голубого синь, поскольку свет сияет из глубин в подземных вазах чрез край в алмазах.
        Фея вод:
        - Из хаоса и тьмы, как из тюрьмы, возник наш свет чудесный, как взор любви прелестный.
        Из хаоса возник сей мир, из света соткан, как эфир.
        Фея цветов:
        - Что наша жизнь - как тайна света? В его сиянии - всего живого мета, его игра и сон, как темен или светел небосклон.
        Здесь тайна света, что, несясь в эфире, творит планеты, все живое в мире.
        Фея гор:
        - Одна из фей из высших сфер сошла на Землю, как пример всех лучших устремлений из цепи превращений.
        Но участь женщин на Земле грустна. Цветут мгновенье, как весна.
        Фея вод:
        - В глубинах здешних, как в темнице, она покоится в гробнице - из света радужных лучей, как первообраз женщин и детей, сей ипостаси двуединой, в красе и тайне дивной.
        Аристей, вслушиваясь настороженно, провисает над ущельем.
        Фея цветов в тревоге:
        - Что может сделать он, когда и джинн не в силах пробудить в ней жизнь? Скорей погубит - без защиты; ведь даос спит, лианами увитый.
        Но сладостна мечта, когда в ней все - любовь и красота.
        Один из спутников кричит:
        - Эй, эй!
        Второй:
        - Ну, что случилось?
        - Аристей! Завороженный словно, он вступал поверх деревьев склона и сорвался… Хватаясь за верхушки на лету, упал в поток гремящий.
        Третий в испуге:
        - Что? Ах, Боже!
        Второй:
        - С такой-то высоты - разбился насмерть. И мы за ним последуем, боюсь, куда же вы?
        Быстро темнеет, лишь белые вершины дальних гор сияют, отдавая розовым, как цветы абрикоса и яблони.

        2

        Нефритовый грот. Аристей, выбравшись из воды, едва отдышавшись, с удивлением озирается.
        Аристей в раздумьях:
        - Сорвался я с громадной высоты, как снилось мне, бывало, в детстве раннем, когда я подлетал к вершинам гор и на скале отвесном провисал, не в силах более подняться выше…
        А спуск еще опасней, да куда? У крыши мира под ногами бездна на сотни верст... Иль я еще лечу, и жизнь моя и сны летят навстречу, и вот сейчас я разобьюсь до смерти.
        Аристей с удивлением замечает лучи света, освещающие грот:
        - Как угли, разгораясь в куче, камни горят столь ярко, исходя лучами, что грот подобен храму и гробнице.
        Сапфиры синевою неба грезят, алмазы, словно озеро без дна, исходят светом из глубин земли…
        Опушкой леса - россыпь изумрудов...
        Где ж фея, если здесь ее приют?
        Духи света в беспокойстве взлетают, как птички, замечая тень мятущегося пришельца. Они узнают Аристея, а он слышит их голоса и видит, словно воочию в небесах представление сказки о фее из страны света, сошедшей на Землю, чтобы внести красоту в мир, погрязший в бесплодной борьбе добра и зла, и она смыкается с его воспоминаниями о матери.
        Аристей, словно пробудившись, видит нечто немыслимо чудесное, с сознанием опасности.
        В лучах драгоценных камней покоится фея, исчезающе маленькая. Она спит. От нее исходит сияние и благоухание лепестков абрикоса и яблони, то есть изображение, как отражение в зеркале, производит впечатление живого создания.
        Аристей вынимает из кармана блокнот с мокрыми листами, впрочем, тотчас высушенными духами света. Он как будто снова заглянул в глаза матери и ощутил ее присутствие, и именно ее образ выходил на листках.
        И вдруг содрогается грот, и в него устремляется вода. Духи света, подхватив рисунок художника, упавший в воду, уносятся ввысь.
        Аристея стремительный поток горной реки выносит на затопленный луг, где его находят его спутники.
        Один из спутников:
        - Смотрите-ка! Да это Аристей на отмели!
        Второй с безмерным удивлением:
        - Он жив, здоров, детина!
        Третий, подбегая к Аристею:
        - Он жив, но явно не в себе.
        - Еще бы! С громадной высоты сорвался в пропасть.
        - Что в реку угодил, спасло тебя, наверное.
        Аристей, приподнимаясь:
        - А что со мной случилось?
        - Прошло три дня, как ты сорвался в пропасть, куда спуститься не решились мы.
        Один из спутников:
        - Да это не дало бы ничего. В потоке горном никого не сыщешь. Но к отмели пристанет и мертвец.
        - Живым тебя не ожидали видеть.
        Второй, опускаясь на колени:
        - Не сон ли это? Россыпь самородков и драгоценных камней? Аристей! Да вы богач! Удачно вы упали.
        Аристей, припоминая, в отчаянии:
        - Ах, что же это было? Сны из детства? Как мама вдруг исчезла в волнах в бурю, и я бросался в воду и всплывал не в силах утонуть, на дне остаться, как в океане или среди звезд.
        И вдруг, из бездн всплывая, я в пещере, святилище любви и красоты, со спящей феей в радужном сияньи цветка живого, нега и мечта растущей тайной жизни, как в ребенке и женщине нагой, - как свет и воды, что мне открылось? Тут сокрылось все, и вновь в потоке я несусь без цели! - Теряет сознание.
        Хор духов света является, как игра света в каплях росы:
        - Упал рисунок в воду и с листа, как кожу сбрасывают змеи, вдруг воссияла красота живой прелестной феи.
        О, радость! Спасена? Не ведает покуда, что сотворил он чудо.
        Воскрешена!

        ГЛАВА ВТОРАЯ

        1

        Об Аристее всегда рассказывали чудеса, или он сам их придумывал? Но об одном случае даже писали в газетах.
        Еще когда он был отроком, летом в деревне с ним приключилось нечто необычайное. Купаясь в реке, он чуть не утонул, что произвело на него, очевидно, столь сильное впечатление, что он слег и даже бредил. Боялись холеры. Приехал врач и, хотя симптомов холеры не обнаружил, заявил, что мальчик не жилец на этом свете.
        В самом деле, он таял на глазах и понимал, что умирает. Все знали, что он смерти боялся до ужаса еще в том возрасте, когда дети о смерти не думают и понятия не имеют. Позвали священника, которого Аристей так испугался, будто привиделся ему черт. Все ожидали неминуемой развязки.
        Настала ночь, тихая, звездная. Няня, заглянув к нему, не застала его на кровати. Дверь на балкон полуоткрыта. Но там никого. В доме поднялся переполох. Нашлись свидетели - два мужика, которые уверяли, что видели барчонка на балконе в тот момент, как он взял и полетел в сторону реки. Бросились искать. Между тем рассвело, солнце взошло, день настал, а мальчика и след простыл.
        Снова позвали мужиков, установили, с какого места они наблюдали за полетом барчонка и, выходило, что он мог приземлиться, если вправду унесся по воздуху, уже на том берегу. А там луга, заводи... Отправились на поиски и за реку. Уже под вечер, когда все собрались у лодок, он выбрался из-за кустов, где, верно, преспокойно спал, потому что был совершенно здоров.
        На вопросы однако отвечал односложно: «Не помню», но с улыбкой такого дивного удивления, что, казалось, что лишь затрудняется ответить. На радостях, что все обошлось, его оставили в покое.
        С ним произошла перемена: в гимназии без всяких усилий, вечно витая в облаках на уроках и дома, чтобы готовиться к ним, оказался в числе первых учеников. Также он учился в университете: выбрав естественные науки, зачитывался дома и на лекциях философскими работами и сказками.
        Он рано лишился матери, а отца мало знал, поскольку рос у бабушки, души в нем не чаявшей. И еще целая стайка кузин и племянниц окружала его с юных лет, так что воспоминания детства не отпускали его долго, не потому, что он был счастлив, скорее всего, нет, но и мука воспоминаний служила ему источником внезапных озарений, не говоря о новизне впечатлений, чем он и дорожил больше всего. Так, что, не очень удивились, когда он однажды принялся утверждать, что в его судьбу вмешались феи, когда он заболел и лежал при смерти. Вообще он, может быть, провел целую жизнь в стране фей, прежде чем вновь вернуться к людям, то есть проснуться в кустах на другом берегу. Здесь начиналась сказка, о которой он сам поведал однажды.

        2

        Аристей родился в Сибири. Его отец строил мосты; его мать, женщина необыкновенной красоты, учительствовала в деревне; их жизнь могла бы быть прекрасна, если бы не тяжелый характер отца: впадая в гнев, он мог поднять руку на жену, что ему дорого обходилось, ибо сам с трудом выносил свою вину.
        Отец любил рыбалку, и мама по настроению ездила с ними, то есть заодно с сыном... Было весь день тихо и знойно, и вдруг поднялся ветер, когда они выезжали на главную протоку, лодку перевернуло, отец бросился спасать сына, а мама исчезла бесследно; ее искали неделю - и не нашли. «Она плавала, как русалка», - говорил отец, он за нее не боялся, а сынишка мог утонуть от испуга и неожиданности, хотя умел плавать, как все дети, что растут у реки.
        Но это был земной вариант ее судьбы, ибо еще при ее жизни он прознал, что его мама - фея, в чем доподлинно убедиться у него был случай. Надо сказать, отец сделал ему рогатку, и он принялся стрелять из рогатки камешком по птицам и поднял страшный переполох в пернатом царстве. Ласточки и воробьи, собираясь в огромные стаи, повели войну между собою.
        Мама поняла, в чем дело, и велела ему взглянуть в ее глаза: «Не бойся, - сказала она. - Взгляни с полным доверием и с любовью, если любишь меня больше, чем кто-либо, как я тебя люблю. Я тебя плохому не научу». Он заглянул в ее глаза - перламутровый блеск ее глаз с золотинками проник в его душу. Он вздрогнул, трепет пробежал по его телу. Взволнованный, он отправился неведомо куда.
        Он шел берегом реки, кажется, впервые сознавая, какой чудный, скромно приветливый мир перед ним. Вода сияла и переливалась, а в ней, у самой полоски песка, галька светилась, как россыпь драгоценных камней. Над полосой песка выше, горячей на солнце, как летом в зной, вились бабочки - белые, красные, желтые, всевозможных расцветок, одна краше другой и причудливей!
        В кустах леспедецы, перелеска и в рощице ив то и дело взлетали, вспархивали, уносились куда-то, возвращались тотчас - птицы, некоторые никогда ранее не виданные им, и распевали врозь и хором вовсю, переговариваясь, перебраниваясь при этом и даже весьма зло, сердились или принимались пересмешничать, явно подразднивая друг друга, смеялись, от хохота даже теряли равновесие и свешивались с ветки вниз головой.
        Он опустился на теплую землю передохнуть. Птицы между тем продолжали распевать и явно переговариваться о чем-то, вступая в некий спор наперебой. Впрочем, речи звучали как-то совершенно ясно. Много было пустой болтовни, семейных раздоров, расчетов на будущее, у кого сколько птенцов выведется, а кукушка снова подкинула свое яйцо в чужое гнездо и кукует, чтобы птенец на ее голос скорее вылупился и окреп, в чужом семействе держись начеку, иначе заклюют.
        Ах, о чем только не толковали птицы! Или он спал, и это всего лишь сон? Но сны забываются скоро, а он помнил пение-воспоминания нескольких птичек, синих соловьев, какие водятся только на Дальнем Востоке. Они, кажется, встретились впервые за много-много лет, а может быть, столетий, потому что заговорили о событиях, о государстве, об императоре, о которых никто не слыхивал. Им не верили, но вот один синий соловей подтвердил слова другого, и они даже обнаружили родство между собою, поскольку оказались детьми из императорского дома, правда, кто-то из них родился у первой жены государя, а другой - у наложницы и все равно заявил, мол, он тоже принц.
        И правда. Его мать оказалась китайской принцессой, захваченной в плен. Однако распри в императорском доме и набеги кочевых племен разрушили цветущее государство. И два принца умерли детьми, их души отлетели и воплотились в синих соловьях.
        - Это не самое удивительное, - вдруг подала голос иволга, - из того, что привелось мне пережить. Войнам не было конца, эка невидаль!
        - Что же тебе привелось пережить? - спросили в один голос соловьи.
        - Плод тайной любви, я прежде всего сама пережила любовь! - с великой грустью протянула иволга. - Моя мама была феей. Правда, она выдавала себя за заморскую принцессу из страны, не то ушедшей под воды океана, не то вознесенной в поднебесье. Сказывали, что, будучи еще совсем маленькой девочкой, она умела писать и читать и обучала письму и чтению детей и взрослых, и с ее именем связывают расцвет искусств и наук в Золотой империи. Не успела она вырасти, красота ее затмила славу ее ума и учености. Женихи из самых знатных семей, включая и императорскую, домогались ее руки, видя все счастье в обладании ею. Она-то считала, что ее красота, если столь чудесна, принадлежит всем и никому в отдельности, как красота природы и мироздания. Ее уже не слушали, как прежде, вспыхнули распри и междуусобные войны, ослабившие великое государство, и оно вскоре пало при нашествии варваров.
        - А что сталось с принцессой? - спросил один из соловьев. - Ведь я помню ее. Я учился у нее письму и чтению.
        - Когда явился Дух войны в нашем чудесном саду, все загорелось вокруг. Мама, схватив меня, унеслась, как птица. Но было уже поздно. Я задохлась в дыму, душа моя отлетела от тела, под тяжестью которого фея упала в ущелье и разбилась насмерть, как я решила тогда.
        - Она не убилась? Фея жива? - воскликнули соловьи.
        - Я думаю, да! - отвечала иволга радостно. - Если ныне и здесь мы с вами обрели память и речь, значит, фея поблизости!
        - Приветствуем ее! - хором провозгласили синие соловьи, и к ним присоединились все птицы в округе. И зазвенели они на все лады, звучали как будто и стихи, удивительные стихи из антологий, хотя слов нельзя было разобрать.
        Казалось, он заснул - под легкий шелест весенней листвы, плеск воды и звонкое пенье птиц - и тут, точно по зову, он вскочил на ноги и вошел в лес, где вступил тотчас на старинную тропинку, скорее даже проселочную дорогу, некогда весьма ухоженную, а теперь отчасти заросшую кое-где травой и кустами, очевидно, меж камней, искусно и плотно уложенных. Все говорило о том, что здесь был сад, запущенный и давно забытый. Деревья густо проросли вокруг, увитые к тому же лианами и лозой винограда, и все же ощущения, что ты в тайге, где, как в море, одному оказаться всегда тревожно, не возникало; и он не удивился, услышав голоса - мужской и женский.
        Женский, столь знакомый, взволнованно и со страхом словно жаловался: «Владыка! Ведь этого никогда не бывало, чтобы ласточки воевали с воробьями, а синички с соловьями, это же не хищные птицы? Что же будет?»
        - Это очень прискорбно, - проговорил мужской голос, по всему, старца. - Тем более прискорбно, что это твой сын затеял раздор в птичьем мире.
        - Муж тоже меня беспокоит. Я не могу с ним поладить, поскольку мое превосходство и моя красота вызывают у него нередко лишь злобу, а не послушание и стремление к совершенству. Он может ненароком, в исступлении, в какое иногда впадает, убить меня и вообще наделать много бед.
        - Тебя невозможно убить. Ты бессмертна.
        - Я боюсь за него, за его душу. Я боюсь за сына.
        - Тебе придется их оставить. Срок и так близок.
        - Я так мало успела сделать.
        - Время неблагоприятно. Ваша разлука неминуема.
        - Владыка! Я передала свою душу, если не всю, то сколько смогла, моему сыну.
        - Бесценный дар! - воскликнул старик пораженно. - Что ты наделала, дочь моя? - с ужасом произнес после небольшого молчания он. - Если твой сын глуп, это ему не поможет.
        - Он не глуп, владыка. В нем есть нежность и ум, пусть и крикун и злодей, это он подыгрывает отцу.
        - Почему же он не проникся твоим прекрасным образом, твоей чудесной душой? Красота твоя - дар природы людям. Теперь же, обретя твою силу, как и твой муж, твой сын может вырасти в злодея, какого свет еще не видывал. Частичка твоей бессмертной души обратится у него во всесокрушающую силу демона зла, а ты без нее уготовила себе судьбу смертных женщин.
        - Я умру? Что ж, душа моя измучена, я готова умереть. Восстановите мир в царстве птиц. Мне бы не хотелось оставить после себя обезлюдевшую землю.
        - Я уже призвал в себе царицу ласточек и принца воробьев.
        - Это из Страны восходящего солнца или Поднебесной?
        - Мы не ведаем границ, установленных государствами. Они из той же страны, что и ты.
        - Она существует? Это не сказка для детей? - усомнилась фея.
        - О, бедная моя! Ты отдала всю свою душу сыну. Поймет ли он, оценит ли он твой дар? Теперь твоя судьба - в его руках.
        Поскольку голоса все время удалялись куда-то, он вступал по едва приметной дорожке, как вдруг вышел на площадь перед старинным дворцом, и, конечно, на него обратили внимание. Мама рассмеялась, взглядывая на него, как всегда, с лаской, владыка нахмурился, сверкнув очами из бездонного света, и он понял, что засыпает и, рассмеявшись невольно, проснулся.
        Он стоял в лесу среди поредевших стволов деревьев, где лишь смутно угадывались очертания и площадки, и старинного дворца, но это было спустя много лет, когда он посетил места своего детства.
        На дальнем берегу высились то тут, то там стога сена, и синие цепи гор, как нарисованные, выступали в лазури небес без края и конца. Первые желтые листья уже окрасили леса и кусты под наступающую осень, воздух свеж и чист, как бывает в августе в тех краях, и этот свет, столь памятный, живил, радовал душу и томил обещанием всей полноты счастья и любви где-то в запредельной стороне.
        Весеннего многоголосья птиц не было, только синички то и дело показывались и исчезали, да серая цапля неподвижно стояла на мелководье в лесном заливе... Вдруг кто-то рассмеялся - тонким, не то женским, не то детским голоском; не без священного трепета и страха, еще из детства, стало быть, благотворного, он прислушался.
        То три синички, перепрыгивая с ветки на ветку, переговаривались между собою и явно поглядывали на него. Они узнали место, где некогда жил владыка, то есть великий даос, обретший мудростью и долгими упражнениями не только бессмертие, но и способность летать, и вспомнили о фее, погибшей, передав свою душу сыну, отметив, что подобное саможертвование достойно глубочайшего уважения. И тут-то из пенья синичек, как в опере, на слова, в смысл которых они не очень вдумывались, и не всегда их можно было понять, он прознал о судьбе феи. Даос унес прекрасное тело умершей феи в уединенное ущелье и в нефритовом гроте устроил ей вечное пристанище: она спала, ибо частью души была вне смерти, как растения и звери, впадающие в зимнюю спячку.
        Все это звучало в духе сказок, какие он любил рассказывать, и никто не ожидал, что Аристей однажды отправится на Восток с тайной надеждой посетить волшебную страну, где он несомненно побывал, может быть, еще в раннем детстве, когда жил в Сибири до смерти матери.

        3

        Санкт-Петербург. Уединенный дом в саду. В окна поверх деревьев виден кораблик на кончике золотого шпиля Адмиралтейства, в закатных лучах сияющий, как самый настоящий, из чистого золота.
        Аристей в черном плаще, собственно накидке с пламенеющей красной подкладкой, примеривает перед высоким зеркалом черную маску, которая к его бородке не совсем идет, старит, что, впрочем, может быть, кстати.
        - Кого же я изображаю? Принца из сказки о прекрасной фее, или волшебника, что явится открыть бал-маскарад? А что смешного? Кто же смеется здесь? Чей голос слышу я?
        На этажерке проступает крохотный старец, вырезанный из сердолика, брелок, археологическая находка.
        Аристей заинтересованно:
        - На паруснике просиял луч света, пронесся прямо и проник в брелок, и весь он засветился, точно ожил…
        Задвигался, и ум во взоре блещет, и, кажется, готов заговорить?
        Кивнул с усмешкой, рассмеялся глухо. Скажи, не твой ли голос слышу я в часы тревог, как некогда Сократ даймона своего?
        Даймон обрадованно проронил:
        - А что? Допустим.
        - Допустим? Значит, не совсем все так. Нельзя нам объясниться напрямую?
        Даймон, заулыбавшись, довольный:
        - Пожалуй, и пора!
        Аристей, строя догадки:
        - Ты джинн из сказки о фее, что явилась в мир, погрязший в борьбе добра и зла, внести в него вновь красоту, как золотую меру вещей, и дел, и помыслов людских?
        - О, нет! Скорее я твой предок. Джинн вселялся в твоего отца, чей образ обрел я после гибели его.
        Аристей удивился:
        - Что, за отца тебя я принимал?
        Дайман, рассмеявшись:
        Не забывай, в меня вселялся джинн, влюбленный в фею, злобно непокорный, приведший к гибели принцессу дважды.
        Аристей, вздохнув:
        - Так, значит, рос я пасынком твоим. А мать моя и в самом деле фея?
        - Она-то фея, в том сомнений нет. А ты же названный, конечно, сын, как в сказках и бывает сплошь и рядом.
        - Вот как! Она мне отдала всю душу бессмертную свою, на смерть себя обрекши...
        Даймон радостно:
        - Дар бесценный! Не остался он втуне у тебя и не пропал. Ты овладел таинственной силой искусства и природы жизнь творить и фею воссоздал...
        - Всего из красок.
        Даймон весь в движении:
        - Когда в них первообраз схвачен верно, текучей кровью свет перетекает, созданье к жизни призывая вновь, и фея, вся из света, вновь живая, блистая красотою, вознеслась в страну заоблачную среди гор.
        Аристей не в силах поверить воскликнул:
        - Как! Фея спасена?
        Даймон торжественно:
        - Воскрешена! И человека воскресить ты можешь, я думаю. Какой удел!
        Аристей всплескивает руками:
        - Ну, да. Художник я, не бог. Да и зачем?
        Даймен смеется неслышно, одними глазами:
        - Ты человек. Ужели мысль о смерти тебе мила?
        Аристей, вдруг все припомнив:
        - Нет, нет, невыносима! Мне с детства мысль о смерти столь ужасна, что я не мог быть счастлив и в любви, и в творчестве, и в странствиях моих, и ныне беспокойством одержим, взыскуя совершенства, как бессмертья.
        - Когда ты фее возвратил бессмертье, ужели сам не можешь ты достичь желанной цели?
        - Как?!
        - Со мной в союзе.
        Аристей усмехается:
        - Ты джинн, не предок мой, признайся прямо, когда ты хочешь помощи моей?
        Даймон важно:
        - Я в мир явился принцем, как принцесса, но в духе обернулись - джинном я, она же феей, - в чем моя вина?
        Из цени превращений мир родился, взыскуя совершенства, как бессмертья.
        Аристей не без улыбки:
        - Ты хочешь облик принца обрести?
        - Да, да, вочеловечиться вполне!
        - Зачем? Ведь ты, как все мы, станешь смертным.
        Даймон рассудительно:
        - Есть степени свободы к совершенству. И их у смертных больше, как ни странно. Я буду жить в горах в старинном замке, хранилище премудрости земной, и быть с тобою всюду, как даймон.
        Аристей, взглядывая строго:
        - И я тебе могу поверить?
        Даймон утвердительно:
        - Да, когда ты жаждешь славы и бессмертья.
        Аристей, задумываясь:
        - Ребенком я мечтал о славе, верно. Но ныне вижу всю тщету и славы, и даже и бессмертья на Земле - соблазн мишурный - в горе для народов, как войны непрерывные от века…
        А о грядущих - и подумать страшно, как будто я воочию все вижу: геенну огненную до небес! И в бедствиях планета опустеет, как спутница ее тревог Луна.
        Даймон, затихая:
        - Настроен нынче что-то мрачно. После уж лучше мы поговорим.
        - Пожалуй. На маскарад явиться не хотите со мною, принц?
        Даймон без улыбки:
        - Брелок возьми с собою. А я, отшельник, тишину люблю. Не здесь я у тебя в гостях, а в замке средь снежных гор сижу у камелька.
        Аристей всматривается:
        - Я вижу - зал эпохи Возрожденья, столешницу из драгоценных камней, и у камина точно мой отец? Как привиденье...
        Даймон в досаде:
        - То-то и оно. Один ты в силах воссоздать из красок его живым, владея тайной света.
        - Ну, хорошо. Условились.
        Даймон, страшно обрадовавшись:
        - В союзе мы сотворим с тобою новый мир. - Весь засветившись, замирает.
        Аристей в изумлении берет в руку нэцкэ и отправляется на бал.

        ГЛАВА ТРЕТЬЯ

        Большой зал Дворянского собрания. Бал-маскарад, организованный учащимися и профессорами Академии художеств, с картинами, развешанными всюду, для призов за лучший костюм или образ и лотереи.
        Дама в маске:
        - Чудесно! Мы к началу опоздали?
        Барышня в белоснежной тунике:
        - По времени едва ли.
        Дама в маске:
        - Бал в разгаре, как будто длится он не первый час - без сутолоки в многолюдстве страшном.
        Барышня, не очень довольная:
        - Да, тесно, яблоку упасть здесь негде.
        Дама в маске:
        - У устроителей в помощниках студенты и курсистки, знают дело.
        Один студент, оглядываясь:
        - И маг; явившись на хорах, как дьявол, поверг всех нас он в трепет и привел в движенье стройное, как волны моря, что, не теснясь, несутся на просторе.
        Дама в маске:
        - Что ж сделал он?
        - Взмахнул, как дирижер, и зал весь осветился дивным светом, как на заре далекий небосклон, где явь и сон смыкаются людские - в сиянии пространства и времен.
        Второй студент уверяет:
        - Осталось все на месте: стены, своды, - и все ж мы словно унеслись куда-то.
        Третий студент, взмахивая рукой:
        - В миры, где шествуют герои мифов, и боги, и цари, и куртизанки, - куда ж мы унеслись?
        Второй студент:
        - Мы здесь остались, но в высших сферах Северной Пальмиры.
        Мистик, одетый, как клоун:
        - Да то-то и оно. Здесь город-призрак, из топей восстающий, как туман таинственных видений и дурман.
        Среди шествующих в маскарадных костюмах соревнователей публика замечает красивую женщину в сопровождении двух мужчин в древнегреческих одеяниях.
        Литератор догадывается:
        - Прекрасная Елена, нет сомненья. И Менелай. Да с ним и сам Парис. Чудесный треугольник наяву.
        Чиновник важно:
        - А хороша! Но слишком уж доступна.
        Поэт, которого некоторые узнают:
        - Не в том ли прелесть красоты и тайна?
        Некая дама с вызовом:
        - Когда и стыд, и верность ни почем?
        Поэт смеясь:
        - То символ красоты, а есть Манон. А вот она! Из шлюх обыкновенных, а кавалер ее - ведь сутенер. На Невском их встречаешь каждый вечер.
        Офицер восклицает:
        - Какое, боже мой, великолепье! Колонны мраморные, блеск свечей...
        Другой офицер:
        - И блеск очей красавиц бесподобных. воистину богинь, гетер, цариц!
        Некая дама с завистью:
        - Матильда Кшесинская семенит, - красива - не сказать, мала и ростом, - со свитой из великих князей в масках.
        Журавля упустив из рук своих, схватилась за синиц, и те попались.
        Молодой человек с дамой:
        - А там не Анна Павлова прошла - походкой твердой, вместе с тем летящей, земная и воздушная, как фея.
        Его дама вторит:
        - Как Золушка принцессой обернулась, едва взошла на сцену, заблистав, как первая звезда среди ярчайших.
        Офицер с восторгом:
        - Вот Клеопатра Северной Пальмиры!
        Другой офицер:
        - Костюм хорош, а образ бесподобный, без тени вызова и страсти нежной, как ум и львица в сфинксе дремлют тихо над полноводною Невой; Египет - загадка Рима и его судьба.
        Офицер:
        - Нет, Греция скорей его судьба.
        Другой офицер:
        - С Элладой вкупе - это несомненно.
        Офицер:
        - Да, Клеопатра словно из гетер, взошедших на престол в часы упадка культур древнейших под пятою Рима.
        Один студент вскрикивает:
        - Послушайте! Уж это вам не шутка. Там промелькнул сам Пушкин, профиль, плечи, взор голубых, как небо, дивных глаз...
        Другой студент:
        - А там, на хорах Данте Алигьери, худой и строгий, опаленный адом, - и публика нарядная, и боги, герои, персонажи всех времен, - да здесь весь мир!
        Один студент с опасениями:
        - Он явлен на мгновенье, и, я боюсь, здесь некое знаменье.
        Внезапно публика расступается, образуя живой коридор, в концах которого у всех на виду молодая женщина и юная девушка в древнегреческих одеяниях. Их принимают за Афродиту и Психею.
        Проносятся голоса:
        - Смотрите! Крупнотелая блондинка в сандалиях на босу ногу - дивна!
        Вся розовая, золото волос, - сойдет за Афродиту в самом деле.
        Да, женственность сама и красота!
        Насмешлива во взоре глаз прекрасных, в осанке величава и проста.
        Художник с волнением:
        - Костюм хорош, а образ дивный лучше. Богиня! И любви, и красоты.
        Поэт смеется:
        - За Афродиту Пандемос сойдет, а та Урания? Нет, нет, Психея!
        Высокая и стройная, в плаще пурпурном, словно соткана из света, воздушна и легка, как танцовщица, с походкой юности и счастья, - сон!
        В многолюдном зале замолкают оркестр, голоса и шум, очевидно, начинается представление, ибо Афродита вскричала, весьма осердясь: «Люди добрые!», и даже зазвенели хрустальные люстры.
        Проносятся голоса:
        - Ах, что сказала Афродита? - Тише!
        - Да, осердилась, ясно, на Психею, по сказке Апулея и зовет Эрота наказать за самозванство…
        - Психея смущена… А хороша! Прекрасней Афродиты и юна!
        - Как! И Эрот здесь явится? Умора!
        - Младенец с крылышками! Купидон.
        - Нет, демон, демон, по Платону. Демон?!
        Откуда-то с хоров разносится голос: «Маменька, я здесь!»
        Публика, рассмеявшись с восхищением, затихает, и чудесное настроение воцаряется в зале.
        Афродита в тишине внятно произносит:
        - Психея пусть полюбит человека без положенья в обществе, без роду, влачит с ним жалкое существованье, в нужде, в гоненьях пребывая вечно.
        Эрот, показываясь на хорах:
        - Психея? Ладно, будь по-твоему. Скажи-ка, где найти мне самозванку. - Достает золотую стрелу из колчана за спиной.
        Афродита, указывая на ни в чем неповинную барышню:
        - Как! Ты не видишь? Красотой сияет, как юная богиня, уж Кипридой ее все называют, мне в обиду. Да вот она!
        Проносятся голоса:
        - Эрот поранил сам себя стрелой!
        - Наверно, понарошке и не больно?
        - Он факел уронил и прыгнул вниз.
        - А высоко же, разобьется. Ах!
        - Да есть ли крылья у него? Пронесся прыжком одним и, пола не коснувшись, он выхватил свой факел и унесся за барышней. А где она? Психея!
        За колоннами Эста (та, кого приняли за Психею).
        Эста с волнением:
        - Ах, боже мой! Что делать? Где Диана? То держит, как на привязи, то бросит на произвол судьбы. Ах, вот она!
        Дама в маске смеется
        - Что, Эста? Ты напугана и вся сияешь?
        Эста, вздохнув счастливо:
        - За Психею приняли.
        - И что же? В самом деле столь красива, какой тебя не помню. Поздравляю!
        - Да это прямо наважденье, право. Ведь я не наряжалась под Психею.
        - Что за беда?
        - Да я и слов не знаю. Они же говорили, как за правду, богиня и Эрот. Вот убежала. - Становясь у колонны. - О, прячь! Эрот не маленький ребенок, а юноша, как обезьяна, прыткий.
        Дама в маске подтверждает:
        - Да, очень прыткий. Выпрыгнув с хоров, он пролетел пол-зала, прежде чем, едва коснувшись пола, побежать, как угорелый, в поисках Психеи.
        Эста взволнованно:
        - Он ненормальный. Я его боюсь.
        Раздаются голоса:
        - А факел настоящий и не гаснет, хотя он все роняет в тесноте.
        - Так может он наделать и пожар!
        - А где Психея? Афродиты тоже не видно. Что же происходит здесь?
        Студенты, подхватив Эрота, подбрасывают вверх, одни - отдавая ему должное, другие - уже явно издеваясь, а дамы и барышни то аплодируют ему, то ахают, боясь за него.
        Эста, невольно выглядывая:
        - Ах, боже! Что же делают они?
        Дама в маске:
        - Качают.
        - Издеваются над ним.
        - Поди. Вступись, Психея, за Эрота. Могла бы выйти недурная сценка.
        Молодой мужчина весьма решительно входит в круг студентов и один ловко ловит на лету Эрота, вызвав одобрение у публики.
        Эста радостно:
        - Кто это?
        Дама в маске, всплескивая руками:
        - Аристей!
        Эста:
        - Художник? Боже! Он, кажется, узнал его, Эрота.
        Дама в маске с улыбкой:
        - Взглянул на нас и поклонился важно, я думаю, всего лишь шутки ради. Инкогнито мы нынче сохраним. Так интереснее. Надень-ка маску. А что касается Эрота, если б не золотые локоны и возраст, сказала бы тебе, кто это точно.
        Эста в полумаске:
        - Так ты его узнала или нет?
        - Кого?
        - Эрота.
        - Как! Не наигралась?
        Эста со смущением:
        - О, нет! Я никого ведь не играла. Подумала, что это наважденье, какое на меня порой находит.
        И испугалась. А теперь мне ясно: нас разыграли Афродита с сыном, согласно их природе.
        Дама в маске:
        - Ах! И здесь находишь философию, занятья которой истощают силы даже до наваждений.
        Эста обводит зал глазами:
        - Нет, мне хорошо. Я словно оторвалась от занятий. Экзамены как будто все сдала.
        - Прекрасно. Будешь жить у нас снова, как в Москве, - заключила с удовлетворением молодая женщина.
        Диана была не намного старше Эсты, своей племянницы, но, выйдя замуж, взяла заботу о ней, как о младшей сестре, тем более что та была столь не похожа на обычных барышень, чужда всех их притязаний, тщеславий, немножко не от мира сего. Муж смотрел на Эсту, как на подругу и компаньонку молодой жены, что также всех устраивало.
        - То есть выезжать в свет, - сказала Эста, ощущая себя больше, чем когда-либо вне обычных условий жизни. - А где Жорж?
        - Вот он! О нем я и забыла.
        К ним подошел красивый молодой человек, в строгом костюме, впрочем, свободный и деловитый, как всегда он держался. Бог весть где он бродил и, как выяснилось, ничего не заметил из происшествия с явлением Эрота и Психеи, хотя сама Психея, правда, в маске, завернувшись в плащ, стояла перед ним.
        - Где же вы были? - с легким удивлением спросила Диана.
        - Очевидно, там, где вас не было. На аукционе, - и он похвастал покупкой, которую обещал показать потом.
        - А знаете, Жорж, здесь происходили удивительные вещи, -произнесла задумчиво Эста, намереваясь обойти зал как бы на прощанье, словно предстоит долгая или вечная разлука.
        - Куда ты? На поиски Эрота? - улыбнулась Диана, переводя лукавый взгляд на молодого человека.
        - Может быть.
        - Я с вами, - Жорж имел все основания полагать, что в поисках Эрота принимают участие двое. Ведь сам Эрот не предмет любви, а связующее звено между влюбленными.
        - Нет, пожалуйста, оставайтесь покамест с Дианой, - покачала головой Эста.
        Испуг и растерянность ее прошли, да и с Жоржем с некоторых пор она держалась чуть свысока, словно отдаляясь от него.
        - Отчего же? - пылко возразил Жорж. - Разве я приехал не затем, чтобы сопровождать вас?
        - Да, конечно. Только нас двое. Сопровождайте Диану. Даже на маскараде вы умудрились найти уголок биржи.
        Жорж приосанился и отвечал с видом превосходства:
        - Да без торговли и этот пышный маскарад нельзя было бы устроить. И цели у него вполне меркантильные. В помощь бедным студентам.
        - Да здравствует бог Гермес! - рассмеялась Диана, вышедшая недавно замуж за богача, промышленника и финансиста из купцов, и с удовольствием купавшаяся в роскоши. - Но именно Эрот правит миром.
        - Нет, это сказка. Если кто правит миром, то, верно, бог Гермес, - с уверенностью заявил молодой человек.
        - Бог воров и торговцев? Наш век - торгаш? - милой шуткой прозвучали слова юной девушки, уже отошедшей и затерявшейся в толчее некоего шествия.
        - От века мир таков! - бросил некто, проходя мимо.
        ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

        1

        Аристей привел Эрота в одну из уборных, где нашел для него студенческую тужурку, но брюк не оказалось, зато тут же висел черный фрак и черный плащ с красной подкладкой, наряд явно маскарадный.
        - Можно мне это? - вдруг попросил юноша, словно не в силах вынести столь резкого возвращения к действительности.
        - Попробуй, если хочешь, - развел руками художник. - Это мой маскарадный костюм. Я в нем явился на бал как принц из сказки о фее, тебе, вероятно, известной, но меня приняли за мага и волшебника, и я открывал бал-маскарад.
        - И вы в самом деле сотворили чудо?
        - Какое?
        - Явление Психеи. И Эрота!
        Сорвав парик с золотыми локонами, он сбил свои каштановые волосы, слегка вьющиеся. В кармане плаща лежала черная маска.
        - Все как нельзя кстати, - усмехнулся Леонард.
        Фрак и плащ, собственно накидка, преобразили его, словно мальчик возмужал, юный лицом, он выглядел молодым человеком. А маска придала тотчас таинственность, столь удивительную, что художник даже оторопел, словно, вместо юноши, в комнате внезапно объявился незнакомец. - Ну, как? Меня не узнают теперь?
        - Артист! - вздохнул с облегчением Навротский. - Я даже испугался. - Хочешь перекусить? Здесь и вино есть.
        - Да, с удовольствием, - обрадовался юноша. - Вы, как я понимаю, ждете от меня объяснений.
        - Их потребует твоя мама, - Аристей налил себе вина. - Меня же занимают первопричины. Ведь поговаривают о самоубийстве молодого поэта, будто бы он выбросился с крыши дома, в котором жил, а тела не нашли, кроме фуражки с его инициалами. И вдруг он является Эротом на балу. Что же происходит? - осторожно спросил художник, сознавая, что прикасается к тайне, к беде юноши, пусть, может быть, наполовину выдуманной, отчего не легче.
        Сняв маску и плащ, Леонард опустился в кресло, почти исчезнув в нем, столь гибкий, очевидно, при этом он оказался крупнолицым и весьма некрасивым, правда, с выражением ума и грусти, что вызывало доверие и интерес. Совсем юный отрок проглядывал в нем, хотя и взрослость угадывалась тоже явно.
        - Да, - вздохнул Леонард. - И мне самому должно в них, в первопричинах, как вы хорошо сказали, разобраться наконец. Я очень рад, что вы, именно вы, Аристей, вмешались и выручили меня. Ведь я уже не помнил себя.
        - Я слушаю тебя, - Аристей словно забыл о маскараде и преспокойно сидел, теперь похрустывая яблоком.
        - Все началось с полетов во сне, - заговорил юноша, становясь у темного окна. - Случалось, я близко подлетал к большому городу, не всегда узнавая, то ли Москва, то ли Петербург, а, может быть, Рим... Облетал я и Альпы вдоль неприступных для меня вершин, точно душа моя стремилась во Флоренцию, где я жил лет четырех, кажется, целый год... Вы что-то хотите сказать?
        - Ну, так, во сне, я тоже умел летать в детстве, - с легкой усмешкой заметил Аристей.
        - Да, про вас рассказывали чудеса! - воскликнул Леонард.
        - Кто же рассказывал? - удивился Аристей.
        - Вероятно, мама. И я с младенческих лет воспринимал вас как человека из легенды, к которой, возможно, причастна и моя судьба, - и тут Леонард напомнил ряд случаев из жизни художника, весьма для него памятных. Как он в горах упал в пропасть и оказался в нефритовом гроте, где покоилась фея.
        - Это была та самая фея, о которой вы рассказывали сказку у нас однажды в Савино, не так ли? - справился Леонард. - Там речь шла еще о стране света, которую воочию я увидел, подолгу разглядывая вашу коллекцию драгоценных камней, отчасти обработанных.
        - Страну света? - удивился Аристей тому, что Леонард столь многое знает о таинственных явлениях и фактах из его жизни.
        - Мне удалось расположить самоцветы на столе в некий круг и лучи, оранжевые, красные, желтые, зеленые, синие, сошлись в центре, создавая подвижную гамму света, нечто вроде «Жемчужины» Врубеля, только здесь возникал целый мир: цветы, листья, струи воды, горы и небеса на заре, ласточки в полете, - все это жило и звенело, как на лужайке по весне и вместе с тем как нечто запредельное.
        - И что это значит? - спросил Аристей. - Разумеется, в чисто поэтическом, если угодно, мистическом плане я все понимаю, и мне близко такое восприятие природы и тайны света.
        - Я тоже так и воспринял, в поэтическом смысле, и продолжал жить как ни в чем не бывало, пока стечение ряда обстоятельств, о которых долго рассказывать, не привело меня на крышу нашего дома. То есть там, на чердаке, у слухового окна, я и раньше нередко засиживался, наблюдая жизнь города сверху и звездное небо. И вдруг я выбрался на крышу, испытывая тот же священный трепет, как при полетах, и я вспомнил, что открылось мне тогда - в жемчужном сиянии страны света, как будто вся моя будущность, во всяком случае, мое призвание, более того, что я посвящен в некие таинства, с тем и мои полеты узаконены в вечности.
        - Даже так! - воскликнул Аристей без тени усмешки, скорее с полным доверием.
        - Я не думал о самоубийстве, - рассмеялся Леонард, - что вообще странно для человека, которому приоткрылся просвет бытия, где он среди сияющих первосущностей, может быть, вечное существо. Напротив, мне смерть страшна вдвойне и больше, во сто крат, чем для всякого смертного, ведь вечность, может быть, оправдана именно моей временной, столь скоротечной жизнью, даже не так, не просто жизнью, а неким деянием моим здесь, будто я и есть творец вечности. Успею я здесь, будет вечность; не успею, ничего не будет. Впору впасть в отчаяние, когда цели и задачи твои разрослись до вселенских масштабов.
        Аристей почувствовал, как в кармане его жилета что-то зашевелилось. Просунув пальцы, он вынул нэцкэ: старец на его ладони весь засветился, вперяя взор в Леонарда с веселым изумлением.
        - Надо было на что-то решиться, - Леонард продолжал уже не без усмешки. - Я и бросился с крыши, холодно рассудив, что скорее всего разобьюсь до смерти, но упал почему-то довольно далеко от дома, прямо в канал, что меня и рассмешило, и устыдило, и я, не зная, как быть, поплыл и выбрался на берег за мостом. Я не стал возвращаться домой, ощущая себя безвозвратно ушедшим. Как бывало не раз, я отправился пешком куда глаза глядят, и мне даже было весело. Еще бы, я вне жизни и смерти. Так я странствовал, кажется, бесконечно долгое время, попадая во всякие истории, о которых поведать мне не досуг, как оказался на даче в компании молодежи, где рьяно готовились к балу-маскараду, и там-то меня вырядили Эротом, разумеется, всячески потешаясь...
        - Афродита из этой компании? - спросил Аристей, почти что уверенный теперь в том.
        - Не знаю, - покачал головой Леонард.
        - А как же вы разыграли целую сценку? - рассмеялся художник.
        - А что же там такое было?
        - Не помнишь?
        - Смутно. В том состоянии, в каком я пребывал все последние дни, ни о каком бале-маскараде я и слышать не хотел, а рядился в Эрота для себя, ну, как ребенок, не помня себя, размазывает себе руки и ноги краской. А мне говорят: «Эй, Эрот! Там будет Психея!» - «Кто?» Смеются: «Уж какая-нибудь, да будет!»
        Как ни странно, мне захотелось в самом деле повстречать Психею, с тем я и явился на бал. С незажженным факелом я обходил хоры, выглядывая отовсюду вниз в зал, высматривая Психею. Когда я уже отчаялся, что увижу ее, она входит, и все ее заметили тотчас. Мало ли там красавиц собралось! Никогда и сама Афродита не была столь прекрасна. Ведь Елена не вызывала у нее ни зависти, ни гнева, да ее и не принимали за богиню. То предстала перед нами сама Красота!
        Я уже не помню, как разжег факел, верно, интуитивно я понял сразу: у меня нет иного пути к этой красоте несказанной, как стать воистину Эротом, и это судьба привела меня сюда во столь смешной для многих роли.
        - Но откуда взялась Афродита, столь словоохотливая, а потом куда-то исчезла? - сказал Навротский.
        - В просвете бытия, вселенского, разумеется, как Психея и как я, Эрот! - с торжеством заявил Леонард.
        - Метафора хороша. Однако ты повел себя, мягко говоря, как мальчишка, - усмехнулся художник, собираясь выйти.
        - Послушайте, Аристей, я, наверное, плохо говорю, и вы меня не понимаете вполне. Здесь не мистика и даже не поэзия, а сама жизнь. Если угодно, в вечности.
        - Миф?
        - Да, миф, - пожал плечом юноша, мол, что с того, что миф, когда это сама жизнь. - И вдруг она исчезла, и передо мною студенческий бал-маскарад, публика, что потешается над Эротом, есть отчего впасть в отчаяние.
        - Хорошо, я скоро, - сказал художник, пряча нэцкэ в карман жилета, несмотря на его протесты в телодвижениях.
        - Да я тоже выйду, - усмехнулся Леонард, набрасывая на плечи плащ и надевая на глаза маску.

        2

        Празднество продолжалось, правда, после вручения призов как-то нестройно, хаотически. Герольд, изображавший Диониса, со свитой из вакханок, теперь напоминал сатира, чтобы не сказать, ночного козла, и его окружали - ни дать ни взять - ведьмы или колдуньи. И они-то расступались перед молодым человеком в черно-красном плаще и черной маске.
        - Кто это? - вопрошали вокруг. - А эти никак ведьмы? Движения их фривольны и даже вызывающи.
        Молодой человек в маске то брезгливо отступал от них, то стремительно устремлялся вперед, так что плащ его, развеваясь, словно пылал огнем, а ведьмы не отставали, то стеная в пляске, то хохоча с торжеством.
        - Это же он? - догадалась Эста. - За кого они его принимают? Кем явился он теперь здесь?
        Он устремил на нее взгляд, и она испуганно спряталась за колонну. На этот раз Эста ничего не сказала Диане, а изъявила желание поскорее уехать.
        - Что еще случилось? - некий испуг испытала и Диана.
        - Мне страшно. Это не маскарад вовсе, а нечто совсем иное!
        - В самом деле, на подобном празднестве нам еще не приходилось бывать, - согласилась Диана.
        - Празднество? Здесь скорее мистерия. Это страшно. Ведь недаром из мистерий родилась древнегреческая трагедия.
        - Ах, вот как! Из огня да в полымя? Оставь все это. Напророчишь беду.
        - Что же делать? Пусть. Ведь трагедия, коли суждено роком нам ее пережить, приводит в конечном итоге к катарсису.
        - Или к смерти, - проговорила молодая дама, вздрогнув от внезапной мысли о смерти на этом веселом празднике жизни.
        - Ну, ее не минуешь. Да, где же снова Жорж? Уедем без него, -заторопилась Эста.
        - Спрячься. Он смотрит на нас. Тот, в черном плаще и маске. Он появился в зале с художником. Теперь уж вполне я его узнаю. Это же Леонард.
        - Свирин? Это он разыграл Эрота? - Эста просияла, очевидно, страх ее пропал. - Вот бы никогда не подумала.
        - Я тоже, - усмехнулась Диана. - Он чудак, конечно, но не настолько же... Где его гордость.
        - Да она с ним. Погляди. Ведьмы принимают его за своего владыку. Довольно! Я ухожу, - и юная девушка решительно направилась к выходу.
        Диана последовала за нею, чтобы та не вздумала идти одна пешком по ночному городу.
        Народу стало меньше, и зал проступил во всем великолепии, с картинами, Эста огляделась:
        - Смотри! Там меж колонн висят картины одна другой чудесней, - «Суд Париса», иль «Похищение Европы», там «Элизиум», весь остров, как театр на склоне гор у берега морского, где жизнь цветет от века и поныне, с игрой сатиров, нимф и нереид.
        Дама в маске:
        - Я ничего такого там не вижу. Уходим, Эста. Все-таки здесь душно. Но хуже, мысль о смерти посетила на празднестве таком - вот это страшно.
        Поспешно покидают зал. Слышны голоса: «Полиция! В гардеробе обнаружили чемодан с динамитом!» - «Глупости! В чемодане оказались книги!» - «Однако произведены аресты!»
        Проносится гул по залу «у-у-у!»

        ГЛАВА ПЯТАЯ

        1

        Художник привез Леонарда к себе. Того клонило в сон.
        - Аристей, - интимно и детски зазвучавшим голосом, уже засыпая, он справился. - Вы видели Психею? Вы ее знаете?
        Художник улыбнулся, словно припоминая облик и лицо девушки.
        - Я ее видел издали. Я ее не знаю. Но, кажется, у меня есть зацепка, и если мы на правильном пути, то узнаем Психею. Только, боюсь, эта барышня если не из высшей реальности, то уж всяко из высшего света.
        - Разумеется, ведь Психея - царская дочь. Да Эрот - бог, -прошептал Леонард, укладываясь спать.
        - А что касается дамы в чудесном платье, с которой несомненно связана Психея, как мне сказали, это молодая жена Легасова, - добавил Навротский как бы про себя.
        - Что! Диана? - к удивлению художника, смутился Леонард.
        - Ты ее знаешь?
        - Еще бы. Диана - моя кузина. Но она с тех пор, как вышла замуж, ведь живет в Москве.
        - Дача Легасова в стиле модерн в Петергофе, да и в Петербурге у него дом, старинной постройки, но интерьер вновь отделан - в стиле модерн. Ты не бывал у них? - задумчиво проговорил Аристей.
        - Нет, - отвечал Леонард со смущением. - Она же больна. Она в Италии.
        - Вернулась. Писали в газетах. Кстати, Легасов заказывал мне портрет своей молодой жены, да мне как-то неудобно: имея деловые отношения с ним, писать портрет его жены. Но на балу она предстала в таком наряде, сугубо театральном, что мне захотелось ее писать.
        - Ах, вот как! Значит, мы можем к ним заявиться и узнать о Психее, не правда ли? - воспрянул духом Леонард.
        - Мы? - удивился Аристей. - Разве Диана Легасова не твоя кузина?
        - Моя кузина - Диана Мурина. Как и вы, и она причастна к моей судьбе, - заявил Леонард, падая снова на кровать, словно силы оставили его.
        - Ну, хорошо. Спи. Утро вечера мудренее, - и Аристей вышел, собираясь улечься у себя в мастерской.

        2

        Принадлежа к одному кругу нескольких родственных семей, Аристей знал Диану примерно так же, как и Леонарда, молодую поросль, от которой даже сторонился, ощущая уже свой возраст, как вдруг увидел ее на сцене. После очередного путешествия на Восток, очевидно, по инерции он уехал в Париж, проехался по Италии, как потянуло его неудержимо домой. А по возвращении в Россию он побывал на Волге, посетил город, в котором некогда жил, ходил в гимназию.
        Далеко внизу плескалась и летела терпеливая и беспокойная вода. Колеса парохода с шумом вращались, металлическая палуба дребезжала, песчаные отмели отступали в тишь и гладь лагун, и ему хотелось, как в детстве, скинув обувь, пробежаться по ним далеко-далеко...
        Интересно было и на остановках. Все спешили, кто куда, важные господа, чиновники, купцы, прачки, мальчишки, барышни и дамы с зонтиками, и останавливались, словно застигнутые врасплох внезапным прибытием парохода и видом нарядной беспечной публики на верхней палубе. Всем почему-то весело, страх как любопытно. И откуда эта молодость чувств, когда всякий день, всякая встреча - как праздник? Как праздник, что просится на холст.
        В городе мало что изменилось за последние лет десять. Только все сделалось меньше: и тюрьма на косогоре, и церковь с колокольней, и дом губернатора, и торговые ряды - точно это уже не настоящая жизнь, а декорация для театрального представления, нечто из далекого прошлого, из сказки.
        В летнем театре в саду выступали неутомимые акробаты и куплетисты, клоуны и танцовщицы, а городской театр арендовала драматическая труппа известного антрепренера Синельникова. Аристей вспомнил, каким событием всегда был приезд артистов, разумеется, известных. Артисты приехали! И жизнь в городе, сонном, как в летний зной в деревне, приобретала иной вид, иной характер, общество оживлялось, будто идеалы юности у всех проснулись, и жизнь человечества близко касается всех и каждого.
        Вечером он отправился в театр. Всюду попадались ему знакомые физиономии, все еще цветущие или заметно постаревшие, из тех, кто никогда не замечал его. Две-три дамы (из гимназисток его времени) явно узнали его, но он не подошел к ним. Вся молодежь, живая, умная, разъехалась, и это тоже делало знакомый город с приметами из прошлого безвозвратно устаревшим, словно канувшим в вечность.
        Шел спектакль по знаменитой пьесе Ибсена «Кукольный дом». Дверь открывается, и входит в свою квартиру молодая женщина с рождественскими подарками. Изящная, милая, чуть наивная и бесконечно красивая... С нею заговаривает муж из соседней комнаты, называя ее птичкой, белкой, и она с виду полностью согласна с ним, но в ее правдивости проскальзывает словно бы дума, может быть, беспокойная мысль, которую она тут же отгоняет...
        Боже! Это же Диана там расхаживает и говорит, говорит и смеется! Разумеется, он видел на сцене всех замечательных актрис своего времени. Диана, высокая, стройная, с античной красотой лица, казалась точно актрисой нового, молодого поколения. И голос у нее звучал молодо, протяжно, с искорками усмешки, иронии и надрыва, когда горе сжимает сердце и все же хочется рассмеяться. В движениях ее и жестах пленительная пластика, точно с античных ваз, но с линиями, с изгибами именно современной женщины с ее спокойной и чуть лукавой манерой держаться.
        Публика хорошо ее принимала. Успех безусловный, и Аристей, недолго думая, проник на сцену за кулисы. Там все поздравляли и целовали Диану. А артист О., игравший роль адвоката Гельмера, то есть мужа Норы, обнял Диану с таким видом, точно желал увести ее от всех, мол, это его «птичка», его «белка». Диана высвободилась с улыбкой и вскрикнула, увидев знакомое лицо. Все уставились на него, приняв его, возможно, за мужа Дианы, и смех вырвался кое у кого - над О., может быть, над Дианой, или над мужем, который застал жену в обществе комедиантов.
        - Аристей! Как! Это вы? - удивлению Дианы не было предела. Может быть, она давно уже забыла об его существовании на свете и вдруг он - в час ее триумфа.
        - Удивительно не мое появление здесь, а твое - на сцене! - успел сказать он, как она стремительно подошла к нему и на миг прижалась. Ему потом все казалось, что он поцеловал ее, или она - его, что было естественно в ту минуту, но они сейчас оба смутились, а он так заволновался до крайности и ушел, чтобы придти к ней уже на следующий день.

        3

        Утром встретились уже спокойнее - как родственники. Ему все не верилось, что это Диану он видел и видит на сцене и с нею бродит по окрестностям города, знакомым ему с детства. Особенно приятно было выходить к реке. Город вдали вдоль берега или на холме, а здесь тишь да гладь, божья благодать.
        - Как же это случилось? - спрашивал он.
        Диана с улыбкой, не без невольного торжества, поглядывала на него. Ведь все это далось ей вовсе не так легко, как можно подумать.
        - А мне пора, - заторопился он в Петербург для подготовки к новой экспедиции на Восток.
        - Жалко, - сказала Диана, поднимаясь с сиденья в лодке, куда он усадил ее, чтобы сделать с нее очередной набросок. - Я так уже привыкла к нашим прогулкам. Когда еще встретимся! А вот так, вне условий обычной жизни, уж, верно, никогда.
        Не потому ли эта встреча на Волге так запомнилась им обоим и предопределила характер их взаимоотношений в будущем? Удивительно было встречать Диану поутру, ехать с нею куда-нибудь, разговаривать, подшучивать над нею, видеть ее, столь простую, живую, свободную, как в юности.
        А потом она уходит, и, как среди природы он всегда чуть издали смотрел на нее, среди множества людей он глядит на освещенную сцену, и там она и не она, ее голос и не ее голос, ее мысли и не ее мысли, ее движение и не ее, а что-то красивее, бесподобнее, ярче - во вновь и вновь возникающей атмосфере театра, сотканной из музыки, цвета, человеческих голосов, лиц и движений, точно действие происходит на прозрачном небосклоне сразу после захода солнца, на вселенской арене, и так отчетливо слышны все голоса, как древние греки, может быть, слышали иной раз перебранку небожителей перед веселым пиром на Олимпе.
        И мечта запечатлеть этот совершенно особый мир захватила его. Именно с той встречи на Волге свой интерес к театру и живописи в духе Ватто он связал с Дианой, точнее, с образами ее героинь. Публика, магия театра как раз способствовали его новому восприятию Дианы. Как только она появлялась на сцене, далекая, как в сказочной стране, подвижная и грациозная, он весь замирал, как ребенок, как художник, и то, что она изображает не себя, а иное лицо и хорошо, с блеском играет, ему казалось ее шуткой, на грани сновидения. Как она была пленительна! Как интимно и нежно мила! Как красива и умна!
        И только теперь, когда он вновь и вновь видел себя в зале, а Диану - на сцене, и публику вокруг себя, он понимал, что тайна его отношения к Диане с юности, вообще к девушкам и женщинам, которые привлекали его внимание, тут не при чем, - здесь искусство; оно в своих высших проявлениях всегда как бы интимно и поэтому близко и дорого всем и каждому, и это вечно.
        Между тем вести об успехах Дианы на сцене становились все постоянней. Она жила и играла самозабвенно перед чуткой, революционно настроенной публикой, нередко до обмороков. В разгар декабрьских событий в Москве Диана слегла с высокой температурой и сыпью по всей шее. У нее нашли чахотку. Доктора поспешили заявить о перемене климата, не зная никаких радикальных средств против болезни, унесшей столько замечательных жизней до времени. Она уехала в Италию.

        4

        Леонард спал до полудня. Аристей успел выйти в город и вернуться, задумчивый и деловитый. Он достал одну из самых заветнейших папок с акварелями, посвященными театру и... Диане, - фантазии, как он называл, в духе Ватто. Леонард поначалу принял их за иллюстрации, театральные зарисовки, эскизы костюмов.
        В серии были запечатлены уличные сценки, гулянья в парке, гимназистки, курсистки, светские дамы, актеры - во всех основных женских образах угадывался прототип, сколок с облика Дианы в отрочестве, в юности либо с ее героинь на сцене.
        И все это тонко, изящно по линиям, цвету, настоящие жемчужины и женского взгляда, и образа, и облаков, и листвы, и зонта, всего, чем неприхотливо и чудесно прекрасна жизнь.
        - Узнаешь? - спросил художник, показывая на одном из листов на мальчика, словно с него списанного, каким он был в раннем детстве, лет пяти. Среди играющих детей он стоял с задумчивым взглядом, устремленным в даль.
        - О, да! Да! - повторял Леонард, быстро просматривая листы. Несомненно в восприятии Дианы он был близок к Аристею, он даже угадывал особый характер их взаимоотношений, лишенных как будто каких-либо коллизий. Впрочем, какие особые коллизии заключали в себе отношения Данте и Беатриче, кроме тончайших и высочайших переживаний и озарений поэта? - А это кто? Или это рисунок с Венеры Таврической?
        - Похожа на Афродиту? - рассмеялся Аристей, сам с интересом разглядывая молодую женщину утонченной красоты и прелести, с достоинством богини, когда не нагота бросается в глаза, а нечто сокровенное, как тайна любви и счастья.
        - Аристей! Вы знаете ее? Это вы с нею разыграли меня?
        - Нет. Возможно, я видел ее прежде и нашел ее похожей на Венеру Таврическую, - рассмеялся Аристей.
        - Куда же вы с ними? - справился Леонард, наблюдая, как художник аккуратно сложил листы в папке и завязал тесемки.
        - Куда? - Аристей спрятал папку в шкаф. - Я думаю, тебе надо появиться дома. Увидеться с матерью.
        - А она в городе?
        - Ты и этого не знаешь?
        - Ее не было, когда я унесся. Впрочем, о самоубийстве я ей телеграфировал.
        Художник и вовсе расхохотался.
        - Кстати, о Психее. Зинаида Николаевна вполне может знать о ней, как знает Диану.
        - Верно, верно! - заволновался Эрот, поскольку Леонард при одном упоминании о Психее, вошел снова во вчерашнюю свою роль.
        - В нынешние газеты тебе лучше не заглядывать, - строго заметил Навротский, желая несколько отрезвить юношу. - Там весьма зло расписали твои подвиги.
        - Боже мой! Аристей, а вам не нужно увидеться с княгиней? Мама в самом деле потребует от меня объяснений, а в мои фантазии вникать не станет. Любезная, очаровательная со всеми, на меня ее не хватает, и это повелось с детства, с тех пор, как она развелась с мужем, моим отцом, и чуть ли не бедствовала. Она постоянно оставляла меня у родных и даже в пансионах за границей. Меня называли ребенком-путешественником. Нет, я не жалуюсь, ведь зато я рос сам по себе, обладал свободой, какой не имеют обыкновенно дети. Выйдя замуж за князя Ошерова, она ничуть не переменилась: то едет в деревню на борьбу с голодом, то уезжает в Рим окунуться в классическую древность, не говоря о постоянных хлопотах с устройством благотворительных концертов.
        Навротский, теперь и Леонард, оба превесело рассмеялись.
        - Я и предполагал зайти к княгине. У нас есть дела. Да, именно с устройством концерта, - подтвердил Аристей с удовлетворением.
        - Прекрасно! - обрадовался Леонард.

        5

        После завтрака однако отправились на прогулку, чтобы воспользоваться хорошей погодой. Леонард поначалу хранил молчание, явно чем-то обеспокоенный.
        - Вчера ты поведал о многом, хотя недосказанного осталось немало, - сказал Аристей, проявляя готовность, благо есть время, выслушать исповедь юноши до конца.
        - Во мне рано проснулись те волнения страсти, - заговорил Леонард, по своему обыкновению, как по-писанному, - что связывают с любовью. Здесь была тайна, пленительная и вековечная, как в смене времен года или дня и ночи; она присутствовала во всем, что окружало меня, в деревьях и звездах... Но очень рано я свел эту тайну к тайне женского тела и рос под обаянием женского взгляда, женской стати, женской поступи, разумеется, всегда избирательно.
        - Хорошо. Но что, собственно, случилось? - мягко прервал Аристей излияния юноши.
        - Да, да, - заторопился и Леонард. - Все лето я ставил спектакли, при этом обходясь с барышнями, желавшими играть у меня, весьма нетерпеливо, а одну девушку я даже довел до слез, и она, в свою очередь, вспылила, правда, уже в короткой записке, каковую мне передали рано утром, точно ее сочиняли всю ночь. Очевидно, от меня ожидали извинений и объяснений, открывшись, по сути, в каких-то особенных чувствах по отношению ко мне.
        - Диана?
        - Да, да, именно о ней речь, - окончательно смутился юноша и замолк. Все и так было ясно.
        - Между тем, - с унынием продолжал Леонард, - я вдруг сошелся с одной особой, влез в долги, и пришел час, когда стало ясно, что больше не могу... Мне хотелось великой жизни, славы, чтобы она вседневно слышала обо мне, как у Пушкина, помните, но, впадая в отчаяние, я сознавал тщету славы, пусть самой беспримерной, и находил в себе готовность просто уйти из жизни. И вот в некий час я бросился с крыши.
        - И все летишь?
        - Похоже, что так, - Леонард слегка повел плечом, мол, что же делать, если нечто столь удивительное с ним происходит.

        ГЛАВА ШЕСТАЯ

        1

        Стояла чудесная осенняя погода, тепло, даже неожиданно жарко от солнца, и, как всегда, в эту пору пахло грушами, яблоками, сливами. Аристей вытащил юношу на прогулку, испытывая себя свободным и праздным, как в праздник. Леонард поглядывал на него с легким изумлением. Насколько он знал художника, тот был молчалив, серьезен и прямодушен до сарказма. Против ожидания, Аристей выслушал его излияния со вниманием, без каких-либо обидных замечаний, скорее впадая в грусть, а тут сам разговорился, представ вообще в новом свете.
        - Как я могу рассудить, - начал он шутливым тоном, но не без важности, - ты пребываешь еще всецело в самом начале пути, глубочайшая сущность которого любовь, а именно любовь к прекрасному, ибо ничто несовершенное, тем паче безобразное нас не влечет. Тебя водит за нос, душа моя, не кто иной, как Эрот.
        - Эрот? - рассмеялся невольно Леонард, будто не он изображал с таким самозабвением Эрота.
        - Ты подумал об амурах и купидонах с их крылышками, об этих весьма забавных ангелочках в христианском мире! - спокойно и даже чуть свысока возразил художник против столь облегченного, слащаво-умильного восприятия Эрота. - Я же знаю одного Эрота. Его считают демоном или гением, вопреки всем иным мнениям и мифам. Знаком ли ты с Платоном? - Аристей испытывающе взглянул на своего юного друга. - Я имею в виду в данном случае один из самых знаменитых его диалогов, а именно «Пир».
        Леонард улыбнулся и заторопился домой. Не застав дома Зинаиды Николаевны, Аристей поднялся к Леонарду, который тотчас взял в руки «Диалоги» Платона в переводе Владимира Соловьева, которого он обожал как поэта и переводчика чудесной сказки Гофмана «Золотой горшок».
        - Эрот Платона не похож на Амура с крылышками, бога любви, шаловливое дитя, которого никто ныне не принимает всерьез, и это правильно, - заговорил Леонард с видом знатока и посвященного, прохаживаясь, а художник взял карандаш и принялся набрасывать по памяти портрет Психеи, по просьбе Эрота. - Но рождение Эрота у Платона от Пороса и Пении довольно случайно. Видите ли, на пир у богов не была приглашена Пения, сама Бедность, однако она повстречала Пороса, который, захмелев от нектара, вышел во двор и, упав там, заснул. Пения, желая что-то иметь, легла к нему и зачала таким образом Эрота. Поскольку он зачат во время пира в честь Афродиты, Эрот - слуга и спутник этой богини. Здесь все сшито белыми нитками.
        - Но ведь есть другие варианты мифа об Эроте, - заметил художник примирительным тоном.
        - Да, да, но только у Платона мы находим удивительную характеристику сущности Эрота, каковую вы мне напомнили как нельзя кстати. Эрот всегда беден, якобы по матери, и «совсем не красив и не нежен», оказывается, вопреки распространенному мнению. Вместе с тем он тянется всегда к прекрасному и совершенному, то есть к тому, чего так ему не хватает, «он храбр, смел и силен», цитирую, «он жаждет разумности и достигает ее, он всю жизнь занят философией, он искусный чародей, колдун и софист». Каково?!
        Аристей поднял голову, с удивлением обнаруживая, что юноша ведет речь как будто о самом себе.
        - «По природе своей он ни бессмертен, ни смертен: в один и тот же день он то живет и расцветает, если дела его хороши, - продолжал читать Леонард, - умирает, но, унаследовав природу отца, оживает опять». Здесь все удивительно точно. И самое поразительное, не правда ли, Платон миф об Эроте передает не со слов Сократа, который всегда и высказывает его заветнейшие мысли и озарения, а Диотимы, очевидно, не менее замечательной женщины, чем Сапфо или Аспазия. Эрот, говорит она, не бог, а демон, существо, пребывающее где-то посредине между богами и людьми, между мудрецами и невеждами, он воплощает любовь к прекрасному, будь то мудрость, счастье или прекрасные тела...
        В увлечении Леонард читает далее: «Вот каким путем, - поучает эта мудрая женщина самого Сократа, - нужно идти в любви - самому или под чьим-то руководством: начав с отдельных проявлений прекрасного, надо все время, словно бы по ступеням, подниматься ради самого прекрасного (или высшей красоты) вверх - от одного прекрасного тела к двум, от двух - ко всем, а затем от прекрасных тел к прекрасным нравам, а от прекрасных нравов к прекрасным учениям, пока не поднимешься от этих учений к тому, которое и есть учение о самом прекрасном, и не познаешь наконец, что же это - прекрасное».
        Любовь она понимает не просто как стремление к прекрасному, а стремление родить в прекрасном. «А почему именно родить? - спрашивает Диотима. - Да потому, что рождение - это та доля бессмертия и вечности, которая отпущена смертному существу... А значит, любовь - это стремление и к бессмертию». И вот, - с волнением закончил Леонард, - мне кажется, это обо мне все, о всех переливах и переменах моего настроения и глубочайшей моей сути, что я и есть то самое существо, о котором поведала Диотима. И это я как будто всегда знал.
        - М-да, - протянул Аристей, очинивая карандаш.
        Беглый рисунок был готов. Даже белый лист, на котором едва проступали черты лица и вся фигурка Психеи, словно излучали сияние ее красоты.
        - Изумительно! - воскликнул Эрот. - Настоящая Психея! Она!
        Тут постучали в дверь и, не открывая ее, сообщили, что княгиня приехали и ожидают.
        - Вместе? Хорошо, - обрадовался Леонард, поправляя на себе студенческую тужурку, которой его снабдил Навротский. Тужурка, подходящая для художника, на нем свободно провисала, но вполне кстати, скрадывая его возраст. Ведь он казался моложе своих лет, взрослый и юный одновременно. - Вообще, как я понимаю, нам следует держаться вместе.
        - Как Фаусту с Мефистофелем? - усмехнулся Аристей.

        2

        Зинаида Николаевна сидела у зеркала, собираясь еще куда-то. Прежде всего она заговорила с Аристеем о каком-то деле, а затем художник сказал, что надо бы воспользоваться всеобщим вниманием к Диане Муриной и дать концерт с ее участием.
        - Будет, будет концерт. Пусть и она примет участие, если захочет, - небрежно бросила княгиня, все не обращаясь к сыну, очевидно, объяснение с ним отлагая до другого раза. Впрочем, это невнимание могло уже быть выражением крайнего недовольства им. Что касается Леонарда, листок из альбома занимал его более всего, и как только возникла пауза, он протянул его матери.
        - Кто это, мама, по-вашему?
        - Кто? Эста. Разве ты ее не знаешь?
        - Эста? Да я ее помню лишь по имени, - Леонард заговорил со всей серьезностью, как будто вновь войдя в роль Эрота. - Но она была там на балу самая красивая, без всяких ухищрений.
        - Это она. Ты не можешь ее не знать. В самом деле, прекрасна, как могла быть прекрасна лишь Психея, - произнесла княгиня, разглядывая рисунок с восхищением.
        - Боже! - Леонард, заволновавшись, отступил и куда-то заторопился. Аристей, извинившись за своего юного друга, последовал за ним к выходу. - Боже мой! - бормотал он. - Значит, она все время была где-то рядом, совсем близко все наше детство!
        - Нет, - возразил Аристей, - это далеко не обязательно. Ведь ты и Диану мало знал.
        - Я говорю о предвечном мире, где наши пути уже сходились, - отвечал поэт.
        Не успели они выйти за ворота, как коляска подкатила с заднего двора, по повелению хозяйки дома, очевидно, и кучер осведомился, куда господ везти. Аристей распорядился и с участием справился у юноши:
        - Ты знал ее?
        - Однажды в Савино мы гадали на блюдце, ну, знаете, как, - слегка смутился Леонард. - Мама не принимала участия. Леля, Диана, еще кто-то и я держали пальцы на блюдце, и оно двигалось, пусть неровно, но весьма успешно отвечая на наши вопросы. Спросили, в частности, кто будет моей женой, имелось в виду возлюбленной, наверное. Блюдце назвало имя девушки, мне незнакомой, но другие вроде знали ее: Эста Лопухина. Я, знаете, не удосужился даже разузнать, кто она такая, моя будущая супруга. Отвлекся, должно быть, на Диану.
        - А на балу ты ее совсем не узнал?
        - Нет. Но теперь мне кажется, да.
        - Значит, ты ее все-таки видел раньше.
        - Да, пожалуй, - и перед взором юноши замелькала высокого роста тоненькая красавица с чистым, простым, нежным личиком, с большими, очень круглыми зрачками глаз, которые так и завораживали уже сами по себе. Одета по моде, но не в ее более строгом и, стало быть, более дорогом стиле, а с забавной простотой, как-то нарочито и весело, при этом юность, изящная ломкость тонкой фигурки и спокойная сияющая свежесть личика без малейшего изъяна, не то, что правильность, соразмерность, а живое совершенство плода, произведение природы.
        Встретил он ее посреди зимы, одетую в короткую, чуть ли не слишком укороченную шубку, зато длинющая юбка, на голове мохнатая меховая шапка - все, как понарошке, и все - под стать ее фигурке, скорому шагу, пластике всех движений.
        Где? Когда? Посреди зимы - это ясно. Посреди деревьев в инее, словно все время находящихся в движении и остающихся на месте, стало быть, это он пребывает в полете во сне или на яву? И гулкий звон - так лед звенит, когда бросаешь камень либо проносишься на коньках. Значит, где-то на катке? Нет, под ногами прозрачный лед и вода с желтыми листьями на дне у берега и с темнеющими глубинами, пугающими барышень, к тому же не очень уверенно катающихся на коньках; крики и смех, с падениями, когда особенно боишься, что лед не выдержит, поэтому все держатся у самого берега, и лишь отдельные смельчаки пересекают озеро, а вокруг виды Екатерининского парка в Царском Селе.
        И там-то промелькнула Эста в ее короткой шубке и меховой шапке, верно, специально для катанья на коньках одетая, но не на льду, верно, а то бы погнался за нею нарочно, столь дружелюбно на него взглянули, а на берегу среди барышень и дам, прогуливающихся, невольно наблюдая за теми, кто катается, как зрители. Впрочем, он не думал о юной барышне, лишь облик ее, своеобразный и нежный, остался в памяти, чтобы всплыть вновь.
        Конечно, Эста не из обычных барышень, ее первосущность явлена в Психее, как его - в Эроте, о чем он не ведал еще недавно. Вот почему она неузнанной присутствует в его жизни. Просто явиться к ней невозможно, да это ничего не даст.
        - Мы должны встретиться в предвечном мире! - заявил юный поэт художнику.
        - Легко сказать. А как ты думаешь это устроить? - усмехнулся Аристей, впрочем, вполне сочувственно.
        И вот что пришло ему в голову.
        - А что если нечто вроде представления дать? - предложил Леонард.
        - По сказке Апулея? А Эсте предложить роль Психеи? - добродушно подхватил Навротский.
        - Нет, нет, сдается мне, у Эрота своя история. К тому же ведь я к ней причастен и, может быть, самым непосредственным образом. Уже поэтому необходимо разобраться с Эротом с самого начала, то есть с его рождения. Не Пения же его мать, а сама Афродита. А кто его отец?
        - Да, кто его отец?
        - А ведь некоторые склонны считать мужем Афродиты Ареса, очевидно, полагая, что богиня любви и красоты не могла выйти замуж за хромоногого Гефеста, - задумчиво, глядя в даль, продолжал Леонард. - Между прочим, мне припоминается одна удивительная картина, которую я видел, как же вспомнить, где и когда? Аристей, я постараюсь описать ее, хотя словами это трудно сделать, с тем, чтобы вы отдельные фрагменты воспроизвели для сцены. Ну, для домашней постановки.
        - Хорошо, посмотрим. Я слушаю, - сказал художник, усаживаясь на сиденьи удобнее и не оглядываясь больше по сторонам.
        - Помните начало одного из античных романов, хотя по нынешним понятиям, это скорее повесть, «Дафниса и Хлои»? Там автор в роще, посвященной нимфам, видит картину, словно в те времена не только статуи, но и живописные работы выставляли прямо в лесу, у святилищ и храмов.
        - Может быть, так и было. То-то полотна утрачены, - заметил художник вполне серьезно.
        - Сдается мне, я видел эту картину в пещере нимф некогда, если угодно, еще в баснословные времена, - заговорил юный поэт тоном рассказчика, а таковой как лицо вездесущее мог поставить себя и во вневременные рамки, и Аристей далее не прерывал его уточнениями и замечаниями. - Это была чудесная пещера. У входа луг цвел, и ручей вытекал из пещеры, где находился источник. Пещера далеко протянулась в скале над морем, с целой системой гротов, куда свет солнца проникал и с утра, и под вечер с разных сторон, освещая и внутренние пределы, где бил источник, и озерцо образовалось вокруг него, куда втайне пробирались влюбленные парочки, чтобы дары нимфам принести и искупаться.
        И вот на стене, впрочем, свисая, как занавес, висела картина, никогда не освещенная вся, но по мере движения солнца над морем и проникновения лучей света через гроты можно было наблюдать череду чудесных событий, начиная с рождения Афродиты, когда нагая дева проступила из пены морской и мягкими волнами омытая засияла красотой, какой свет не видывал. И вот нереиды прознали о рождении богини и окружили ее; тотчас тритоны затрубили в раковины во славу новорожденной, дельфины заиграли, проносясь вокруг нее.
        А вот над морем провис бог Гефест, первый из богов Олимпа встающий поутру, завидя нагую красавицу, купающуюся в море; она тоже увидала его и расхохоталась, столь смешным показался ей бог с несоразмерными ногами, да не заметила, как оказалась в золотой, невидимой глазу, сети вместе с Гефестом.
        Впрочем, Афродита не испугалась и не рассердилась, все ее занимало и влекло, ибо она воплощала любовь, и Гефест, захваченный ею нежданно-негаданно, не упустил богиню, и она, повинуясь своей природе, предалась ему, и в то утро, надо полагать, был зачат Эрот, - с торжеством заявил Леонард и тут же опечалился. - Но Зевс, прознав, что Афродита родит бога, которому будут подвластны все - и боги, и люди, и звери, испугавшись за свою власть, велел умертвить ее дитя. Но богиня тайно родила сына и оставила его в лесу на Кипре; две львицы, старая и молодая, вскормили Эрота своим молоком; а когда он подрос, за его обучение и воспитание взялись нимфы и хариты. Вот доподлинная история о рождении Эрота, воспроизведенная художником, может быть, по прямым указаниям самого Эрота при его посещении пещеры нимф позже. Кстати, с обожженным плечом от лампы любопытной и неосторожной Психеи он несомненно прилетел именно сюда, в пещеру нимф, где провел свои младенческие годы.
        - Чудесно! - словно пробудившись от сна, произнес Аристей. - Скажи, ты на самом деле видел эту картину? Или составил мне программу по собственной фантазии?
        - Аристей! Разве фантазии возникают сами по себе? Вам ли не знать! Впрочем, не станем отвлекаться. Изображение на картине от света, словно увлажненного морской водой, постоянно переливается, и все сценки по мере перемещения лучей словно бы оживают воочию, - отвечал Леонард, пребывая всецело под впечатлением того, что вспомнилось ему, словно из его младенческих лет.
        - Трудная, но заманчивая задача - достичь такого эффекта, - художник загорелся замыслом поэта. - Только в домашних условиях это невозможно. Нужна настоящая сцена.
        - Но мне же надо самому выступить. У нас в гостиной есть сцена, где все вы можете устроить, как нужно.
        - Хорошо. Попробуем.
        - Условились. Я сойду. Мне необходимо пройтись. Коляска в вашем распоряжении до ночи, - и Леонард выскочил на ходу.

        3

        На сцене появилась молодая женщина в белом, в складках одеянии и сандалиях на босу ногу на манер женских фигур на древнегреческих вазах. Замешательство и удивление, она не она, и публика зааплодировала. В этот момент показался из-за кулис молодой, уже очень известный композитор и пианист во фраке, как и полагается, но с неким венком на голове, с телодвижениями фавна, что привело часть зрителей в восторг, особенно, как лихо и чудесно он заиграл на рояле, забавляясь, между тем как музыка звучала в миноре, и под нее Диана распевно произносила стихи, с легкими, едва уловимыми движениями, - то была так называемая мелодическая декламация, нехитрое изобретение, казалось бы, но у нее, с фигуркой хариты, выходило нечто неведомое: и песня, отголосок которой и поныне прорывается у цыганок, и танец, что ведет к классическому балету, и речь, сентиментально-надрывная, скорбная, торжествующая, с явной для публики политической окраской, и музыка, раздвигающая стены, когда, кажется, сцена высится на звездной высоте, как вселенский храм красоты.
        Аристей, сидя у бокового прохода, чуть не задохся от волнения и слез, так и зашевелившихся где-то в груди, и едва она кончила, вскочил на ноги и куда-то убежал. Леонард отправился за ним, держась за него теперь всюду, точно боясь, предоставленный себе самому, унестись неведомо куда, как в одном из рядов кресел, среди разряженных светских дам, взгляд его уловил знакомый профиль, - то была Эста.
        Она полуобернула лицо в его сторону, хлопая самозабвенно. Он остановился как вкопанный и уже затем, точно опомнившись, машинально поклонился. Она не ответила, но в черных ее глазах загорелся свет, ослепительно черный, с проблесками узнавания и невольного смеха. Рядом с нею восседал еще не старый, весьма плотный мужчина, крепкоголовый и пучеглазый, известный фабрикант и меценат Легасов. Так и не подав никакого знака, что узнала его, Эста повернула лицо, обращаясь с чем-то к мужу Дианы.
        Он не вышел из зала вслед за художником, а прохаживался у дверей в углу, слыша как бы издалека пение известных певцов и певиц или чарующие звуки из балета Чайковского «Лебединое озеро» с сонмом балерин на сцене...
        Вдруг все задвигались, вставая и направляясь к выходу. Наступил перерыв, когда будут разыгрываться лотереи, устраиваться аукционы, не говоря об угощениях, когда сорить деньгами для собственного услаждения означает также и участие в добром деле. Новоявленные купцы и промышленники здесь также пользовались случаем для рекламы разнообразных товаров и фирм. Словом, торжествовал здесь, кроме Аполлона с музами, и бог Гермес.
        Леонард, высматривая издали Эсту с Легасовым, вдруг увидел рядом с ним Диану, недавно весьма угловатую барышню, которая не очень умела носить свои всегда слишком затейливые вещи. Она, хотя Легасов ей в отцы годился, выглядела, как достойная жена, уже подвергшаяся необходимой обработке и отделке в горниле несметных богатств и вековечных традиций. Аристей прав, в ней все просится на холст.
        Леонард (мать приодела его) в костюме свободного покроя, как одевались франты, с легкой артистической небрежностью, держался соответственно вовсе не чинно, как гимназист или студент, а со свободой, граничащей с развязностью, и он устремился за Дианой, чуть ли не расталкивая публику, недвусмысленно показывая ей, что идет к ней, и та, в свою очередь, сделала довольно искусный маневр: заторопилась с мужем в сторону, исчезла в столпотворении у одной двери и появилась у другой, уже одна.
        - Это вы? Я не узнала вас, - заговорила она с ним, не успел он подойти и поздороваться должным образом, не уверенный, как вообще с нею себя держать. - Видно, я очень мало знала вас.
        - Да и вы предстали в новом свете.
        Казалось, целая вечность прошла с поры их юности. Диана была и ощущала себя взрослой женщиной и женой, а перед нею стоял все еще юный мальчик, ничуть не повзрослевший, что ее забавляло и даже озадачивало.
        - Что я? - Диана рассмеялась, мол, не обо мне речь. - Вот бы никогда не подумала, что вы позволите себе явиться Эротом на балу.
        - Отчего же? Вырядился только я нелепо.
        - Как Эрот. Я подумала: какой-то мальчишка. Чудак! Если бы он не напугал Эсту...
        - Это была она! - Леонард торжествовал.
        - Да, ее все приняли за Психею, - усмехнулась Диана. - Для нее это вышло совершенно случайно.
        - Нет, - возразил он решительно, - никакой случайности здесь нет. Как я явился Эротом, так она - Психеей. Мы не могли однажды не встретиться.
        - Вы имеете в виду предсказание духа, не помню, кого? - громко расхохоталась Диана.
        - Вовсе нет, - Леонард покраснел с досады. - Впрочем, если о предсказании говорить, то, разумеется, дельфийского оракула.
        - Дельфийского оракула? В отношении Эсты? - Диана снова не удержалась от смеха.
        Впрочем, все вокруг громко разговаривали и смеялись. Гул, помимо звуков оркестра, так и перекатывался по залам. И тут подошли к ним две барышни, одна цветущая, щекастая, с крупным носом и глазами, полнотелая, все же изящная, милая, - то была Леля, сводная сестра Леонарда, и высокого роста, миловидная, по-отрочески как будто чуть нескладная и застенчивая, для многих, может быть, ничем не примечательная, но юноша так и застыл, заглядевшись на нее не то, что во все глаза, а скорее внутренним зрением, припоминая и узнавая: «О, Психея!» - произнес он про себя, а Эста словно услышала его и с особенным любопытством на него в свою очередь уставилась.
        Диана и Леля переглянулись и рассмеялись. Леонард с Эстой не могли друг друга не знать, а словно впервые встретились. Более того, именно ее некие силы из тайного мира пророчили ему в жены, о чем как он, так и она в свое время были извещены.
        - Вы не знакомы? - наконец проговорила Диана, переводя и это разглядывание, и шалости юных лет в русло светских приличий.
        - И да, и нет, - отвечал Леонард. - Леля? - точно за помощью обратился он к сестре и с тайным вопросом.
        - Да, - подтвердила Леля и повторила приглашение после концерта подъехать к ним, где всем им собраться в более узком кругу будет тем приятнее, что Леонард приготовил некое представление - в память старых времен.
        Диана усомнилась, ссылаясь на мужа, и тогда Леля попросила у нее позволения, чтобы Эста поехала с нею, с ночевкой.
        - Или я попрошу маму, - сказала Леля, выискивая новый вариант, - чтобы она пригласила вашего мужа. Папа в отъезде, но у нас как раз нынче собираются все те, кто любит маму. Ведь представление будет дано в ее честь.
        - Впрочем, как и этот вечер, - согласилась Диана. Ведь даже ее муж почел за честь приглашение княгини в числе самых именитых людей столицы на этот благотворительный концерт.
        Вечер несомненно удался. Уж княгиня Зинаида Николаевна постаралась, да у нее были помощники из студентов и барышень, не говоря о Навротском, который занимался оформлением как сцены, так и зала, проявляя вкус и интерес театрального художника, каковым он все чаще выступал.
        Эста и Леля даже обнялись, не зная хорошенько, чему они так радуются, и подали знак Леонарду, мол, все в порядке, и он в странном волнении поспешил вернуться домой. Была уже ночь, тихая, звездная, особенно яркая, точно и звезды вызрели, как яблоки и груши, запах которых сопровождал его всю дорогу, будто он ехал по огромному саду.

        ГЛАВА СЕДЬМАЯ

        Особняк князя Ошерова. Съезжаются гости, из тех, кто принимал на благотворительном концерте то или иное участие. В столовой ужинают, где-то музыцируют и танцуют. На площадке у гостиной Леонард подходит к Диане Муриной.
        Диана смеется:
        - Ах, это вы! И снова не узнала.
        К ним подходит Эста, Диана, всплескивая руками, уходит. Леонард обращается к девушке с вопросом полуофициально:
        - Скажите, Эста, мог ли вас я встретить зимою в парке Царского Села?
        Эста задумчиво:
        - Да, встретились мы было, только вы меня, пожалуй, не узнали. Или вы были не одни? А я с графиней, моею крестной матерью, была. Ведь я в гимназии училась в Царском.
        Леонард с удовлетворением:
        - Все так. Прекрасно. Мне пора на сцену. Я думаю, меня поймете вы. Здесь не игра; как гетевский Гомункул, «Хочу родиться в лучшем смысле слова». - Уходит в гостиную, настежь открыв двери.
        Дальняя стена дома заканчивается «фонарем», с тремя окнами на втором этаже, что создает глубину сцене с небом в вышине. На нескольких сдвигающихся и раздвигающихся ширмах пейзаж с фигурками мифологических существ в античном духе, проступающих в зависимости также от освещения.
        Гости рассаживаются в креслах. В стороне Диана и Аристей, к ним подходит хозяйка дома княгиня Зинаида Николаевна.
        Княгиня с любопытством:
        - Все удивляюсь я, когда и где успели вы столь подружиться, а?
        Диана, взглядывая на Аристея:
        - В Самаре, где впервые я на сцену вступила и всего боялась страшно от одиночества, наверное; и вдруг лицо знакомое из детства - ученый, путешественник, художник, и как пути-то наши вдруг сошлись?
        Аристей с легкой усмешкой в глазах:
        - В предвечном мире, Леонард сказал бы. Да, кстати, там готовы к представленью? - Уходит за кулисы.
        Зинаида Николаевна предостерегающе:
        - Ты на него во все глаза глядишь!
        Диана, задумываясь, рассудительно:
        - Не выше ростом, не сильней других и даже не приметней, не красивей, но в облике вдруг нечто проступает, и, кажется, высок и светел он, сказать боюсь, как бог среди людей.
        Княгиня подтверждает:
        - В нем превосходство личности приметно, уж это верно; ты в него влюбилась.
        Диана не отрицает:
        - Он мужественен просто и умен, мужчина и ребенок в высшем смысле, чем привлекателен для нас, для женщин; хотя он нас пугает, мы смеемся; легко ему нам головы кружить, да занят он не нами, не собою.
        Так юность превосходна по природе и женственность чарующе проста, как образ идеальный и зовущий нас к высшей жизни, к высшей красоте.
        Зинаида Николаевна с раздумчивой улыбкой:
        - Так, кто же он? Мужчина в самом деле, иль образ идеальный, нас зовущий - куда?
        - Боюсь, он сам еще не знает. Он жаждет восхождения к вершинам, чтоб обозреть немыслимые дали земного бытия, как жизнь свою.
        - Ну, это как понять? А, впрочем, ладно.
        Занавес освещается светом изнутри и раздвигается. На ширмы падает свет, медленно смещаясь, и пейзаж загорается сиянием голубого неба, моря, казалось, бесконечного, золотистого песка на берегу и зелени на лужайке у скал. Не сразу бросаются в глаза тритоны, дельфины, нереиды в воде и нимфы на земле и потому, казалось, что они то появляются, то исчезают.
        На лужайке у высоких скал слева показывается Леонард с видом сатира в сопровождении девушек, не то нимф, не то муз.
        Хор девушек:
        - Из Хаоса и Эроса - из двух начал - впервые зазвучал Любви хорал, с Враждой вступая в перебранку, как птицы оглашают спозаранку всю радость бытия в окрест, им вторят звери из укромных мест, охотой заняты кровавой.
        Вражда могучих покрывает славой. Таков закон: ликует кровь, Вражду лелея и Любовь.
        Лишь племя, слабое, нагое, мысль обрела на радость и на горе, и восхитилась, как своей мечтой, влюбленных женщин красотой. - Пляшет. -
        В то утро ослепительная пена явилась в море, как из плена могучих бурь и волн спасенный радугами челн, точней, купальщицы предивной, нагой, лежащей на дельфине, со взором, устремленным ввысь, где, куверкаясь, бог Гефест повис, в сетях из золотых тончайших нитей, на смех и восхищенье Афродите, с ее красой пленительно-прелестной, что бог спустился к ней, как за невестой.
        Смеясь, богиня приняла его: в любви ее природы торжество! - Пляшет.
        Леонард подхватывает:
        - Вот как Гефест, вставая спозаранку, когда все боги спали на Олимпе, спеша на кузницу, вдруг пошатнулся, завидев в море женщину нагую, неописуемой красы и неги, упал нарочно, не боясь разбиться, - он смастерил невидимые сети из нитей золотых на всякий случай, - с тем оказался он в сетях Киприды, ее любви и женственности нежной, и рук, и ног, и восхищенных глаз, и плеч, и грудей - прелестей соблазн, и живота, и туловища - радость, и черных волосков, ведущих к тайне, пугающей и вожделенной столь, как жизнь и смерть и как сама любовь.
        В то утро был зачат Эрот, отметим. Когда же на Олимпе разгласилось известье о рожденьи Афродиты, возрадовались боги и сошлись на пир в честь прародительницы всех и вся, всего живого, вечно юной богини и любви, и красоты, прелестной женственности воплощенье, влекущей тайной нежности и счастья.
        Арес теснил Гефеста, Зевс играл нависшими бровями, помавал, давая тайный знак, знакомый Гере, и та над ними рассмеялась: «Боги! Напрасно вы стараетесь, Гефеста поздравить время, он женился, к счастью, пока вы спали». - «Да, на ком? Ну да? Ужель Гефест взял в жены Афродиту?! Наш хромоногий виночерпий и...» - Расхохотались боги, сотрясая Чертоги Зевса, весь Олимп и небо, как описал еще Гомер картинно.
        А с ними рассмеялся и Гефест, беззлобно весел, над своей удачей. В досаде Афродита осердилась: «Ах, так! Ну, погодите! У меня родится сын, которому подвластны все будут, все живое, даже боги!»
        Угроза лишь усилила веселье богов беспечных, кроме Зевса. Он, прознавши, что угроза не пустая, велел сынишку Афродиты сбросить, как только он родится, прямо в Тартар.
        Гефест прознал о повеленьи Зевса, но Афродита только рассмеялась. Сошедши тайно в лес густой на Кипре, среди зверей богиня разрешилась Эротом юным, Эросом древнейшим, кому подвластно все живое в мире.
        Младенца выкормили львицы, две, со старой молодая; он возрос, ребенком малым оставаясь, ясно, чтоб Зевс не испугался за себя, за власть свою над миром и богами, а у Эрота власть совсем иная.
        Хор девушек:
        - У львиц Эрота подобрали нимфы. Младенчество провел он с ними в пещере, освященной им, с тех пор известной как пещера нимф, с источником священным для влюбленных, с купаньем в нем, как таинством сведенных для мук и радостей любви, ликующей, как песнь, в крови.
        А с нимфами водились там сатиры, так сообща Эрота и растили, с тимпанами - веселье через край и непотребства невзначай.
        Затем явились и Хариты, из свиты Афродиты.
        Леонард продолжает:
        - Эрота привечал и Феб, явившись как Мусагет, в сопровожденьи Муз, с колчаном стрел и с луком за спиной, привлекших взор мальчонки, как игрушки, каких он захотел иметь до слез и криков, столь истошных, до Олимпа, что Афродита бросилась к Гефесту, впервые в кузницу его пришла и попросила сделать сыну стрелы и лук, игрушечные, как у Феба, о чем он молит, исходя слезами, наш сын, неприхотливый столь всегда.
        «Какое горе! - рассмеялся мастер. - Я думал, что мне смастерить для сына, чья участь вечно юным оставаться?
        Вот лук, колчан со стрелами в избытке, из золота, невидимы в полете, и для защиты, и для нападенья, без опасения кого убить».
        «Чудесно, бог-кузнец, великий мастер! - возрадовалась Афродита, тут же касаясь пальцами, на загляденье, всей купы стрел с укусом знойных пчел. - Вот это да! Я тебя люблю! Коснись-ка острия с моею кровью и запылаешь ты ко мне любовью».
        «И правда! Но и так тебя люблю!» - вскричал Гефест, качнувшись к Афродите.
        Призвала Афродита на Олимп с детишками другими и Эрота, вручила лук и стрелы от Гефеста, и он возликовал, пуская стрелы в кого попало. Боги догадались, чей это сын, и власть его желанна, как первосущность Афродиты древней и вечно молодой на радость всем.
        Ее посланцем служит бог Эрот, проказник с виду и ребенок малый, но он сведущ в науках, в колдовстве, учился он всему у нимф и Муз, по воле Феба, как его питомец, он полон тайных грез и дум, мудрец, и устремлений к женской красоте, как к первообразу любви и счастья, что воплощает мать его, богиня, первопричина счастия земного.
        Хор девушек:
        - С рожденьем Афродиты и Эрота чудесно осветилась вся природа, как синева небес во все края, сияющей красою бытия.
        Леса и гор вершины в блеске снега обвеяны ликующею негой, как по весне, все расцветает вновь, с волненьем жизни, что и есть любовь.
        И хор поэтов, как и хор пернатых, природу славит, как свои пенаты, с признаньями в любви стихом и с поздравлениями с Днем рожденья Афродиты и Эрота издревле нынешнего года!
        Оживление и улыбки словно пробуждают Леонарда, и он не видит Эсты, уведенной Дианой, поскольку та с блаженной улыбкой стала заговариваться, словно уносясь в дали, воссозданные Аристеем на сцене.
        Голоса:
        - Тсс! Дальше! Разве здесь уже конец?
        Леонард с торжеством:
        - Здесь только начинается, друзья, история Эрота в нашем мире. - Уходя вглубь сцены, вскакивает на подоконник и, распахнув створку окна, где слышны топот лошадей и стук колес, исчезает.
        ГЛАВА ВОСЬМАЯ

        1

        Дом Легасова на Английской набережной. Спальня с росписью на темы Эдема. Диана примеривает одно платье, другое.
        Диана, словно пробуя голос:
        - Мне нынче в полудреме показалось, что я в Москве; зима, мороз крещенский и звезды словно в инее мигают, и, в неге утопая, рада я - болезни, слабости как не бывало.
        Поднявшись весело, всех всполошила решением возобновить работу; на репетицию спешу в театр, но вдруг толпа большая и казаки - в движеньи все и давка, свист нагаек...
        Злорадный крик: «Студентов бьют! Так их!» Цвет юности и нации... О, боже! За кем же правда? У кого закон? А я уже не помнила себя, расплакавшись, задохлась снова в кашле, и Тит поворотил скорей домой.
        И я, смирившись с участью больной, уехала в Италию, в изгнанье, как ссыльные, утративши здоровье, сходились там же, в «Русском пансионе».
        Я устыдилась горестей своих. Мне жизнь открылась новой стороною.
        Кабинет Легасова. Легасов расхаживает, задумавшись:
        - Строптивая и нежная по-детски, страстна, как необъезженная лошадь, я скоро приручил ее к себе, по опыту отец и муж желанный. Но лишь женою быть ей не хотелось. На гребне счастья и благополучья, как юности, нам все чего-то мало… Влечет ли грех, или успех все больший.
        И как стремительно взошла на сцену, любительство и высший свет покинув, как кокон высохший для жизни новой, не бабочкой премилой, а актрисой, что красотою к высшему зовет. - Проходит в гостиную. - Уже не женщина-подросток, даже не актриса, новичок на сцене, как странно, заглянув под сень могилы, она не сникла, вся преобразилась. Что повзрослела, да, но словно юность вернулась к ней блистательней и чище.
        И даже и болезнь, что тлеет в ней, поди же, кажется прелестной тайной, какую носят маленькие дети. - Глядит на часы. - На лекциях, как митинги, все шумных, в театрах - всюду узнают Диану, и, имя повторяя, выражают надежду видеть вновь на сцене. Как радовался я ее успеху! Но ныне, как скупец, хочу сберечь лишь для себя, сокровище мое.
        Входит Диана.
        - А что же все расхаживаешь здесь?
        Легасов с легким смущением:
        - Да, мне пора; хотел я на прощанье просить тебя повременить с театром.
        Диана вся вспыхивает:
        - Чего же ждать? Жива я ныне, завтра - больна ли, нет, - могу я умереть.
        - Вот, видишь ли, кто думает о смерти?
        - О смерти думаю? Я жить хочу! Сидеть у моря, ждать погоды? Скучно.
        Я ем, хожу, я говорю и мыслю, тебя ведь это радует? Жизнь в радость, когда, бывает, упадешь без сил. Мне разве утомительнее будет на сцене? Нет.
        - Как чудно ты оделась?
        - Для Аристея. Он сейчас придет. Не ты ль хотел, чтоб он писал портрет мой? Иль платье не по вкусу? Что такое?
        Легасов:
        - Был обыск у Навротского, ты знаешь? У дома все торчал городовой, пока не надоел подобострастьем он князю, а следил за постояльцем. А, может, за княгиней заодно.
        Диана с беспокойством:
        - Княгиня, та давно на подозреньи за помощь голодающим крестьянам и просвещение народа, знаю. Но Аристей-то, в чем замешан он?
        - Литературу якобы хранил; но, может, и оружие, не знаю. А под угрозой ареста чем занят? Устройством ли балов? Да сбором средств, Бог знает, для кого и для чего.
        - Известно, для кого. Ну, что ты хочешь сказать мне? Предупредить его?
        - Вины своей он может и не видеть. Благое дело ведь угодно Богу. Но для полиции не так все ясно. И глупо тут играть роль Дон-Кихота.
        - Я поняла. Я справлюсь у княгини.
        - Да это все я слышал от нее. Уж лучше наведу-ка сам я справки.
        - А, хорошо. Да ты же уезжаешь.
        - Дела мои ведутся ведь повсюду, где б ни был я своей персоной важной.
        Прощаются на верхней площадке лестницы. Легасов уходит; тут же входит Аристей Навротский с папкой. Поднимаются в гостиную.
        Аристей деловито:
        - Поправились и повзрослели вы, хотя по-прежнему и молоды… Вы обрели чудесный новый образ! - Показывает лист из папки.
        Диана со смущением:
        - Как! Это я? У вас чудесно вышло.
        - Сойдет, пожалуй, за эскиз к портрету.
        В гостиную входит Эста. Аристей раскланивается с нею.
        Диана, глядя на эскиз:
        - Переодеться мне в лиловое? - Уходит.
        Эста доверчиво:
        - Хотелось переговорить мне с вами, признаюсь прямо, да, о Леонарде. Что происходит с ним? Самоубийство - инсценировка? Но ведь с крыши там допрыгнуть до канала невозможно. Писали так в газетах.
        Теперь Эрота разыгрывает так правдоподобно, по крайней мере для меня, что я ношусь в ауре сказки Апулея во сне и наяву, как в грезах в детстве…
        Диана, входя в светло-лиловом платье:
        - Жалею, что тебя я увезла, а выпустить на сцену надо было. - Усаживается в кресле по знакам Аристея. - Она поведала бы, как Эрот, к Психее прилетев, себя поранил, сраженный несравненной красотой, на радость Аполлона из-за Дафны, - узнав любовь, забудешь о проказах, - с его пророчеством судьбы Психеи…
        Входит Леонард с рассеянным видом, словно чем-то бесконечно опечаленный. Аристей, так и не втянувшись в работу:
        - Нашелся. Хорошо. А что случилось?
        Леонард, раскланиваясь весьма церемонно:
        - Невероятно, все же то случилось! Расстался с матерью, оставил лук и стрелы… Пусть отдаст другим детишкам, а мне ж пора пуститься в странствия… Ну, да, веду я об Эроте речь, которому сама же Афродита из зависти к Психее предрекла в мужья без положенья в обществе, без роду-племени среди людей.
        Разгневалась ведь Афродита пуще, что я не наказал, а полюбил Психею, и она мне предсказала гонимым быть повсюду и всегда, во исполнение ее проклятий.
        Эста с грустью:
        - От сказки Апулея ничего уж не осталось. Что же с нами будет?
        Леонард вдохновенно:
        - Психею полюбив, Эрот возжаждал свершений, с восхожденьем к высшей красоте!
        Аристей, прекращая попытки втянуться в работу:
        - Из сказки вырастает миф? Чудесно.
        Диана, поднимаясь с кресла:
        - Вам чаю, иль останетесь обедать?
        Аристей, вновь всматриваясь на молодую женщину, словно желая в чем-то удостовериться:
        - Нет, мне пора.
        Аристей, а с ним и Леонард раскланиваются. Эста смеется, Диана с недоумением качает головой.

        2

        Аристей зачастил к Легасовым. Работа по заказу обязывала, да и Диана, по ее словам, обладала пока большим досугом для позирования. В девичестве не столь и хорошенькая, она становилась все привлекательнее. А роскошь новой обстановки дома Легасова в стиле модерн вполне соответствовала ее наряду и характеру.
        Строптивая, независимая, в обращении она была проста и приветлива. Разодевшись по своему усмотрению, молодая женщина преспокойно сидела час, два и больше, а Навротский, одобрив ее наряд, вскоре совершенно измучился, не в силах достичь желаемого эффекта в передаче блеска и тончайшей фактуры ее чудесного платья.
        Черное и красное до бордового цвета, серебро и золото закатных лучей... Он бился день за днем, не позволяя Диане одеться иначе, и его упорство, столь сосредоточенно серьезное, импонировало ей, уважавшей в себе и в других упрямство и терпение в достижении вожделенных целей.
        Застав художника за работой, Эста с любопытством вертелась около него. Затем она отправлялась по своим делам, обыкновенно на какую-нибудь лекцию или выставку, где, имея общие интересы, встречала Леонарда.
        Диана удивлялась тому, что он явно избегает ее, ее дома, и не без тревоги посматривала на Эсту, уверенная в том, что Леонард не жених для нее. Она не ощущала ревности, да и в поклонниках недостатка у нее не было, и был один, куда более серьезный, чем Свирин. Все его звали Жорж, хотя его имя Георгий, но он был именно Жорж, что-то нерусское в русском в хорошем смысле, как Евгений Онегин мало похож на русского, оставаясь при этом истинно русским человеком во всем.
        Куда моложе мужа Дианы, но они, Тимофей Иванович и Жорж, как люди одного круга и интересов, даже сошлись дружески. Жорж тайно заглядывался на нее, но самая свобода ее мужа, его чисто мужское превосходство, что женщину не унижает, а скорее служит ей защитой от всех напастей в жизни, удерживали ее, и она вдруг сообразила, что молодой поклонник Гермеса не просто прекрасный, а самый подходящий жених для ее племянницы.
        Необходимо было лишь отвлечь Эсту от ее неусыпных занятий и книг, раскормить, одеть, и Жорж разглядит сам, какое это сокровище. В конце концов, их можно сосватать, ибо брак не любовное приключение, а серьезное дело, что они, как люди вполне серьезные, не могут не понимать. Лишь Леонарда следовало отвадить от Эсты, пока не поздно.
        Просматривая акварельные листы и рисунки из папки художника, Эста вынула один - с изображением удивительно красивой женщины, чуть восточного типа, в пронизанном светом платье, сугубо театральном.
        - Кто это? - сказала она, показывая издали художнику и Диане и сама с восхищением разглядывая. - Похожа на княгиню Юсупову. Не она ли?
        Аристей с важностью помотал головой и проговорил:
        - Это фея. Принцесса. Моя мама.
        - Что, ваша мама - фея? - рассмеялась Эста.
        - Что, ваша мама - принцесса? - ей в тон вторила Диана.
        - Не слыхали? Не верите? - между тем художник не прекращал своей сосредоточенной работы кистью. - Пример Леонарда заразителен. Я тоже могу рассказать сказку о своем детстве в баснословные времена.
        - О, да! - Эста опустилась в кресло.
        - Мама моя была учительницей и молодой матерью так естественно, что, казалось, она была всегда, во веки веков, такою, какою я ее помню, - заговорил художник, сосредоточенно водя кистью. - Она осталась в моем восприятии тем особенным существом, кого в сказках называют феями или принцессами.
        Аристей замолк и принялся вытирать кисть, Диана зашевелилась, Эста зачарованно смотрела перед собою, словно продолжение сказки она воочию где-то видела.
        - Фея обернулась земной женщиной? Но как грустно сложилась ее судьба, - проговорила Диана, готовая заплакать.
        Аристей, тронутый сочувствием и негой, исходившими от молодой женщины, сам ощутил перетекающую по всему телу негу любви и страсти и с волнением сказал:
        - В ущелье, где в нефритовом гроте покоилась фея в лучах драгоценных камней, я был, и тогда-то случилось страшное землетрясение в горах. И вот я узнал, оказывается, мне удалось воссоздать образ феи столь чудесно, что она вновь обрела свою бессмертную душу, - закончил свой рассказ Аристей с весьма самонадеянным заявлением, между тем в работе над портретом он столь продвинулся, чему сам удивился.
        - Это настоящая сказка? Или ваша жизнь в сказочном ключе? - спросила Диана, отчасти наслышанная о приключениях художника. - А страна света? Что это такое?
        - Шамбала? - предположила Эста.
        - Я еще не знаю, - покачал раздумчиво головой Аристей. - Но Шамбала, или Святой Грааль, - все этика, мистическая этика. А страна света, уже по определению, - эстетика. Здесь мир первосущностей, что нашло свое выражение в религии Зороастра, в даосизме, к примеру, не говоря об античной мифологии и философии.
        В них художественное начало превалирует. Впоследствии мир раскололся в борьбе различных исторических сил, что нашло свое отражение в развитых религиях, а в Новое время - в различных идеологических учениях, равно разрушительных, поскольку утверждение добра одними порождает вражду и злобу у других.
        И вот Фея сошла на Землю, чтобы внести красоту в мир, погрязший в пресловутой борьбе добра и зла. Время для нее оказалось крайне неблагоприятно. Но детство мое, я думаю, и ваше освещено ее посещением Земли.
        - Земная женщина, а веришь - фея, - сказала Эста, глядя зачарованно на акварельный набросок. - Природа дала вам весь арсенал средств, чтобы вы овладели эстетикой света. Бесценный дар - творить саму жизнь во всех ее проявлениях. Но каково ваше предназначенье?
        - Кажется, я понимаю, к чему вы подвигаете меня, - отвечал весьма серьезно Аристей. - К восхождению... Но я только этим и занят.
        - О, да! Что суждено вам свершить, вы свершите.
        - Эста! О чем ты? - рассмеялась Диана с изумлением.
        - А что? - улыбнулась Эста. - Аристей-то меня понял.
        Тот с важностью кивнул.

        ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

        1

        Диана не ведала, что со своими планами, еще неясными, в отношении Эсты и Жоржа, она уже весьма преуспела. На петербургской даче Легасова все лето бывал Жорж, имея общие дела с Тимофеем Ивановичем, а когда же позволял себе отвлечься от них, сидел у Эсты, листая журналы, пока девушка читала, особенно в дождь, ну, а в хорошую погоду она охотно бродила с ним по парку, по берегу моря, он вообще молчаливый, и она никогда не знала, о чем с ним говорить; но и слов, может быть, не требовалось, природа и молодость брали свое, и Эста все чаще краснела, когда он устремлял на нее свой взгляд, то смущенный, то по-мужски откровенный.
        Склонная отдавать отчет в своих переживаниях, Эста не без страха, но со смехом то ли над собою, то ли над Жоржем, поняла, что влюблена. «Как хорошо!» - обрадовалась она и забегала, запрыгала буквально - больше принимая участия в играх и в танцах, когда устраивались вечеринки.
        Теперь уже не ее склоняли к прогулкам и иным увеселениям, отрывая от книг, а она сама брала инициативу, встречаясь с Жоржем и в городе. Она уже с нетерпением теребила его, желая знать обо всем, чем он живет, о детстве, о планах его на будущее. Жорж свысока поглядывал на нее, поводил головой или всплескивал руками, поднимался на ноги, если сидел, выпрямляясь во весь рост, словно показывая, чем он хорош, каков он есть, молодой, красивый, деловой. Действовало, можно сказать, неотразимо. Но если он заговаривал, Эста принималась смеяться или задумывалась, как от скуки, готовая тут же с ним разминуться - при гостях, либо расстаться, если они вместе выбрались на какую-нибудь выставку.
        Эста вскоре поняла, в чем тут дело. Далеко неглупый, практичный, Жорж не был чужд интеллектуальных интересов, к чему она проявляла склонность, по крайней мере, сейчас, по молодости лет, но она, не ставя себя высоко, обнаружила, что умнее его. Такой факт, в житейском смысле как будто не очень важный, смутил Эсту и настолько, что она приняла героическое в своем роде решение: пока не поздно, побороть свое чувство к Жоржу. Пока никто не знает, даже он. Причем, ни о каком демонстративном разрыве, ни о каких объяснениях не должно быть и намека, иначе можно окончательно запутать себя, да и его. Побороть влюбленность, любовь - легко сказать.
        Такое решение оказалось куда более изнурительным делом, чем все ее ночные бдения. Да и все ее интересы - к живописи, к театру, все ее чтения питали ее чувство духовно, не устраняя чувственного элемента, а скорее распаляя до обмороков и галлюцинаций.
        Ребенком, благодаря няне, Эста довольно часто бывала в церкви; позже, учась в гимназии, под общее настроение, почти что отвернулась от церкви, хотя вера в Бога у нее осталась непоколебленной, да и в умонастроении эпохи произошла перемена. Эста все чаще входила в церковь в поисках поддержки и даже подумывала, не поступить ли ей в монахини. В конце концов, она извела себя настолько, что слегла. Приехала Диана и, как прежде бывало, откормила, разодела и свезла на студенческий бал-маскарад. Из огня да в полымя.
        Невеста Христова угодила в язычницы, в супруги самого Эрота. Как бы то ни было, Эста излечилась от своего чувства к Жоржу, то есть от изнутрительной с ним борьбы, и вдруг ощутила свободу, как будто сдала все экзамены, как сказала Диане еще на балу.
        Она не избегала Жоржа, зато теперь старалась дать фору Леонарду, осведомляя его о своих планах. Так и повелось. Эста, собираясь в театр по приглашению Жоржа или на прогулку, без Дианы, словно ненароком встречала Леонарда и звала с собой, возбуждая соперничество у молодых людей, что ее весьма забавляло.
        Однажды под вечер они ехали втроем в карете - после посещения выставки картин, где экспонировались работы Михаила Врубеля, произведшие на Эсту удивительное и вместе с тем тягостное впечатление, может быть, от разговоров о том, что художник сошел с ума. Правда, Леонард ни слова не проронил на эту тему, а лишь опечалился, тем более что Жорж, против обыкновения, выказал осведомленность о жизни художника, его странностях.
        - Художник превосходный, хотя и спорный, он пробует себя все в новой и новой области. Пишет декорации и костюмы, а там увлекается майоликой и собственноручно изготовляет изразцы для каминов.
        - Вот это удивительно, - заметил Леонард. - Универсальность интересов художника, как в эпоху Возрождения в Европе.
        Жорж не унимался.
        - Бедный, как все художники, едва заведутся деньги, одевшись франтом, задавал пир, причем, чуть ли не сам распоряжался в качестве метрдотеля.
        - Ну-с, в этом смысле и вы на высоте, - усмехнулся Леонард. - Только без гениального дара.
        - Кто знает! - отвечал Жорж, горделиво вскидывая голову и глядя в сторону, что называется, показывая профиль. - В Ротшильды и Рокфеллеры без дара не выходят.
        - Жорж, видимо, ощущает присутствие в себе финансового гения, - сказал Леонард с вполне серьезным видом.
        Эста рассмеялась, как шутке. Но Жорж воспринял слова собеседника всерьез, поскольку в самом деле уповал проявить великие таланты на поприще, избранном им.
        - Да, у меня бывали случаи, когда я, как по наитию, предпринимал шаги, взметнувшие меня на много ступеней, - проронил он, лишь делая вид, что рассматривает картины.
        - Куда же эти ступени ведут? - спросил Леонард.
        - Известно, куда. К богатству и власти.
        - Тсс! - Эста рассмеялась, как всегда она смеялась, когда Жорж заговаривал о своих далеко идущих планах и целях. Она ничего не имела против них, только полагала, что есть вещи, о которых не говорят вслух и даже не всегда признаются себе: совестно как-то, стыдно или просто самонадеянно. В богатстве и власти нет правды, поскольку под ними нищета и смерть. Стремиться нужно, наверное, к чему-то другому.
        - Да, да, - с грустью проговорил Леонард, - взять и убить старуху-процентщицу и еще, кто подвернется, и не раскаяться и не попасться. Вот и все.
        - Сударь! Не по адресу. Упомянутый вариант как раз для бедных студентов, которые, однако же, хотят решать непременно мировые вопросы, умирая с голоду.
        Пока молодые люди, от отходя друг от друга, то снова сходясь, перебрасывались тирадами, Эста, поднимая голову, остановилась у дальней стены, где высоко, почти у потолка, висело полотно, пламенеющее облаками на заре и сверкающее то ли грудой драгоценных камней, то ли живыми цветами, и там сидел юноша с обнаженными плечами, с темно-голубым покрывалом на коленях, на которых сомкнулись могучие руки. В повороте головы и во взоре - великая грусть, пронзающая и твою душу. Чуждый и вместе с тем до боли знакомый образ, точно художник писал его с Леонарда! Сходство было даже не чисто внешнее, а внутреннее. Тревога охватила Эсту. Недаром, наверное, он играет Эрота, демона, по Платону. Словно он сошел с картины, явление которого предугадал гениальный художник. Искусство и жизнь слились некогда в мифе, а теперь вновь в усилиях художников, артистов, архитекторов, да и всех, кто стремится к красоте. В том, говорят, знамение времени, и Эста дорожила своей причастностью к новым веяниям в русской жизни.
        Выбравшись на улицу, - осень звала за город, - взяли извозчика, чтобы завершить достойным образом день, в сущности, удивительный. Жорж предложил отужинать в ресторане, вообще повеселиться, и Эста, по настроению, согласилась: «Хорошо! Давайте кутить!»
        Леонард однако весьма смутился, готовый сейчас выскочить из кареты и уйти восвояси, да и Жорж ему надоел, а веселость Эсты даже задевала его, с ним обычно впадавшей в грусть.
        - В чем дело, Леонард? - рассмеялась Эста.
        - Да он гол как сокол, - заметил Жорж без тени злорадства, а скорее с сочувствием. - Но ведь приглашаю я.
        - А я и не выдавала его за богача, - улыбнулась Эста Леонарду. - Уж что угодно, только не это.
        - Да будь он князь и богат, вы бы не водили его за нос, а поспешили бы выскочить за него замуж, - Жорж, видимо, шутил, осведомленный, может быть, о предсказании и о том, что князь Ошеров мог усыновить пасынка.
        - Ничего, еще, может, выскочу. В конце концов, с милым рай и в шалаше, - произнесла Эста, желая шуткой сгладить бестактность Жоржа, и невольно коснулась рукой Леонарда, сидевшего с нею рядом, а Жорж напротив.
        - Что? - впал в полное изумление Леонард. - О, Психея!
        Он обнимал ее и целовал, к веселому ужасу Эсты, при этом она, плутовка, одним глазом следила за реакцией Жоржа, который, отличаясь самообладанием и гордясь своей выдержкой, тем не менее был близок к обмороку или негодованию, что они позволяют себе в его присутствии.
        Эста с любопытством ожидала, что будет, пока не закружилась голова от сладчайше-упоительного поцелуя, коим ведь не Леонард ее одарил, а скорее она его, ощутив на миг к нему нежность, не испытанную ею ранее.
        Еще два-три подобных поцелуя, она знала, полюбит его безвозвратно, юного отрока, который гол как сокол и не от мира сего, как, впрочем, все поэты. Это трогательно, но удивительно несерьезно. А что? Может быть, и ей пуститься с ним в его странствия во времени, чем он живет? И Эсте уже мерещилось, как она с Леонардом уносится в какие-то дали, так, прямо по воздуху... Так не бывает.
        - Хватит! Хватит! Мы с тобой с ума сошли, - Эста выпрямилась на сиденье.
        Жоржа не было. Карета стояла. Он, верно, ушел. На пустынной набережной его нигде не видать. У кареты близко приостановилась старушка с собачкой, поглядывая на них совсем без осуждения, а скорее с какой-то необыкновенной радостью.
        «Это сон!» - подумала Эста.
        Старушка образумила Леонарда. Эста раскраснелась, готовая заплакать. Они оба выскочили из кареты, словно из нежданной западни. Жорж показался в туннеле двора, вероятно, оказавшегося не проходным.
        - Леонард, уходите! Ради Бога. Мне необходимо с ним объясниться, чтобы не было никаких недоразумений.
        - Эста! Как же я могу уйти? - возразил с удивлением Леонард. - Это он должен от меня потребовать объяснений, если задета его честь.
        - Вздор! Я не жена его и даже не невеста. Вы не при чем здесь абсолютно. Этот казус я сама спровоцировала. И Жорж это отлично понял.
        - О, Психея! Что ты со мной делаешь? - заломил руки Леонард.
        - Ну-с, детки, нацеловались? - проговорил Жорж, удивленнно оглядывая Эсту и Леонарда. - Как вас разобрало! Даже завидно. Хорош мальчик, ничего не скажешь. И вы, Эста, не промах. Ну, ладно, я никому не скажу.
        - Что-о? - Эста неожиданно оскорбилась до глубины души, до слез, она буквально заплакала и быстро направилась по набережной в свою сторону. Молодые люди смущенно поплелись за нею, велев кучеру следовать за ними.
        Обдумав случившееся, Леонард пришел к убеждению, что Жорж оскорбил Эсту, пусть невзначай, и должен дать ему удовлетворение.
        - Милостивый государь! - вполголоса, с явной угрозой он произнес. - Наконец, очевидно, до вас дошло, что над вами смеются...
        - Что такое? - опешил Жорж.
        - Смеются вам в глаза. Я понимаю, обидно.
        - Оставьте! - свысока бросил Жорж. - Все шло своим чередом, как должно быть. Изображайте на маскарадах кого угодно, но в жизни рядиться Эротом, это смешно. Это над вами смеются.
        - Речь не обо мне. Вы оскорбили Эсту. Если вы не в состоянии по своей буржуазной тупости понять это, то я заставлю вас, по крайней мере, раскаяться.
        - Ах, вот как! Извольте. Я к вашим услугам, - холодно поклонился Жорж и, сев в карету, уехал в свою сторону.
        Леонард, весьма довольный собой, последовал за Эстой. Она обернулась, слез не было, глаза ее весело смеялись. Он же вдруг загрустил, словно предчувствуя разлуку и даже смерть; хотя в переменах его настроения для Эсты не было новости, она вопросительно поглядела на него, получилось, нежно, будто ласки от него она ждет, но он уже не дал себе воли, а поспешил расстаться. Проводив барышню до дома Легасова, Леонард зашел к себе и уехал к Аристею.

        2

        Застал Леонард художника в превосходном настроении. Поработав всласть, чтобы снять возбуждение или усталость, он любил выпить и закусить как следует. На этот раз, как выяснилось, он обедал у Легасова.
        - Прекрасная модель! - вскричал он. - Но, знаешь, слишком женщина. Или я так воспринимаю ее? А это не годится. Я бы охотно взялся за портрет Тимофея Ивановича. Колоритная личность! Даже внешне похож на Мамонтова.
        Леонард, против обыкновения, слушал художника невнимательно, раздумывая, сказать ли Аристею, или секунданта найти на стороне.
        - Кстати, если не секрет, ты был с Эстой? - вдруг спросил он, переходя к своим обычным заботам о юном друге. - Ее не могли дождаться ни к обеду, ни к ужину.
        - Да, - заулыбался Леонард, как всякий влюбленный юноша, при одном упоминании о заветном его сердцу предмете.
        - Но Эста как будто с Жоржем отправилась на выставку картин.
        - Эста о том мне заранее сказала.
        - А знаешь, этот Жорж - вполне возможный жених для Эсты. О том толковал сам Легасов. Как я понял, Эста уже склонялась к мысли о замужестве и в Жорже видела жениха. То есть какое-то увлечение с ее стороны наблюдалось. Постой! Но вдруг что-то случилось, и она стала отдаляться от него, как и от других молодых людей, уходя с головой в свои занятия. Эста много читает и много думает, что удивляет Легасова до восторга. а Диану тревожит.
        - Странно, я как будто уже догадывался о том, о чем вы говорите, - нетерпеливо выслушав художника, словно успокоился молодой человек. - Этот Жорж, вероятно, допустил какую-то бестактность по отношению к Эсте, как позволил нечто подобное и в моем присутствии, - Леонард надумал все сказать Аристею, тем более что он словно склонял его к тому, заговорив об Эсте. - Она даже заплакала. Я не выдержал и вызвал мерзавца на поединок. Прошу вас не только не отговаривать меня от этого безрассудства, но взять на себя роль секунданта.
        Изобразив крайнее изумление и тут же рассмеявшись, художник тотчас согласился.
        - Хорошо. Я готов, - наливая себе водки из графинчика, проговорил он, между тем как Леонард принялся за холодную закуску, а водки он не пил, особенно с Аристеем, как младший брат, свободный еще от привычек взрослых. - Разумеется, в качестве твоего секунданта я предприму все - на высоте чести, чтобы дело уладить миром.
        - Прекрасно! - с облегчением вздохнул Леонард. - Только на мировую ни я, ни он, скорее всего, не пойдем. Мы слишком успели надоесть друг другу и нам не разминуться иначе.
        - Я понимаю: вступиться за честь прекрасной дамы - дело благородное и даже заманчивое, - заметил Аристей. - Умеешь ли ты фехтовать?
        - Немножко.
        - Умеешь ли ты стрелять?
        - Кроме, как в тирах.. еще ребенком... То есть настоящего оружия в руках не держал. Но это неважно.
        - За кем выбор оружия?
        - Не знаю. Это тоже абсолютно неважно. Аристей, поединок завтра утром.
        - Хорошо. Где мне найти Жоржа или его секунданта?
        Леонард назвал адрес, порываясь и сам ехать, но Аристей уверил, что все сделает наилучшим образом - на высоте чести, а ему лучше всего выспаться как следует.
        - Резонно.
        Аристей поскакал на извозчике, уверенный, что Леонард излишне драматизирует ситуацию и мирный исход будет найден. Его тотчас приняли, да в присутствии молодого артиллерийского офицера, представленного как секундант, достойный и скромный. Дело огласке не должно подлежать при любом исходе.
        Жорж, которого Аристей видел ранее лишь мельком, одетый по-домашнему, держал собачку, облокотясь о ручку кресла, явно бравируя своим спокойствием. На его попытку разобраться в том, что произошло, стало быть, заговорить о возможности примирения, Жорж, погладив собачку, сказал холодно:
        - О причинах не следует тоже распространяться, о примирении до первой крови не хочу и думать. Господа, обсудите детали. До встречи завтра утром на условленном месте.
        Артиллерийский офицер, плотный, подвижный, некий Брук, русский англичанин, как отрекомендовался сам, оказался большим знатоком в дуэльных делах, разумеется, познания свои вычитал из мемуаров начала прошлого века, когда поединки еще были в моде. Нашлись настоящие дуэльные пистолеты той эпохи. Аристей счел за благо довериться во всем секунданту противника.
        Так, совершенно неожиданно художника втянули в дело, отдающее чем-то запоздалым, старинным, скорее мифом, чем действительностью, что, впрочем, постоянно сопровождало Леонарда с его фантазиями. Чему быть, того не миновать. Когда Аристей приехал домой, уже заполночь, юноша преспокойно спал. Художник даже позавидовал ему, вплоть до возможной гибели на дуэли.
        Как нарочно, погода к ночи испортилась, а утро словно не наступало, когда Леонард проснулся, по своему обыкновению, задумчивый, словно собрался сесть за стол набросать стихи, предчувствием коих жил, лег спать либо спал в некой дали времен и пространств. Он и сел за стол, допивая чай из стакана в подстаканнике.
        - А нам пора выезжать, - сказал Аристей, уже выбегавший на улицу нанять извозчика.
        - Да? А я думал, еще рано. Хорошо. Едем!
        - А ты готов? - спросил художник, тот кивнул. - Ты помнишь, к чему?
        - Да, не забывал, кажется, и во сне. Вы не волнуйтесь, Аристей. Вчера я готов был убить его. Пусть отделается раной. Может, пойдет на пользу.
        - А если он тебя?
        - За меня не бойтесь. Увидим. Если меня не станет, не вините себя. Нам пора. Дождь, ветер... Тоже хорошо.
        Выехали в Озерки, где найти уединенную рощу нетрудно, особенно с утра, да в непогоду тем более. Дождь, ветер, бег лошадей, захватывая дыхание, отвлекали и примчались к месту необыкновенно быстро. Дождь почти перестал, но ветер усиливался, словно вознамерился разогнать тучи, и кое-где уже проглядывала синева.
        - Господа! Буря пронеслась. Охота вам стреляться, - зычным голосом прокричал артиллерийский офицер.
        - Самое время! - рассмеялся Леонард с мокрой головой, в студенческой тужурке.
        - Будем стреляться. Довольно тянуть, - сердито процедил сквозь зубы Жорж, срывая с головы шляпу и снимая плащ.
        В залитые водой рощи не стали входить, а нашли ровное пространство между ними. Отмерили условленное число шагов, вручили заряженные пистолеты противникам, развели их и велели сходиться.
        Низкие дождевые облака быстро уносились, и вдруг выглянуло солнце поверх кучевых туч, белее снега сверху и тяжело темных снизу, и луг задымился, словно покрываясь туманом. Хотя приготовления проходили медленно, с соблюдением всех правил, да и спешка здесь вряд ли уместна, сами природные явления словно убыстряли ход времени.
        - Сходитесь! - скомандовал артиллерийский офицер.
        Противники шаг к шагу вышли к означенному барьеру и выстрелили одновременно. Жорж упал с протянутыми вперед руками навзничь. Аристей и Брук бросились к нему. Тот вздрагивал, освобождая руку от пистолета, и схватился за ногу.
        - Жив! Ранен! - вскричали секунданты с удовлетворением.
        - А куда он подевался? - с усилием, приподнимая голову, проговорил Жорж. - Черт! Ведь я попал в него.
        Решили, он бредит. Но Леонарда нигде не могли найти. Лишь пистолет на тужурке на мокрой траве.
        Жоржа, раненного в левую ногу, увезли, а Аристей полдня обегал рощи, выходил к железной дороге в надежде наткнуться на Леонарда, который, верно, побрел куда глаза глядят. Хорошо, если цел и невредим. А если раненный где-то упал?
        Совершенно обескураженный, Аристей, в конце концов, вернулся в город. В невольном ожидании он провел дома и следующий день. Когда же он собрался выйти, явился посыльный с запиской: «Чудеса! - сообщал Леонард. - Со мной все в порядке!»
        - Тьфу, черт! - Аристей не столько обрадовался, сколько испытал сильнейшую досаду, что он тут беспокоился, а тот бог весть где бродил, и даже махнул рукой, не желая с ним больше связываться. И все же не преминул к нему заехать.

        3

        Под вечер, неизвестно, какого дня он обнаружил, что сидит у себя в комнате в доме на Екатерининском канале, откуда его мама, выйдя вновь замуж, съехала, а он остался, и, судя по книгам, которыми завален стол, он студент, вяло посещающий лекции, поскольку с утра, уже одевшись, чтобы выйти из дому, нередко возвращался к столу, чтобы набросать стихотворение, а потом уже поздно куда-то идти, и он с головой уходил в книги, засиживаясь допоздна. По вечерам он не любил бродить, даже летом в серенький день не любил выходить из дома, без солнца и голубого неба он не мог обходиться, лучше сидеть за книгой и много дум снизойдет в душу, словно свет сияет там, в мирах иных.
        Однако он хорошо помнил, с живостью представлял все, что происходило с ним и вокруг него последнее время. И вдруг такая тишина, полное уединение - первых студенческих лет, когда он, оторвавшись от семьи и ее круга знакомых, почти ни с кем из однокурсников не сошелся близко, и в одиночестве своем впал в хандру. Она на людях нарастала, на лекциях превращалась в томительную скуку, в уединении хоть можно было спасаться от нее чтением, да еще стихами. Но все это на хрупкой грани отчаяния и тоски. Все это с ним было и есть. Вместе с тем он ясно ощущал себя Эротом, что вовсе его не радовало, как недавно в его самоопределении, поскольку его занесло неведомо куда, может быть, тогда же, когда он, повзрослев и поссорившись с матерью, отправился в странствия.
        - Жив? - Аристей усмехнулся не без досады. - Нет, ты мне скажи, куда пропал?
        - Кажется, я был ранен, - наконец не без смущения признался Леонард. - Подброшенный вверх, я повис в воздухе, ну, и унесся, как подстрелянная птица, неведомо куда.
        - Ну да!
        - Странно проходил полет. Во времени, похоже, я мгновенно достигаю того или иного места, где я жил прежде или еще только буду жить, вместе с тем движение мое в пространстве продолжалось неудержимо, и тут не все в моей власти, словно у меня есть парабола, как у кометы.
        - Что из этого следует? - с заинтересованным вниманием спросил художник.
        - Похоже, я вновь и вновь вступаю в жизнь. Ведь недаром я ощущаю себя младшим современником всех, кто жил когда-то или только будет жить на Земле.
        - Но такова вечная сущность юности, преходящей для каждого из нас столь скоро.
        - Скоро и вечно, - оживился Леонард. - Если все это не сон, не мои фантазии, как легко подумать, нас ожидают удивительные приключения, Аристей.
        - Какого же рода?
        - Эрот, едва пустившись в странствия, претерпел странные изменения, - его приняли за Люцифера.
        - Ну, мало ли за кого нас могут принять.
        - Не скажите.
        - И что же?
        - Здесь несомненно загадка моей судьбы, - промолвил Леонард, с грустью взглядывая в даль времен.

        ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

        1

        Диана только что воротилась из города, как принесли письмо от Тимофея Ивановича из Москвы. Он наскоро и весьма неопределенно, не называя имен, сообщал о сведениях, полученных от известного им лица: его ищут, арест неминуем - по обвинению в участии в транспортировке оружия, о чем дело находится в производстве, что грозит, Диана знала, не просто тюрьмой, каторгой, а, уж верно, смертной казнью, как нетрудно понять, исходя из итогов ряда громких процессов подобного рода. Тимофей Иванович настоятельно советовал лицу, о ком речь, уехать за границу, обещая всяческую помощь, где можно всецело посвятить себя искусству, что в высшей степени и разумно, и благородно. Несомненно речь шла о художнике. Диана, оставив свои дела, заехала к Зинаиде Николаевне, чтобы тотчас отправиться с нею к Аристею.
        - Остановись! Прежде всего успокойся, - потребовала княгиня. - Дай-ка мне письмо. Тимофей Иванович мог бы отписать мне. Зачем понадобилось ему втягивать в это дело тебя?
        - Ах, какое это имеет значение, что у него на уме, если опасность реальна? - горячо возразила Диана.
        - Я также думаю, - продолжала Зинаида Николаевна, - Аристей вполне в курсе и принял меры, иначе давно бы сел.
        - Как! Он же открыто ходит, устраивает маскарады и благотворительные концерты.
        - Кто его знает? - усмехнулась княгиня. - Это он для нас Аристей, а открыто ходит некий имярек, неведомо кто, как Леон, оказывается, вовсе не мой сын, а пресловутый Эрот.
        - С ним все ясно, - рассмеялась Диана, - он поэт, он мифотворец.
        - Разве с Аристеем не обстоит также? Он художник. Он тоже мифотворец.
        - Это правда! - Диана вспомнила сказку о фее. - Но вернемся к действительности.
        - А разве она, эта действительность, не такова, какой ее нам выдают наши мифотворцы? - весьма глубокомысленно заметила Зинаида Николаевна. - Впрочем, в любом случае нам надо переговорить с Аристеем, не так ли? Пиши записку. Пошлем с посыльным.
        - Записку? Ты считаешь, нам нельзя к нему зайти?
        - Его здесь нет. Я знаю, где его найти. Пиши любовную записку о свидании, разумеется, тайном.
        - Ты смеешься? А ведь дело серьезно. Расстреляны тысячи безвинных, пришедших на поклон к царю-батюшке; пушками разгромлены баррикады, а теперь ловят и вешают якобы по закону тех, кто сохранил дух сопротивления анахронизму, - между тем Диана села к столу и взяла в руки карандаш. - Пусть приходит сюда?
        - Нет. К тебе. Записку мы вручим посыльному у какого-нибудь магазина. А Аристей нас найдет у тебя. Ведь маловероятно застать его сейчас на месте. Нам надо набраться терпения.

        2

        Угроза ареста для Аристея не была нова. Его только удивило, что это Тимофей Иванович взялся хлопотать о деле, к которому не имел никакого отношения. Он не очень беспокоился о себе, смешно же, какой из него революционер? Взяв письмо или бандероль, поступившие на его имя, он несся на извозчике то в один, то в другой конец города, или, одевшись попроще, добирался на конке до рабочих окраин. За эти хлопоты он должен благодарить вездесущую Зинаиду Николаевну. Это она привлекла его к оформлению спектакля для рабочих, познакомила с барышней из очень известной в России семьи.
        Узнав обстоятельства его жизни, барышня сказала, что нужен адрес. Заглядывая прямо в глаза, не без сарказма предупредила, что есть люди, даже из сочувствующих, которые отказываются давать свой адрес, потому что это все-таки хлопотно и не совсем безопасно. Он согласился, представив даже выгоды своего положения. Он занимал в доме верхний этаж с помещениями, предназначенными некогда для прислуги, с отдельным входом. В большой комнате под самой крышей, превращенной им в мастерскую, можно устроить тайники для временного хранения нелегальной литературы. Дело наладилось, с виду неприметное, будничное и все же по-своему увлекательное, как приключения, не лишенные тайны и опасности. К нему приходили самые разные люди. В основном, это была молодежь, наивная, умная, светлая, будь то гимназист с пробивающимся басом, то студент с запоздалым пледом через плечо или рабочий паренек, смущенный и молодцеватый, с нежным еще пушком на подбородке, будь то курсистка, взрослая барышня, одетая в меха, может быть, для конспирации, изящная, красивая, с независимым взглядом...
        С ранней весны он уже жил в Териоках под Петербургом, на даче, которая служила перевалочным пунктом для транспортировки нелегальной литературы, поступавшей из-за границы. Все вышло весьма кстати. Во всякое утро он с мольбертом и зонтиком отправлялся то на берег моря, то в лес к озеру, находя всюду мотивы и темы для пейзажных зарисовок и этюдов. Северная природа имела свое очарование, тихое, скромное, и вместе с тем отдающее древностью, как валуны, глухие свидетели ледникового периода на Земле.
        Сосны здесь не были похожи на сосны Шишкина, высокие, ярко освященные солнцем, с их легкой горделивой статью русских витязей; березы здесь не имели столь теплого и задушевного вида, как у Левитана, по чистоте и свежести облика напоминающие женщин. Северные березы и сосны, лес, вода и небо заключали, казалось, все своеобразие современных исканий в искусстве: и какой-то надлом, ущербность, угнетенность форм, и близость древнего хаоса, и присутствие во всем таинственной мысли, - все это при неожиданном блеске и сиянии слегка приглушенных красок.
        Сангина, пастель, гуашь и акварель - все средства, к которым он пристрастился в последние годы, как нельзя кстати пригодились ему теперь. В поисках новых средств выразительности, новых форм и нового содержания он шел в одном русле с мирискусниками, не вполне разделяя их увлечения прошлым. Его занимало настоящее - те формы жизни и те образы людей, что получили завершенность, и если мирискусники, сознавая эту завершенность, даже исчерпанность форм жизни, невольно, как бы в последний раз оглянулись назад, а Серов запечатлел эту уходящую жизнь в портретах представителей высшего света и самого государя, то он всматривался в современную жизнь как бы из далекого будущего - как на эпоху своего отрочества и юности, отдалившуюся от него словно на сто лет. Он жил не будущим, просто завтрашний день для него наступал гораздо раньше, чем для большинства людей. Так, приближение весны, веяние весны он ощущал в воздухе не в марте, а еще в январе, в самый разгар русской зимы, тогда-то его зимние пейзажи наполнялись словно птичьим щебетаньем и благоуханием цветов.

        3

        Дом Легасова. В гостиной Диана, в беспокойстве пребывающая, и княгиня Зинаида Николаевна. Входит Аристей.
        - Слава Богу! - произнесла Диана с влажными, будто от слез, глазами.
        - Полно! - рассмеялся художник не без усмешки и досады. - Меня беспокоит куда больше Леонард.
        - А что с ним?
        - Бродит все где-то, дома не ночует, - про дуэль сказать у него не повернулся язык.
        Диана и даже Зинаида Николаевна лишь рассмеялись, скорее над Аристеем, который обескураженно почесал себя на затылке, сидя на стуле широко, опершись локтем об стол, неприметно красивый и сильный. Диану подмывало подойти к нему и обнять за голову. Она так и заглядывалась на него, смутив княгиню, а Аристей словно остерегался взглядывать на нее и, верно, ничего не замечал.
        - Я уеду в Финляндию, - сказал он. - Если Леонард захочет меня видеть, пусть приедет на дачу в Териоках.
        - Оттуда, в случае чего, легко уехать за границу, да? Будьте осторожны. Лучше не попадаться. В тюрьме именно с новичками обходятся круто, а с матерыми еще считаются. Всюду свои порядки, каковые надо знать, чтобы выдержать. Не удивляйтесь, - Диана перевела взгляд с княгини на Аристея. - Ведь я лечилась и жила полгода в «Русском пансионе» в Генуе, где революционеры - основной контингент. Наслушалась страшных историй. Будто сама прошла и через пересыльные тюрьмы, и каторгу.
        - Оставь, пожалуйста, - сказала княгиня. - Есть о чем тебе думать.
        - Странно. О чем мне думать? - вскинулась Диана. - Я знаю, что его ждет, окажись он в застенках. Есть тюремщики, исполняющие свою службу, как бог на душу положит и велит начальство, а есть такие изверги, каких свет не видывал. Лучших людей, только потому, что они лучше их, сильнее, красивее, готовы замучить до смерти, сделать калеками. А я думаю о себе тоже. Ведь я знаю, что меня ждет. Маленький бокал шампанского.
        - Диана! - Зинаида Николаевна знала, о чем она. Диана упоминала о смерти одной больной в пансионе, как в последние минуты ей дали выпить маленький бокал шампанского.
        - Все лучшее, высшее, чистое у нас преследуется. Что это такое? Зачем? Неладно у нас, в России. Со времен декабристов неладно, когда лучших людей повесили или отправили на каторгу. Это подавление не может длиться вечно, - у Дианы сорвался голос. Она раскашлялась. - Простите. Я не могу. Боюсь, мне недолго жить. И на сцену уже не подняться, как не доехала тогда, в декабре, до театра.
        - Нет, нет! - возразил Аристей. - Я еще увижу тебя на сцене.
        - Аристей, ты веришь? - Диана иногда заговаривала с ним на «ты», впрочем, как и он.
        - Абсолютно. Ты не можешь исчезнуть. Не здесь, так на вселенской сцене, как Леонард говорит, в просвете бытия, ты явишься еще нам.
        - Что же это будет? - рассмеялась Диана.
        - Цель всех наших стремлений - высшая красота. Она не может исчезнуть. Она вечно зовет нас.
        - Мистику я не люблю, - сказала Диана. - Но тебя я понимаю. Ты сильный. Живи долго. Но пиши уже не с меня, а с других картины. Ты поклоняешься красоте посреди всего этого безобразия в мире. Но, может быть, ты прав. Если художников увлечет уродство, что тогда станется с миром?
        - Уф! - перевела дух Зинаида Николаевна. - Можете поцеловаться, если хотите… Мне ж давно пора идти.
        Аристей прощается с Зинаидой Николаевной. Та, заторопившись, уходит. Диана тут же возвращается в гостиную.
        Аристей, весьма смущенный:
        - Диана, я с княгиней не ушел, поскольку я пришел к вам со двора и также и уйду попозже.
        Диана, догадываясь:
        - Значит, вы утром едете. Останьтесь здесь. Идемте, вас устрою. И не стану вас страхами своими докучать..

        4

        Наступает ночь. Аристей, полуодетый, выходит к балконной двери и глядит на Неву, на город, освещенный луной.
        Диана с подносом:
        - Ах, это вы? Мне вздумалось поесть. Что ж бродите вы здесь, как привиденье?
        Аристей смеется:
        - Нет, вы скорей сошли бы за него, когда б не легкий шаг и облик ясный, в сорочке, что, как туника, прекрасной, с изящной тайной милых плеч и глаз.
        Диана, невольно усмехнувшись:
        - Перекусить вы не хотите? Здесь бисквиты, фрукты.
        - Да-с, весьма все кстати.
        Усаживаются за столик напротив балконной двери.
        Диана с волнением:
        - Когда не привиденье я, то кто же?
        - О том в моих рисунках я пытался сказать, запечатлеть; портрет не кончен.
        - И я, как личность, не завершена?
        - Нет, нет, ваш образ ясен мне и близок, так близок, словно знал я вас давно, томясь тоской, любил, и вы внимали, хоть издали, моим безмолвным пеням.
        Диана полушепотом:
        - Как! Обо мне вы помнили? И я в Италии нередко на картины глядела с чувством: вы за мной стоите, и вашими глазами вижу вечность в твореньях старых мастеров.
        - Диана!
        Оба вскакивают, она словно бы с намерением бежать, он - заключить ее в объятие.
        - Не здесь. Уж так и быть. Идем.
        - Куда?
        Диана приводит его в свою спальню. Луна сияет над Невой, освещая спальню, и роспись по стенам: всевозможные линии с завитками, ветки и листья, виньетки и цветы - словно оживают и светятся, как сад в ночи.
        Лунный свет падает на середину комнаты с медвежьей шкурой на полу, где они и предстают друг перед другом обнаженные, смущенно и радостно, словно настигнутые не то Дюрером, не то еще кем, может быть, самим творцом, и это был миг познания, свободы и счастья, что запечатлевается в произведениях искусства.
        В сиянии зари проступают духи света. Диана просыпается.
        - Ах, что такое? Свет у изголовья - и ярче и нежней сиянья утра!
        Блистательный, таинственный, живой? Да именно такой, первоначальный, сиял в Эдеме, надо полагать.
        Но я не сплю. Так это кабошоны! - Приподнимаясь, берет их в руки. - Чудесней ничего я не видала! И свет сияет в них, как целый свет. - Усаживаясь. - Иль вправду был он сказочно богат?
        Да роздал все, к богатству равнодушный. Теперь же он, как водится, гоним. - Вскакивает с постели. - Стара история, как мир, мне скажут.
        Но старый мир ужель один и вечен, когда он старится от века к веку, а новый мир - всего лишь грезы детства и юности минутной на Земле? - Подходит к окну над Невой. - Нет, старость - лишь усталость и смиренье, - я не хочу, уж лучше умереть, когда мир нов и светел, как и чувства, и взгляд, и облик мой, еще живой, во всем сияньи света в кабошонах.
        Готова я взойти на эшафот, когда бы в том был смысл - во имя жизни, в которой все старо и было, было. - В изнеможении падает.

        ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

        1

        В горах. Восхождение. Аристея сопровождают феи гор, вод и цветов.
        Аристей, останавливаясь над рекой:
        - Долина тихая, с рекою быстрой, с деревней на высоком берегу, и церковь белая, - о, вид знакомый до боли, словно это сон из детства, и жизнь идет там мирной чередой.
        По эту ж сторону вершины гор в лучах вечерних, как и жизнь людей, светлы и мирны, думаешь, от века…
        О, красота, что просится на холст, где миг и вечность в тишине сольются!
        Но переправы вряд ли здесь дождусь, да к людям мне, как зверю, и не выйти; мой путь - просторы высочайших гор. - Направляется к горам.
        Фея гор мелькает в вышине:
        - В тени долина, сумерки внизу и меж деревьев по крутому склону, а он спешит все выше, где сияет, расцвечивая синеву небес, вечерний несказанный свет зари.
        Фея вод спускается:
        - Чарующий пейзаж, куда хотелось за взором унестись его душе, будь крылья, как у грифа, у него, что будто стережет свои владенья и бросится на путника, боюсь, на беззащитного, как злой тюремщик, изведший душу всю ему и тело, подвигший на убийство и на бегство…
        На месть благую за друзей своих, за честь свою и за свободу в мире, в котором попраны закон и правда.
        Фея цветов, роняя венок:
        - Как грустно: новости в злодействах нет; на том давно стоит весь белый свет…
        В борьбе добра и зла нет правых больше, лишь сила все решает, не закон, - нарушена гармония миров.
        Фея гор:
        - Огни деревни ярче, словно зов, но путник одинокий в ночь уходит, с холмов сойдя в низины и болота, весь мокрый, в тине, поспешая выйти из новой пропасти, из бездн земных.
        Фея вод:
        - Там нечисть всякая вокруг него летает, ползает, колдует злобно, разврат чинит до одури, до жути, и он готов пуститься нагишом за юной ведьмой, голой, без стыда задравшей ноги меж мохнатых кочек.
        Упавши в омут, сгинешь без следа!
        Аристей, обозревая дали, словно во времени и в пространстве:
        - Здесь все смешалось, как в многоголосьи безумной и прекрасной летней ночи.
        И витязи неслись на конях, в топях проваливаясь, точно в тьму времен.
        А там, где просияли шлемы, к небу вдруг возносились маковки церквей. - С удивлением. -
        Ужель я вижу все единым взором - бескрайние пространства, даль времен, и там заря восходит, разгоняя тьму облаков. О, дивная заря!
        Средь гор сиянье, словно бы от солнца из недр земли и вод, - Страною Света я грезил с детства и ее-то вижу?!
        Фея цветов:
        - Тоски, усталости как не бывало. Он устремился в светлые края, уж без соблазна затеряться в топях.
        Фея гор:
        - Он подошел к подножию холма, заросшего деревьями по склону, и, снова оказавшийся в потемках, он слышит стоны, плач из ям и щелей, из бездн подземных Ада, с сокрушеньем вновь о тюремных мытарствах воспомня, про сущий ад, что люди же творили над ближними из лучших побуждений или во зло, в угоду Сатане.
        Фея вод:
        - О, не оглядывайся! Следуй выше, туда, где видишь уж просветы в небе и в тучах розовый отсвет зари!
        Хор фей, легких световых образований, кружашихся, как в танце:
        - По горным тропам пробирался он, взошедший, словно бы на дальний небосклон, где нет опоры, человек - былинка, летучая, как светлячок, пылинка.
        Он носится, вперяя изумленный взор, над целою страною среди гор, с прозрачным озером из света, - как новая планета.
        Туда ж нет доступа, и он стремглав летит под небосклон.
        Не в силах мы помочь. Упал он наземь. Разбился, верно, на смерть. - В испуге уносятся.
        Аристей падает на лужайку у горного ключа с можжевельником в забытьи, счастливый и обессиленный вконец. Ощутив чье-то присутствие, он открывает глаза и различает облик человека, похожего на его отца, тень из тусклого света.
        Аристей, приподнимаясь:
        - Кто здесь? Вы, принц? Иль джинн, его двойник? Или отец явился привиденьем?
        Даймон подсказывает:
        - Выходит, Троица! Как джинн вселялся я в твоего отца, со смертью - в тело, но не из плоти с кровью, ставшей прахом, а в образ световой, каким был принц.
        На Земле царит ночь. Звезды сияют ярко, в полутьме горизонтов ощущается далекое и близкое присутствие бесконечных пространств без огней, будто перед ними необитаемая планета, и они одни где-то в бездне Вселенной.
        Аристей вскакивает на ноги:
        - Мне кажется, иль было восхожденье повыше облаков, в страну из света, как в камнях драгоценных свет сияет, рождая первообразы растений, зверей и вод, и неба, и людей, - Элизиум теней, или идей? Иль дантов Ад, Чистилище и Рай?
        Даймон с удовлетворением:
        - Здесь на вершинах Шамбала открылась тебе, мой сын: из посвященных ты!
        Аристей, словно бы воочию вновь совершая восхождение:
        - Иду ли я иль возношусь все выше - в чистейшем и чудесном свете!
        Здесь край Земли превыше облаков с сияньем лучезарно нежным света… - Вдохновенный, он весь сияет.
        Даймон, неведомо откуда:
        - Брависсимо!
        - Где ты?
        - Я у себя.
        Аристей, испытывая необычайную легкость:
        - А что со мной? Я умер и несусь в потоке ослепительного света?
        - Нет, ты обрел бессмертье, Аристей!
        Ощутив во всем теле необыкновенную легкость, хоть беги, хоть лети, как в детстве бывало, Аристей вдруг в самом деле уносится в полет, - словно во времени и в пространстве, когда вся земная жизнь развертывается перед ним, - до замка в горах.

        2

        Замок в горах. Одна из комнат в восточном стиле. Аристей и даймон.
        Даймон, сидя на столе в виде нэцкэ, старца, вырезанного из слоистого сердолика:
        - С прибытьем, Аристей!
        - Так, это ты? Простите, это вы? И за кого же меня здесь принимают?
        Даймон, вздохнув:
        - Умер принц, владелец замка. Ты его наследник. Явились на прием твои министры. - Замирает.
        Входит начальник дворцовой охраны граф Фредерик с поклоном, нарочито церемонным.
        Граф докладывает:
        - Явились на прием министры, принц.
        Аристей с невольной усмешкой:
        - Здесь что же государство целое?
        Граф с горделивым достоинством:
        - Покойный принц, великий маг-ученый, здесь создал княжество искусств и мысли, сосредоточив весь процесс познанья в кристаллах - в недрах здешних гор и вод.
        Сокровища, хранимые природой, как и создания искусств и мысли, задействованы для познанья света и мирозданья в целом…
        Аристей, рассмеявшись про себя:
        - Даже так?!
        Граф Фредерик уходит. Почти тотчас и без особых церемоний, что и лучше, вошли молодые мужчина и женщина, одетые строго, но свободные в движениях, деловито-серьезные, - то были первый министр и казначей, а за ними несколько советников, убеленных сединой. Прежде всего именно они чуть ли не хором произнесли необходимые слова соболезнования, кратко обрисовав историю жизни принца, гения, вечно гонимого, тем не менее достигшего впечатляющих успехов в познании природы, тайн жизни и смерти.
        Первый министр и казначей изъявили готовность подать в отставку, если на то будет воля государя. Аристей покачал головой.
        - Да, принц, - сказал первый министр, - ведь все будет зависеть не столько от наших качеств, что, впрочем, тоже немаловажно, но и от новых идей и решений, какие вы соизволите избрать.
        - А есть новые идеи? - спросил Аристей.
        - Идут быстрые перемены. В этих условиях вы, принц, можете стать основателем величайшего Евроазийского государства.
        Один из советников высказался в пользу конституционной монархии.
        - Это новые идеи? - рассмеялся Аристей. - Дело не в формах правления и не в идеологиях, явлениях преходящих, несущих в себе чаще разрушительные начала, а, тут вы правы, в новых идеях и целях для человечества, поскольку все прежние вели и ведут к разобщению народов и к войнам, ныне гибельным для землян.
        - Принц! Каковы они, новые идеи и цели для человечества, на ваш взгляд? - спросила молодая женщина с невинным видом.
        - У нас будет время для обсуждений, - сказал Аристей, задумываясь. - Вот говорят, как о последней истине, частный интерес укоренен в природе человека. Но и общий интерес тоже! Такова диалектика. Борьба общего и частного интереса в человеческой природе - это и есть пресловутая борьба добра и зла. В рамках христианской традиции, да и любой другой религиозной, она извечна. Но сама христианская традиция не вечна. Она лишилась своей актуальности еще в эпоху Возрождения в Европе.
        - Что же остается? - сказала молодая женщина.
        - Как что? Ренессансная традиция, только в полном ее развитии, когда наступает момент отрицания индивидуализма, но с самоутверждением личности, для которой мера вещей не добро и зло с их взаимопревращениями, а красота.
        - Принц! Вы романтик? - воскликнула молодая женщина, улыбнувшись впервые.
        Аристей, разумеется, не согласился.
        - Речь о ренессансной традиции, в которой содержание может быть романтично, с устремлением к беспредельному, но форма классична.
        - Однако мы отвлеклись от насущных вопросов, - вновь заговорил первый министр, впрочем, с интересом слушавший неожиданно вспыхнувший философский диспут. - Принц! Ваше новое положение и молодость создают ситуацию, которая подлежит обсуждению, вне политических целей или в их русле.
        Аристей поднял палец.
        - Мне необходимо прежде всего разобраться с наследием...
        - Принц! Здесь все в порядке, - поспешно сказала казначей.
        - Я имею в виду научное наследие.
        - О, это ваша область, - сказал первый министр.
        Один из советников поднялся. Аристей всех отпустил, кроме советника, который назвался Юлием Владимировичем Суриным.
        - Как! Министры не посвящены в задачи и цели, какие решал принц? - осведомился Аристей.
        - Разумеется, нет. Я тоже не посвящен, уж прямо признаюсь. То же самое, я думаю, можно сказать и о вас, принц, - отвечал благообразный старик с юношескими повадками.
        - Мы остались без царя в голове? - рассмеялся Аристей.
        - Думаю, да. Но, может статься, это к лучшему. Вы молоды еще, вы художник. У вас громадное состояние. Чего вам еще? Не влезайте в политику. Займитесь искусством.
        Аристей кивнул головой, и Сурин, откланявшись, вышел.
        Даймон, засветившись:
        - Была одна заветная мечта - проникнуть в Шамбалу, поскольку в мире все беспокойнее, с чредою войн.
        Аристей с некоторым разочарованием:
        - Страною света с детства грежу я…
        Даймон, просияв радостно:
        - Прекрасно! Цели наши совпадают!
        - А каковы, на взгляд ваш, наши цели?
        - В краях над миром, со страною света, с ее сияньем на заре вечерней и утренней, постиг я тайну света, основу жизни и Вселенной всей.
        А с тем и образ человека можно схватить и воссоздать, живой, телесный, как красками художник, но с холста сойдет он, с возвращеньем к жизни новой.
        - Двойник ли создается?
        - После смерти, когда от тела - прах, нет, воскрешенье, как ангелы, из света и лазури и вечное отныне существо.
        Аристей с сожалением:
        - Но это ж мистика, уже не сказка!
        Даймон:
        - Твои сомнения понятны мне. Но именно тебе их разрешить. - Замирает.

        3

        Охотничий домик на берегу небольшого озера. В шезлонге полулежит золотоволосая блондинка, крупнотелая, но явно еще совсем юная, со ступнями ног почти у самой воды. Аристей останавливается.
        Девушка, глядя сквозь опущенные ресницы:
        - Кого я вижу! Померещилось всего лишь?
        Аристей удивлен весьма:
        - Добрый день!
        Девушка, взглядывая мельком и тут же закрывая глаза:
        - Я вижу! Кто вы?
        - А кто здесь?
        Девушка, мило приподнимая голову, словно утратила представление, где находится, как бывает на пляже, когда в полудреме лежишь, как бы проваливаясь в бездну времен и пространств:
        - Здесь? И где мы? Нет, я сплю.
        - Ну, так, проснитесь! - Щекочет ей пятки, решив, что его разыгрывают.
        Девушка весело:
        - Ай! Легко сказать! Бывает ведь ужасно! Рада бы проснуться, только пробужденье - сон. И вы - мой сон. Вы были только старше. Я знала вас, поэтому и снитесь.
        - Сдается мне, и я вас видел где-то. Вы были только старше, чем сейчас. А ныне столь чудесно юны…
        Девушка, вскакивая и пошатываясь:
        - Да-а?!
        Аристей подхватывает ее и опускает в шезлонг. Из охотничьего домика прибегают старый слуга и молоденькая горничная.
        Горничная с изумлением:
        - Поднялась на ноги сама? Ах, принц! Так, вы способны пробудить ее!
        Аристей, уходя в сторону и доставая записную книжку с брелком:
        - Что с нею? Кто она? Откуда здесь? Мне кажется, я знал ее когда-то, да старше, молодою женщиной, теперь она подросток с красотою, божественной, как и сказать иначе.
        Даймон смеется, весьма довольный:
        - Зовут ее недаром ведь принцессой, утратившей от бедствий образ свой, самосознанье личности и память, с тем опыт наш не может завершиться, с ее счастливым пробужденьем к жизни.
        - Не скажешь, знать не знает о себе.
        - Да, память как прапамять в ней жива. И можно пробудить, как расцветает цветок, увядшим идентичный, вновь. И человек бы повторился снова, бессмертье, как растенья, обретя.
        Аристей:
        - Ах, вот какие цели и задачи!
        Даймон не без важности:
        - Да, это ж цели и самой природы, к решению которых подключает и человека, наделив его всей мощью разума и воли к жизни. Покамест перед нами изваянье из света и воды, с игрой фонтана, как будто в унисон с восторгом нашим.
        - Нет, нет, она живая. Только спит.
        - Она как заколдована. И кто же проникнет в заколдованное царство, коли не принц?
        Аристей задумывается:
        - Как снять заклятье зла? Как в сказке, поцелуем? Нет, довольно! Хочу я сам проснуться. Мне пора! Я слышу зов.
        - Ты волен быть повсюду.
        - А ты?
        - Отныне я всегда с тобой! Брелок - удобство для общения. Ведь мир через глаза твои я вижу.
        - А я через твои - мир беспредельный во времени и дня и всех столетий?
        Даймон:
        - Тебе открыта книга бытия. - Замирает.
        Аристей взлетает в сияющем потоке света, но сам невидим.

        ЧАСТЬ II

        ГЛАВА ПЕРВАЯ

        1

        Мансарда с окном на крыше высоко над городом. В комнату входит Эста в вечернем платье; из передней слышен голос Дианы: «Ты лучше смотри за своей любимицей!» Эста приоткрывает окно, откуда виден город сверху, весь в лунном сиянии, с золотым блеском крестов. Возвращается хозяйка Серафима Ефимовна, Фима, няня Эсты.
        - Простудишься ты, Эста. Схватишь насморк. А ангел прилетит, его увидишь и так; вся горница засветится!
        Эста с недоумением:
        - О чем ты, няня? Ты меня пугаешь.
        - Ты нынче вся сияешь, как невеста. Лишь нет фаты. Уж сняли с головы? Жди нареченного теперь со страхом, то будет ангел или бес, кто знает?
        Эста, закрывая окно:
        - Ну, няня, напророчишь мне беду.
        - О, Боже, упаси!
        - Ты мне не рада?
        Фима улыбается:
        - Тебе всегда я рада, ты же знаешь. С театра ты заедешь - прямо праздник. Но в чем, голубушка, ты провинилась?
        - Ни в чем. Все это козни Афродиты. Теперь она поссорилась и с сыном. - Переодевается для сна.
        Фима с усмешкой:
        - Лукавый ангелочек с крылышками, он всюду сеет похоть и разврат…
        - Да, да, ты об Амуре говоришь, с его иным прозваньем Купидона… Но он на самом деле не такой, и имя настоящее - Эрот!
        Фима без обиняков:
        - Амур, иль Купидон, или Эрот - один ведь черт соблазнов и греха!
        Эста, укладываясь в постели:
        - Ну, это у него такая слава.
        Фима, перекрестив барышню, уходит на кухню, где обыкновенно спит в холодную пору.
        Поверх коротких занавесок видны белые облака в лунном сиянии. И вдруг, как птица с вышины, снаружи у окна является Леонард.
        Эста, вскакивая и открывая окно:
        - Как вы меня нашли? И почему на крыше вы?
        Леонард, весьма сердитый:
        - Вас увезли. Куда? Отправившись по крышам, видя город, как на ладони, я увидел вас, ваш образ, как из света… О, Психея!
        - И вправду я Психея? Это сон! Ночь бракосочетания Психеи с неведомым еще ее супругом? - Словно вовлекается в сказку.
        Психея не видела его, но осязать руками, губами, ногами не только могла, а стремилась невольно, желая понять, с кем же пребывает на брачном ложе; по всему, сомнений нет, юноша, прекрасно сложенный, с нежнейшей кожей, трепетный, влекомый к ней любовным томлением, все более разгорающимся до страсти.
        - О, как прекрасна, как прелестна ты в сияньи глаз и женской красоты!
        - Меня ты видишь? Ах, и я тебя! Как! Это не во сне? Не сказка это?
        Фима за дверью:
        - Да, с кем ты разговариваешь, Эста?
        Эста, вскакивая на ноги, шепотом:
        - Беги! - Громко. - Да, что такое? Я сейчас! - Открывает окно.
        Леонард, поспешно одеваясь и вскакивая на подоконник:
        - Меня ты гонишь, испугавшись няни?
        Эста с ужасом:
        - Что было здесь? О, Боже!
        Фима, вбегая в комнату:
        - С нами Бог! Прочь! Изыди, сгинь, Сатана!
        Леонард скатывается и падает с крыши.

        2

        Квартира, в которой живет Леонард. Комната с камином. Леонард лежит на черном диване с высокой спинкой. Стук в дверь. Входит Аристей, одетый, как англичанин.
        - Приветствую тебя, мой друг. Ты жив!
        Леонард, словно бы сонный:
        - Откуда вы? И кто? Из-за границы? Английский лорд?
        Аристей смеется:
        - Нет, милый мой, я принц. Рассказывать не стану, не поверишь. Я рад тебе. Но что еще случилось? На гребне счастья новая беда?
        Леонард, словно просыпаясь:
        - Ах, как я рад! Я знал, увижусь с вами. Присутствие здесь ваше ощущал и прежде я, а ныне зримо видел еще со сна, и вы мне улыбнулись. Что, вам открыта жизнь моя?
        Аристей, прохаживаясь по комнате: - Не знаю. Но иногда, в просвете бытия я вижу что-то, словно бы виденья в сиянии небес иль тихих вод.
        Но о тебе я слышал от княгини. Как ты в окно вломился, будто спьяну, до смерти напугав старушку с Эстой, и вдруг скатился с крыши и пропал.
        Леонард, расхохотавшись превесело:
        - Ах, даже так! И непременно спьяну?
        - Ну, значит, все-таки не Сатана из преисподней прилетал, а некто, кого страшатся люди, даже боги?
        - О, Феб! В кого ты превратил Эрота пророчеством своим?
        Аристей, схватывая новую мысль:
        - Иль он предвидел, как в мире христианском первосущность Эрота претерпеет измененья?
        Леонард с интересом:
        - Он в мире христианском Люцифер? Не мог поверить я!
        - Скажи, как Эста?
        - Упавши с крыши, я унесся в гневе, низринутый, казалось, в самый Ад. Бог весть, когда, вернувшись, я зашел к Ефимовне. Но Эсты не застал. Записку от Дианы мне вручили. - Показывает.
        Аристей читает: «Ради всего святого, если это для вас не пустой звук, прошу оставить в покое Эсту. Когда она придет в себя и ежели пожелает объяснений от вас, я дам вам знать. Диана».
        Леонард в тоске:
        - Свиданье символическое было задумано. Но Эсту увезли! С отчаянья унесся я куда-то и вижу вдруг ее в окне мансарды…
        Старушка приняла за Сатану!
        И Эста испугалась с нею, словно я превратился тут же в Люцифера!
        Аристей, утверждаясь в своей догадке:
        - Эрота первосущность претерпела метаморфозы в мире христианском. Ты Люцифер, мой друг, не Сатана, ведь это темное начало, зло, в тебе же свет, как от Венеры в небе!
        Леонард с сомнением:
        - Но Люцифер-то вы, я Ариман, так по природе и Эрота будет…
        Аристей, рассмеявшись:
        - То христианская традиция, а есть классическая, да еще, ты знаешь, ренессансная, - не станем мы замыкаться ни в одну из них. Но мне пора. Увидимся еще.
        Леонард, задумываясь о новой напасти, в какой оказался:
        - Я рад, что вы вернулись. Буду вашим я спутником, как бес растленья, или сам Люцифер, несущий свет познанья…
        Аристей церемонно раскланивается и уходит.

        ГЛАВА ВТОРАЯ

        1

        1
        Дом Легасова. Кабинет. Легасов, входит Аристей.
        - Ах, это вы! Нетрудно вас узнать. А говорят, какой-то англичанин из Индии, с кем я веду дела.
        Аристей деловито:
        - С какой бы стороны ни подойти, у нас есть общие дела, выходит. Приветствую я вас, мой компаньон!
        - Боюсь, обрадовать мне нечем вас.
        - Лишен я прав и состоянья, да? Но вы-то процветаете, надеюсь. Поговорим однако о делах мы позже. Как Диана?
        Легасов важно:
        - Что Диана?
        - Здорова?
        - Так себе. Благодарю.
        - А Эста?
        Легасов, оживляясь:
        - Не слыхали?
        - Что такое?
        - Беднажка! Боже! Все Эрот, Эрот. Да ныне все у нас перевернулось… Эротика туманит всем мозги. Ну, это понимаю. Но свихнуться такой хорошенькой - на этом самом?
        - Скажите толком, что еще случилось?
        Легасов, выйдя из-за стола:
        - Представьте: в кабачке с его угаром дается представленье о Психее, все ищущей Амура по столетьям и странам, - есть у нас такая пьеска.
        Как водится, ей нужен идеал, какого на земле и не бывает. Романтика с эротикой в придачу.
        В разгаре представленья входит в зал гречанка в белой тунике из шелка, в сандалиях, в плаще пурпурном, словом, красавица, богиня красоты со взором неземным, - все замерли в испуге словно, в сладостном волненьи.
        Она же спрашивает, как нарочно, не видел ли Эрота кто? И в слезы! Идет, пошатываясь от конвульсий, от встрясок в теле, будто бы пьяна, уж явно не в себе.
        И смех, и ужас по залу пронеслись: «Психея! Боже!» И шутки, и аплодисменты с «Браво!»
        Она ж в испуге пригрозила местью Эрота за обиды ей, Психее, в гримасах диких в бешенство впадая.
        Там оказался, к счастью, наш знакомый, он дал нам знать и Эсту сам привез, притихшую от слабости и боли - не тела, а души в ее тревогах, что вынести, пожалуй, тяжелей.
        Аристей, вздохнув:
        - Позвольте свидеться мне с Эстой.
        - Нет. Я б не желал, чтоб вы искали встречи с Дианой тоже.
        - Понимаю вас. Но все же свидеться я должен с ними. От них узнаю, как мне быть, что делать.
        Легасов, вынимая часы:
        - Простите, все дела. Мне надо ехать.
        Выходят из кабинета; на площадке лестницы Эста. Взглянув на Легасова, Аристей раскланивается.
        Эста, рассмеявшись:
        - Не уходите, Аристей! Диана и я, вы знаете, мы рады вам.
        Легасов поспешно уходит.
        - Вестей от вас мы долго не имели. Боялись худшего.
        Входят в гостиную.
        - Диана в церковь вдруг зачастила; мы молились Богу о всех, кто страждет в тюрьмах и скитаньях.
        - Скажите, Эста, что случилось с вами по вашему, конечно, разуменью?
        - Боюсь, вступила я в игру Эрота всерьез, ну, и попалась, как девчонка, на радость Сатане, как говорится, - с откровенной улыбкой. - Да вы с Дианой не скучали, а?
        Нет, нет, шучу; на языке все гадость двусмысленная вертится и пуще, как будто вывалялась вся в грязи. - Выбегает в смятеньи.
        Аристей, достав блокнот с брелком:
        - Ну, что такое?
        Даймон шепотом:
        - Можешь ты спасти Психею, воссоздав чудесный образ.
        - Но почему Психею, а не Эсту?
        - Нет, девушку спасти уже нельзя, в безумье впав, она Психеей стала, и этот образ, как спасенье, ей.
        Аристей усомнился:
        - Как мой рисунок может воссоздать и плоть, и кровь, и память поколений?
        Даймон рассудительно:
        - Гармония частей дает эффект, - как в жизни, и в искусстве, - красоты, феномен, как в цветке, материальный и эстетический, уже духовный, что в идеале образ человека, из света сотканный его венец.
        - Так, это личность проступает в свете, как на картинах, и она жива? Что если, как принцесса?
        - Опыт, знаешь, не завершен. Но спящая принцесса, как «Спящая Венера» Тициана или Джорджоне, что-то ведь и значит? - Замирает с возмущенным видом.
        Бесшумно входит Эста и зачарованно глядит на нэцкэ.
        Аристей, набрасывая на листе блокнота карандашом:
        - Возможно, Эста, видели рисунок с античной группы: нимфа и сатир, - она столь хороша, как Афродита, сатир же тянется рукою к ней?
        Эста с телодвижением, словно готова сейчас скинуть с себя все:
        - Нужна ведь обнаженная модель!
        Аристей с крайним смущеньем:
        - Нет, нет, просить о том не смею я. Да вижу я, угадываю ясно, ведь грация во всех изгибах тела, как танец, обнажает естество…
        Эста, пребывая по всему в чудесном настроении:
        - Ну да, потом проверить можно будет, насколько вы все угадали верно.
        Аристей удивленно:
        - А в козлоногом вижу я Эрота!
        - Конечно.
        Аристей, отрывая лист:
        - Дело сделано? - Передает Эсте, та весело смеется. - Рисунок, как вещь разоблачительную, лучше, пожалуй, уничтожить?
        Эста с веселым любопытством:
        - Нет! Но что имело место здесь? Иль волшебство с участьем старца со светящим взором? Сеанс леченья? Я пришла в себя! В чем заключается участье старца? Он водит кончиком карандаша?
        Аристей, уверовав нежданно в силу даймона:
        - Рисунок мой, со всею гаммой мыслей и чувств при восприятии модели, что для него проект для воссозданья живого образа из нитей света.
        Эста, догадываясь:
        - Воссоздана я как Психея?
        - Да.
        - И нечто уж случилось и с Эротом?
        Аристей с удивлением:
        - Похоже, да.
        - Прекрасно! Но теперь в нем видят ведь скорее Люцифера? Переродился он? А как же я?
        Входит Диана, одетая, как всегда, изысканно и нарядно.
        - Прекрасно! Неужели, Аристей, у вас нет больше дела, чем возиться с мальчишкой, что чинит уже разбой?
        Эста, весело и легко завертевшись:
        - Диана, не поверишь, я здорова!
        Диана, разглядывая рисунок:
        - А это что? Как! Вы с нее писали?
        Аристей:
        - Диана, здравствуй!
        Эста смеется:
        - Объясню все позже. - Уходит с рисунком.
        Аристей в досаде:
        - Рисунок с древнегреческой скульптуры. Я лишь придал вакханке и сатиру черты влюбленных наших - им на счастье. Здесь красота, веселость - как катарсис.
        Диана, порывисто обнимая его и целуя:
        - Я снова вся люблю тебя. Но это надолго ли? Я все теряю силы; ты возвращаешь к жизни на мгновенье, чтоб лишь продлить мне муки бытия.
        - Я должен завершить портрет, Диана.
        - Нет, нет! Ведь я почти призналась в том, что увлеклась тобой. Теперь что делать? Признаться, пала я? Мне ничего не будет, но тебя опять упрячут без всякой видимой вины, ты знаешь.
        Аристей, поднимая голову:
        - Я никого на свете не боюсь. Лишь смерти я, небытия боялся во веки вечные. Не быть всю вечность, как будто не было меня на свете?
        Будь мотыльком с сознаньем мирозданья, творения безвестного творца, и то бы возроптал; я человек и равен буду познанной Вселенной. И это не бахвальство, если б знала! - Усмехнувшись вдруг. - Да мне ведь друг теперь сам Сатана.
        Диана, отходя от него:
        - Вы все еще не наигрались, Боже! Так знай, на исповеди я была, с раскаяньем я обрела смиренье без страха и упрека смерть принять.
        И снова ты смутил мне душу счастьем любви безумной - Сатане на радость.
        - Что слышу я от Евы просвещенной? Какой в России нынче век идет?
        - О, не смущай мне душу, Аристей! Чего ты хочешь от меня?
        Аристей с мыслью в глазах:
        - Любви и счастия, сказал бы я, но это не цель для высшей жизни и стремлений, во что мы ныне все вовлечены в России, устремленной в мир грядущий в оковах и порывах небывалых, впервые впереди Европы всей, клонящейся, как Древний Рим, к закату, с рожденьем новым в красоте...
        - Увы!
        Аристей сосредоточен:
        - Взыскуя совершенства, как бессмертья, в бореньях, в неустанном восхожденьи достиг вершин, где свет творит идеи и образы земного бытия, наверное, недаром и хранит.
        Поверить трудно, я в сомненьях тоже...
        Причастный к тайнам, я обрел бессмертье и дар творить живую жизнь из света.
        - В смиренье впала я, а вы - в гордыню. Великий грех.
        - Да, Люциферов грех. Монахиней заговорила Ева. Вступайте в монастырь. Я вас найду...
        - Чтоб душу погубить мою?
        - Спасти! - В досаде выбегает вон.
        - Творец небесный!

        2

        Аристей с головой ушел в работу и не заметил, как прошла весна, и настало лето красное, душное и пыльное в городе, и с опозданием засобирался на поиски дачи, не уверенный, по какой из линий железной дороги выехать. В дверь постучали, и прислуга сказала, что его спрашивают.
        - Кто?
        - Дама.
        - Какая дама?
        - Молодая, красивая, богатая.
        Он уже отвык от посещений тех, кто связан с революцией, но потаенную жизнь, дорожа уединением, продолжал.
        - Проси.
        Вошла Диана с независимым видом, одетая, как всегда, изысканно и нарядно, и Аристей тотчас забыл, где он находится, словно повстречал ее на людях, и его могут не заметить, поскольку есть все основания считать, что им недовольны. Не выражая ни удивления, ни смущения, соответственно, как и она, он поклонился. Дверь за нею затворили, Диана огляделась .
        - Мы одни, - сказал Аристей. - Какими судьбами?
        - Здравствуй! - глаза ее заблестели. - Ну, во-первых, портрет мой не окончен. Если вам все равно, мне - нет. Вы забыли о нем? Покажите мне его.
        - А во-вторых? - Аристей прошел за стол, за шкаф в поисках холста. - Ну, а во-вторых, проезжала мимо.
        - Как кстати!
        - Просто я собираюсь уехать в Савино.
        - Надолго? - он вынул холст.
        У Дианы чуть не вырвалось с языка: «Навсегда!»
        - Как! Портрет готов?
        - Готов? Как я мог работать над ним без вас? А, впрочем, - Аристей сам удивился, - чего же здесь недостает, кроме фона? Мне не хотелось воспроизводить кресло, на котором вы сидели, и часть интерьера, всю эту излишнюю роскошь... Я предполагал сделать фон нейтральным. Но с какой стати? Представим: вы сидите на террасе сельского дома, а за вами открытые пространства реки, леса, неба, откуда вы собственно родом. Вы весьма кстати проезжали мимо.
        - Рада слышать! - улыбнулась молодая женщина, однако тут же деловито заметила, что пригласить его на дачу она не может. - Я должна оберегать Эсту от вас и от Леонарда. Надеюсь, вы меня понимаете? - вдруг спросила она с вызовом.
        - Нет, - покачал головой Аристей. - Садитесь. Нам необходимо объясниться.
        - Да-а?
        - И это, конечно, единственная причина, почему вы решились на наше свидание, за которое я бесконечно благодарен вам. Милая, милая Диана! Я давно влюблен в вас, и вы прекрасно это знаете, - с этими словами он подошел к ней, протягивая руки и ожидая, что она бросится ему на шею.
        Взволнованная донельзя, Диана все же не потеряла самообладания и, прищурив глаза, сказала с вызовом:
        - Вы ошибаетесь. Я приехала не на свидание. Если бы было так, я бы не стала играть в прятки, как вы любите.
        - Значит, я один играл в прятки, а вы не при чем? - рассмеялся Аристей. - Ах, да, Эрот!
        - Что Эрот?
        - Он-то разыграл нас.
        - Нет, говорят о Люцифере, - невольно рассмеялась Диана, вспомнив сцену в Эдеме.
        - И правда! - Аристей тоже рассмеялся и взял ее за руку.
        Диана выдернула руку и проговорила тихо:
        - Дьявол. Зачем ты с Эсты, видя, что она не в себе, писал нимфу?
        - Боже правый! Да это рисунок с древнегреческой скульптуры. Я воспроизвел его, придав нимфе и сатиру черты Эсты и Леонарда, что весьма забавляло Психею. Здесь красота и греческая веселость в чистом виде. Если угодно, катарсис, что излечивает от отчаянья и безумия. Вы удовлетворены?
        Диана впервые, как вошла к нему, смутилась и, пряча лицо, приласкалась.
        - Могу ли я быть удовлетворена, - шепотом проговорила она, - если я еще ничего не получила после стольких головокружительных порывов и решений - ни портрета, ни... Я потеряла голову. Но это ненадолго. Как хорошо! Я теряю силы, а ты возвращаешь меня к жизни.
        - Я приеду к вам на дачу с портретом, - целуя молодую женщину, Аристей деловито сказал.
        - Невозможно. Мы там будем у всех на виду. Скажу больше: муж заподозрил нечто относительно нас и поддразнивает меня. Правда, похоже, он думает, что я ни на что не решаюсь. Поэтому я и не скрываю, что немножко увлеклась тобой.
        - Немножко?
        - Как я должна была сказать? Я люблю тебя, как самую жизнь, что оставляет меня ежечасно? Это я прервала сеансы, чтобы ты ничего не заметил или не вообразил. Как видишь, я играю в открытую.
        Аристей покачал головой.
        - Когда он поймет, что я пала, я и в этом признаюсь, и вся вина падет на него же самого, поскольку сам взял на себя обязательство перед Богом и людьми руководить мною во всем. Мне ничего не будет. Зато с тобой он может посчитаться как-нибудь. Берегись.
        - Я никого не боюсь, - серьезно отвечал Аристей. - Ты знаешь, теперь мне сам черт друг.
        - Что-о?
        - С Леонардом происходят дивные вещи.
        - Он еще не наигрался в Эрота?
        - Он не играл, - возразил Аристей. - Или играл, как и ты, в открытую. И знаешь, почему ему не везет?
        - Почему?
        - Потому что он пребывает в чуждом для него мире. Эрот - божество языческое, или, лучше сказать, как Платон, демон, связующее начало между людьми и богами. А вокруг христианский мир, где Эрот пребывает в изгнанничестве, униженный и оклеветанный, ибо все, что с ним связано - грех, начиная с первородного греха. Словом, в сем мире он изначально есть тот, кого именуют Сатаной.
        - Неужели это правда? Вы серьезно? - Диана испуганно вздрогнула и отпрянула от Аристея. - То-то он до смерти напугал Фиму. Это ужас что такое. Мне давно пора.
        - Так и уходишь, - с сожалением вздохнул Аристей.
        - А что же делать? Я теперь и любви боюсь, как и смерти. Лучше, чем в Эдеме, вряд ли уже будет.
        - Диана, не бойся смерти. Я верну тебя к жизни, - невольно произнес Аристей, взглядывая на нэцкэ на столе. Даймон весь засветился, словно ожил и задвигался.
        - Что это? Это и есть ваш талисман, о котором Эста рассказывает чудеса? Мне пора. Мы увидимся, когда портрет будет кончен, с фоном, какой вам заблагорассудится запечатлеть.
        - Когда вы уезжаете?
        - Ближе к осени, - Диана задумалась. - Или со дня на день.
        - В таком случае, я приеду с портретом в Савино.
        - Нет, прошу вас, - забеспокоилась Диана. - Лучше пусть портрет останется у вас, - на ее глазах показались слезы, и она испуганно прижалась к нему. И он понял, что она приехала увидеться с ним на прощанье.

        ГЛАВА ТРЕТЬЯ

        1

        Петергоф. Берег моря у дачной местности. Аристей и Леонард. На холме одна из дач в два этажа с башенкой привлекает внимание художника. Это дача Легасова в стиле модерн.
        Аристей переглядывается с Леонардом:
        - Видать, костюминированный вечер. Мы ехали сюда?
        Они случайно встретились у вокзала, Леонард, заговорив с Аристеем, последовал за ним.
        - Я ехал с вами. Поскольку нас не приглашали, вряд ли нам будут рады… Что ж, мы разыграем у моря публику потехи ради!
        - Явиться хочешь в новом амплуа?
        На берегу моря с выступающими из-под воды валунами и песками, подступающими к обнаженным корням сосен, выстроившихся полукругом, создавая как бы естественную сценическую площадку, двое мужчин - один в светлом дачном костюме, другой - в легкой сине-белой блузе - останавливают двух барышень в летних платьях и шляпках.
        Леонард (как Ариман):
        -Прекрасный вечер, барышни прекрасны! Позвольте с вами мне заговорить, поскольку вижу интерес взаимный… Вам приглянулся мой приятель явно, и вы, как Ева, в том, конечно, правы. Могу его представить: Люцифер!
        Девушек звали, как стало ясно из их болтовни, Маша и Глаша.
        Маша воскликнула:
        - Ах, боже!
        Глаша переспросила:
        - Люцифер? Он, что же, дьявол?
        Аристей смущенно проворчал:
        - И так всегда.
        Леонард со смешком, очень подвижный:
        - Нет, милые мои! Да разве он похож на дьявола?
        Маша резонно заметила:
        - Кто знает, мы ведь дьявола в глаза не видели, но слышали немало.
        Глаша усомнилась:
        - Нет, нет, он не похож на дьявола, скорей внушает мне доверье он, хотя есть странность в нем. Уж очень грустен и больно уж серьезен он. Как Демон.
        Леонард в восторге:
        - О, милая, ты к истине близка, гораздо больше, чем представить можешь.
        Внизу у воды собирается публика с возгласами «Артисты? Комедианты!»
        Маша проявила осведомленность:
        - А хороша ли истина? Не он ли в Эдеме Еву соблазнил сорвать запретный плод, вкусить его с Адамом, и наших прародителей изгнал из Рая Бог?
        Леонард удивленно:
        - Нет, не совсем так было. Ведь если о соблазнах говорить, по чести, это по моей уж части.
        Глаша с хитрецой:
        - Ну, это мы заметили. А кто ты?
        Леонард обратился, словно в зал:
        - Эдем! Мужчина, женщина нагие, невинные, как дети. В чем же счастье? В трудах лишь только и в молитвах Богу?
        Так это ж монастырь, никак не Рай, когда бы не взросло познанья древо. И им-то привлечен, явился ангел, наскучив в небесах все петь псалмы, а с ним и я, по ангельскому чину, как подмастерье или паж веселый; и за мои проказы Люциферу все доставалось, я ж в тени держался.
        Маша строго:
        - Проказы с Евой ты творил, а, бес?
        - Да, да! Ведь Люцифер все больше Еве о красоте Эдема толковал и даже приодел, ну, так, слегка, из света соткав дивные шелка, в те первообразы вещей от века вы драпируетесь, и заблистала праматерь прелестью неотразимой, что даже ангельская рать слеталась полюбоваться ею…
        Люцифер, я думаю, влюбился в ученицу, и Ева не осталась равнодушна; и весь Эдем благоухал и пел, и нега, и томленье разносились с волненьем, с грустью и тоскою, чего терпеть, по правде, не могу.
        Голоса из публики:
        - Однако, как он разошелся. Бес! Как обезьяна, гибок и подвижен! А речь ведет опусную. Потеха!
        Леонард с живостью:
        - Поведал я Адаму анекдот про змия, возбудив в нем вожделенье и ревность к Люциферу, по сему Адам наш впал в смятенье, даже в ярость и на жену набросился, срывая с нее одежды и пугая змием, пока ему не предалась она, как мужу своему и господину.
        Голоса из публики:
        - Нет, это уж бесстыдство! Да, кощунство! Сюда полиция сейчас нагрянет. Ах, лучше от греха подальше! Тсс!
        Леонард с упоением:
        - Они спознались в сладостных объятьях и упились восторгами, мне в радость. И в чем же счастие Эдема, если не в первой брачной ночи и любви?!
        Глаша с волнением:
        - Вот как на самом деле было, значит.
        Маша смеется:
        - И ты поверила? Все это сказки, чтоб головы нам легче задурить.
        Глаша не возражает:
        - Хотя и старомодно, но приятно. Вы так нам не назвали ваше имя.
        Леонард с важностью:
        - По-разному зовут. Я - Ариман.
        Глаша:
        - Ах, бес растленья!
        Леонард с горделивым смиреньем:
        - Да, я бес растленья, желанный столь для твари, утомленной то яствами, то скукой, то работой, но чаще и сильнее вожделеньем. Что вас томит сейчас? Я призван вами. И в чем моя вина? Я ваш слуга и властелин. Вся тварь земная служит с охотой превеликой мне!
        Маша пугаясь:
        - Нет, это сумашедший, я боюсь! И друг его, наверное, того...
        Глаша, обращаясь к Аристею:
        - Нет, я не тварь дрожащая и бесу служить не стану ни за что на свете.
        Леонард к Аристею:
        - Ну, вечная история, ты, где?
        Аристей, глядя на море:
        - В начале и в конце - времен и века.
        Дивная, в полнеба заря освещает мир, столь же реальный, сколь и баснословный в своей беспредельности во времени и пространстве, точно спали все преграды между видимыми и невидимыми сферами бытия.
        Раздаются аплодисменты. Среди публики ряд лиц в маскарадных костюмах.
        Две дамы в масках приближаются к комедиантам, что вновь привлекает внимание публики. В одной из них Леонард узнает Эсту, та отшатывается от него, и между ними разыгрывается пантомима.
        ЛЕОНАРД, протягивая руки: почему вы бежите меня?
        ЭСТА В МАСКЕ, отступив назад, выражает молча явное недоумение, мол, как ей не бежать от столь назойливого преследования.
        ЛЕОНАРД, переходя на язык жестов, выражает уверенность, что знает, кто она, и вы меня, надеюсь.
        ЭСТА В МАСКЕ очень мило вскидывает чудную головку как бы с возгласом: а кто же я? Нет, нет, вы ошибаетесь, я вас не знаю.
        ЛЕОНАРД соглашается, мол, хорошо он ее не знает, его-то нельзя не знать, ведь собрались здесь, если не чествовать его, во всяком случае, поглязеть на меня.
        ЭСТА В МАСКЕ: О, да, обдавая его всего холодом.
        ЛЕОНАРД застывает, словно схваченный крещенским морозом, весь в инее или во льду, что издает звон.
        Диана в чудесной полумаске Аристею:
        - Что вздумалось разыгрывать вам здесь? Вы у полиции уже на мушке, жандармы явятся без промедленья.
        Аристей смеется:
        - Не мы разыгрываем публику, прообразы ее исканий вышли наружу с новым обращением…
        - Мы погружаемся в средневековье?
        - Скорей в закат эпохи Возрожденья в России, так неузнанной еще…
        ЭСТА В МАСКЕ, выражая великую грусть и печаль в простых шагах, как искуснейшая балерина: а знаешь ли ты, за время твоих странствий боги Греции умерли?
        ЛЕОНАРД, делая высокие прыжки вокруг: как! Боги Греции умерли?!
        ЭСТА В МАСКЕ, убегая от него: неужели нельзя было хоть изредка возвращаться на родину? Ты мог забыть несчастную Психею, но родину и ее богов - как? Это не проходит даром. Твоя душа претерпела изменения. Желая добра, ты служишь злу. И вот ты являешься Сатаной, в ком люди видят врага рода человеческого. Зачем тебе чужая личина? Славы она тебе не принесет. А хулы и клеветы и за Эротом тянется бесконечно.
        ЛЕОНАРД, делая в крайнем отчаянии и восхищении ряд головокружительных прыжков: О, Психея! Премудрая, милая, божественная! Упреки твои справедливы. Ужасно, если я первопричина гибели богов!
        Аристей показывает Леонарду на неведомо откуда взявшийся остров из южных морей, с кипарисами, неподалеку от берега.
        Голоса из публики:
        - Что это там? Мираж? Фата-Моргана! Что происходит? Это представленье?
        Возникает, как на сцене, каменистая возвышенность с разрушенным храмом, с остовами колонн под голубым небом полуденного края, куда Леонард переходит, казалось, по валунам. На склоне холма и в воде всюду лежат груды удивительных камней - туловища, ноги, головы, руки беломраморных статуй.
        Диана в маске, хватая Эсту за руку, словно боясь, что та последует за Леонардом, Аристею:
        - Что дальше? Вас ведь схватят вновь.
        Аристей, смеясь, радуясь нежданным приключениям:
        - На остров никто не вступит, кроме нас. Прощайте!
        Голоса из публики:
        - Полиция! Дворцовая охрана. Комедианты! Доигрались! Боже!
        На дорожке среди сосен показывается конная полиция… Аристей, не касаясь ногами поверхности воды, перебирается на другой берег, и остров из южных морей исчезает, как корабль в сиянии вод и небес. Публика, словно очнувшись от наваждения, разбегается. Диана и Эста, как зачарованные, в масках, стоят у моря.

        2

        Разрушенный храм. Остовы колонн, часть стены и пол, покрытый слоем земли и заросший кустами, - все здесь обвито плющом, выпускающим новые побеги и цветы как будто на глазах.
        Леонард находит в густой траве статую сатира, который, впрочем, может сойти за Диониса или Пана, и вносит ее в храм.
        Знатная дама с сопровождающими ее особами, одетыми если и проще, но во всем подстать ей, наблюдают за юношей, посмеиваясь одинаково и заговаривая разом, как Хор из трагедии, а роль предводительницы Хора берет на себя Левкиппа, как зовут знатную даму.
        Хор женщин:
        - Откуда взялся он такой, с прозваньем, которое нам лучше и не знать. Поверим ли Асклепии- колдунье? Он демон? Разве страшный так уж очень?
        Левкиппа, стараясь быть посерьезней:
        - Но демон ведь лукав, не забывайтесь. Как искуситель Евы, он обрел над нами, всеми женщинами, власть, погибельную для души и тела, сладчайшую и горькую, как смерть.
        Хор женщин:
        - Вы правы, да. Но стоит поразмыслить, как ясно нам, что гибельная власть Эрота милого одна желанна и сладостна настолько, если даже ввергает в горе и приводит к смерти.
        Левкиппа:
        - Ну, что ж, бегите в горы к тем несчастным, вообразившим, что они вакханки, и пляшут, скинув платья, исступленно под дудки пастухов в рогах сатиров.
        Хор женщин:
        - Не о Дионисе ведем мы речь. Уж лучше с юношей заговорите. Как видно, он бездомный, - приюти! Пускай с собою нет ни стрел, ни лука, уж отблагодарить найдет он способ.
        Левкиппа недовольно:
        - Смеетесь вы? В языческие басни я верить не должна.
        Хор женщин:
        - Но отчего же? Они ничем не хуже притч и сказок из Библии, преданий старины соседних стран, не Греции, увы!
        С гор несет эхо: «Эвое!»
        Левкиппа смотрит на склоны гор с любопытством:
        - Все тянет вас одеться в козьи шкуры, обвить венками головы, запеть и заплясать, вопя: «Воскрес Дионис! Воистину воскрес!» И: «Эвое!»
        Хор женщин:
        - Левкиппа, удержав нас от безумств, была права; из города несутся, как на охоту, всадники и псы.
        Левкиппа с тревогой:
        - О, юноша, кто б ни был ты, укройся!
        Леонард приветливо:
        - О, госпожа, я здесь не для того, чтоб прятаться. И от кого ж, скажите?
        Левкиппа, показывая рукой в сторону:
        - Правитель города и стража злая, в бесчинствах озверевшая совсем. Не миновать беды. Облава будет на женщин, упоенных сладострастьем свободы, счастья на земле весенней, безумных и веселых, но гонимых, как боги Греции и изваянья.
        Леонард, взглядывая на горы, с изумлением:
        - На празднество явился сам Дионис в венке из винограда и с тимпаном, и с тирсом, что увит плющом в цвету! Куда же страже - против сына Зевса?
        Всадники останавливаются у храма; правитель приветствует знатную даму настороженно. Звуки флейты и возгласы вакханок разносятся над долиной горной речки.
        Правитель угрюмо:
        - А это кто? Там что еще такое?! - Части стражников знаком велит помчаться в горы.
        Леонард, вскарабкиваясь на высокую сосну:
        - Могу сказать, что происходит там.
        Правитель:
        - Что видишь там, как на духу, поведай!
        Леонард:
        - Сплетают женщины венки и пляшут; иные на деревьях, точно я, сидят, без страха выпасть, словно птицы, и желуди, морозцем схваченные и ныне сладкие, едят, как дети.
        Там много и детей, им праздник - в радость.
        Правитель, бросая взор на женщин:
        - Какой же нынче праздник, черт возьми!
        Леонард:
        - Там празднество в честь бога, что страдал и умер, и с весною вновь воскрес.
        - Да ты о ком? О сыне Божьем?
        - Да. О сыне Зевса.
        Правитель с удивлением:
        - Как! Не о Христе ты? О сыне Божьем, что страдал и умер, чтобы затем воистину воскреснуть?
        Леонард:
        - Многоразличны божества и схожи.
        Правитель:
        - Эй! Нет богов, один есть Господь Бог.
        - А сын его?
        - О нем я говорю.
        - Ну, значит, их уж два. И Дух святой.
        - Известно, троица. В трех лицах Бог!
        Леонард:
        - Как Будда многорукий, многоногий?
        - Какой еще там Будда? Нет такого!
        - Многоразличны божества и схожи. Я о Дионисе, чей праздник ныне, и сам он с тирсом водит хоровод из пляшущих сатиров и вакханок.
        Правитель грозно:
        - Эй! Не рассказывай-ка басни мне о вакханалиях. Отсюда вижу: бесстыдство и разврат средь бела дня. Ночей им мало. Ведьминский шабаш!
        Схватить Диониса! А женщин этих как ведьм с отродьем истребить огнем.
        А ты слезай-ка. Не могу взять в толк я, кто ты, язычник или еретик? Но по всему Диониса поклонник, смутьяна и развратника, который за бога выдает себя. Слезай!
        Леонард, рассмеявшись свысока:
        - Не смей приказывать, я не мальчишка. Язычники и даже христиане, что рушили прекраснейшие храмы, по мне вы варвары. Я же эллин!
        Вам красота неведома. Природа для вас всего лишь юдоль скорби… Жизнь - бесценный дар - для вас лишь суета.
        Влечет вас будущая жизнь, спешите! Зачем чините суд над всеми, кто своих богов чтит свято и поныне?
        - А христиан преследовали мало?
        Показываются три всадника из-за деревьев, один из них - Аристей в козьей шкуре, с венком из винограда на голове. Правитель спешивается, то же самое делает Аристей.
        Правитель отдает приказание:
        - Чтоб не было недоразумений, как с юношей, что на сосну взобрался, скажу я прямо, арестован ты. Теперь же отвечай, как на духу, кто ты и что ты делал среди женщин?
        Аристей (как Дионис):
        - Я арестован? Не смеши, Пенфей!
        Правитель:
        - Меня зовут не так.
        - Так будешь им, преследуя Диониса и женщин, среди которых, знаешь, мать твоя.
        - Ты лжешь! Связать Диониса к сосне, дровами обложить и сжечь смутьянов. - Стражникам. - Вы возвращайтесь в лес с моим приказом: собак на ведьм, всех изловить, изрезать…
        Стражники:
        - Все будет сделано. А матушка?
        Правитель:
        - Когда она в безумье впала тоже, пусть первая запляшет, как в Аду! Все видит Господь и простит он нас!
        Хор женщин:
        - Пенфей! К тебе пристанет это имя. Остановись! Затеял с кем войну? Никак в тебя вселился Сатана. Недаром предки славились твои жестокостью; твой дед ведь был пиратом, отец же - кондотьером, объявившим себя врагом и церкви, и Христа.
        Разграбив Грецию, как чужеземцы, семья твоя взяла на откуп город; теперь размахиваешь ты мечом за веру ли Христову, трудно верить.
        Раскаявшийся грешник церкви люб. Замаливай грехи отца и деда смиреньем и молитвою, не кровью!
        Правитель:
        - Я поступаю, как угодно Богу. Ведь он принес не слово нам, а меч. И вам я не советую бросаться словами - языков лишитесь разом.
        Хор женщин:
        - О, юноша! Сейчас он вниз сорвется. Что там такое видишь ты, скажи?
        Леонард:
        - Закалывают пиками детей и женщин; тут же в бешенстве собаки тела их рвут на части; кровь струится, что дождь над грудой туловищей, ног, как боги здесь повсюду. То охота на женщин бедных лютого зверья.
        Правитель:
        - Эй, замолчи! Уж лучше помолись-ка, пока не поздно. В Ад ведь угодишь. А там идет святое, знаешь, дело - охота настоящая на ведьм! - Подает знак поджечь костер вокруг сосны.
        Аристей, привязанный к сосне; Леонарду:
        - Приветствую тебя с началом странствий! Огонь займется, спустишься сюда, развяжешь руки мне, и мы спасемся, во пламени поднявшись до небес.
        Костер разгорается со всех сторон, пламенем охвачена сосна; юноша падает вниз, как вдруг две фигуры, явно демонские, взлетают ввысь, и мгновенно поднимается буря, с брызгами дождя, и все погружается во тьму, с проблесками молний на все небо.

        ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

        1

        Аристей очнулся от ласковых прикосновений волн и света. Он лежал наполовину на земле и в воде, не веря, что жив. Наконец он открыл глаза, приподнимая голову, - что это? Ослепительная картина вспыхивает перед ним: такой чистый, девственно чистый песок и такое синее, голубое, лазурное море, перед которым бледнеет даже небо, и все вокруг окутано ленивой, благоуханной дымкой летнего утра.
        Почти у самого берега по склонам гор устремленные вверх кипарисы. Он вскочил на ноги, полуобнаженный, готовый побежать, не помня себя от радости, как в детстве, по влажному песку далеко-далеко, как в полной тишине послышался смешок, то был Леонард; он сидел на песке, тоже полуобнаженный, а на солнце сушилась одежда, по всему, его, но кафтан, камзол, сапоги - вещи явно старинные.
        - С благополучным прибытием! - усмехнулся Леонард, грустный, вообще печальный.
        - Мы в Италии? - догадался Аристей.
        - Думаю, да.
        И тут, взглядывая в сторону моря, куда смотрел Леонард, Аристей ужаснулся: вода далеко ушла, и мелкая лагуна с обнаженными островками земли и валунов, была усеяна трупами - более десятка - моряков в большинстве, среди которых выделялись тела господ и слуг, одетых на один манер, первые - богаче, с изысками моды, вторые - проще, и уже совсем далеко, за скалами высокого острова виднелись остов и мачта судна, потерпевшего крушение.
        Леонард поднялся, слегка размялся и схватился за шелковый кафтан, встряхивая его.
        - Аристей, как видите, я подобрал себе одежду. Вам тоже следует это сделать без промедленья. Здесь поблизости город, не говоря о селениях в горах. После кораблекрушения поживиться всегда есть чем, и очень скоро побежит сюда всякий люд, готовый обобрать как мертвых, так и живых, чудом уцелевших, как мы. Нам лучше убраться отсюда как можно скорее. Берите оружие, какое попадется. Здесь, кстати, несколько мешочков с дукатами и кинжал. Без оружия и злата мы пропадем.
        Аристей, весьма озадаченный, нахмурился, а Леонард рассмеялся и повторил с уверенностью:
        - Без оружия и злата нам и шагу не вступить. Или мы бедными пилигримами поплетемся по Италии, прося милостыню Христа ради?
        - Ты прав! - воскликнул Аристей, встряхивая с себя остатки неги от сна и прекрасного утра. Он прошелся по мелкой воде от одного трупа до другого, пока не высмотрел по длине и комплекции мертвеца под стать ему, одетого весьма щегольски, при шпаге; сбоку, на ремне, под полой кафтана висела кожаная сумка с бумагами и золотыми скудо; на среднем пальце левой руки большой перстень с алмазом. Это был еще молодой мужчина с бородой, коротко стриженной, чем-то неуловимо похожий на него, и Аристей вдруг понял, что это не знатный синьор, не купец, а художник. Казалось, это его труп, и ему предстояло раздеть самого себя, чтобы облачиться в свою же одежду, только иной эпохи, весьма далекой от той, когда он родился и жил.
        - С ума можно сойти! - однако пришлось поторопиться, ибо показались три всадника, как оказалось, трактирщик со слугами, который с живостью их приветствовал и предложил им остановиться у него в гостинице. Все вышло весьма кстати.
        В ожидании заказанного обеда они придумали себе имена и занятия, отчасти по бумагам, какие им достались. Одного звали теперь Леон Селина, другого Антонио Ноцци.
        Их позвали к столу. Входя в общую залу, они обратили внимание на знатного синьора, который уже откушал и, оставаясь за столом, спокойно глядел в окно. Он обернулся, глаза его, черные, живые, осветились светом интимной, как бы про себя, радости, и весь облик, можно сказать, старика, некрасивого и усталого, преобразился, обвеян тихой сердечностью, достоинством и благородством. Он в самом деле испытывал радость, видя потерпевших крушение, о чем все здесь говорили с ужасом.
        Аристей и Леонард невольно поклонились в ответ на, хотя и безмолвное, но весьма красноречивое приветствие. Не успели они сесть за стол, как сей синьор, подчиняясь порыву, произнес:
        - Я рад за вас и радуюсь на вас. И благодарю Господа вместе с вами!
        Воспользовавшись случаем, путешественники представились, чтобы тотчас завести знакомство, в их положении, может быть, не бесполезное. Добродушный синьор тут же назвал себя:
        - Мессер Филиппо Альфани.
        Слово за слово, выяснилось, что мессер Альфани, врач и философ, направляется во Флоренцию, где неподалеку находится его вилла. Как путешествующие они смело забросали мессера Альфани вопросами, нередко немало удивляя его. По имени папы, а также короля Франции, выходило, что шел новый XVI век со старыми бедствиями в виде войн и чумы. Им хотелось узнать, где живет в настоящее время Леонардо да Винчи? Не во Флоренции? А Микеланджело? А Рафаэль да Урбино в Риме?
        Мессер Альфани отвечал предположительно и уклончиво, точно слава сих знаменитых художников для него не столь бесспорна, однако предложил ехать с ним, указывая на выгоды, потому что дорога им, очевидно, неведома и не совсем безопасна, да и ему, хотя его, как всегда в подобных поездках, сопровождают вооруженные слуги, все веселее будет.
        Разумеется, такое предложение путешественнки с благодарностью приняли. Но трактирщица знаками явно предостерегала новых постояльцев слишком уж доверять мессеру Альфани, и когда тот вышел, чтобы поторопить слуг, вполголоса, словно не обращаясь непосредственно к ним, проговорила:
        - Я бы не доверилась мессеру Альфани. Ведь он, говорят, чернокнижник. Он не живет в наших краях, не здесь его поместья, но как только он приезжает, непременно что-то неслыханное случается, как нынешняя буря и ужасная непогода, не говоря о кораблекрушении.
        Кто знает, чем мессер Альфани занимался всю ночь в полуразрушенном языческом храме в горах, облюбованном, к тому же, некромантами. Может, и он вызывал духов? А того хуже, демона? Мы суеверны, всего боимся, да верим в Христа, нашего спасителя. А ученые мужи роются в подвалах и склепах и с превеликой радостью извлекают на свет божий голых женщин и мужчин, стыд и грех. Мало того. Их вносят в свои сады и дома. Мессер Альфани хвастал, что и у него в саду много древностей и есть даже та самая Венера, которую у нас называют не иначе, как белой дьяволицей. Недаром чернокнижник, хотя и слывет искусным врачом. Никак сам дьявол ему помогает.
        Аристей и Леонард переглядывались молча и, наконец, расхохотались, напугав добрую женщину. Аристей достал из мошны несколько золотых скудо, лишь смутно догадываясь об их достоинствах, и у трактирщицы загорелись глаза, и она забыла о своих страхах.
        Мессер Альфани помог своим новым спутникам купить лошадей, и после недолгих сборов они выехали, сами вооруженные, в сопровождении вооруженных до зубов молодцов. Мчались то во весь опор, то, разговорившись, едва плелись, и все же добрались до виллы Альфани необыкновенно быстро, к немалому удивлению мессера Альфани и его слуг.
        - Черт ли погонял наших лошадей! - вскричал он с горделивым торжеством.
        Была уже ночь, и хозяин, устроив гостей, сам улегся спать, оставив решение загадок на будущее.

        2

        В окна верхнего этажа виллы Альфани открывались широкие виды - реки, лугов, гор. Голубело небо, полное света, хотя солнце клонилось к закату. У мессера Альфани собрались его друзья по случаю его возвращения. После ужина, весьма обильного, он еще раз представил своим друзьям гостей, рассказав о грозной буре, разыгравшейся на воде и на земле, как по мановению могучего мага, - при сих словах он улыбнулся загадочно, - о кораблекрушении, которое он наблюдал воочию, благодаря молниям, прорезавшим небо и море, и о поистине чудесном спасении двух чужестранцев, владеющих всеми языками, какие он знает, а может, всеми языками, какие есть на свете.
        - Постойте, мессер Альфани, - прервал хозяина каноник, - при всем моем величайшем уважении к учености наших гостей, позвольте усомниться в том, что едва ли возможно знать все языки, какие есть на свете. Это доступно Богу и, утверждают, дьяволу.
        - Вы совершенно правы, отец мой. Я выразился подобным образом ради закругления фразы и выражения глубочайшего уважения учености мессера Селина и равно маэстро Ноцци. Они знают все. Они ведают о книгах, которые или не изданы, как мне доподлинно известно, или даже не написаны, а существуют пока лишь как робкий замысел.
        - Пожалуй, ты опять несешь вздор ради закругления фразы, - заметил с лукавым видом каноник.
        Все рассмеялись.
        - На этот раз я только сказал, чтобы вы обратили на то внимание. Каждый человек гордится, принимая знатных гостей, а столь необычных, уверяю вас, не приходилось видеть у себя ни герцогу, ни папе. Но лучше всего нам назначить тему для беседы, в которой примут и наши гости, - заключил мессер Альфани.
        - Тема для беседы уже прозвучала за ужином, - рассмеялась превесело весьма красивая женщина, которую все звали запросто Катарина. - Любовь!
        Все согласились, и слово было предоставлено мессеру Селину.
        - Признаюсь, любовь как тема для беседы и сама по себе, - заговорил Леонард с видимым волнением, - меня смущает. Ведь мы касаемся здесь самых сокровенных наших переживаний, с чем формируемся мы, можно сказать, еще в утробе матери, с появлением на свет, с восприятием природы и жизни. Сама любовь рождает нас, любовь ведет нас по ступеням, как говорит у божественного Платона Сократ устами премудрой Диотимы, к высшей красоте.
        Обширные комментарии к «Пиру» Платона написаны вашим соотечественником Марсилио Фичино, основателем Платоновской академии во Флоренции, так что мне не стоит повторять то, что вам хорошо известно, можно сказать, из первых рук. Я же коснусь того обстоятельства в судьбе Эрота, величайшая сущность которого - стремление к красоте, что до сих пор оставалось в тени и философами, насколько мне известно, не обсуждалось. Разве что только у Апулея в его чудесной сказке о Психее как бы ненароком Эрот предстает не амурчиком или купидоном, этаким мальчонком-несмысленышем, не ведающим, что творит, посылая направо и налево золотые стрелы, прислуживая скорее матери в ее вседневных и всенощных делах, чем проявляя свою природу и предназначение, о чем поведала премудрая Диотима.
        Как вы знаете, Эрот у Апулея предстает поначалу неким чудовищем, как оповестил дельфийский оракул, в чем заключалось не только иносказание, но и пророчество, а затем юношей, мужем прекрасной Психеи, что не может не иметь далеко идущих последствий, ибо ребенок, каковым и поныне изображают Амура, мог обернуться в объятиях Психеи разве что ее дитятей.
        - В самом деле! - воскликнула Катарина.
        - Разве это не случилось с девой Марией? - заулыбались мужчины. - Мы слушаем вас, мессер Селин. Вы действительно вопрос поставили совершенно по-новому.
        - Я хочу сказать, - продолжал Леонард, невольно переглянувшись с Аристеем, - Эрот рано или поздно должен был возмужать, чего боялся Зевс, опасаясь за свою власть. А возмужав, к тому же, не поладив с матерью, преследовавшей ни в чем перед ней неповнную невестку свою, он умчался за пределы мира, где самодержавно правил упомянутый Зевс, или Юпитер, какое из его имен привычнее звучит для вашего слуха.
        - Эрот отправился в странствия? - улыбнулась Катарина.
        - Увы, это случилось.
        - Отчего же увы? Разве Эрот не всюду самый желанный гость? Или он не мог вернуться? - промолвила синьорина, дочь мессера Альфани, которая и была за хозяйку в доме отца после смерти матери.
        - Как же без Эрота могли обходиться и люди, и боги? - рассмеялись все невольно.
        - В том-то и дело, - вздохнул с печалью мессер Селин. - За время отсутствия Эрота боги умерли. Искусства пришли в упадок, а люди, словно впавшие в беспамятство, приняли новую веру. Отказываясь от прежних богов, они возненавидели их прекрасные изваяния. Богиню любви и красоты, как вы знаете, прозвали белой дьяволицей. При таковых обстоятельствах уже неудивительно, что Эрота, я имею в виду не амурчика с крылышками, а юношу, мужа несчастной Психеи, принимают не иначе, как за дьявола, богоотступника и искусителя Евы. Но поскольку от Эрота исходит сияние, как от всех богов олимпийских, сотканных как бы из чистейшего света, в чем и сущность божественной красоты, его прозвали Денницей, сыном зари, Люцифером. И чего только не наговорили про него, пугая людей. Эрот предстал в глазах людей тем чудовищем, что провиделся дельфийскому оракулу, кого все боятся, однако без него также не могут жизнь свою устроить, ибо глубочайшая его сущность осталась та же - любовь, стремление к красоте.
        Все притихли, ведь прозвучало нечто совершенно неожиданное.
        - Как! Вы утверждаете, что Эрот и Люцифер - один и тот же демон? - не без вызова спросил каноник.
        - Это всего лишь догадка, - улыбнулся мессер Селин, - которая стоит того, чтобы над нею хорошенько поразмыслить, не правда ли?
        Леонард снова переглянулся с Аристеем, поскольку его подмывало прямо заявить: «Я не утверждаю. Я есть!»
        Мессер Альфани, словно уловив невысказанную мысль, поспешил закруглить вечер.
        - Тема слишком нова и необычна, чтобы продолжать обсуждение без соответствующей подготовки, - сказал он, и с ним согласился каноник.

        3

        Мессер Альфани предался вдохновенным трудам, разрабатывая идеи, подсказанные Люцифером. Сколько головокружительных открытий он совершил! Он исписал с десяток журналов с рисунками и вычислениями. Работал он, как никогда, плодотворно и быстро, но и страшно уставал.
        И тогда к нему входил спутник Люцифера, собственно его слуга по прозванию Ариман и говорил:
        - Теперь самое время, мессер Альфани, предаться веселью.
        - Пошел к черту! Я устал и хочу спать. Только, боюсь, не засну, столь велико волнение величайших озарений. Боже, как я был счастлив, уносясь в высшие сферы познания час, полчаса тому назад!
        - Понимаю, - не без ехидства отвечал Ариман. - Я, мессер Альфани, от черта и сам черт. Куда мне податься? Человеческая природа такова, полноты вдохновения и счастия она с трудом выносит. Божество покидает ее, и она, как свинья, с хрюканьем бросается в ближайшую лужу, чтобы освежиться, и грязь ей мила. Поступай и ты согласно природе, и усталость как рукой снимет.
        - Что ты предлагаешь?
        - Пришли художники с подружками. Я пригласил их на обед от вашего имени. Стол накрыт в саду, среди виноградников. Сам Вакх явится на пирушку в сопровождении сатиров и менад.
        - Я знаю, ты возьмешь на себя роль Вакха. А кем я предстану там?
        - Силеном.
        - Старым пьяницей?
        - Которого окружают нимфы, чудесные создания, готовые всячески увеселять старого кутилу. С ними ты снова будешь весел и молод, ибо они воплощают силы природы, устремленные к вечному обновлению. Кстати, уже который день порывается проникнуть в дом каноник Берталуччи.
        - А ну его!
        - Пожалуй, не отстанет. Прими его. Он заподозрил нечто неладное. Напуган, обеспокоен, как бы сдуру не донес куда следует. Надо его успокоить, если он ваш друг, как уверяет, или усыпить его бдительность, если он стукач по трусости либо по убеждению.
        - Да я лучше напугаю святошу до смерти, чтобы он рта не раскрыл больше.
        - Никаких преступлений, мессер Альфани! Люцифер, вопреки всем наветам на него, этого не выносит, да и для занятий науками необходимо никем не нарушаемое уединение. Исчезновение каноника встревожит монахов, и они как бы не осадили виллу, где и так происходят столько чудес, что слухи, видимо, дошли до настоятеля монастыря.
        - Хорошо, будь по-вашему. Каноник - мой друг, и я, надеюсь, он придет в полное восхищение от моих открытий. Пусть входит.
        Мессер Селин впустил каноника, а сам ушел.
        - Альфани! - вскричал каноник. - Твой дом всегда был для меня открыт. Даже в твое отсутствие слуги, по твоему приказанию, пускали меня охотно, и я с увлечением читал книги, которых я не могу держать в монастырской библиотеке по разным соображениям. Ты и раньше запирался от всех, чтобы никто не помешал твоим занятиям магией. Но нынче, мне кажется, ты пленник, - каноник перешел на шепот, близко подходя к Альфани, который вышел из-за стола к нему навстречу, любезный и важный, словно достиг новых глубин в познании тайн магии и колдовства.
        - Нет, мой друг, успокойся, я не пленник. Я с головой ушел в науки и уже сделал столько открытий, что у тебя закружится голова, если я скажу даже о самой малой толике их. Высказывались предположения, что Земля имеет форму яйца или шара. Так оно и есть. Земля - шар, который к тому же вращается вокруг своей оси, как волчок, и ты стоишь на ней то вверх головой, то вниз...
        - И не падаю? - каноник покачнулся и не упал.
        - Скажу я больше. Ты думаешь, Земля пребывает в центре мира, ан нет. Она вращается вокруг солнца, как и другие планеты, и таких миров, как солнечная система, во Вселенной великое множество.
        - Нет, нет, постой, - взмолился каноник, у которого в самом деле закружилась голова. - Я всегда с великим почтением относился, Альфани, к твоему уму и познаниям. Я готов согласиться, что ты превзошел в познании природы Аристотеля и Птоломея. Но истинно ли то, что тебе открылось? Не от дьявола ли сия премудрость? Не он ли нашептал тебе столько несусветных вещей, явно противоречащих как положениям науки, так и установлениям церкви?
        - Ты прав, мой друг Джованни, - с восхищением признался мессер Альфани. - Ты даже не подозреваешь, до какой степени ты прав. Скажу-ка я тебе, как на духу, только это между нами, поклянись.
        - Помилуй! Когда я разглашал чужие тайны?
        - Тайну исповеди ты хранишь, может быть. А что если тебе взбредет в голову исповедаться кардиналу Содерини?
        - Хорошо, если ты хочешь, я поклянусь на Библии, - каноник завертел головой, не находя нигде книги.
        - Не ищи, - рассмеялся мессер Альфани. - Я ее вынес из комнаты и положил под лестницу.
        - Как! Ты решился допустить до себя дьявола? - испуганно произнес каноник.
        - Джованни, ты отлично знаешь, что тот, кто, как я, всецело предался занятиям магией, за высшее достижение почитает явление самого дьявола на его заклинания. От мелких бесов толку мало. Поклянись же! Иначе я больше тебе ничего не скажу.
        - А как, Альфани?
        - Клянись Люцифером. Именно он у меня в гостях.
        - Творец небесный! Нет, я не поклянусь Сатаной. Он лжец и обманщик. Не хочу я быть его слугой, - вдруг выпрямился с весьма грозным видом каноник Джованни Берталуччи.
        - Так, будешь им, как только разгласишь тайну, какую я открыл тебе. В горах... когда я вызывал духов, как ты слышал, сделалась страшная буря, - то явился на мой зов Люцифер. Я испугался и не помня себя сбежал. Но Люцифер принял облик одного из моих гостей, другой - его прислужник Ариман. Так что два демона теперь мне служат. Один питает мой ум, другой ублажает мою плоть.
        - Ты пропал, Альфани! Ты будешь вечно гореть в Аду, - закачал головой бедный каноник.
        - Ты знаешь, не так страшен черт, как его малюют. Из этого следует, что и в Аду, если я туда попаду, не так будет горячо, как уверяют, да и черти отнесутся ко мне с большим почтением, небось, чем к кардиналам и папам.
        - Альфани, сын мой, покайся, пока не поздно, - каноник умоляюще сложил руки.
        - Нет, отец мой, поздно. Я слишком далеко зашел. Я отпал от Бога, как некогда сам Люцифер. Не ужасайся. Я не один такой. Поговаривают о связях с дьяволом Леонардо да Винчи. Божественный Микеланджело поклоняется всем богам и не одному из них в особенности. Почему Рафаэля никто не обвинит в святотатстве, когда он портреты милых итальянок, нередко своих возлюбленных, выдает за деву Марию? Все это недаром. Поговаривают о воскрешении богов Греции и Рима. Да почиет Иисус или возрадуется, что он не один и в сонме богов займет достойное место. Да это уже и случилось, что видно на картинах и росписях во дворцах и храмах.
        - Альфани, ты сходишь с ума. Опомнись. Покайся. Я обещал кардиналу спасти твою душу. Что касается твоих гостей, кто бы они ни были, им лучше скрыться, чтобы ты по крайней мере не пострадал за гостеприимство и любовь к магии.
        - Ах, вот как обстоит дело, - мессер Альфани тотчас оценил вполне реальную опасность. Однако он ничуть не испугался, веря во всемогущество Люцифера. Альфани пригласил к столу каноника, к прощальному ужину. Самое время отправиться в странствия, решил он, явить себя миру как величайший маг и ученый.
        Но Аристей и Леонард, не склонные играть роль духов, вызванных заклинаниями мессера Альфани, покинули его на постоялом дворе по пути в Рим, когда тот пожелал, чтобы явилась перед ним сама Елена, прекраснейшая из смертных женщин.

        ГЛАВА ПЯТАЯ

        1

        В Милане, куда добрались не без приключений, они сняли дом, собственно мастерскую для художника, которого потянуло к работе неудержимо. Между тем пронеслись слухи о мессере Альфани, который продал душу дьяволу. Беднягу схватили слуги одного из самых влиятельных кардиналов, после чего им пришлось спешно покинуть Рим, где им посчастливилось, правда, лишь мельком увидеть Рафаэля, шедшего по улице в сопровождении друзей и подмастерьев, как знатный господин со свитой. Молодой, с простодушным лицом и взглядом, как «Савояр с сурком» Антуана Ватто, он весело поглядел им вслед, когда с возгласом «Виват, Рафаэль!» они промчались на конях мимо, опасаясь погони и ареста.
        - Что же будет с Альфани? - Аристей вздохнул. - Ты не мог бы его спасти?
        - Вряд ли, - задумался Леонард. - Ну, а если вызволить из тюрьмы, что дальше?
        - Да, он станет нам обузой.
        - В конце концов, мессер Альфани сам выбрал свою судьбу. Если чистосердечно покается, его простят. Ну, если не кардинал, то Господь Бог.
        - А что если нам самим явиться к кардиналу Содерини и поднять на смех Альфани с его магией? - рассмеялся Аристей.
        - Нет! Поднять на смех нашего мага и чернокнижника нам не удастся. В магию здесь верят все, и кардинал, убрав Альфани, пожелает сам сговориться с нами. Чего он потребует от нас?
        - Кажется, ясно, чего. Уж не знаний, надо думать, а власти.
        - Пропал Альфани.
        Вскоре Аристей познакомился с художниками, посещая их мастерские и приглашая их к себе на вечеринки. Однажды, в самый разгар веселья, один из гостей, только что прибывший из Рима, случайно упомянул о сожжении на костре чернокнижника, обвиненного в связях с дьяволом.
        - Мессер Альфани? - Аристей переглянулся с Леонардом.
        - Да. Его так именно и звали, - подтвердил художник. - Он рассказывал...
        История Альфани уже широко распространилась по свету. Все смеялись, но не без веры и страха.
        - Он покаялся? - спросил Аристей, снова переглянувшись с Леонардом, который не всегда принимал участие в пирушках художников, то есть, перекусив и выпив вина, он обыкновенно уходил бродить.
        - Нет! Он ожидал, наверное, что дьявол явится за ним. Спасти или окончательно погубить. Ведь он заключил с ним договор, заложив свою душу. И дьявол действительно явился, вне всякого сомнения. Страшное дело он учинил. Переломал несчастному руки и ноги и шею свернул. Все на месте и все болтается, как у куклы на нитках. В таком виде его и выставили на всеобщее обозрение на площади и сожгли во имя спасения его заблудшей души.
        - Аминь! - два или три художника перекрестились.
        - Так ему и надо, - заговорили притихшие было женщины, подружки художников. - Мало на свете мерзавцев и насильников, ему еще сам дьявол понадобился. Будет! Вы, художники, славные ребята! Веселее глядите. Смерть придет, пусть кости целы, а жизнь оставит нас.
        Днем, пока Аристей работал с натурщицами, которые стеснялись или делали вид, становясь при этом весьма невинными и очаровательными, когда входил Леонард, он предпочитал бродить по городу. Однажды перед ним промелькнуло удивительно знакомое лицо то ли с картины Тициана, то ли Джорджоне. Прекрасная модель художника ехала в коляске, взглядывая на него с улыбкой искоса, словно и наяву, как и на полотне, позволяя любоваться ею милостиво и нежно. Настоящая богиня любви и красоты, столь земная!
        Леонард настолько забылся, что мигом вскочил на запятки, во все глаза разглядывая красавицу.
        - О, богиня! - воскликнул он. - Я видел вас еще ребенком на картине чудесного художника и с тех пор, как теперь только понял, я люблю вас!
        - А господин, видно, спятил, - выговорил кучер, взмахивая кнутом.
        - Замолчи! - велела госпожа своему человеку и спросила быстро, вполголоса. - Ты, верно, из семейства Риччи?
        - Нет, госпожа, - отвечал Леонард, смутившись, что далее последует вопрос, на который с ходу и не ответишь, чтобы тебя в самом деле не сочли за сумашедшего.
        - А откуда ты знаешь о картине, когда никому не дано ее видеть, кроме... достойнейшего ее владельца? - спросила она, нахмурившись, словно предостерегая его от обмана и лжи.
        - Прекрасная синьора! Это длинная история, - отвечал Леонард, едва удерживаясь на запятках, поскольку кучер хлестнул вместо него лошадей.
        - И ты, наверное, жаждешь рассказать ее мне? - улыбнулась дама с легкой гримаской то ли пренебрежения, то ли досады.
        Сознавая, что он впутывается в какую-то историю, далеко, может быть, не любовную, Леонард однако уж не мог отступить.
        - Я жажду лишь лицезреть вас, сошедшую с полотна богиню, - сказал он с пылким отчаянием во взоре и в голосе.
        - Понятно, понятно. А сравнить с картиной не хочешь? - внезапно и превесело расхохоталась дама.
        - О, это было бы самое чудесное из всего, что мне привиделось в моих странствиях по свету, - заявил он, казалось, не на шутку заинтриговав прекрасную даму.
        - Сойди здесь и жди. Я пришлю за тобой, - прошептала она и сильно толкнула его в плечо, так, что от неожиданности и быстрого бега лошадей Леонард упал и чуть не разбился.
        Насмеялись над ним или вправду за ним придут? А ведь похоже на то, что ему назначили свидание! Если даже хотят всего лишь посмеяться над ним, - мало ли влюбленных в нее, и как же ей с ними обходиться, - делать нечего. «Я влип!» - отряхиваясь и улыбаясь во все лицо, с предостережением произнес Леонард.
        Возможно, она поначалу думала сразу рассказать о нем мужу, чтобы он сам устроил дознание, а того не оказалось дома, и Леонарда привели именно к ней, обходясь весьма грубо, как с неким злоумышленником. И все-таки он был вознагражден.
        Чудесная работа художника предстала перед ним в ее первозданном виде, казалось, еще пахнущая краской и сияющая лаком, еще влажная. А о модели и говорить нечего. Она дома привыкла, видимо, ходить едва одетой. Леонард забыл все на свете, где он, что с ним, он немо, затаенно смотрел на картину с изображением молодой обнаженной женщины, лежащей на постели в самой непринужденной позе, на боку, опершись головкой об руку на подушке, вытянув длинное тело и слегка согнутые в коленях ноги, с глазами, обращенными на зрителя с нежным, дивным вниманием, как бы с вопросом: «Что? Хороша? Ну, да, не я ли прекраснейшая?»
        И тут же она расхаживала по ковру босая, ножки, щиколотки - на удивленье, словно самое чудесное в ней, хотя во всем и в целом она являла собою красоту, живую во всей прелести здесь, нетленную там.
        - Божество! - воскликнул Леонард, падая на колени.
        - Так, ты видел эту картину прежде? - промолвила нежным голосом, словно смягчившись при виде его неподдельного восхищения и восторга, молодая женщина.
        - Да, госпожа!
        - Здесь? Когда? Здесь святилище любви моего повелителя и возлюбленного. Никто не смеет сюда входить. А вошедши, уходит без головы, - неожиданно воспылав гневом, дама выпалила. - Художник, а он был славный, не хуже Леонардо да Винчи или Рафаэля да Урбино, поплатился жизнью за то, что смел лицезреть мои сокровенные прелести, трудясь над картиной, по заказу моего повелителя. И тебя ждет его участь.
        - Прекрасно! Я думаю, художник, создавший этот шедевр, умер счастливым, - словно решаясь на смерть, заметил Леонард.
        - Откуда ты все знаешь, о, дьявол? - печальная улыбка тронула тонкие губы. - Я одарила его моей любовью, отказав ему в имени и славе, с чем он совершенно смирился и был несказанно счастлив в ночь перед казнью.
        - Какая ужасная и прекрасная участь! Скажите мне его имя, госпожа! Пусть слава его обессмертит и вас.
        - Нет!
        - Его создание припишут другому художнику и без того знаменитому в череде всех будущих веков.
        - Ты поэт. Как жаль.
        - Почему? - выразил удивление молодой человек.
        - Разве ты все еще не понял, что смерть твоя ждет за этой дверью? Но прежде ты скажешь, когда ты услышал об этой картине или видел ее, при чьем посредничестве?
        - Не довольно крови? К картине она не пристанет, а вас не насытит. Еще несколько лет, смерть заглянет к вам в эту дверь.
        - Ты заговорил теперь, как священник. Кто ты? Не послал ли тебя ко мне мой духовник? Он заботится не о моей душе, а о землях, какие я могу завещать церкви, раскаявшись. Может быть, я раскаюсь, но позже, когда, как ты сказал, смерть заглянет в мою дверь. А пока - здесь не монастырь, а палаццо моего повелителя и возлюбленного. Ты не знаешь, кто он. Ты, верно, чужестранец, коли не знаешь даже моего имени. Тем лучше.
        - Да, синьора, я чужеземец. Если я и полюбил вас сверх всякой меры, мне должно удалиться, чтобы не погубить вас. А эту картину я видел еще ребенком много столетий тому вперед.
        - Тому вперед? Как это? Разве так говорят? - милостиво заулыбалась прекрасная женщина, как только он заговорил о любви своей к ней, и переспросила еще с большей нежностью, полагая, что он оговорился.
        - Если у вас есть возлюбленный муж, то повелитель-то ваш - я, - не удержавшись, заявил Леонард твердым тоном и с гордостью, неожиданной для его тихого с виду нрава. - Ведь я тот, кого вы всегда призываете и всегда поминаете лихом.
        - Ты ангел? Ты бес? - словно глаза открыла впервые по-настоящему красавица, ранив юношу окончательно: живая чистота воды и неба, да еще именно женского взгляда, открытого до глубины ее души, проникла в его сердце.
        В это время во дворе раздались крики и топот копыт. Хозяйка выглянула в окно, раздвинув деревянные створки, пропускающие отчасти свет, и Леонард узнал голос Аристея, звавшего его: «Эй! Леонард!», весьма ловко гарцуя на коне и увертываясь от рук слуг, пытавшихся его схватить. С ним была на уздечке лошадь его друга. Несомненно случилось нечто из рук вон выходящее, да и здесь разве он не в плену?
        - Прощайте, синьора! Не поминайте лихом! - Леонард не мог удержаться и обнял ее, и она, хотя поняла, что он собирается сделать, не позвала на помощь, а дала себя обнять и выпрыгнуть из окна. «Меня зовут Бьянка!» - проговорила она, словно желая ему удачи. На коня Леонард не угодил, как рассчитывал, и его тотчас схватили несколько сильных рук. Аристея тоже стащили с лошади.
        Бьянка, стоя у окна, распорядилась:
        - Заприте их до прихода герцога! Я думаю, здесь нет злого умысла, а какое-то недоразумение, которое, надеюсь, вскоре разъяснится.
        Последняя фраза прекрасной дамы вселила надежду в сердце юноши, влюбленного по уши, к своему удивлению, и он подал знак Аристею не очень беспокоиться, будто Бьянка обещала вступиться за них перед герцогом. Тем не менее с ними обходились грубо и втолкнули в подвал без окон, залитый отчасти водой.
        - Замечательно! Нам еще не хватало тюремных мытарств Челлини, - Аристей редко по-настоящему сердился на Леонарда, если случалось тому оплошать, но тут не выдержал. - Что за мальчишество! Вот уж не ожидал.
        - Вы-то откуда взялись? - с досадой повел головой Леонард.
        Оказалось, Аристей узнал о выходке своего друга, вскочившего на запятки коляски красавицы Бьянки, возлюбленной всесильного герцога, от одного из новых знакомых в Милане, и понял, что ему несдобровать. Он оседлал лошадей, с которыми они не расставались в путешествии, и, не ведая, на что он решился, примчался к палаццо, где жила эта самая Бьянка.
        - Я видел ее, - сказал художник. - Мне показывали. Поговаривают, ее писал один молодой художник, замечательно одаренный, а затем исчез.
        - Эту историю я знаю. Возможно, меня ждала такая же участь. Но Бьянка - это чудо, а картина, писанная с нее, - величайший шедевр. Все могло быть и иначе. Напрасно вы вмешались, - вздохнул Леонард.
        - Ах! Ты вскочил на запятки коляски красавицы, и она привезла тебя с собой? Я прервал ваше свидание? - саркастически вскричал Аристей.
        - Тсс! Нам лучше пока помолчать, Аристей. Кто знает, может быть, нас подслушивают?
        - Ну и пусть. Все равно с нас потребуют объяснений. И, знай, церемониться не станут. Так, что, не лучше ли нам сразу предстать в подлинном виде, пока не обломали нам руки и ноги, как несчастному Альфани?
        - Посмотрим. Ведь я Бьянке что-то сказал о себе. То есть картину, с нее писанную, я видел много сотен лет вперед.
        - Хорошо. Лучше нам не прятаться.
        Прошло два или три часа, как послышались шаги в пустом гулком коридоре. Дверь открыли, показался придворный при свете лампы, которую держал, верно, тюремщик.
        - Господа! - не входя, заговорил спокойно и мило придворный, столь похожий и одеждой, и лицом на графа Кастильоне, друга Рафаэля, который оставил его портрет векам, что Аристей и Леонард с изумлением и радостью переглянулись. - Герцог, мой государь, велел мне разобраться с этим недоразумением, когда вас, как воров, были вынуждены схватить и запереть. Меня зовут Николло Ландино.
        Аристей и Леонард, выходя из темной комнаты, раскланялись и назвались своими итальянскими именами. При всей своей выдержке и приветливости придворный побледнел и отступил, но тотчас пришел в себя и быстро принял решение.
        - Имена ваши мне известны. О вас спрашивали. В связи с делом мессера Альфани. Вы, господа, меж двух огней. В этих обстоятельствах вам лучше искать покровительства у герцога.

        2

        Их вывезли куда-то за город, как выяснилось, на виллу герцога, где им предоставили относительную свободу с тем, чтобы они показали, на что способны как поэт и художник. Поскольку мессер Альфани принимал их за Люцифера и Аримана, как дошло до герцога, то им подсказали и тему: «Враг Бога Люцифер».
        - Нас принимают за шарлатанов и хотят посмеяться7 - предположил Аристей. - Я готов взяться за кисть. Только, с кого мне писать Люцифера, как не с тебя, мой друг?
        - Аристей! А что если мы разыграем из себя комедиантов, которым на крючок попался бедный Альфани, возомнивший себя великим магом? - рассмеялся Леонард. - В том, что он плохо кончил, никто здесь не станет нас винить, а лишь посмеются над беднягой.
        - Пожалуй, - согласился художник. - Итак, мы не шарлатаны, а комедианты. Нам предстоит дать представление? Какое?
        - Разве нам не дали тему? - поразмыслив, сказал Леонард. - Все весьма кстати. Меня самого тянет продумать историю Люцифера, как некогда - Эрота. Это же непосредственно касается меня, моей судьбы.
        - Ты прав, мой друг, - оживился Аристей. - Только нам не следует забывать о том, что мы здесь пленники.
        - Да вот конюшни! Мы в любой момент можем ускакать, стоит пробраться к лошадям.
        - С нас не спускают глаз дюжие молодцы.
        - Мы устроим представление, как бывало у нас в деревне, в сенном сарае. Зачем это, легко доказать. А ваше дело - из сарая сделать театр с небом над сценой, в котором явится сам Господь Бог.
        - Ого!
        Началась подготовка к театральному представлению. Придворный Николло Ландино, столь похожий на графа Кастильоне, вызвавшись сам присмотреть за странными гостями герцога, с радостью заметил, что они знают превосходно свое дело. И с готовностью содействовал им во всех их начинаниях. Были приглашены актеры. Сенной сарай вычищен, вымыт и весь забран занавесями таким образом, что при свечах представлял весьма обширную сцену с креслами для избранной публики, с видами природного ландшафта и неба, то сияющего, дневного, то ночного, в звездах.
        Аристей весь отдался работе, тем более что, по повелению того самого придворного, он ни в чем не знал нужды. Сенной сарай снаружи теперь напоминал обычный балаган бродячих актеров, только поосновательнее, с высокой крышей, с афишами, коих те малевали кое-как, а у Аристея - в духе театральных плакатов начала XX века, настоящие произведения искусства, что сразу оценил придворный, чуткий ко всему, что может удовлетворить взыскательный вкус герцога.
        Леонард бродил по окрестностям, в пределах владений герцога; нередко, чтобы его вернуть, стражники приводили ему лошадь, и он с восторгом скакал вокруг виллы, так что конюхи принимали его не за пленника, а за одного из гостей герцога. Между тем он входил и в конюшни, примечая все, чтобы совершить в подходящий момент побег.
        Впрочем, эти случаи уже возникали, но Аристей жаждал сотворить нечто удивительное и для эпохи Возрождения, словно заразившись честолюбивым соперничеством знаменитых художников, а Леонард лелеял надежду хотя бы еще раз увидеть Бьянку, влюбленный страстно в ее телесность, столь совершенную, когда она выступает как идея красоты, чистейшая духовность.
        Он еще не любил так, очевидно, воздух Италии переменил его совершенно. В его увлечениях с детства всегда обнаруживалась раздвоенность, если угодно, между телом и духом, или моральная рефлексия, когда первоначальная чистота утрачена, а высшая цельность не обретена, что лишь усугублялось его превращениями в Эрота и Люцифера.
        Предаться всецело любви? Похитить Бьянку? Она своенравна, самовластна, может и не полюбить его, не откликнуться на его чувство. Как всякого влюбленного, подобные сомнения ввергали его в отчаяние. И вот он тешил себя, кажется, впервые мыслью о том, что как Люцифер мог бы позволить себе все, чего пожелает, обладая нечеловеческим могуществом, тешил себя тем, что предстанет перед красавицей личностью куда более величественной, чем ее господин и возлюбленный герцог.

        ГЛАВА ШЕСТАЯ

        1

        Наконец настал день, когда длинная вереница всадников и карет подъехала к вилле среди гор неподалеку от озера Комо. Актеров заперли в сенном сарае на заднем дворе, чтобы до поры до времени они не попадались на глаза гостям. Леонард лишь сверху, с чердака сарая, откуда через стог сена, вынесенного наружу, можно было перепрыгнуть на крышу конюшень, наблюдал за въездом гостей, среди которых он не нашел Бьянку.
        Неужели ее не будет? Или просто он пропустил ее? И вдруг именно она показалась на заднем дворе, с герцогом, который осмотрел балаган снаружи и, видимо, весьма довольный, не стал заглядывать вовнутрь, хотя молодая женщина явно порывалась войти.
        - Надо думать, там не менее удивительно, - произнес герцог, моложавый старик, тоже словно сошедший с полотна одного из знаменитых художников, только в мантии папы. - Нас пригласят, когда все будет готово. Иначе пропадет весь эффект. Идем к гостям.
        - Хорошо, хорошо, я сейчас, - и Бьянка прошла за высокий стог сена, точно ожидала увидеть поэта у проема чердака. Он там и стоял. В одно мгновенье Леонард прыгнул на стог и скатился с него вниз. Бьянка, имея множество всевозможных нарядов, надела то платье, в котором он впервые ее увидел, и это влюбленный счел за хороший знак.
        - О, владычица! О, мадонна! - Леонард немедля заключил чудесную красавицу в объятия, рискуя вызвать у нее неудовольствие, а у герцога гнев, но одно прикосновение к этой живой нетленной красоте стоило жизни, целого мира, всей Вселенной.
        - Будьте осторожны! - прошептала Бьянка. - Здесь кардинал Содерини. Его люди следили за вами. Он утверждает, что вы те самые духи, коих вызвал своими заклинаниями несчастный Альфани, - она оттолкнула его от себя.
        - Ну, если мы духи, то пусть нас остерегается кардинал, а не мы его, - рассмеялся бесконечно счастливый поэт, ибо и в том, как Бьянка оттолкнула его, почувствовал ласку. - Как ты прекрасна! С ног до головы - тайна сладчайших прелестей и чудо совершенства. Нет, тебя создал не Бог, а сонм ангелов, влюбленных в тебя, и я, может статься, был среди них.
        - Ты в самом деле демон? - вздрогнула молодая женщина. - Падший ангел!
        Страх и сожаление прозвучали в ее голосе и промелькнули в ее изумительных глазах. Она отошла, останавливая его жестом.
        - Бьянка! Где ты? Идем, идем, - герцог подхватил ее за руку. - Все готово. Сядем обедать после представления.
        Леонард в восторге и отчаянье поглядел ей вслед, словно предчувствуя беду.

        2

        Герцог с именитыми гостями заняли места на сцене сбоку, а простой люд из прислуги, крестьян и стражников стоял поодаль, в полутьме, - все страшно заинтересованные, ибо уже преображение сенного сарая в некий таинственный мир - не театр, а как бы в мироздание воочию с долинами, с горами, с морями, что проступали на свисающих с потолка тканях, с высоким небом, усеянном белыми облаками, ярко освещенными солнцем, или звездами, когда неожиданно наступала ночь, поражало воображение зрителей, поскольку тут великолепная живопись и фреска знаменитых художников словно оживала, раздвигая стены и унося тебя в необозримые дали. Да и тема представления возбуждала у публики нешуточный страх и опасения.
        - Явится сам дьявол, - говорили осведомленные.
        - Что же это такое будет? - испуганно вскрикивали женщины.
        - Искушение и погибель, известное дело.
        - Без волшебства здесь не обошлось! - проворчал кардинал Содерини, полнолицый мужчина, еще не старый.
        - Полноте, святой отец! Художества в наше время процветают во славу Господа Бога, - подал голос придворный, столь похожий на графа Кастильоне. - Тсс!
        На сцене, как крупная птица спускается с небес, явился Люцифер в свободном черно-красном плаще и черной маске.
        - Я предстаю в роли поэта и актера, - заговорил он, обводя пронзительным взором зрителей, - чтобы поведать вам мою доподлинную историю... Вы скажете: «У злодея не может быть истории, а об его бунте против Бога мы слыхали». А я скажу: не всякое обвинение - правда. Я сам, гонимый, оклеветанный, думал, что воплощаю зло. Но я творил то, к чему призван своею ангельской природой, - красоту.
        Не я запретил вкусить плод с древа познания. Не я свел познание к познанию добра и зла, когда оно, чтобы быть полным и всеобъемлющим, должно быть познанием природы, Космоса в их вечной гармонии. Зло вытекает из нарушения гармонии, и добро, нарушая меру, из лучших побуждений, творит зло.
        Адам и Ева рано или поздно вкусили бы запретный плод и без пресловутого змия, поскольку то есть нечто иное, как любовь. И вот первейшая и величайшая сущность жизни - любовь - была названа грехопадением, проклятием человека. Его изгнали из Эдема, а меня объявили богоотступником.
        - А разве не так именно и обстоит дело? - надменно проронил кардинал Содерини.
        Герцог, улыбнувшись, приложил палец к губам.
        - С точки зрения ангелов с верноподданническими замашками, за неимением иных привычек и талантов, я - богоотступник и злодей, разумеется. Но Господь Бог думал иначе, - усмехнулся Люцифер.
        - Вот как! - снова подал голос кардинал, на этот раз вполне благодушно, словно принимая правила игры если не Люцифера, то герцога. - А как именно?
        - Всевышний, сотворив человека, взрастив в Эдеме пресловутое древо познания, знал, что он сорвет непременно запретный плод, сама природа, а не я или змий, подскажет, и Бог не сделал ничего, чтобы этого не случилось. Значит, Бог по своей воле допустил это, провидя, что я не оставлю тех, кто изгнан из Эдема якобы по моей вине.
        Бог не может не ведать, что он творит, иначе он не Бог. Так начинается человеческая история, в которой, как проклятье, тяготеет над судьбами народов и каждого человека пресловутая борьба добра и зла, разрушительная, порождающая все зло на Земле. И его приписывают мне, хотя творят его от имени Бога, церкви и властителей. И все же, все же жизнь торжествует, и вновь воссияла земная красота. И разве этого не видит Бог? Пришло время явиться к нему. Я прошу у Всевышнего аудиенцию.
        - Так он примет тебя! - пробормотал кардинал.
        На сцене в вышине небес возникает восседающий в тронном кресле старик в тяжелых и пышных одеждах, похожий на одного из знаменитых пап. Кажется, это всего лишь картина, принадлежащая кисти Рафаэля, но кресло опускается, и Господь Бог с усилием приподнимает голову, склоняющуюся на бок, словно он задремал. За ним проступают три архангела.
        - Кого Бог послал? - спросил старик, словно он не сам Бог. - В послеполуденное время даже твари на Земле спят, а мне не дают. Куда спешить, если мы пребываем в вечности?
        - Всевышний! Явился тот, кого мы не любим, с кем враждуем от века и кто рождает в нас, ангелах, злобу, - заговорил первый архангел, возможно, Рафаил.
        - Не любит, вражда, злоба - неужели это из лексикона ангельских созданий? - с легким недоумением вопрошал Бог, словно самого себя.
        - С кем поведешься, от того и наберешься, - проворчал с недовольным видом второй архангел, возможно, Михаил.
        - Если моя божественная сущность - любовь, о чем вы сами все уши мне прожжужали, - продолжал вопрошать Бог, - то откуда в ней взяться злобе?
        - Злобствует дьявол, и мы, против воли, впадаем во гнев, воюя с богоотступником во имя Господа нашего! - заявил с беззаботным видом третий архангел, верно, Гавриил.
        - А чего он хочет?
        - Он соблазнил сотворенную из ребра Адама Еву. Он повинен в грехопадении человека. Он и поныне только тем и занят, что человека отвращает от молитв и служения Богу. Он научил его различным ремеслам и искусствам, кои некогда процветали у язычников. А роскошь ведет еще к большим соблазнам. Культ золотого тельца, разврат и зло воцарились на Земле.
        - Ну, а сын мой, что же, разве не принес себя в жертву во спасение человека? - с недоумением произнес Бог.
        - Принес, - усмехнулся первый архангел. - Только дьявол не дремал ни в послеполуденное время, ни ночью.
        - А что он еще там сделал?
        - Много чего. С утверждением правильной веры кумиры ложные были, естественно, повержены, а ремесла и искусства пришли в упадок. Он возродил их вновь, - заявил второй архангел с возмущением.
        - А что же в том плохого? В ремеслах? В искусствах?
        - Сына Божьего изображают на картинах не иначе, как голого, распятого на кресте или снятого с креста, стыд и срам.
        - А за богородицу всякий художник выдает портрет своей возлюбленной или куртизанки, - рассмеялся третий архангел.
        - А слуги мои, священнослужители, куда смотрят? - впадая во гнев, затрасся головой старик.
        - Все эти изображения висят открыто в церквях, как и во дворцах первосвященников и королей. Такие ныне времена.
        - Постойте! Разве все это говорит не о любви к нам? - Бог искал, повидимому, более справедливой оценки.
        - О, да! Ведь изображения распятого висят наравне с кумирами поверженных языческих богов, с их статуями, отрытыми из-под развалин древних строений. Тут уж он постарался, точно он язычник из язычников.
        - Кто он?
        - Люцифер! О нем речь, - хором произнесли три архангела.
        - Пусть взойдет сюда, - велел Господь Бог строгим голосом, чтобы архангелы более не перечили ему. - Я достаточно наслышан об его деяниях от вас, чтобы выслушать и его самого.
        Архангелы обменялись выразительными взглядами, весьма недовольные решением Всевышнего, словно он их должен слушаться во всем, и чуть отошли от трона.

        3

        Люцифер, отошедший влево с явлением Господа Бога, а справа на сцене, как сказано, сидели в креслах герцог и его гости, снова выступил вперед, возвышаясь, словно исполинский дух, высоко над зрителями и вровень с Богом на троне в вышине. Но то проступал, вероятно, его световой образ, излучающий свет, или его тень из света, а сам он в человеческом обличье, от этого не менее суровый и величественный, театрально эффектный, сделал еще два-три шага вперед и заговорил:
        - Всевышний! Ты знаешь, я не враг тебе, как о том твердят ангелы здесь, на небе, и церковники на Земле...
        - Зачем? Зачем им клеветать на тебя? Как ты это мне объяснишь, Денница? - Бог ласково улыбнулся.
        - Впрочем, мне нет до них дела, - отмахнулся Люцифер, желая быть кратким.
        - Нет, нет, ты скажи. Я охотно выслушаю тебя. Я так давно не видел тебя, - милостиво вновь улыбнулся Бог.
        - Сами они, что эти ангелы, что и церковники ни на что не способны, кроме как восхвалять Господа. Не думаю, что тебе этот фимиам нужен.
        - Надоели они мне своими восхвалениями и мольбами до чертиков. Вот они, эти весьма безобидные создания, как всякого рода домовые и лешие, и преследуют их, - с улыбкой сказал Бог, довольный, что пошутил, то есть не совсем еще выжил из ума, как иной раз шепчутся те самые ангельские чины, тесной толпой обступающие трон.
        - Им тоже надоели эти самые восхваления без начала и конца.
        - Пусть оставят.
        - Зато очень выгодно. Не знаю, как ангелы, зато церковники, восхваляя Господа Бога, да в трех лицах, а заодно и богородицу, имеют весьма приличный доход, чтобы жить припеваючи, не говоря о прелести власти над душами паствы, включая и королей. И за эту-то власть на Земле идет нескончаемая война всех против всех, вопреки всем заповедям. Говорят, человек человеку - волк, да волки бывают милосерднее, когда сыты. А все зло, что творят власть имущие, приписывают дьяволу.
        - А где ты?
        - В этой стихии борьбы добра и зла, что имеет источник, очевидно, в пресловутом древе познания в Эдеме, мне нет места, - отвечал Люцифер с величайшей грустью. - Мой мир - сотворенная тобою природа. Пока те, с именем твоим на устах, но вовсе не в помыслах, домогаются власти, руша все вокруг и истребляя народы, я с теми, кто в поте лица своего добывает хлеб насущный, строит дома и города, в ремеслах и искусствах стремится к совершенству - в подражание Богу, великому мастеру, сотворившему мир, человека и все живое, это благолепие и красоту. Ведь человек, изганный из Эдема, мог избрать участь животного, потакая своей чувственной природе, и немало есть таких среди людей, но он избрал духовный путь развития и может стать подобным ангелам и даже богам, ибо этот путь не между добром и злом, что детям ясно, а выше - путь высшей правды и красоты.
        Бог слушал Люцифера, широко открыв глаза от удивления.
        - Но это и есть тот путь, ради которого я сотворил человека, - заговорил он с умилением. - В Эдеме, пребывая в полном неведении, как дети, чего он мог достичь? Научиться разве что славословить, как ангелы, наскучившие мне... до чертиков. Много наговорено на тебя, братец мой. Но если ты в чем и был виноват передо мной, Богом, и перед людьми, я охотно прощаю тебя.
        Архангелы возмущенно задвигались.
        - Что за жизнь - если не добро или зло? - воскликнул архангел Рафаил, выступая вперед.
        - Величайшая сущность жизни не добро или зло, а красота! - Люцифер отступил было и снова выступил вперед.
        - Да он - язычник! - заявил с важным видом архангел Михаил.
        - Он еретик! - рассмеялся архангел Гавриил.
        - На костер его! В преисподнюю! - вскричали все три архангела, теряя от возмущения свой благочинный вид. - Мы с ним, наконец, покончим!
        - Довольно! - возвысил голос Господь Бог, нахмурив брови. - Люцифер, как и вы, ангелы, бессмертен. Он, как и вы, как и мир, сотворенный мной, - часть меня, часть моей божественной сущности. В борьбе смертные гибнут, вы - нет. Но в увлечении борьбой, пускаяясь на всевозможные хитрости и не брезгуя клеветой, вы претерпеваете неприметные для вас самих изменения, превращаясь в то, с чем боретесь, на кого клевещете. Я давно заметил, как веет от вас духом возмущенья и растленья, равно и от этих бездельников монахов, иерархов церкви и монархов на Земле.
        - Ах, мы уже превратились в ваших глазах в того самого беса, который стоит перед вами! - возмутился архангел Гавриил. - А он - в кого превратился? В ангела?
        - Он и есть ангел и первейший из вас, - вздохнул Всевышний. - Хоть он пал, его сущность - первосвет - в нем осталась. Вот он носится с ним и творит новый мир, более совершенный, чем тот, что пригрезился мне некогда.
        - О, Всеблагой! Значит, он превратился в бога? Не ему ли собираетесь уступить престол?
        - С чего бы? - изумился Господь Бог.
        - Вы устали. Вам скучно. Вы больше спите, сидя на троне, - негромко проговорил архангел Гавриил.
        - Легко ли вечность проводить, - зевнул Бог, готовый, кажется, заснуть вновь на часок. - Я стар. Меня тянет иной раз уйти.
        - Уйти? Куда? - спросил Люцифер, так как Бог обращался именно к нему. - Куда?!
        - А куда глаза глядят. В мир, который я сотворил, - отвечал Бог.
        - Такова участь великих мастеров.
        - Ну, значит, и моя. Хорошо. После. Вступайте.
        - Он заснул на часок, - насмешливо проговорил архангел Рафаил.
        - А на Земле протекут столетья? - забеспокоился Люцифер.
        - Хорошо, на часок. А если надолго? Можно умереть от скуки, - приуныл архангел Гавриил.
        - Ты-то можешь поразвлечься, посланник Бога, - усмехнулся не без зависти архангел Михаил.
        - Как?
        - С богородицей. Ведь им уж нет числа.
        - Клевета!
        - Нет дыма без огня, - архангел Михаил поглядел на задремавшего Бога. - Боже, он не дышит.
        - Пусть заснул бы навеки, - промолвил архангел Рафаил.
        Его товарищи вскинулись, знаками напоминая о присутствии постороннего.
        - После, после! - замахали они все вместе на Люцифера, готовые сбросить если не в преисподнюю, то, по крайней мере, на Землю, где его почитают как князя мира сего. Мол, царствуй там, а здесь - мы.
        Престол сокрылся, поднимаясь кверху, в то время, как Люцифер словно слетел сверху вниз.
        - Что они задумали? Как свергают венценосцев на Земле, то и царя небесного могут скинуть! - раздались встревоженные и даже возмущенные голоса вместо аплодисментов.
        - Басни! Не бывать такому злодейству. Ваша светлость! Комедианты эти - величайшие богохульники! - поднялся на ноги кардинал Содерини.
        - Кто бы они ни были, пусть доиграют, - сказал герцог. - Да это же театр.
        - Что сейчас будет? - спросила Бьянка, взволнованная, по простоте своей вполне веря в реальность происходящего на сцене.
        - Надо полагать, интермедия, - подал голос придворный Николло Ландино, весьма гордый тем, что герцог доволен всей этой затеей.
        4
        На сцене теперь море синело до горизонта и виднелась на склоне горы часть амфитеатра. Все вокруг благоухало и цвело. Откуда ни возьмись, выбежали мальчики, изображая Хор.
        - Было время, - объявили они с видом воспоминания, - когда боги принимали участие не только в жизни смертных, но и в представлениях. Как самые настоящие актеры.
        - И что же? - вопрошали они у самих себя.
        - А вот что! Как-то Аполлон, играя свою роль на представлении трагедии Еврипида «Орест», повстречал богиню любви и красоты, тоже охотно сходившую на подмостки, прием, как известно, получивший название «бог на машине».
        В это время откуда-то сверху спустились молодой мужчина и молодая женщина, весьма пригожие, едва одетые, явно изображая бога света и богиню любви.
        На этот раз раздались аплодисменты, все весело переглядывались, не зная даже хорошенько, чему радуются. Лишь кардинал Содерини, люди которого следили за подозрительными комедиантами, возмущенно вскочил на ноги и кинулся вглубь сцены и тут же вернулся.
        - Они сбежали, ваша светлость!
        - Не может быть, - возразил герцог, не видя и Бьянки.
        - Теперь они мои!
        - Кардинал, вероятно, хочет, чтобы духи Ада поступили к нему на службу, - сказала Бьянка, выходя из-за кулис.
        - А ты где была? - герцог мгновенно вспыхнул гневом.
        Кардинал метнул взгляд на молодую женщину и на герцога, подозревая некий умысел против него, то есть церкви.
        - А! - изобразил он испуг и страшную догадку. - Ведьма! Ваша светлость, налицо заговор. Если не против вашей особы, то священной особы и власти наместника Петра.
        - В погоню! - вскричал герцог.
        - Ваша светлость, поскакали за беглецами тотчас. Далеко не уйдут, - доложили ему.
        - Еще как уйдут, - сказала Бьянка. - Для них нет преград ни во времени, ни в пространстве.
        - Ведьма! - снова возвысил голос кардинал.
        - Страшное обвинение, милая, - герцог подошел к Бьянке.
        - О, мой повелитель! Я верна тебе и люблю тебя! - она обняла его, а он вонзил кинжал ей в спину.
        В поднявшейся суматохе упала свеча, и театр загорелся, мгновенно охваченный пламенем как будто со всех сторон.
        Они мчались на конях по каменистой дороге, ведущей все выше к горам, а за ними неслись всадники - около двух десятков, разделяясь на две, а то на три группы, разбираясь в местности, конечно же, куда лучше них.
        - Сдается мне, - вскричал Аристей, - нас загоняют в ловушку. Впереди, очевидно, нет дороги либо моста через ущелье.
        - Похоже на то, - отвечал Леонард.
        Каменистая тропа оборвалась, и перед ними открылось горное озеро, справа и слева - ущелья, где не видно ни дорог, ни мостов. Всадники замелькали за кустами. Солнце село, и быстро темнело. Аристей предложил спешиться в надежде на надвигающуюся ночь, что скроет их в ущелье. Но Леонарду показалось это уж слишком унизительным. Прекрасная Бьянка пусть услышит о нем иную весть.
        - Аристей! Пришпорьте коня во всю мочь! - велел он. - Если сорвемся в пропасть, так уж быть, укроемся. Но я-то думаю, с нас довольно. Летим!
        - Бог мой! - взмолился Аристей, испытывая одновременно и ужас, и восторг.
        На глазах озадаченных всадников, уже обступивших их на высокой кромке, они бросились во весь опор вперед и взлетели над озером, будто у них выросли крылья, а лошади выпали вниз в бесконечном прыжке, пока не разбились о скалы.

        ГЛАВА СЕДЬМАЯ

        1

        Царское Село. Дом графини Муравьевой Анастасии Михайловны в небольшом саду неподалеку от Екатерининского парка. Графиня, Эста. Входят Диана и Легасов, возвращаясь с приема у государя императора в Большом Екатерининском дворце.
        Легасов устало:
        - Столпотворенье, шествие по кругу - прием ли это? Раут? Я не знаю. Роскошно, но величия былого, мне кажется, уже в помине нет.
        Диана, откашлявшись:
        - В короне и со скипетром царя живого видела я первый раз и, верно, уж последний, без величья, простого смертного, как я и вы. И жаль чего-то до тоски и грусти.
        Эста с беспокойством:
        - Диана!
        - Что? Не о себе я плачу. Ну, как у Чехова в «Вишневом саде», в нас что-то исчезает из былого, как юность и отрада утра дней.
        Легасов завздыхал вовсе:
        - Что неблагополучие в имперьи достигло крайних уж пределов, ясно. С явлением Антихриста воочью. И век жестокий обнажает пасть, ввергая нас всех в новую войну.
        Анастасия Михайловна, переглянувшись с Эстой:
        - Ах, Тимофей Иванович, да полно! Эрота знаем мы и Люцифера мы видели; они не так и страшны, скорей чудесны - силой волшебства.
        - Ну, что Эрот, что Люцифер - все черти! Я верую; я православный; грех не мил мне, стыд во мне еще сидит.
        Диана встряхивает капельки дождя с локон, поводя головой.
        Графиня смеется:
        - Да православная и я и что же? Эрота не боюсь, пускай он демон, как говорят.
        Диана, припоминая:
        - Несчастен он и мил. На острове, возникшем, как мираж, предстала жизнь в Элладе из столетий, давно минувших; жаль, всего на миг.
        Легасов с сарказмом:
        - Да фокусы новейших шарлатанов. На синема похоже, как не чудо?
        Эста с тревогой:
        - Что если остров погрузился в море, как Атлантида?
        Диана с улыбкой удивления:
        - Остров ввысь вознесся. Но, унесясь в неведомые дали, что если там остались безвозвратно?
        Легасов с хохотом:
        - А если угодили прямо в ад? Оттуда в самом деле нет возврата.
        Эста уверенно:
        - Эрот в Аид, а Люцифер-то в Ад? Но тут проблем для них не существует.
        Диана, впадая в грусть:
        - Проблемы здесь - поймают, как смутьянов, засадят в Петропавловскую крепость.
        Легасов радостно:
        - Да, да, креста же с ангелом на шпиле не перейти им, сгинут в заточеньи.
        Диана с укором:
        - Как лучшие сыны России, да? Ты шутишь не со зла, но вряд ли кстати.
        - Я вовсе не шучу; сужу по вере.
        - Да, что с тобою? Бес вселился, что ли?
        Небо проглядывает в разрывах дождевых облаков; занимается заря.
        Эста потягивается:
        - Мы будем спать иль нет?
        Диана качает головой:
        - Да мне пора. Еще я не собралась. Завтра еду.
        Графиня справляется:
        - Куда?
        - Поближе к милому пределу.
        Эста с готовностью:
        - В Москву и в Савино и я б охотно уехала с тобой, Диана.
        Диана со слабой улыбкой:
        - Нет, придется разминуться нам, Психея… Хотя страшусь я за тебя, но Мойры неумолимы. Жизнь прошла, как сон прекрасный и ужасный, - что ж еще?
        Да лучше не бывает, как ни взглянешь, а все конец один. В том есть ли смысл?
        Прощаются. Диана и Легасов уезжают. Графиня уходит к себе. Эста в беспокойстве поднимается по мраморной лестнице, затем по круговой до башни с окнами вокруг, откуда видны окрестности и Петербург вдали, преображенные высотой обозрения, словно даль во времени, сиюминутная и вечная, то сияющая на солнце по весне, то погруженная в грозовые тучи непогоды или войн, то снова тишь да гладь, божья благодать лугов, лесов и рек.
        Эста просматривает окрестность:
        - Как в детстве все, предвечный мир вокруг, как явь и сон, со сменой декораций, мишурной моды, словно маскарад…
        За оградой, где начинаются луга и перелески и просияло утреннее солнце, двигается кавалькада из пяти или семи всадников и всадниц в блестящих одеждах, как с картин Брюллова.
        - Как это я все вижу? Или дух Психеи там витает? - Пошатывается, теряя сознание.

        2

        Диана открыла глаза и некоторое время видела совсем не то, что должна видеть, лежа в постели в московском доме мужа. Или она неприметно снова впала в дрему, в негу, столь удивительное уже для нее ощущение счастья и здоровья юности. Перед ее глазами, точно в сию минуту, распахнулись высокие белые двери, и вот она входит в большую гостиную с зеркалами в простенках между окнами, свет падает на клавиши рояля, на ее новое нарядное платье, в котором, может быть, впервые выглядит, как взрослая барышня.
        Она в доме дядюшки в Москве, и эта гостиная, знакомая до мелочей, как макет декорации, - синоним ее детства, давней поры, словно забытой ею нарочно. Она останавливается у рояля с хорошим чувством. Ей приятно и весело при мысли, что она взрослая, что вот она, Диана Мурина, вступает в жизнь, и нет в ней страха и сомнений. Вообще как-то вдруг, не успела она повзрослеть, уже невеста! И сборы в деревню в ту весну не напоминали прежние, счастливейшее продолжение всех занятий и увеселений зимы. Ей ясно представлялось, что она уже никогда не возвратится сюда, и заранее грустно, хотя и повзрослеть хочется и выйти замуж.
        В деревню в ту весну с переездом сильно запоздали и приехали в Савино, как никогда поздно, в конце июня. Уже выгорала на солнце сирень и готовился к цветенью жасмин. Весна промчалась для Дианы в тот миг, когда она хотела еще раз - на прощанье - оглянуться... Венчанье в деревенской церкви и свадебное путешествие, в котором Тимофея Ивановича принимали за ее отца, что их весьма забавляло и, как ни странно, сближало. Было во всем этом что-то стыдное, хотя узаконенное браком.
        По возвращении в Москву поселились в старинном особняке, недавно купленном Легасовым. Он всю мебель, всю обстановку оставил, как было. В большой гостиной на первом этаже висели, занимая много места, портреты прежних хозяев, писанные крепостными художниками, и именно последнее обстоятельство отдалось странно в сердце Дианы, ведь «барство дикое» казалось чем-то уже далеким, но малейшее напоминание вдруг приближало то время, исторически совсем близкое.
        Это была старинная помещичья усадьба, вошедшая в черту города, захиревшая и приобретенная нуворишем. Все в этом доме, начиная с фасада и сада, с просторным вестибюлем, с широкой мраморной лестницей, с росписью потолков и карнизов, имитирующими лепку, с особенно ценной мебелью из карельской березы в комнатах, в которых они поселились, - все говорило об ином укладе жизни давно ушедшей эпохи.
        Вместе с тем все это было так ново для Дианы, что она осваивалась у себя - в спальне, в маленькой гостиной и в кабинете, носившем название музыкального салона, - с детской радостью и страхом, будто она уже не она, а Татьяна Ларина в замужестве, или Наташа Ростова.
        Нет, нет, это она, Диана, уже сама в замужестве, когда только и успела? И как же ей жить теперь, когда у нее и муж, и такая роскошь вокруг, и они богаты? Татьяна Ларина, заняв одно из первых мест в высшем петербургском свете, все жила мечтами о деревенской тишине, то есть осталась проста и ясна душой. А Наташа Ростова - о, словно автор посмеялся над своею любимой героиней! Выйдя замуж, рожая детей, она сделалась «самкой», и это естественный, стало быть, лучший удел для женщины, по идее художника, которому нельзя не верить? Но как это все-таки обидно: самка! А еще прислуга зовет тебя барыней.
        Видения полусна исчезли, да не совсем, потому что Диана различила белые, в инее, окна, освещенные солнцем. Она с живостью поднялась, собираясь на репетицию.
        Одеваясь, она запела и рассмеялась в ответ на изумление горничной, заглянувшей в дверь. Затем она громко прочла стихотворение, с которым обыкновенно выступала на благотворительных концертах. Голос ее прерывался от волнения, и она чуть не расплакалась. Однако, услышав шаги мужа, Диана взяла себя в руки и выпрямилась. Вошел полнеющий мужчина, ухоженный, сияющий глазами и свежестью кожи лица и вообще всей фигуры, и поцеловал жену, тоже с веселым изумлением.
        «Неужели я была так больна, - подумала Диана, взглядывая на себя в зеркале, - что уже то состояние бодрости и живости, свойственные мне, так необычно для них?»
        - Я вижу, ты себя прекрасно чувствуешь. Очень, очень рад! - говорил с каким-то сожалением в голосе Тимофей Иванович. - И все-таки с театром, как хочешь, надо повременить.
        - Повременить? А чего ждать? - горячо возразила Диана, отходя от него в сторону и быстро взглядывая на мужа с упреком. - Сегодня я здорова. А завтра... могу умереть! - неожиданно заключила она и испуганно посмотрела перед собой.
        - Вот видишь! - поднимая руку, как показывают на ребенка, в чем-то провинившегося и несущего нелепицу, проговорил Тимофей Иванович.
        - А что видишь? - возмутилась Диана совершенно по-детски.
        - Здоровый человек не думает и не говорит о смерти.
        Диана встряхнула головой, не желая принимать близко к сердцу всю жестокость его слов.
        - Не о смерти я думаю, - сказала она, - а жить я хочу.
        Тимофей Иванович остановился в дверях и обернулся. На ее глазах показались слезы. Ведь считалось, что болезнь захвачена в самом начале, леченье пошло на пользу. Что же настаивать на том, что она больна? Нет, он хочет, чтобы она оставила театр. Сказать прямо не может. На улице - Диана подошла к окну с морозными узорами - сияло солнце по ночному свежему снегу. Пора!
        Светлый зимний день словно уже клонился к закату, деревья, дома в инее под синим, уже темно-синим небом розовели и золотились, и особая тишина живого, словно грядущего дня объяла город в его узких переулках с редкими прохожими. И вдруг, словно лед на реке тронулся и уходит, увлекая и тебя, всю жизнь вокруг, какое-то стремительное движение подхватило Диану и понесло в сторону, хотя ее коляска с виду мирно поворачивала на Тверскую.
        - Студентов бьют! - прокричал злорадный грубый голос. - Так их! Сами напросились! Получай!
        Все было, как во сне. Толпу молодых людей в тужурках и шинелях теснили городовые и казаки, добиваясь, бог весть чего. Свист нагаек прорезывал чистый морозный воздух. Били всех подряд. А тех, кто, несмотря ни на что, выражал протест, вытаскивали из общей массы с остервенением, чтобы разделаться потом - уже по закону.
        - Постой! - вскричала Диана кучеру, но тут же раздался окрик офицера на лошади, который, верно, следил за порядком в стане или в тылу нападающих: «Про-ез-жай! Бе-ри пра-во!» На мгновение его глаза вскинулись на Диану, узнали, и офицер отдал ей честь, очевидно, машинально, потому что тут же отвернулся. Устыдился все-таки.
        Кучер словно ошалел, хлестал и хлестал лошадей, и они понеслись, как от погони. Диана, не помня себя, плакала в голос, - кучер и погнал лошадей. Слегка опомнившись, она сдержала рыдания и спросила:
        - Тит, да куда ты едешь?
        - Домой, домой, куда нам еще ехать, - отвечал Тит, суетясь. - Но! Но!
        - Ну, скорее... домой, - сдалась Диана, испытывая одно-единственное желание: упасть в постель, в тепло, в покой, чего уже никогда не будет.
        В доме поднялась суматоха. А она притихла, изнемогая от слабости, не в силах уже плакать, говорить, думать. Страшно было подумать и о происшествии, и о том, что последует за этим: аресты, высылки, поломанные молодые жизни... А еще она не доехала до театра - дурное предзнаменование. Врачи заговорили о перемене климата. И ее как будто выслали, хорошо, в Италию, в благословленный край, а скольких забили до смерти, повесили по приговору суда, сослали в Сибирь.
        Диана наконец поднялась и заторопилась с отъездом в Савино, где она не была, казалось, целую вечность. Лошади неслись проселочной дорогой от станции. Уже близко! Диана, приподнявшись, глядела вперед, где должна открыться светлая даль над рекой. Она смотрела на кроны желтеющих берез и осин, успевших возмужать и обрести стать за время ее жизни.
        «Милый край!» - говорили ее глаза, то и дело наполнявшиеся слезами. Солнце ярко горит и воздух тепел и полон запахами зрелости и увяданья. Как кратка человеческая жизнь! И вдруг словно бы со всех сторон заблестела река.
        Лошади подъехали к дому шагом. На следующий день Диана не поднялась. Она стала задыхаться. Приезжал из Москвы доктор. Уже не один день Диана сидела поперек кровати, облокотясь о стену, при настежь открытых окнах. Ей не хватало воздуха, она хотела видеть даль над Окой.
        Затем потянулись бессонные ночи. Диана ожидала весточки от Аристея. Где он? Что с ним? Она никому не позволяла сидеть у нее.
        - А теперь идите гулять. Как там хорошо! - говорила она, взглядывая в открытые окна.
        Да, там всегда было хорошо. Плоты ли плывут, покажется ли лодка или пароход с гудками проедет, все казалось, что это плывет и плывет куда-то сказочно-чудесная жизнь, и не поймешь, то ли это греза беззаботной юности, то ли извечное очарование лета и реки.
        По совету доктора, ей подали бокал с шампанским.
        - Уже? - сказала Диана. - Хорошо. Теперь я наконец усну.
        Она уснула в яркий осенний полдень. Желтеющие леса и поля светились тишайшим миром и покоем. Она все это видела откуда-то сверху, не ощущая своего тела, словно одни глаза у нее остались. Наступал светлый, очень светлый, как бывает после дождей и непогоды, вечер, в небе тихо плыли белые облака, остатки «последней тучи рассеянной бури», дали просматривались вокруг так отчетливо, что видны были главы церквей не только городка на том берегу, но и нескольких деревень за полями и лесами. Кладбище занимало склон, спускающийся к реке, и макушку холма, проросшую молодыми березками и прорезанную проселочной дорогой и тропинками. Ее могила с белой мраморной плитой вся усыпана цветами и обставлена венками.
        Она долго бродила вокруг и могилы, и кладбища, как уже после заката солнца вышла на луг, столь памятный, откуда над рекой, невидимой, но ощутимой, как некий провал и граница, просияло празеленью и лазурью небо, с легчайшими облаками, исчезающими, как и сказать иначе, в просвете бытия, куда унеслась, вероятно, ее душа, и она выглядывала оттуда, словно стоя на сцене.
        Или это всего лишь набросок Аристея? И вдруг она сошла на землю и обнаружила себя на петергофской даче, по всему, в тот вечер, когда Аристей и Леонард разыграли на берегу моря явление Люцифера…
        «Что же это? - подумала Диана, невольно прячась от гостей. - Моя жизнь продолжается с какого-то момента вновь? Или это видения моей души? Видения сна?»
        У Тимофея Ивановича голова отяжелела - то на лбу у него выросли рога, что, впрочем, его не смутило нисколько, потому что и гости носились, кто с конской головой, кто с хвостом русалки, в общем, кто во что горазд. Сказка! Сон!
        Или они затеяли пикник в белую ночь где-то на лугу у озера в глухом лесу? Да еще нарядились во всякие костюмы, чтобы повеселиться всласть? Бывало и такое. Но самые интересные события имели место, очевидно, где-то за лесом, куда то и дело пролетали по воздуху голые женщины.
        - Что же такое происходит, хотел бы я знать? - недоумевала конская голова со знакомыми интонациями в голосе.
        - Уж ясно, милый мой, что, - пропела русалка. - Ха-ха-ха!
        И тут же прохаживалась нимфа, разумеется, обнаженная, с венком из первоцвета, а вокруг него скакал сатир, - что-то до боли знакомая парочка, подумала Диана. При высоком росте, стройная и тонкая в любой одежде, Эста в обнаженности своей являла неожиданную, чистейшей воды женственность, когда продолговатое туловище нежнейших очертаний подпирало легкую талию и изящный бюст, - рисунок художника был точен, будто она ему позировала нагой. Нимфа, еще не обретшая человеческую душу, чтобы явиться Психеей?
        - Шабаш ведьм? В самом деле? Поскачем и мы туда! - предложила бычья голова.
        - Вперед! Вперед! - вскинулась конская голова.
        И в самом деле поскакали по лесам и болотам.

        ГЛАВА ВОСЬМАЯ

        Воронья гора. Ночь.
        Леонард, словно сейчас очнувшись в сумерках ночи, видит Аристея:
        - Где мы? И пешие? На конях мчались над озером в горах мы от погони. Сорвались вниз, в ущелье?
        Аристей, рассмеявшись:
        - Вознеслись над Комо; лошади упали в воду… А мы воздушными путями теней, как птицы перелетные, вернулись в края родные. Золотые шпили не видишь Северной Пальмиры?
        Леонард, пребывая в тревоге:
        - Да! Но, странно, город, как мираж, подвижен… Вокруг же дичь и глушь былых времен, с раздольем для зверей и птиц несметных, со стрекотом сверчков и насекомых и с хором нескончаемым лягушек; и с клекотом далеким лебедей, и трели с щелканием соловьев в прибрежных рощах, будто над Окою.
        Аристей, припомня свои скитания в лесах Дальнего Востока:
        - Ночь летняя повсюду такова, Эдем, где не было грехопаденья, - то песнь любви земного бытия.
        Леонард все в сомнениях:
        - Реальность перед нами, иль виденье?
        Аристей торжественно:
        - Текучее пространство всех времен - вот сфера странствий во мгновенье ока. Но должно нам остановиться здесь, а мир во времени пускай восходит из бездн кромешных до зари в полнеба, чтоб просиять в просвете бытия.
        Леонард, словно воочию погружаясь в воспоминания и ощущения детства:
        - Мне кажется, я снова над Окою, как в детстве, пролетал...
        - Что видишь там?
        - Я вижу кладбище, в венках могилу, надгробный мрамор с абрисом Дианы.
        Аристей, весь покачнувшись:
        - Как болью в сердце отдалось! Недаром мне мысль о ней ориентиром служит, и то-то среди теней мы неслись.
        Леонард, словно впервые вспомнив:
        - А что же с Эстой? Если как Психея она сошла в Аид, где смертный сон несчастную объял, по Апулею? Могу ль спуститься я в Аид за нею?
        - Ну, вряд ли. Сделаем иное мы. Смотри же! Отовсюду вслед за нами слетаются какие-то тела...
        - То ведьмы!
        Аристей смеется:
        - Те, что на метле, пожалуй. Со всей Европы на шабаш спешат. Встречай же ведьм, одевшись в козью шкуру, достопочтенный мой ночной козел!
        - Да вы смеетесь, Аристей!
        - Не знаю. Я в центре празднества сатира вижу, а рядом нимфу, по рисунку, помнишь? Когда то сбудется, Психею в яви ты узришь, с воскресением богов!
        Леонард, догадываясь наконец:
        - Ах, вот что вы задумали. Прекрасно!
        - Не я задумал празднество ночное. Но мы вмешаться можем без потерь для теней, я надеюсь, и для ведьм.
        Леонард, вскидывая руки, словно пролетает над горой
        - Но теням нет числа и края. Слетаются, как птиц живая стая, из бездн ли ада или с высших сфер, спадая вереницею гетер, то куртизанок, то певичек с роскошною раскраской птичек.
        У рощи с озерцом явилась дева, играя яблоком. Ужели Ева?
        Аристей смеясь:
        - Модель художника вошла во вкус и прародительницей здесь явилась.
        Леонард в изумлении:
        - Да, что же это? Продолженье бала? Там Цезарь с Клеопатрой проступают иль с Жозефиною Наполеон...
        Хор гетер с певучими голосами:
        - Кипит любовь в крови. О, щедрый дар природы! Но все ж мы жрицы не любви, а света и свободы.
        Берем уроки мы у муз и у питомцев Феба, и нет пленительнее уз, что нас возносит в небо.
        Пусть жизнь безумно коротка. Но волей упоенная без меры и через долгие века прекрасна жизнь гетеры, свободной средь рабынь и жен.
        Будь славен в мире Аполлон!
        Хор певичек, спускаясь, как раскрывается чудесно раскрашенный веер:
        - Куда занесло нас?
        - На север, как в горы, мы вознеслись!
        - Не здесь ли дворец небесный поверх облаков стоит? Из яшмы и нефрита хранилище тайн и чудес.
        Здесь ночь, исходящая светом, сияет, как новый день.
        Мы мчались северным краем по шару земному вокруг на таинство неземное на стыке стран и времен.
        Хор куртизанок вереницей слева и справа:
        - Амур! Амур! Бог милый и лукавый, пуская стрелы для забавы, он служит нам, на грех. Но сладостен успех.
        - Дитя что знает о любови? Невесты мы Христовы, не мил нам грех, как прошлогодний снег.
        - Куда несемся за Денницей мы бесконечной вереницей? Иль это наши сны?
        - На бал у Сатаны!
        - Скорее карнавал, как в Риме, у Северной Пальмиры.
        Раздаются голоса ведьм:
        - Мессир! Мессир! Виват! Мы вас заждались!
        Ночной козел зычно:
        - Согласен, коль признали вы во мне владыку, вам служить. А знаете, кто с нами здесь на празднестве ночном?
        Голоса ведьм:
        - Тот, кто на нас не смотрит? Дон-Жуан, не ведающий о своем призваньи? Мы счастливы приняться за него!
        - Какой он Дон-Жуан? Художник он, с гетер не сводит глаз, любуясь ими, без тени вожделения и страсти.
        Ночной козел раздумчиво:
        - Все это, может быть, и так, как вы, сударыни, разумно рассудили. Но я открою, кто он: Люцифер!
        Воистину владыка из владык!
        Ведьмы хором: «Лю-ци-фер?!»
        Ночной козел разочарованно:
        - Как! Люцифер вам не по вкусу? Разве не он верховный ваш владыка?
        Голоса ведьм:
        - Не он! А Сатана - владыка наш!
        А этот нехороший. Он - Антихрист! Отдай его на растерзанье нам!
        Ночной козел с изумлением:
        - Сдается мне, вы что-то путаете. Преследует вас церковь. Люцифер - враг церкви.
        Голоса ведьм:
        - Нет! Мы веруем в Христа! Мы все, какие есть, его невесты. Преследуют нас, женщин, за грехи, в чем он повинен. За него страдаем!
        Ночной козел, возвышая голос:
        - Сказать по правде, Люцифер не дьявол, как я не Сатана, Ночной Козел!
        На опушке леса у старинного тракта, как в тумане, обозначаются две фигурки. То мать и дочь.
        - О, мама, где мы? Ночь светла, как днем. А на горе-то зрелище какое! О, страх! Иль это воскрешенье мертвых?
        Мать смеется:
        - Идем. Мы выглядим не лучше тех, кого там видишь; тени мы, мы духи. Принарядиться можем, как угодно, являясь на вселенский маскарад.
        Но тайны гроба тут открыты многим, и королев иных здесь привечают, как шлюх последних. Лучше быть самим, в кругу своем повеселимся всласть.
        Была я маркитанкой; рыцари, хотя носились с образом Марии иль дамы сердца, мне служили правдой земных страстей, сходя в могилы здесь, в полуночном краю, глухом от века. А ныне, видишь, город дивный вырос.
        Дочь с восхищением:
        - Давно смотрю я на него, не веря глазам своим. Но это, мама, призрак? Он страшен и прекрасен, как мираж.
        Седовласый поэт:
        - Мираж, что сотворен царем, как богом, в краю полуночном, убогом, и светом просвещенья озарен, взошел здесь новый небосклон.
        В просвете бело-лиловых облаков возникает женская фигурка изумительной красоты; спускается вниз вся в сиянии света, словно в легчайших одеяниях.
        Молодой поэт:
        - О краса ненаглядная! Чудо чудес! Вечная женственность сходит с небес.
        Аристей, подбегая к девушке:
        - Психея? Эста? Вас я узнаю!
        Психея смущенно:
        - Не будучи уверена, жива ли, теряюсь я, но вас-то узнаю. Вы Аристей!
        Аристей одобрительно:
        - Вас принимают здесь за образ Вечной женственности, с неба сошедшей в ослепительном сияньи…
        Психея, с улыбкой оглядываясь:
        - А что здесь происходит?
        Аристей, рассмеявшись:
        - Пресловутый, сказать по правде, шабаш ведьм. У трона владыки девушек собралась стайка, невесту выбирают для него.
        Психея свысока:
        - Да это же сатир!
        - А вы - та нимфа?!
        Психея с горестным вздохом:
        - Ах, Аристей! Что вы задумали на голову мою еще?
        Аристей уносясь:
        - Не бойся!
        Ночной козел зычным голосом, указывая на Психею:
        - Она моя!
        Ведьмы тотчас хватают Психею и приводят к трону владыки, к разочарованию или радости юных девушек.
        Ночной козел с изумлением:
        - О, несравненная краса! Психея!
        Сценка с сатиром и нимфой привлекает внимание молодой женщины, бродившей одна в отдалении; покачнувшись, она чуть не падает, что отдает тоской и грустью в сердце Аристея. Он поднимает руки, словно обращаясь к небесам, и взлетает, и вдруг над городом, как от зари, вспыхивает парусник, и несутся от него золотые лучи, как стрелы, пронзая ночного козла. Тот издает ужасный крик и предстает Дионисом, с тирсом, увитым плющом, в руке, с венком из винограда на голове.
        Психея восклицает:
        - Свершилось! Боги Греции воскресли!
        В безумной радости она пляшет, а с нею и ведьмы, старые и юные, теперь, видно, вакханки пресловутые. Топи и болота сияют свежей зеленью и водой до лугов и лесов, среди которых выделяются пригородные парки и дворцы, и совсем рядом - стройный город с золотыми шпилями, на кончике одного из них - ангел, другого - золотой парусник, столь чудесный, словно плывущий в воздушном океане здесь и в неизмеримых далях Вселенной.
        ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

        1

        Вдоль рек, по опушкам леса всюду цвела черемуха, расцветали на глазах яблони и вишни.
        Длинной вереницей спускалось с горы шествие из козлоногих сатиров и пленительных нимф, из вакханок и тех, кто сопровождал их, подчас известнейших лиц всех времен и народов, из богинь и богов. Оно растекалось по паркам и садам Петергофа, Гатчины и Царского Села, что наблюдал откуда-то сверху Аристей, словно пролетая в поднебесье.
        С наступлением дня не все участники мистерии исчезли, а застыли в их статуях и бюстах по садам и в интерьерах дворцов.
        Диана, последовав за Психеей, вошла в дом графини Анастасии Михайловны в Царском Селе, чтобы отдышаться, ведь и душе-невидимке необходим приют.
        Было уже утро. Выглядывая в окно из библиотеки в сад, она в стекле увидела свое отражение и отпрянула от неожиданности, при этом чья-то тень промелькнула на полу; и тут она ясно ощутила себя, а не одни глаза, свое тело, свое дыхание, живую жизнь в себе, как при пробуждении от сна.
        Она застыла, боясь шелохнуться, как статуя. Эста вошла и всплеснула руками.
        - Диана! Это не сон! - Эста забегала около нее.
        - Ты меня видишь?
        - Вижу! Как и себя. Как это утро. У Аристея есть даймон. Он вернул тебя к жизни.
        - А где он?
        - Думаю, он скоро явится, если проявляет заботу о нас, пребывая даже в странствиях.
        - Хорошо. Предупреди графиню. Устрой меня где-нибудь. Я не спала целую вечность.
        - На пресловутом шабаше ведьм произошло не только воскресение богов, но и смертных.
        - Это был шабаш ведьм? - Диана упала в кресло в счастливом изнеможении, как после спектакля.
        - Уж конечно, не пресловутый шабаш ведьм, а мистерия с воскресением Диониса, - отвечала Эста.
        - Мне кажется, я там видела Аристея. Он пролетал над Вороньей горой, как ангел, весь из света.
        - Как Люцифер! - рассмеялась Эста. - Он-то и сотворил чудо.
        - Как поверить? Может быть, это всего лишь видения моей блуждающей души, - засыпая в кресле, прошептала Диана.
        Задергивая жалюзи, Эста увидела внизу в саду Леонарда и выбежала к нему.
        - О, Психея! - Леонард не помня себя заключил девушку в объятия, и она осыпала его поцелуями. Впервые после всех недоразумений, превращений и разлуки они встретились лицом к лицу, сами по себе, какие есть, какими стали, казалось, спустя столетия.
        - Эрот! - рассмеялась Эста сквозь слезы. - Наконец-то! Где ты, милый мой, был?
        - Все хорошо?
        - Да. Все хорошо, что хорошо кончается.
        - Мне кажется, все только начинается, как новый день, - Леонард поднял руку на свежую синеву небес, с белыми кучевыми облаками, которые отражались чисто и ясно в водах пруда, как стая лебедей.
        Эста рассмеялась и, наклоняясь над водой, взглянула на себя, как в зеркале. Леонард тоже поглядел в серебряное зеркало вод, а затем глаза их встретились - здесь и там, в бездонной глубине времен, куда они проваливались и всплывали вновь. Чтобы их снова не затянуло, они, взявшись за руки, вышли на дорожку.
        - Что хорошо кончается, то длится вечно, - продолжал Леонард носиться с мыслью, высказанной Эстой. - Первообразы в нас и воссоздаются через нас. Так творится вечность, и мы причастны к ней. Вот почему и поныне здесь все дышит для нас атмосферой юности поэта и древнего мира. Здесь наша мифическая родина.
        - Хорошо сказано, - подал голос Аристей, показываясь из-за деревьев за поворотом аллеи.
        Эста вскинулась и обняла художника с благодарностью, а глаза ее наполнились слезами.
        - Что с вами, Эста? Диана? - Аристей тотчас все понял, и радость возвращения сменилась болью, неожиданно глубокой и сильной, всеобъемлющей.
        Ведь на шабаше ведьм промелькнула и Диана, и он решил, что она умерла за время его странствий, впервые воззвал к даймону, и тот отозвался: над городом заблистал Золотой парусник, и коснулись его поднятых рук пучки света, коими он стал, как кистью, воспроизводить тени, смутные и отчетливые, прежде всего, разумеется, ту, что вызвал в его представлении образ Дианы - не из его «Фантазий в духе Ватто», а из сцены в Эдеме.
        - Нет, нет! - повела рукой Эста, заметив печаль, охватившую художника. - С Дианой произошло нечто удивительное, как, впрочем, со всеми нами, Аристей, я думаю, благодаря вам. Ваши вещи в доме графини. Идемте!
        - В доме графини? Почему?
        - В мире произошло много чего, пока вы странствовали. Всеевропейская война, революция в России.
        - Революция? - Леонард загорелся. - И она победила?
        - В России в муках рождается новый мир.

        2

        Графиня Анастасия Михайловна пригласила Аристея и Леонарда на обед, сразу извинившись, что по нынешним временам роскошного стола не обещает.
        - Все же мы должны непременно отметить ваше возвращение из странствий, - улыбнулась графиня. - Это настоящий праздник.
        У ворот остановилась коляска с Легасовым.
        - Мамочки! Эти господа здесь! - растерянно возмутился Тимофей Иванович, не столь могучий, как прежде, а осунувшийся несколько к старости либо от пережитых невзгод. - Маги! Чародеи! Пакостники!
        Он достал из коляски корзину со съестными припасами. Хозяйка встречала гостя у парадного входа, а со стороны сада в дом вошли Аристей и Леонард. Дианы не видать.
        - Тимофей Иванович, вы одни? - полушепотом справилась Анастасия Михайловна.
        - Да, - тоже полушепотом отвечал Легасов. - Она ведь не может появляться со мной в обществе.
        Тимофей Иванович, отдав корзину прислуге, приосанился, в светлом дачном костюме, порядком измятом, уже без выпирающей из него энергии, то есть явный старик, смирившийся с возрастом и даже находящий в нем новую форму самоутверждения.
        - Ну-с, господа, откуда вы? Позвольте полюбопытствовать, не из преисподней? Простите, или вам ближе слово товарищ? - громко, словно храбрясь, расхохотался Легасов.
        - Прекрасное слово товарищ, не правда ли? - примирительно произнесла Анастасия Михайловна. - А то фи - господа. А человеком называют слугу.
        Вверху на лестничной площадке вестибюля показалась Эста, со сна особенно по-детски невинная и прекрасная, как никогда.
        - О, Психея! - прошептал, по своему обыкновению, Леонард.
        Все рассмеялись и собрались с переменившимся настроением за празднично сервированным столом. В окна заглядывало синее небо с белыми, быстро наплывающими облаками. Сияли фарфоровые тарелки и вазы. Невольно думали о Диане, но говорить о ней остерегались, ведь столь необычно ее возвращение к жизни.
        Легасов заговорил о сборах за границу, звал графиню с Эстой с собой, видимо, в мыслях именно о Диане. Эста улыбнулась и промолчала. В ее голове мелькал куда более насущный вопрос: что же случилось с нею? Что имело место? Всего лишь грезы, сновидения? Откуда взялись Леонард и Аристей? Она ничего не ела, невидяще глядя перед собой.
        - Эста! Эста! - невольно рассмеялись вокруг.
        - Послушайте! - она встряхнула головой. - Я вам поведаю о сошествии Психеи в аид по приказанию Афродиты. Не из сказки Апулея эпизод. Ведь, мнится мне, я сама там была.
        - Эста! - забеспокоилась Анастасия Михайловна.
        - Не бойтесь. Мне просто необходимо всплыть. Ведь я все там частью души. Надо вам сказать, в подземном царстве мертвых три сферы: собственно аид, где мрачно и глухо и где Сизиф катит камень на гору, а есть Елисейские поля, это огород Персефоны, и Элизиум...
        - Остров блаженных? - вспомнилось Тимофею Ивановичу.
        - Да. Только то театр, где души героев и бессмертных разыгрывают эпизоды из их деяний, я думаю, не столько для собственного развлечения и тамошней публики, не только ради катарсиса, что, конечно, для них бесконечно важно, но и для человеческого бытия вообще, в череде веков, как бьют подземные ключи чистейшей воды, собираясь в реки и моря, дающие жизнь всему живому от растений до человека.
        - Что же выходит, Элизиум не мир теней, а идей? - с заинтересованным вниманием рассудил Леонард. - Формосозидающих сущностей или моделей?
        - Я попала в Элизиум в тот момент, когда после решения достославного спора о золотом яблоке Парисом, а он из пастуха оказался царским сыном, смутная тоска стеснила ему грудь и все гнала его на берег моря, которое неодолимой далью разделяло его от спартанской царицы, прекраснейшей из смертных женщин, кого и обещала в жены ему Афродита, не смущаясь тем, что Елена - замужняя женщина и недавно она родила дочь, а ее муж Менелай после смерти царя Тиндарея, став царем Спарты, и вовсе возгордился женой, почитая себя счастливейшим из смертных. Но счастье и горе, выпадающие на долю человека, будь он царь, уже расписаны на свитках его судьбы.
        - Вот именно, - пробормотал Тимофей Иванович, взглядывая строго и вместе с тем испуганно на Аристея.
        - И тут Афродита, купаясь в море, принялась строить корабль, и помогали ей все - и нереиды, и дриады, и боги, и люди, все, кто желал угодить богине или боясь уязвить ее равнодушием к ее предприятиям. Впрочем, многие и не ведали, с какой целью заложен корабль, и боги, сам Зевс посмеивались над Афродитой.
        - С кораблем - ясно, - с легким нетерпением произнесла графиня. - Эста, тебе не помешает поесть.
        - А там зрители с большим вниманием следили, как сооружается корабль общими усилиями. В самом деле, это было великолепное зрелище. Жаль, мне его не воспроизвести, - замолкла Эста.
        - А не было там речи о похищении изображения Елены? - спросил Аристей, с удовольствием потягивая вино после долгожданного обеда. - Ведь существует довольно странная версия, будто бы Парис увез с собой не саму Елену, а ее образ, воссозданный столь искусно, как живой. Что же касается Елены, она якобы укрылась в Египте, где Менелай нашел ее уже на обратном пути после падения Трои.
        - Ну, знаете ли, это слишком сложно, - возразила Анастасия Михайловна. - Философская загадка.
        - В ней есть смысл, - сказал Аристей. - Парис похитил образ прекрасной Елены, идею самой красоты, что куда чувствительнее для народов, ценивших столь безусловно красоту, чем бегство жены. Ведь речь шла о нарушении миропорядка и прежде всего в эстетическом смысле, о красоте, что составляет самую сущность бытия. Недаром ахейские племена собрались войной против Трои.
        - Да, - сказала Эста, с улыбкой всматриваясь в даль, ощущая себя там, в ней. - Похищение образа Елены имело место. Ведь одно дело - слава о красоте заморской царицы, о чем вести дошли до Трои, а молодому царевичу, выросшему в горах, нужно что-то осязаемое, зримое.
        И вот всякий раз, как Парис заглядывался на прекрасную троянку, рядом с нею возникал образ другой женщины изумительной красоты и прелести, о чем позаботилась несомненно Афродита, и он спешил уединиться - в садах ли царского дворца, в лесах ли на склонах гор, точно его манила природа, идиллия пастушеской жизни.
        Прекрасная иноземка очаровательно улыбалась и как будто разговаривала с ним. Афродита действовала наверняка, - рассмеялась с удовлетворением Эста, - превышая свои полномочия. Парис полюбил Елену, ее воздушный образ, еще до встречи с нею. Первая пастушеская любовь, еще до истории Дафниса и Хлои? Первая платоническая любовь - до Платона! Афродита Урания преуспела сверх всякого ожидания. Но слово было дано. Не любовь, а жену обещала доставить Парису богиня любви, возможно, в полном соответствии с патриархальными временами.
        - А что было бы, если бы Парису Афродита обещала любовь Елены? - сказал Леонард.
        - Этого не могло быть, - снисходительно отреагировала Анастасия Михайловна. - Всему свое время.
        - А все-таки, если всего лишь предположить? - Тимофей Иванович вставил, уже весь красный от вина.
        - Это значит перенести Париса во времена Данте и Петрарки, - усмехнулась Анастасия Михайловна.
        - Вышел бы Шекспир, - заметил Аристей.
        - Прекрасный ответ, - Эста искоса, из-под ресниц, поглядела на Леонарда. - А случилось то, чего более уже не было никогда. Не о любви шла речь, тем более не о супружеских изменах, как в оперетке во французском вкусе. Сейчас я подумала, - с изумлением произнесла юная девушка, словно играя роль премудрой Диотимы у Сократа, - Афродита не обмолвилась. Ведь заспорили между собою богини не о любви, а о красоте, и Афродита, - как легко ей было обещать любовь, как Афине воинскую славу, Гере власть, - думала и говорила о красоте, что воплощало золотое яблоко из садов Гесперид. Богиня имела в виду другую свою ипостась, столь же настоенную на Эросе, как и любовь, а именно красоту. Ведь Эрос не просто любовь, духовная или телесная, а любовь к прекрасному, стремление к совершенному. И здесь все - и строй души человека, и строй мироздания. Но, иное дело, насколько все это понимал Парис, он-то меньше всего был философом...
        - Ему и понимать не надо было, - расхохотался Тимофей Иванович, и все невольно рассмеялись.
        - А все же, - Эста желала быть справедливой, - недаром греки дали Парису и другое имя, в высшей степени, на их взгляд, благородное, - Александр. Нет, Парис знал, кого обещала ему в жены Афродита, то есть ему в собственность, в дар, как царство, власть или славу. Саму Красоту.
        Эста воспроизвела несколько эпизодов из сказки о золотом яблоке, разыгранных на сцене Элизиума, до начала Троянской войны, и вздохнула:
        - О, то, вероятно, великолепное, хотя и ужасное зрелище! Но меня там уже не было, то есть, я хочу сказать, Психеи.
        - Троянская война описана весьма подробно у Гомера, - сказал Тимофей Иванович.
        - В Гомере все и дело, - рассудил Леонард. - Мир был восстановлен не силой оружия, лишь разрушившей до основания Трою, а вещей силой песнопений, что нашло реальное воплощение в классической древности.
        - Золотое яблоко принесло свои плоды? - с удовлетворением отметила Анастасия Михайловна.
        Эста, продолжая сидеть за столом, подняла голову и огляделась, словно наконец вполне пришла в себя. Все превесело рассмеялись.
        - Эста совершила куда более удивительное путешествие, чем мы, - признал Аристей. - Вся классическая древность предстала перед нами.
        Эста и Леонард, переглянувшись, вскочили на ноги и вышли в сад. Графиня, извинившись, ушла к себе отдохнуть, Тимофея Ивановича тоже клонило в сон, Аристей поднялся на башню, куда перевезли его вещи именно стараниями Дианы.

        3

        Аристей, оказавшись среди своих вещей в башне с окнами во все стороны света, - в ней, впрочем, как на чердаке, хранилась старая мебель, - испытал странное чувство, словно он жил здесь прежде и, наконец, дома после стольких событий во времени и в пространстве, когда впору поверить, что он в самом деле обрел бессмертие. В том и смысл странствий, очевидно, когда жизнь твоя смыкается с жизнью народов и стран.
        - Прекрасно! - воскликнул он, усаживаясь за свой собственный столик со множеством ящиков и ящичек. Папки с акварелями и рисунками, коллекция драгоценных камней, бумаги - все его богатство здесь.
        В первом же ящичке он нашел записную книжку с брелком, утерянные, как считал, за время странствий. Даймон тотчас засветился и ожил, как джинн, проведший вечность в запечатанном сосуде.
        - С возвращением, принц! - и даймон потянулся, как со сна.
        - Ты спал?
        - Здесь я, может статься, и дремал, - улыбнулся он. - Но и в дреме интеллект, память, фантазия пребывают в трудах, если мозг захвачен творчеством, не так ли?
        - А как же я странствовал без тебя? - усомнился Аристей не без важности, как молодость вольно или невольно проявляет самонадеянность перед старостью, так Леонард нередко держал себя с ним, Аристеем.
        - С тобой же находился бес, - отвечал даймон. - Убедившись в том, что он вполне подходящий для тебя спутник, я и оставил вас, чтобы заняться более неотложными делами здесь, в текущем столетии, чреватом всевозможными катаклизмами, чем носиться с вами в веках, где ничего нельзя менять, кроме, как в мелочах, чтобы не породить хаос в уже протекшем времени.
        - Мой юный друг, разыгрывая из себя Эрота и Люцифера, в самом деле превратился в демона? - невольно рассмеялся Аристей.
        - Ты забываешь о том, мой друг, - не без смущения заметил даймон, - я воссоздал его, когда он был ранен смертельно на дуэли. Да и раньше спасал, когда он порывался летать и падал. К сожалению, как с принцессой, не совсем обретшей себя, и юноша воспроизведен, боюсь, не в лучшем виде.
        - Как это понимать? - заинтересовался Аристей.
        - Как я полагаю, мы имеем дело с двойником, идентичным с оригиналом в натуральном смысле, но без осознания своего Я, как у принцессы, как своего высшего человеческого Я - у твоего юного друга. Ведь запечатлеть образ человека, его личность не дано натуралисту, каковым я выступаю, это дело художника, твоя прерогатива и призвание.
        - Что ж, Леонард не совсем человек?
        - Он не совсем в себе, как, впрочем, человек часто бывает, но зато обладает силами природы, каковые иной раз проявляют безумцы. Леонард как бы безумен. С тобой он помнит себя, а один, еще неизвестно, что может выкинуть. Легок на помине, - прошептал даймон и затих.
        Раздался стук в дверь, гулко отдавшийся по всей башне. Аристей вздрогнул, словно испугался явления Сатаны.
        - Да! - Аристей рассмеялся над собой.
        Вошел Леонард. Он уезжал в Петербург, чтобы увидеться с матерью. Не застав ее в городе, он возвратился в Царское Село и встретил Эсту неподалеку от дома графини. Он в старой студенческой тужурке, с видом вечного студента, а она - в нарядном платье с кружевами, сияющая зрелостью молодой женственности. Он покачал головой и глухо проронил:
        - Можно подумать, вы успели выйти замуж.
        Она явно была озабочена чем-то и не отреагировала никак на его шутливое замечание или даже упрек.
        - Я не могу привести вас с собой, не предупредив графиню, - сказала Эста, что, впрочем, Леонарда вполне устраивало, и они заглянули в Екатерининский парк.
        - А где Аристей?
        - Не знаю. У него много дел. Разом включился в работу по организации музеев во дворцах Царского Села и Павловска, - рассмеялась Эста с изумлением.
        - Эста, мне надо ехать в Москву, может, в Савино, где моя мама, говорят, живет теперь. Лучше всего, если мы поедем вместе, - добавил он неожиданно.
        - Как! - она усмехнулась, испытывая скорее досаду, чем радость. Если трезво рассудить, как же он предлагает ей ехать с ним, это, очевидно, предложение выйти за него замуж, если он по-прежнему гол как сокол, всемогущий Эрот и Люцифер?
        После вспышки непонимания и даже недовольства они заговорили в ином тоне.
        - Разве княгиня с мужем не уехали за границу? - сказала Эста. - Многие покидают Россию.
        - А графиня? - быстро взглянул на девушку Леонард.
        - Она больна. Уже поэтому я не могу пока думать о себе. Мне пора. Сколь о многом мне хотелось переговорить с вами. Но я, надеюсь, мы еще встретимся? - Эста робко заглядывала ему в глаза, желая удостовериться в чем-то. При всей пылкости его устремлений к ней он всегда исчезал, пропадал где-то, бросив ее на произвол судьбы. Ей стало бесконечно грустно при мысли, может быть, они расстаются навсегда. Вся их юность, как волшебная сказка, осталась в прошлом.
        - Я вернусь, - сказал он. - Куда я денусь?
        - Я верю вам, - улыбнулась Эста. - Только весь вопрос, откуда и когда? Может быть, меня здесь уже не будет.
        - Я вернусь туда, где вы. Всегда так было.
        - По сказке! А разве она не кончилась вместе со всей прежней жизнью, вместе со старой Россией?
        - Она перешла в вечность, а с нею и мы.
        - Все это прекрасно. Как катарсис. Графиня вас поняла бы. Деньги на дорогу есть? - ее неожиданный вопрос рассмешил их обоих.
        Они вышли из Екатерининского парка, пустынного, словно вне времени, и Леонард проводил девушку до дома, у которого он смущенно затоптался. Не увидевшись с Аристеем, он не мог уехать, и тут Эста, взглядывая на башню, предположила, что там явно кто-то есть.
        - Кажется, Аристей там, - и они вошли в дом.
        Смущенно распрощавшись, Леонард устремился наверх, а Эста побежала к себе, расплакавшись с мукой и со смехом в глазах, словно и горесть, связанная с Эротом, веселит ей душу.
        Леонард сказал Аристею то же, что и Эсте, мол, собрался в Москву и, может быть, в Савино, где, по слухам, его мама. Аристею, однако, показалось странно, что же Леонард вспомнил о матери, когда здесь Эста, предмет всех его устремлений, и вообще все вокруг кипит и бурлит.
        - А Эста? - спросил Аристей с осторожностью.
        - Старая графиня держит ее при себе, когда ей давно пора оставить сей мир, - в досаде проговорил Леонард.
        - Каковы твои планы?
        - С концом истории, я думаю, и Люцифер повержен. Сбывается пророчество Михаила Врубеля. И через отрицание отрицания я из Эрота наконец обретаю себя как поэта. Я поведаю о всех превращениях, какие претерпел, в жанре мировой драмы. Время подходящее, всякая цензура, прежде всего церковная, отпала. Мне нужна слава и самая полная.
        - И ради нее ты оставляешь Эсту?
        - Я гол как сокол. Я все пребываю в безвестности. Мне это надоело.
        - Понимаю.
        - Князь покинул Россию. Я думаю, мама отправится к нему.
        - И ты с нею, чтобы князь усыновил тебя?
        Леонард смутился.
        - Эта мысль почему-то занимает меня, - признался юноша.
        - Князь мира сего, - шепотом произнес даймон, засветившись на миг, словно луч закатного солнца упал на брелок.
        Аристей счел необходимым рассказать обо всем, что он узнал от даймона.
        - Как! Я - двойник? - насторожился Леонард. - Что это значит? Я потерял себя и представляю всего лишь копию из света, и потому могу летать?
        - Да, - невольно рассмеялся Аристей, - ты предстал, друг мой, настоящим демоном. И как демон, претерпевая изменения от Эрота до ночного козла...
        - ... служил вам, как Фаусту Мефистофель? - Леонард нахмурился. - В таком случае, что же я буду иметь?
        - Ты возжаждал славы?
        - Да, Аристей.
        - А власти?
        - Слава и есть власть.
        - Ты возжаждал явиться властителем дум?
        - Да, Аристей, именно так!
        - Весь вопрос: как Байрон или как Наполеон?
        - Как поэт или... Сатана?
        - Как я понимаю, двойник неустойчив и постоянно претерпевает изменения, - Аристей решил всерьез разобраться, в чем тут дело, соответственно, какова судьба Леонарда в его двойничестве.
        - И однажды я могу исчезнуть, как шаровая молния, случайно залетевшая в мир людей? - вопрошал Леонард с испугом и даже с возмущением, как человек ропщет на Бога за свою смертность, что делает его одиноким, хотя все люди смертны, в чем нет же утешения.
        - Хорошо - без следа. А если с громадными опустошениями? - задумался Аристей.
        - Хорошо - без следа?! - возмутился молодой человек, возжаждавший славы. - Для кого - хорошо? Не для меня, - покачал он головой и отступил к окнам. - О, теперь я знаю, что мне делать. Я хочу славы беспримерной. Я хочу упиться властью, какой не обладали ни Александр Македонский, ни Наполеон!
        - Старо, мой друг, - вздохнул Аристей.
        - А вам ее не нужно?
        - Если она приведет к очередному витку страданий человечество, нет, - вскочил на ноги Аристей.
        - Что же ново в этом мире? Все было, было, - заломил руки Леонард, впадая в полное отчаяние.
        - Мы ныне наблюдаем рождение нового мира, - напомнил Аристей.
        - Как в эпоху Возрождения в Европе, когда насилие, разврат, чистоган породили нынешний мир, увы, очень далекий от совершенства. Само человечество выбирает очередной виток страданий.
        - Да, все как бы повторяется на новых уровнях спирали развития, скажут философы.
        - Что мне спираль, если я могу исчезнуть в любой миг, несовершенная копия несовершенной природы человека? Зачем меня спасли? А, понимаю, в спутники вам! Кто же вы, Аристей? - Леонард словно впервые увидел художника в новом свете. - Демоны Востока и Запада служат вам. Какие цели вы преследуете, я никак не пойму? Или вся слава, вся власть вам, а мне роль вечного подмастерья? Да лучше я разобьюсь до смерти! - с этим возгласом юношеского отчаяния Леонард распахнул створки окна и исчез в наступающих сумерках.
        Он унесся выше облаков и летел в потоках света, видя сверху местность, как при полетах в детстве, и тут открылась излучина реки неподалеку от деревни Савино. Свет, в котором он пребывал, ослепительно засверкал, и он понял, что сгорает весь, при этом стремительно падает, как звезда падучая.
        - Он погиб?
        - Не-ет, спасен, теперь воистину спасен, - отвечал с изумлением даймон. - Образ юноши, каким ты его помнишь во всей его живой целостности, воссоздан.
        - Но откуда свет?
        - Это Золотой парусник испускает снопы света, каковые играют роль спасательных кругов.
        - Хорошо. Я могу взойти на Золотой парусник? - справился Аристей, принимавший его раньше всего лишь за игрушку даймона, сколок с корабля на кончике золотого шпиля Адмиралтейства.
        - Это необходимо, - даже весьма удивился даймон.
        - А он настоящий?
        - Более, чем настоящий. Разумеется, для плавания в воздушном океане. И в безвоздушном - тоже.
        - Он сооружен для восхождения в страну света? - догадался Аристей, наконец, сознавая свои цели и задачи, над осуществлением которых даймон, похоже, неутомимо трудился.
        Даймон весь просиял.

        ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

        1

        У графини в ее спальне Эста застала горничную, повара с его семейством, конюха, дворецкого, ее людей, с которыми она прощалась в присутствии священника. Кутаясь в шаль, она сидела в кресле, хотя уже не могла сама ни встать, ни одеться. И все же лежать в постели ей казалось утомительней, а главное, скучно.
        Вообще приближение смерти она ощущала, как нарастающую скуку, в постели - до тоски. После гибели племянника в войну, офицера царской армии, близких родных у нее не осталось. Впрочем, наследники отыщутся, говорила она, если ее дом и имение в Калужской губернии не станут народным достоянием. Все это ее уже мало заботило.
        Единственное, что она еще хотела сделать, это отблагодарить людей, которые всю жизнь служили ее семье и ей, ныне уравненные с нею в правах как граждане республики. Никогда она не принижала их, не были они ее рабами, и все же она испытывала вину перед ними. Она просила прощения у всех и каждого за то неравенство, которое существовало между ними, не ею выдуманное, а люди, кажется, не совсем понимали ее, просили у нее прощения чисто по-христиански за все прегрешения перед доброй барыней.
        Было и трогательно, и тягостно, что все чувствовали, и графиня, вздохнув, поспешила всех отпустить. Позже ушел и священник. Заглядывал вечером врач, а Эста заботилась о графине, как сестра милосердия. Ведь в годы войны она посещала курсы сестер и даже работала в госпитале.
        Уже в ночь, когда остались одни, Анастасия Михайловна спросила с легкой усмешкой:
        - Ты не привела его?
        - Привела и спрятала в своей комнате, - пошутила Эста с намеком на «Пиковую даму» Пушкина.
        - И он войдет сюда с пистолетом выведать у меня тайну трех карт? - оживилась графиня, тотчас подхватив шутку девушки, ее бедной воспитанницы.
        - О, нет, - покачала головой Эста со слабой улыбкой. - Если бы его прельщали злато и власть, вероятно, он все это имел бы, представ, как его именуют, князем мира сего.
        - Или Наполеоном? Ротшильдом?
        - Но в князьях-то ходят другие, а он поэт. И все свои прегрешенья против человечества валят на него.
        - А ныне не он торжествует? - усмехнулась старая женщина.
        - И правда! То-то мы все бедны, как он, - невольно рассмеялась Эста.
        Но Анастасия Михайловна продолжала всерьез:
        - Говорят о молодом боге, пришедшем обновить мир. Не помню, откуда эта фраза... Но разве это не о нем, Эста?
        - О, графиня! Может быть, вы правы. Что князь мира сего? Лишь образ зла, что творят сами люди, самые корыстные, самые честолюбивые из них. А поэт... Разве не Гомер сотворил Элладу, что и поныне сияет нам в исчезающих веках?
        - Где он?
        - Он уехал в Москву, чтобы увидеться с матерью. Звал меня с собой.
        - А ты? - вся покачнулась старуха.
        - Я не была готова. Хотя все эти годы кого же я ждала, если не его? - задумываясь, произнесла Эста.
        - Нет, уж скажи прямо, ты не решилась оставить меня одну, - графиня растрогалась и, сделав несколько безуспешных как будто глотательных движений, верно, уже не имея сил разрыдаться, лишь прослезилась и закрыла глаза.
        Была уже ночь. Горела лишь одна свеча, вместо пяти, на канделябре из золоченной бронзы, к которому, может быть, прикасался рукой Пушкин или его жена красавица Натали.
        Эста вышла из спальни, заслышав чьи-то шаги, чтобы дать графине вздремнуть. То был Аристей со свечой.
        - Где графиня? - шепотом спросил он.
        - Заснула. А что?
        - Говорят, она ходит по дому, как привидение. Все до смерти перепугались.
        И тут в самом деле показалась из другой комнаты Анастасия Михайловна. Она вступала медленно, слегка вытянув руки вперед. Глаза ее закрыты.
        Эста приоткрыла дверь в спальню, где в кресле она же сидела в усыпленной позе, как вдруг, открыв глаза и приподнимая голову, вскрикнула: «Ох!» - в изумлении и откинулась назад.
        А та, что вышла из соседней комнаты, покачнулась, открыла глаза и рассмеялась со словами: «Я жива?» Аристей подскочил к ней и увел обратно, чтобы не видеть ей мертвого тела старухи в спальне.
        В ночной тишине, как нарочно, раздавались гудки паровозов - близко и далеко, может быть, с вокзалов города. И уже занималась заря нового дня.

        2

        Радость возвращения на родину и в свой век после странствий не была бы для Аристея столь полной, если бы не победа революции. Те надежды, упования, с чем он вступал в жизнь, да и все его поколение, словно предчувствие Данте, когда он сказал: «Начинается новая жизнь...», осуществились, как бывает редко в истории и в судьбах людей.
        Пусть многие тотчас разочаровались и заголосили о гибели России, Аристей с головой окунулся в стихию не разрушения, а новых жизнестроительных идей и начинаний, только в той области, в которой продолжал, как выяснилось, свои опыты даймон. И эта жизнь, скудная из-за величайшей разрухи, яркая по новизне ожиданий, как бывает лишь при рождении нового мира, всецело захватила его.
        Среди всех этих дел, весьма многосложных, он невольно взял на себя заботы об Эсте и о графине. Он впервые сам воссоздал образ человека накануне его смерти, возможно, поспешил в связи с явлением двойника, ибо графиня обрела себя вновь в весьма преклонном возрасте, будто поправилась после болезни. А тело ее пришлось предать земле тайно и также устроить поминки, на которые приехал Легасов - в последний раз перед отъездом за границу. Со слов Эсты, он был посвящен в вокресение его жены, но явно остерегался заговаривать на эту тему, и у Аристея не повернулся язык спросить, где Диана.
        Графиня со столь чудесным воскресением тем более не находила себе места в России и намеревалась уехать, но одна не решалась, и Эста была вынуждена посвятить Тимофея Ивановича и в тайну графини. Легасов уже не знал, что думать и что делать, полагая, что сходит с ума. И куда, к черту, ехать?
        Однажды он расхаживал по дому на Английской набережной, собираясь его покинуть со дня на день; мысли о самоубийстве у него не было, но и жить уже не имело смысла, отъезд за границу ничего не решал, это, как впасть окончательно в безумие. Вдруг кто-то прошел в его кабинет, он поспешно вернулся к себе и увидел женщину у окна.
        - Диана?
        - Не бойся, я не привидение, - невольно рассмеялась она.
        - Ты не уехала?
        - Это не так просто. Где Эста? Как Анастасия Михайловна?
        - С нею тоже чудеса.
        - Едем к ним!
        Так, нежданно-негаданно вернулась Диана в Царское Село, не прячась уже ни от кого. Перед Аристеем она предстала в совершенно новом свете, будто жена его после долгой разлуки. Он поспешил увести ее в сад, за деревья. Хотя она явно сопротивлялась и не желала с ним говорить.
        - Послушай! Милая! Позволь наконец мне обнять тебя, - и он так сильно прижал ее к себе, что Диана чуть не задохлась. Волнение охватило и ее до головокружения. И все же она не отвечала на его страстные поцелуи, отводила губы и высвободилась сердито.
        - Оставь меня. Откуда снова взялся? - молодая женщина оглянулась назад, за деревьями их вполне могли видеть.
        - О, о том у нас будет время переговорить! Не уезжай! - он полагал, Диана с Легасовым и с графиней собралась за границу. - Начинается новая жизнь. То, о чем мы лишь смутно грезили, вступая в жизнь, осуществилось. Такое бывает очень редко.
        - Но по мне-то именно старая жизнь была больше по сердцу, - с грустью улыбнулась Диана.
        - И старый муж?
        - Да. И старый любовник. А нынче, я не понимаю, чего ты хочешь? Вы оба стары.
        - А ты молода. Вот и скажи: «Здравствуй, новая жизнь!» Будь свободной.
        - Я была и есть свободна.
        - А муж?
        - Он мне теперь скорее, как отец.
        - Иосиф? Прекрасно! То, что было в старой жизни прелюбодеянием, грехопадением, обернулось великой любовью, восхождением к красоте и к бессмертию.
        - Звучит заманчиво, ничего не скажешь. Вы все еще не наигрались в эту философию платонической любви?
        - Здесь не игра, милая моя, - возразил Аристей, целуя Диану, которую тоже уже тянуло целоваться, несмотря на спор. - Это сущность самой жизни. Не уезжай!
        - Да откуда ты знаешь, может быть, и ты оставишь Россию. Художники, писатели тоже уезжают.
        - Боже правый! Что вы делаете? Одни воюют с народом, другие бегут. Разве не революцией жила Россия последние сто лет?
        - Хорошо. Что со мной?
        - Спасена! - подал голос даймон.
        - Спасена? - переспросила Диана, с изумлением оглядываясь вокруг.
        - Воссоздана из света.
        - Но что это значит? - Диана испуганно замолкла и вышла на открытое место. - Мы не должны уединяться, особенно на виду у моего мужа. Знай, я не оставлю его. Я не цыганка.
        - Уедешь?
        - Невозможно иначе.
        - Вот и станешь цыганкой.
        - Как ни грустно, похоже, что так.
        - Хуже. Это похоже на изгнанничество Елены.
        - Невозможно иначе, потому что нельзя жить на земле, где ты похоронена. В Савино, под белым мрамором.
        Тимофей Иванович поднялся в библиотеку и невольно выглядывал в окно в сад, куда Аристей увел Диану. Он понимал, что им надо как-то объясниться. О романе его жены с художником донесла ему служанка. Он не поверил и уволил служанку. Но жена его незадолго до смерти призналась сама во всем. В тревожные времена, когда все в мире рушится, такие вещи воспринимаешь иначе. Вместо обычных тревог и печалей наполнились их сердца трагическими озарениями, что лишь усилилось со смертью Дианы и ее воскресением.
        Отъезд за границу собственно ничего не решал. Тимофей Иванович понимал это лучше, чем его молодая жена. Но надо же что-то делать, когда все вокруг летит в тартарары. Неожиданное возвращение художника из неких странствий еще больше запутало все мысли и намерения Тимофея Ивановича. Что же? Жену у него таки-таки уведут? Тимофей Иванович вдруг почувствовал острую боль, разрывающую ему грудь, чему даже обрадовался до восхищения. «Вот и славно!»- подумал он.
        Тимофей Иванович стоял у окна, опершись одной рукой о раму, а другая была раскрыта ладонью у сердца. У него был столь странный вид, что, завидев его, Диана опрометью бросилась к нему. Аристей последовал за нею, решая про себя, имеет ли смысл воссоздавать старость.
        - Воссоздается личность в том возрасте, в каком она достигает совершенства, - промолвил даймон. - Иосиф спасен так же, как и Мария.
        - Мария? - смутился Аристей. - Они оба вне смерти?
        - И да, и нет. Возвращение к жизни настолько необычно, помимо всевозможных обстоятельств, что все вольно или невольно собираются вместе, ну, скажем, как члены кружка друзей искусства и природы, заседания которого проходят здесь в библиотеке регулярно. Поскольку большинству из них и жить-то негде и не на что, все они находят пристанище на Золотом паруснике, на котором однажды можно вознестись до замка в горах.
        - И посетить страну света?
        - Необходимо продумать наши цели и задачи, - заметил даймон и скромно склонил голову, принимая обычную для него позу.

        3

        В библиотеке Аристей застал Тимофея Ивановича в добром здравии, даже более подвижного и веселого, чем обычно. Здесь была и Эста, это она собрала кружок друзей искусства и природы по типу Флорентийской Платоновской академии.
        Наступал тихий, ослепительно сияющий вечер, когда Эста сверху в окно увидела Леонарда, расхаживающего в саду. В библиотеке уже собиралась публика. Далеко не сразу она вышла к нему, да и то, чтобы пригласить его полуофициальным тоном на заседание кружка друзей искусства и природы.
        Всякий раз после разлуки им приходилось с осторожностью обращаться друг с другом, как бы заново привыкать и узнавать. Хотя он вызывал доверие и улыбку у всех при первом соприкосновении, он словно не желал подпадать под ласку и сторонился, и Эста невольно держалась с ним также. Его появление возбудило всеобщий интерес и любопытство, что, конечно, весьма смутило Леонарда. Посыпались вопросы, от самых серьезных до курьезных.
        - Правда ли, что вы тот самый Эрот, который объявился однажды прямо на студенческом балу-маскараде в Петербурге?
        - И, что же, признайтесь, это была шутка, розыгрыш или нечто сугубо мистическое?
        - Мифологическое! - кто-то уже и отвечал за него.
        - А зачем вам понадобилось еще выдавать себя за Люцифера?
        - Кто же вы на самом деле?
        Эста с улыбкой предоставила ему слово. Леонард оказался в большом затруднении. Поведать историю его приключений - легко сказать, тем более теперь, с зарождением у него замысла мировой драмы. Тут вошел Аристей, и Леонард сразу попал в колею их раздумий и странствий. Кстати прозвучал вопрос, собственно, на ту же тему, какая занимала всех.
        - Позвольте узнать, какая связь, на ваш взгляд, существует между двумя, казалось бы, столь разными образами античной и библейской мифологии, Эротом и Люцифером? - спросил с глубокомысленным вниманием маститый поэт и мыслитель.
        - Да нет между ними никакой связи! - поспешил высказаться некто, кажется, из новоявленных богоискателей. - Как нет ничего общего между древнегреческой мифологией и религией Христа. Там басня, а здесь вера.
        - Греческая мифология тоже была религией, художественной религией греков, - возразил тут же другой. - Она лишилась сакральности, благодаря развитию искусств. Но ведь и христианство, благодаря развитию наук, лишилось в громадной степени своей сакральности и всеобщности как мировоззрение.
        - Общее несомненно есть, - подхватил третий. - Мифы, сказания, жития имеют одну и ту же природу, в конце концов, одни и те же сюжеты и образы, пусть под разными именами.
        - Прекрасно! - вскинул голову Леонард. - Необходимо лишь заметить, что античное миросозерцание эстетично по своей природе, а христианское - морально. В этом плане они как будто антиподы (исторически уж точно, поскольку христианство выступило отрицанием язычества с его многобожием), но в сфере человеческого познания и бытия эстетическое и моральное, если не впадать в односторонности, выступают изначально в единстве, что мы и находим у греков. Но рефлексия, впервые проявившаяся столь удивительно у Сократа, с обращением человека внутрь себя вместо изучения природы и искусства, нарушила это единство и всеобщность мировоззрения греков.
        С осознанием человека своего Я, отличного от всеобщего, воплощенного в полисе, Афинское государство распадается на атомы и рушится под воздействием внешних сил. Такова судьба Сократа, с которым напрямую связана трагедия Греции, - Леонард взглянул на Эсту. - То, что постигло Грецию в золотой век ее культуры, повторилось впоследствии в распаде Римской империи. И здесь моральная рефлексия сыграла свою двусмысленную, разрушительную роль, подтачивая изнутри как личность, так и государство. Но рефлексия - это ведь и наука - вновь открыла античность, что обогатило и христианство, пока античная традиция не дала себя знать столь дивно и продуктивно в эпоху Возрождения в Европе.
        - Все это не новость, - нетерпеливо пробормотал некто.
        - А в России, - продолжал Леонард, кивнув головой, - благодаря реформам Петра Великого, у нас возникают те же самые явления. Словом, то, что мы воспринимаем как трагедию России с точки зрения моралистов, будь то славянофилы или западники, или нынешние наши богоискатели и православные мыслители, если взглянуть с эстетической точки зрения, то есть всеобъемлющей, предстанет как Ренессанс.
        - Что-о? Как! Ренессанс в России?! - раздались возгласы недоумения и восторга.
        - Люцифер, сойдя на Землю, вне всякого сомнения, именно так и заявил бы, - проговорил маститый поэт с лукавой улыбкой.
        - Романтизм? Утопия! - раздались возгласы.
        - Именно религия - это всегда утопия, моральная, мистическая, с перенесением осуществления обещаний в потусторонний мир, что весьма удобно, поскольку оттуда не возвращаются, - рассмеялся Леонард. - Но эстетизм античный или ренессансный, если и утопичен, то именно в моральном, мистическом плане, поскольку обещает бессмертие души, воздаяние в мире ином, но реален, ибо находит воплощение в величайших достижениях искусств и наук. Афины, Рим, Петербург - не утопия, а чудесная реальность в вечности. Это и есть третья ступень в нашем восхождении к красоте, когда Эрот через отрицание своего инобытия - Люцифера - вочеловечивается.
        Здесь конец истории. Человечеству предстоит перейти в сферу искусства, с возвращением к природе, на новой ступени развития цивилизации и культуры. Но это дело будущего, ибо пока торжествует моральная рефлексия от религий, от идеологий с их противоборством и самоотрицанием, разрушительными для личности, человеческого сообщества, для искусств и наук.
        Здесь в самом деле наблюдаются закатные явления. Мы свидетели величайшего социального катаклизма, в эпицентре которого находится Россия, как некогда Греция, Рим и Европа в эпоху Возрождения.
        Аристей поднялся.
        - Не знаю, как вы, - сказал он, - кажется, наш поэт прав: Ренессанс в России - не просто идея, а реальность, не осознанная нами до сих пор из-за увлечения моральным творчеством самого разнообразного толка, что, кстати, тоже весьма характерно для эпохи Возрождения. Здесь предстоит многое продумать, - и он взглянул в сторону Леонарда, который решил наконец всецело посвятить себя поэзии и философии, чем собственно увлечен Эрот, если верить Платону.
        В окна заглядывала чудная белая ночь. Обсуждение можно перенести в сад, а еще лучше - в парк, закрывающийся на ночь и довольно-таки рано, но куда легко проникнуть через известную им всем калитку.
        Аристей и предполагал отправиться на прогулку со всей компанией, с посещением островка на озере, где давно замечали золотое сияние, как отражения в воде корпуса корабля. Там приводнился Золотой парусник, куда Аристей перенес свои вещи. Когда он вступил на пустынный островок с небольшой рощей крупных деревьев, вдруг показался свет, и он вошел в него, как в открытые двери. По-настоящему, он влетел в свет, в котором все те же вода, деревья, небо, дворцы Екатерининского парка исходят удивительным сиянием, исполнены тишины, обвеяны вечностью, как пейзажи на картинах старых мастеров, как у Рафаэля, к примеру, за спиной мадонны возникает целая долина реки, сиюминутная и вечная.
        - Это что - изображение или реальность? - спросил Аристей.
        - Разве изображение не реальность? - изумился даймон.
        - Или это как декорации на сцене?
        - Вся земная жизнь разве не декорации на сцене, которые постоянно обновляются с появлением на свет все новых актеров, то бишь зверей, птиц, людей? - проворчал даймон, недовольный недоверием к его созданию - и кого же? Аристея! Недаром никто не захотел последовать за ним, даже Леонард.
        Диана собралась с мужем за границу, ведь никто не знал о смерти Легасова, а у него есть вилла в Бадене и вклады в швейцарских банках; она звала с собой и Эсту с графиней, да и Леонарду лучше присоединиться к ним. Аристей был вынужден согласиться с планами Дианы, поскольку еще не ведал о возможностях Золотого парусника, с посещением страны света, чем лучше ему заняться одному, разумеется, вместе с даймоном, - здесь неведомое. Сойти же на Землю он всегда сможет и найти тех, кто дорог его сердцу.
        В парке все разбрелись кто куда, лишь Диана с графиней и Тимофей Иванович подошли к пустынному островку вместе с Аристеем, который вдруг, с внезапно нахлынувшим волнением, проговорил:
        - Ну-с, друзья мои, прощайте! Не поминайте лихом.
        - Куда вы? - графиня огляделась - даже лодок у этого островка не было никогда.
        - Там сияние какое-то в воде, - заметила Диана, - золотое.
        - Это борт Золотого парусника, - улыбнулся Аристей. - Я вознесусь на нем до замка в Гималаях, откуда на заре я наблюдал страну света. Посетить ее - моя задача.
        Тут показались Леонард и Эста, взволнованные, счастливые.
        - Аристей! Как же я? - Леонард не сразу понял, что происходит, но Эста удержала его за руку.
        - Он вернется, он не оставит нас, - Эста знала о планах Аристея, который, переходя по воде, вступил на остров и, словно открыл дверь в ярко освещенное помещение, засветился и исчез в золотом сиянии уносившихся ввысь лучей, снопов света, исчезающих в синеве небес, как звезды на заре. И вдруг вспышка света озарила небо.
        - Он сгорел? - воскликнула Диана.
        - Это восход солнца, - рассмеялась Эста. - Начинается новая жизнь!
        Это было мало кем на Земле испытанное чувство тех, кто обрел, если верить Аристею, бессмертие.

        ЧАСТЬ III

        ГЛАВА ПЕРВАЯ

        1

        Золотой парусник, сохраняя внутри себя виды Екатерининского парка в Царском Селе, унесся, как луч света, стрела Аполлона, и Аристей испытал удивительное ощущение невесомости, свободное падение своего тела, между тем как поднимался все выше над Землей, просиявшей яркими красками предзакатного дня или утра.
        Он четко различал реки, дороги, населенные пункты и даже самую жизнь, протекающую во времени и пространстве, это была его жизнь во многих подробностях, о которых он не ведал или забыл, или это видения души, когда она покидает тело, субтрат земного бытия?
        - Это корабль летит, или я?
        - Что за вопрос? - изумился даймон.
        - Если корабль летит, отчего же я пребываю в движении?
        - Это пройдет. Скорость парусника слишком велика для земного человека, поэтому ты ее ощущаешь как свой полет...
        - Во времени и пространстве, через всю мою жизнь?
        - Да. Ведь и мысли, и память твои тоже обострены полетом, то есть, перетекая стремительно, как бы оживают воочию, - улыбнулся даймон.
        - Это сродни вдохновению, когда не ощущаешь своего тела?
        - Да, - рассмеялся даймон. - Вот я весь вдохновение, когда тела большого не нужно.
        - А если все процессы ускорены полетом, не градет ли старость и смерть также скоро?
        - Не-ет, - лениво повел головой даймон. - Все в мире стареет - и звезды, и галактики, - кроме света, это вечная юность мироздания и существа, сотканного из света.
        - Бога?
        - И твоя, душа моя, и твоих друзей или подопечных, или подданных, воссозданных из света.
        - Бог мой! Но я говорю о явном несовершенстве корабля, в пределах которого ощущаешь полет, больше ничего, пустое вдохновение. А продумывая свою жизнь и жизнь человечества вновь и вновь, легко впасть в моральную рефлексию, что еще хуже.
        - Сейчас приедем, сойдем на землю, - смущенно проговорил даймон. - Это же модель парусника.
        - Хорошо, - смутился Аристей в свою очередь. - Я, как всегда, поспешил со своими замечаниями. Прекрасная модель, что и говорить.
        И тут он ощутил тяжесть своего тела, словно опустился на ноги в конце непрерывного падения или полета. Парусник приводнился на озере неподалеку от замка в горах.

        2

        Замок в горах. Большая комната со столешницей из драгоценных камней, с камином, с росписью по стенам и картинами. Входит Аристей.
        - В заоблачных высотах замок древний, где я провел не много прежде дней, а будто вечность; странствуя в столетьях, я возраст свой продлил, а молод все. И в самом деле я обрел бессмертье?
        С тем жил я вечно, вечно буду жить? Что если я вне жизни, как в нирване? Как в детских снах моих о Джиннистане?
        И век мой длится, как посмертный сон? Но как бы ни было, я полон мыслей воли нечто сотворить благое, великое, чудесное, как небо, с чем в детстве раннем я возрос душой, объемля белый свет до звездных бездн.
        Пора свершить мне то, что суждено.
        Входит начальник дворцовой охраны граф Фредерик.
        - План княжества хотите посмотреть? - Подходит к столешнице, на которой проступает карта мира в мельчайших подробностях, с изображением страны света.
        Аристей не без смущения за детский вопрос:
        - Здесь есть места, где обитали феи?
        Граф Фредерик поворачивает алмазный светильник таким образом, что рельефная карта оживает в виде панорамы тех уголков княжества - чудесных альпийских лугов у тишайших озер, - где в самом деле могли обитать феи:
        - Да, говорят, что феи и поныне живут в предгорьях, со страною света смыкающихся, - там же вечно лето.
        Аристей, любуясь:
        - Альпийские луга на крыше мира…
        В панораме показываются какие-то люди, явно не из местных жителей.
        Граф Фредерик, справившись по телефону:
        - Две группы альпинистов подошли вплотную к замку, с разрешением свободно пересечь границы наши, но меж собой вступили в перестрелку.
        Аристей с интересом:
        - Чего же добиваются они?
        Граф Фредерик, усмехнувшись:
        - Сокровищ баснословных принца - слухи о том давно витают… В силах мы помочь перестрелять друг друга им. А принц, он сам разил, неуловим, могущественен в гневе, словно Зевс.
        Аристей с изумлением:
        - Разил он молнией?
        Граф Фредерик смеется:
        - Пучками света.
        - Вы осведомлены об опытах?
        Граф Фредерик скромно:
        - Лишь в области своей, как и другие. - Откланиваясь. - Принцесса.
        Аристей:
        - Кстати, как она?
        Граф Фредерик с порывом:
        - Чудесно! С прибытьем вашим вдруг пришла в себя. Приветлива, прелестна и разумна… Прислушивается к речам прислуги, припоминая, что же с нею было, догадываясь, где она и кто. Но спрашивать - мешает словно стыд. - Уходит.

        3

        Гостиная и спальня в стиле русской классики XIX века. Аристей входит к принцессе. Она спит, но так, как будто внимает всему, что происходит вокруг и в мире. Так похоже на картину - с ожившей вдруг моделью.
        Кажется, в ней протекает глубинная жизнь целого мироздания, что замечаешь в картинах старых мастеров. Она, то состояние, в каком она пребывает, заключает несомненно в себе тайну - тайну жизни и смерти, тайну любви и счастья, что единственно волнует, влечет человека вечно.
        Взволнованный, Аристей отступает к двери.
        Принцесса, открывая глаза:
        - Не уходите, принц. Я улеглась, чтоб в полусне дождаться встречи с вами. - Откидывая покрывало, встает на ноги, одетая в белую тунику с красным поясом с изящной отделкой.
        Аристей с волнением:
        - Приветствую, принцесса! Вы здоровы!
        По первому порыву они заключают друг друга в объятия, но на поцелуй уже не решаются и отступают.
        Принцесса смеется:
        - Я спящею принцессою была, как в сказке, в замке старца-колдуна, который спас меня и нежил взглядом, кощунственным до судорог по телу, как будто он влюблен и вечно юн…
        Аристей, рассмеявшись:
        - Он поступал как врач, как маг-ученый.
        Принцесса кивает:
        - Я знаю, и при этом был влюблен. Я не в обиде: стыд ведь как влюбленность питает негой женственность и счастье, что проявляется в нас грацией.
        На ковре, босая, повторяет простейшие движения, словно едва удерживаясь от танца или полета.
        Аристей, направляясь к выходу:
        - Мы встретимся за ужином. Согласны?
        Принцесса, заглядывая ему в глаза:
        - Я в вашей власти, принц.
        Аристей вопросительно:
        - Что это значит?
        Принцесса смеется не без смущения:
        - Такая роскошь здесь. Вы принц-наследник. Я чувствую наложницей себя, когда свобода мне всего дороже была и будет…
        Аристей, возвращаясь назад:
        - Вас я узнаю! Вас звали Варя. Или это кличка? Вы приходили за литературой… Затем на маскараде Афродитой явились и, Эрота со Психеей всем на потеху разыграв, сокрылись!
        Принцесса узнающим, интимно нежным взглядом:
        - А вы, художник Аристей Навротский, представший принцем и владельцем замка на горных высях под страною света!
        Мне кажется, я знаю все о вас, от старца с таинством его стремлений, во мне хранил он тайны бытия, отныне вам открытые во мне.
        Аристей с пылом:
        - Как в красоте и женственности нежной, и мирозданья, и природы всей? А грация? Величие во взоре… Божественное явлено в тебе! - Поспешно уходит, ощущая, как брелок ожил, очевидно, в предостережение ему.

        4

        Граф Фредерик сообщает по телефону:
        - Принц! Альпинисты изменили маршруты и слишком близко подошли к замку. Пришлось им помочь перестрелять друг друга.
        - Хорошо ли это? - усомнился Аристей.
        - Да, это не решение проблемы. Но ее создают они сами. Что делать? Вслед за монахами и учеными к нам повадились альпинисты и авантюристы. Мы вправе охранять наши границы и безопасность, как любое государство.
        - Но просто перестрелять?
        - Принц! В общем, мы знаем, кто пытается проникнуть в замок. Ведь они собирают информацию в городке, а мы - о них. По сути, это мафиози и спецслужбы ближнних и дальних стран. За трупами они официально не обращаются.
        - Значит, дело достаточно серьезно.
        Всяких дел и проблем хватало, и это напрямую было связано с общим состоянием в мире - от первой мировой войны до второй, когда Аристей, не замечая хода времени, всецело посвятил себя сооружению корабля по модели даймона.

        ГЛАВА ВТОРАЯ

        1

        Над ним просияла густая синева южного неба с видами Рима, но то ему не померещилось, как следовало ожидать, в духе посмертного опыта, ведь что-то ужасное с ним приключилось, а он сам вышагивал по узким улочкам древнего города, поглядывая по сторонам, внешне беззаботный, а про себя сосредоточенный, отъединенный от всех, как постоянно ощущал свое одиночество всюду, в особенности за границей, что, впрочем, вполне естественно при посещении музеев, в которых волей-неволей оказываешься как бы в двух измерениях - некогда и теперь.
        Узкая улочка, извиваясь по склону холма, вела к его вершине, где находилась старинная вилла с садом, откуда хорошо просматривался Рим, с куполом собора святого Петра, заполняющим центр города в непосредственной близости.
        Вилла и сад были открыты для посетителей в определенные часы, но на этот раз, уже под вечер, Леонард беспрепятственно вошел в сад, не встретив ни служителей, ни охраны. За деревьями в лучах заходящего солнца сияли окна небольшого дворца эпохи Возрождения. Все вокруг объято тишиной и даже запустением, будто хозяева в отъезде либо умерли.
        - Куда я забрел? - подумал вслух Леонард. - И зачем я здесь?
        Но в полетах, для него неожиданных, когда он попадал в переплет с опасностью для его жизни, всегда проступал смысл.
        Вдруг послышались топот копыт и стук колес, и в раскрытые настежь высокие ворота въехала коляска, в которой сидели две женщины, обе с милым и веселым выражением на лицах, обращенных на него, одетые в нарядные платья старинного покроя, в шляпках с перьями. Это были княгиня Зинаида Николаевна и Диана. Леонард опешил от неожиданности. Как! Диана? Она, или это сон?
        Окликнув его по имени, они заговорили с ним так, будто разминулись недавно, на Корсо, где шел второй или третий день Римского карнавала, на что указывали и цветы, которыми была забросана вся коляска.
        - Леонард! Знаешь, что случилось? - по выражению лица Дианы можно было рассудить, что она не знает: ей радоваться или плакать.
        - Что-то ужасное! - рассмеялась княгиня. - Ее узнали.
        Если в первый день карнавала бросались конфетти (из мучных, с примесью извести шариков), что не совсем безопасно, да похоже на настоящую войну всех против всех, то букетиками цветов скорее обменивались либо отмечали тех, кто привлекал всеобщее внимание.
        - Вы смеетесь, княгиня. А мне не до шуток, - заметила Диана с беспокойством.
        Коляска остановилась у подъезда дома, где, как стало ясно Леонарду, поселилась его мать, а Диана, приехав недавно в Италию, гостила у нее.
        Леонард не мог опомниться от удивления, чуть ли не до страха. Боже, это же была Диана! Только в юности, в пору их общего увлечения театром в деревне. Леонард, не успев обрадоваться, огорчился, решив, что это всего лишь сон. Только, где и когда он видит этот сон, не мог сообразить, соответственно знать, что его ожидает при пробуждении.
        Дамы пребывали под впечатлениями от карнавала. Если княгиня, пышнотелая блондинка, - к старости, не старея, она располнела, - всегда привлекала внимание к себе всюду, то Диана, высокая, стройная, с миловидным лицом, держалась столь грациозно и обаятельно, что, неудивительно, две русские дамы на Корсо были замечены, и теперь, при их весьма уединенной жизни, все продолжало их веселить, и Леонарда привечали они всячески, не отвечая толком на его вопросы, впрочем, как бывает при первых минутах встречи после разлуки.
        Вдруг дамы, переглянувшись, примолкли, и Диана сказала:
        - Эста с графиней в Ницце. Там же и Легасов.

        2

        За скромным ужином (поскольку княгиня не ожидала гостей, а прислуга вся на карнавале веселится) в старинной комнате с картинами знаменитых художников, при свечах, дамы принялись расспрашивать молодого человека, что он и откуда, а он толком ничего не мог сказать, чему они лишь смеялись.
        Леонард загрустил, хотя мог бы развеселиться, радуясь, что Диана столь же юна, княгиня столь же моложава, какими он знал их некогда в России, да и он был по-прежнему молод. Сон!
        Хотя неизвестно, что его ожидает, жажда пробуждения охватила его, всплытия, будто он тонет в море времен. Но, верно, этого не могло случиться раньше, чем он достигнет дна, неких предельных глубин, чтобы устремиться вверх, до неба.
        Где-то далеко по анфиладе комнат с закрытыми дверями раздался стук, затем он повторился ближе и совсем близко. Зинаида Николаевна окликнула:
        - Это вы, граф? Войдите, пожалуйста! - добавила, обращаясь к сыну. - Это сын хозяина этой виллы. Я помню его еще мальчиком.
        Вошел молодой человек, смуглый, черноволосый, серьезный и грустный, и по тому, как он взглянул на Диану, точно ему больно, Леонард понял, что граф влюблен, и ему сделалось и вовсе грустно, до отчаяния, ведь и он влюблен в нее и давно, теперь уже целую вечность.
        На пределе отчаянья он мог сорваться и унестись, бог весть куда, но голос княгини вернул его к действительности, лишь оказался не у окна, где стоял, а у двери за спиной графа.
        - Вы очень кстати, граф, - заговорила Диана со свободой, как она держалась и с Зинаидой Николаевной. - Нас посетил наш соотечественник, сын княгини, о котором вы из наших разговоров несомненно слышали, - и она представила молодых людей друг к другу.
        - Демон? - граф вздрогнул и улыбнулся. - Не удивляйтесь. Я наслушался о вас таких чудес, что охотно верю всему, - он взглянул на молодую женщину, которой не верить невозможно.
        Диана рассмеялась счастливо: чудеса имели место, даже во взгляде влюбленного графа проступало чудесное, волнующее до озноба.
        - Я? Если я демон, то «Демон поверженный», - усмехнулся Леонард.
        Он снова подошел к окну, откуда открывался меж деревьев сада вид на вечный город. Он ощущал себя выздоравливающим, возвращаюмся к жизни, как после тяжелой болезни, что вообще бросалось в глаза и уже не казалось удивительным, что многое из своей жизни он не помнил, и ему приходилось напоминать те или иные события из его историй и века.
        - Есть такая картина «Демон поверженный», - сказала княгиня, - русского художника Михаила Врубеля. Но мне больше нравится его же Демон, сидящий где-то высоко в горах, глядя на закат внизу, весь пламенеющий, как из драгоценных камней. Это юноша могучего сложения, исполненный невыразимой грусти.
        - Как! В России есть такие картины? - весьма удивился граф. - Демон представлен как человек?
        - Как сверхчеловек, сказал бы Ницше, - усмехнулся Леонард.
        - Правда ли, - вопрошал граф с ревнивой улыбкой, - вы с художником, которого зовут Аристей Навротский, совершили путешествие во времени, побывали у нас в Италии в эпоху Возрождения?
        Леонард взглянул на мать и Диану с удивлением, мол, откуда граф, да и они знают об его странствиях с Аристеем.
        - Писали в газетах, - сказала княгиня.
        - Серьезно?
        Дамы рассмеялись, мол, тебе виднее.
        - Как я могу рассудить, Аристей - это русский Фауст, - заметил с явной заинтересованностью граф Орсини.
        - Фауст? - усмехнулся Леонард. - Может статься, Манфред, если вспомнить о поэтических фантазиях Байрона с его странным героем, который, овладев тайнами магии, обретя бессмертие, возжаждал смерти, не в силах, вероятно, выносить своего тайного могущества или просто одиночества? Нет.
        - Нет?
        - Достиг ли этот Манфред пределов человеческого знания о природе, как Фауст, другой чернокнижник, вступивший якобы в сговор с дьяволом? А ведь пределов нет.
        - То поэзией и мифологией увлекался до самозабвения, теперь философией? - переглянулась княгиня с Дианой.
        - А ведь пределов нет, - повторил Леонард, пожав плечами. - Есть пределы у века и у человека, а у познания - нет, как у природы. Есть пределы у одной из традиций, скажем, христианской, но у человеческой культуры, пока длится земная жизнь, - нет. Можно даже сказать больше. Отдельные культуры и цивилизации гибнут, но всечеловеческая культура устремлена к вечному обновлению, как природа и Вселенная в целом в их бесконечном развитии.
        - А говорят, нет ничего нового под луной, - заметил граф.
        - Под луной, разумеется, - усмехнулся Леонард. - Как Фауст, так и Манфред, - герои замыкающие, поэтому повернутые назад. Они лишили себя новых идей и устремлений, когда и бессмертие, самое чаемое на свете счастье для человека, уже не имеет смысла. Замыкая утратившую актуальность традицию, они сами обречены. Гете попытался вытащить Фауста из средневековой легенды, но за пределы традиции он так и не вышел, словно не сознавая ренессансной природы своего героя. Нет, Аристей - скорее новый Прометей.
        - И что это значит? - граф Орсини следил глазами за Дианой, знаками пытавшейся остановить Леонарда.
        - Хотел бы и я знать, что это значит, - призадумался Леонард, не замечая весьма выразительных жестов молодой женщины, впавшей неожиданно в смятение. - Здесь тайна его гения и могущества, о чем он сам едва ли ведает, но все мы так или иначе вовлечены в его историю, по сравнению с которой метаморфозы, какие я претерпел как Эрот и Люцифер - всего лишь сказка.
        - Я достаточно наслышан о ней, - граф беспокойно прохаживался туда и сюда. - Я склонен был думать, что милые дамы меня разыгрывают. Но есть вещи, которым я не могу найти разумного объяснения, и начинаю верить в чудесное. Нельзя ли попросить вас, Леонард, поведать историю ваших превращений и приключений, чтобы составить более или менее ясную картину, пусть это всего лишь фантазии или видения в духе Сервантеса или Данте?
        - В самом деле, - произнесла княгиня, взглядывая на сына и Диану, - после шума карнавала тишина особенно приятна и хочется верить во все самое чудесное, когда знаешь, праздник не кончен, хотя уже заранее грустно при мысли, что конец близок.
        - Я буду записывать, - сказала Диана, усаживаясь за стол.
        - Да, милый мой, - улыбнулась Зинаида Николаевна, - мы ведем записи, собираем материалы, свидетельства, письма, достаточно серьезно занимаемся делом, а не просто развлекаемся, разыгрывая графа.
        - Впоследствии, - добавила Диана, - что бы ни случилось с нами, останутся эти истории, нередко прямо сказочные, но для нас-то весьма реальные, поскольку касались непосредственно наших мыслей и чувств и несомненно определили наши судьбы.
        - А началось все, - в тоне Дианы заговорил Леонард, - как бывает, со сказок и преданий, проявившихся в самой жизни. Но именно таким образом рождаются искусства и поэзия, то есть новый мир в череде столетий.

        3

        В четверг, на четвертый день карнавала, когда празднество достигает апогея, у подъезда остановилась тройка. Лошади - белая, гнедая, пегая - были убраны цветами, по контрасту или сходству особенно яркими, а коляска почти вся уставлена большими корзинами с цветами, сплетенными в небольшие букеты, а над передним сиденьем возвышалась гора из пучков полевых цветов.
        Граф Орсини пригласил Зинаиду Николаевну и Диану с Леонардом на карнавал.
        Съехав с холма, оказались в чистом поле за Тибром, будто далеко за городом, хотя собор святого Петра высился совсем близко.
        Перейдя по мосту реку, попали на узенькую улочку, которая почти тотчас вывела на Корсо с разукрашенными балконами, с многолюдством непрерывного карнавального шествия.
        Отовсюду летели букеты цветов, которыми бросались, привлекая чье-либо внимание или попросту задирая. В ответ неслись пучки полевых цветов или букеты - с балконов, с экипажей, с тротуаров - весело и непринужденно, с минутным вниманием и торжеством.
        Граф Орсини первым подал пример, да и Зинаида Николаевна с Дианой не терялись, поскольку сразу оказались в центре внимания, и на приветствия или вызов нельзя было не отвечать, да и многие, верно, хотели заполучить букет или даже пучки из свежих цветов из рук прекрасных дам.
        Леонард, не считая себя вправе, как дамы, воспользоваться цветами графа, однако ничуть не растерялся, словно ему уже приходилось принимать участие в Римском карнавале. Поймав на лету превосходный букет из ирисов различных оттенков, он проделал несколько раз одну и ту же обманную уловку: он замахивался, целясь в кого-то, как в ответ ему несся букет не хуже его, - он ловил, а свой не бросал, словно замешкался. Таким-то образом он без труда и потрат собрал столько цветов, что смог вступить в войну во всеоружии. Ведь даже догадавшись об его уловке, обсыпали его пучками, уже в прямое наказание.
        Среди пеших и тех, кто ехал в экипажах, иной раз весьма громоздких и многолюдных, нет-нет попадались маски и вообще ряженые, что в дни карнавала обычное явление.
        Откуда ни возьмись, коляску графа Орсини осадили несколько молодых людей и дам в масках. Поначалу забросали цветами, а затем начали что-то выкрикивать, судя по отдельным репликам несомненно русские.
        Диану узнали и шумно приветствовали; но кто-то знал о ее смерти, и в компании поднялся переполох, встревоживший Диану до слез, и граф велел кучеру повернуть домой. Она очень пожалела, что не надела маску, уступив желанию графа, который даже уговаривал ее показаться на балу в короне царицы, уверенный, что комитет отметит ее премией.
        Граф Орсини был беден, относительно, конечно, и для него, как для многих итальянцев, возможность заработка по случаю карнавала, вплоть до премий, была заманчива.
        - Что случилось? - княгиня не обратила внимания при всеобщей толчее и шуме на компанию русских.
        - Меня узнали! - в ужасе произнесла Диана.
        - Кто?
        По-русски они могли говорить и при графе, но это неловко, поэтому заговорили, лишь оставшись одни на их половине.
        - Ах, все равно кто! Меня узнали те, кто знает о моей смерти, - впервые вслух в присутствии Леонарда заговорила она о себе, о жизни своей после смерти. - Вы знали?
        - Да, - отвечал Леонард, более озабоченный тем, что в одном из русских в масках он узнал Жоржа, поскольку и тот явно признал его и не скрывал этого. - Вы не встречались здесь с Жоржем?
        - Это был он? - Диана вновь забеспокоилась. - Где же мне укрыться от всех, кто знал меня некогда, видел на сцене, слышал о моей смерти?
        - Теперь, пожалуй, трудно найти такое место на Земле с великим исходом из России, - задумчиво промолвила княгиня. - Скорее в России укроешься.
        - А как я укроюсь от самой себя?
        - Возникают проблемы, какие может разрешить только Аристей, - Леонард понял, что у Дианы в Риме он появился, верно, недаром. - Мама, мы возвращаемся в Россию? Ведь я отправился к вам в Князе-Вяземское, а оказался здесь.
        Зинаида Николаевна взглянула вопросительно на Диану.
        - Возвращайтесь, конечно, - сказала Диана. - А я?
        - Граф влюблен...
        - Зинаида Николаевна, не могу я думать о замужестве. Разве я не замужем? - с мольбой в голосе произнесла Диана, совсем по-девичьи.
        - Ты замужем. Ты умерла. Все это в той жизни, в старой России.
        - Да, конечно.
        - Я бы на твоем месте вышла замуж за итальянца, коль такой случай представляется, и кто тебя узнает? Станешь настоящей итальянкой и графиней.
        - В самом деле! - заулыбалась Диана. - Еще одна жизнь.
        - Чудесно!
        - А могила моя в России?
        - По возвращении я буду следить за твоей могилой, не беспокойся, - сказала с грустной серьезностью Зинаида Николаевна.
        - Ты смеешься, - задумчиво прошлась туда и сюда Диана. - А Аристей?
        К дому подъехала карета, усыпанная цветами, с публикой в масках. Граф Орсини вышел из дома.
        - Что Аристей?
        - Я видела его на Вороньей горе. Он воссоздал меня, вызвал к жизни вновь. Это столь удивительно, что все счастье в Эдеме - всего лишь детская игра.
        - Диана, ты вся засветилась! - воскликнула княгиня.
        В это время снова раздался стук в дверь, глухой и далекий, затем повторился ближе, еще раз, - Диана схватилась за виски:
        - Словно в гроб вбивают гвозди, - пожаловалась она.
        Вошел граф Орсини с вложенными в конверт газетными вырезками, каковые Зинаида Николаевна тотчас узнала: первые сообщения о смерти известной актрисы Дианы Федоровны Муриной, по мужу Легасовой, некролог, статьи.
        Испытывая испуг и волнение, Диана однако не удалилась и знаком показала, что не надо никаких объяснений: ей было важно одно, что скажет граф.
        - Простите, - заговорил граф Орсини, серьезный и грустный более обыкновенного. - Мне принесли пакет с газетными вырезками. Извещения о смерти, о похоронах, статьи. Возможно, это такая необычная форма бегства от мужа. Или здесь нечто чудесное, что сотворил новый Прометей?
        Зинаида Николаевна превесело улыбнулась, Диана, всплескивая руками, рассмеялась, Леонард расхохотался. Однако граф Орсини смутился, будто перед ним привидения, испуганно отпрянул назад и исчез в дверях.

        ГЛАВА ТРЕТЬЯ

        1

        Горное озеро. На небольшом острове Аристей словно играет с парусником, а с берега у охотничьего домика принцесса наблюдает за ним.
        Аристей сосредоточен, невольно пребывая в раздумьях:
        - Судьбой чудесной вознесен над миром, я должен воссоздать корабль воздушный, могучий и летучий, из модели, даймоном сотканной из паутинок лучей серебряных и золотых, упругих и сверхстойких, как металлы, и светом исходящих, как ракета.
        Парусник проносится вокруг острова, не касаясь воды.
        В трудах вседневных без ночей и сна провел, казалось, год, а промелькнули меж тем десятилетья на Земле, погрязшей в войнах без конца, жесточе всех прежних вместе. Мог бы и вмешаться.
        Но лишь подлил бы масла я в огонь. О, если б люди сверху вниз взглянули, из вечности на миг единый жизни, что чтут они, как пьяница вино во имя забытья и разрушенья, как будто жизнь обуза, а не дар, великий дар для счастья и познанья.
        Из рощицы на острове показывается Сурин.
        Сурин, решаясь заговорить на интимную тему:
        - Да, парусник чудесен, спору нет; но удивительней, как вы в принцессу, из света сотканную, как из глины, вдохнули жизнь живую? Словно бог.
        Аристей качает головой:
        - Она была живою и во сне, внимая речи, звукам мирозданья. Модель живая старых мастеров, сошедшая с картины ненароком, храня в себе всю тайну бытия.
        Я сиживал подолгу у нее, угадывая сны ее как будто, и вот однажды слышу я: «Эрот!» и узнаю в ней Афродиту с бала студенческого в Петербурге встарь. Я так проникся образом чудесным курсистки молодой, отдавшей жизнь и красоту за счастие народа, что вдруг узнал ее и вспомнил ясно, как я писал с нее саму Венеру Таврическую, - свет ударил в лоб, что скальпель иль игла, - она очнулась.
        - Так, вы еще целитель?
        Аристей с улыбкой:
        - Может быть.
        - Но почему ж теперь ее бежите? Принцесса вправе вас любить, как бога.
        Аристей смеется:
        - Соблазн любви и счастья столь велик и кажется естественным, не так ли?
        Соблазн же власти или славы, как же? Здесь только бы начать - и прахом мир! Бессмертие окажется обманом, себялюбивой грезой властелинов.
        Банальности подобной не приемлю. Когда могуч мой дух - не в том ли счастье? Не в том ли власть - к высокому стремиться?
        Да если я бессмертен, значит, юн? И жизнь моя и счастье - впереди?
        - Ну, хорошо. Вы правы безусловно.
        Аристей вскакивает на ноги:
        - Модель мне кажется живой, растущей, вбирая росы с солнцем изнутри, сиянье утра и вершин далеких. И остров с отмелью теперь, как пристань; а парусник вознесся до небес!
        Принцесса оказывается на острове внезапно.
        - Что здесь сияет, как мираж чудесный? Ах, что со мною? Прилетела я? Иль это сон? В него впадаю снова.
        Аристей взволнован:
        - Принцесса! Нет, смотри же! Как я счастлив! Корабль воздушный создан, весь из света, летучий и крепчайший, как алмаз, как новая планета среди звезд!
        - А можно ли вступить на борт?
        Сурин с опаской:
        - Пожалуй. Но лучше не спешить, когда пред нами неведомое - чудо-юдо-кит.
        Аристей вздыхает с удовлетворением:
        - Для нас угрозы здесь не может быть. В ауре корабля мы словно птицы, но вознестись неведомо куда - ребячество, да и опасно, если подхватят нас космические силы до времени, пока мы не решим: «Куда ж нам плыть?»
        Принцесса смеется:
        - Но Землю облететь-то мы, верно, можем?
        - Просто облететь? Нет, испытания необходимы и долгие… Взойду-ка я на борт, а вы покамест здесь оставайтесь. За меня не бойтесь. - Вступая по воде, исчезает в сиянии света от золотого бока корабля и показывается на верхней палубе. Помахав рукой, входит в капитанский мостик.
        И вдруг корабль стремительно взмывает ввысь и исчезает за облаками.
        Управление парусником осуществлял даймон, играя роль навигатора, что следовало еще сконструировать.
        Так начались испытательные полеты, стремительные в пространстве, либо во времени, либо в пространстве и во времени, когда очертания лесов и населенных пунктов менялись на глазах. Аристей словно выпал из своего века и возвращение к замку в горах, погружение или всплытие в океане исчезающих пространств и времен, удавалось далеко не сразу, что, впрочем, его не смущало, ибо его увлекала наладка управляемости и всех свойств парусника настолько, что пролетали не дни, а годы, с прошумевшей на Земле второй мировой войной и с новой научно-технической революцией, сделавшей реальностью полеты в Космос. Все это требовало все новых усовершенствований, вплоть до компьютеризации системы управления и системы корабля в ауре информационного поля, задействованного более устойчиво и целенапрвленно.
        Однажды Аристей едва сошел на остров, Сурин, встречая его, удивленно воскликнул:
        - На корабле есть люди, Аристей!
        - Да, вижу, кто-то машет нам рукой. Это же Леонард!
        Это был действительно Леонард, оказавшиймя на борту парусника неведомо как. Аристей встретил его радушно:
        - Какими судьбами, мой юный друг!
        Леонард в крайнем возбуждении:
        - Как рад я видеть вас! Не ведал даже, что так привязан к вам. Да у меня теперь роднее вас нет никого.
        - Княгиня?
        - Да. Красива, моложава, - вне старости и смерти, думал я, как вдруг изнемогла и не поднялась.
        - Где это?
        - У графини в Царском, где мы съехались, поскольку места в мире для нас как будто нет; мы ждали вас, причастные к судьбе и к жизни вашей, столь удивительной, с неясной целью, что манит, как загадки бытия. А вы забыли нас? Не может быть.
        Аристей смущенно:
        - Конечно, нет. Когда познанье - жизнь, для жизни нет ни времени, ни силы, а я так жил, постичь желая тайны даймона моего с его наследьем, в чем вряд ли сам он отдавал отчет, владея магией и тайной света как повелитель духов, - мне же разум лишь мог служить, воссозданный из света, сверхмощный, правда, словно божество.
        Леонард в волнении:
        - Корабль воздушный, что за это чудо? Я пролетал здесь много раз, всходил на горы Беловодья, по преданью, в надежде вас найти, пока княгиня не предана земле, - все тщетно, Боже! Как вдруг восходит в синеве небес кораблик трехмачтовый, с парусами, растущий на глазах, и я на нем!
        Снаружи, как корабль, внутри же это, ах, Аристей, как сцена, но живая, в натуре совершенной, как пейзаж, где можно жить и, кажется, живут. Я поспешил на палубу подняться, чтоб вас найти, и тут увидел вас.
        Аристей, заторопившись:
        - Я рад тебе! Расскажешь мне о новых приключеньях, о жизни среди смертных, о Диане. Как Эста? Ну, идем, закатим пир.

        2

        Замок в горах. Аристей слушал воспоминания Леонарда заинтересованно. Проблемы, возникающие в жизни после смерти, требовали решения. Граф Орсини, с которым свел знакомство Жорж, вздумал вступить в переговоры с Леонардом, советуя ему воспользоваться своими чудесными свойствами для дела, выгодного для всех. Пришлось с ним расстаться.
        Княгиня уехала в Россию, а Диана с Леонардом съехались с Эстой, графиней Анастасией Михайловной и Легасовым в Ницце, где объявились Жорж и граф Орсини, не скрывая своих притязаний. Они загорелись проектом создания компании, во главе которой будет сам Сатана. Прежде всего они нашли общий язык с Легасовым, который уговорил всех оставить Европу - уехать в Южную Америку, где легче всего укрыться и начать новое, неслыханное дело.
        Обнаружив на корабле графа Орсини и Жоржа, Леонард понял, что они уже не оставят их в покое. Между тем по поведению дам он догадался, что Легасов объяснил им возможность и необходимость воспользоваться его сверхъестественными силами для обогащения, чтобы избежать нищеты, как другие эмигранты из России.
        Граф Орсини и Жорж всюду сопровождали Диану и Эсту, с ними засиживались в ресторане, ибо Леонард был гол как сокол, они словно нарочно приучали его к мысли о необходимости подумать о статусе в этом мире.
        - И что же ты сделал? - спросил Аристей, невольно рассмеявшись.
        - Вмешалась стихия, с кораблекрушением у одного из островов Карибского моря. Все погибли, как писали в газетах. Но со временем оказалось, что выжили только мы. Не ведая о том, каждый из нас вновь вступал в жизнь, чтобы встретиться все вместе однажды при формировании правительства...
        - Легасову легко было разбогатеть, да еще в Южной Америке, это я понимаю, - рассмеялся Аристей. - Но зачем он ввязался в политику?
        - На фоне роскошной природы Антилуны особенно резко бросались в глаза контрасты и гримасы богатства немногих и нищеты большинства населения. А власть захватила военная хунта, поддержанная США. Жестокости чинила она ужасающие. Мы не могли не возмутиться. Мы подхватили лозунги свободы и демократии, культивируемые США, не СССР, иначе мы бы развязали гражданскую войну, с вмешательством США, - усмехнулся Леонард.
        - И на свободных выборах Легасова выбирают в президенты. А ты занимаешь пост государственного секретаря. Хотел бы я на вас посмотреть.
        - А Эста - министр без портфеля, каково? - продолжал не без усмешки и сарказма Леонард. - Она курировала здравоохранение и просвещение, но, знаете, как старая дева, она столь дико ратовала за просвещение народа и борьбу с бедностью...
        - Как ! Эста - старая дева? Вы не поженились?
        - Нет. Оказавшись в совершенно иных обстоятельствах, мы вступали в жизнь, видимо, с иными представлениями и побуждениями, чем некогда в России. Старая дева, министр без портфеля, выступала за повсеместное применение противозачаточных средств, утверждая, что дети - спутники нищеты.
        - А Диана в Антилуне оказалась не супругой Легасова, а наложницей президента? Как это? - удивился Аристей.
        - Диана вступала в жизнь в Антилуне как Джулия, певица и танцовщица. Она была возлюбленной поэта Антонио, которого гвардейцы расстреляли на ее глазах, по приказу президента. Брат Антонио, вождь повстанцев, поднял восстание, и в Антилуне началась гражданская война. Американцы попытались высадиться на остров, но два вертолета с морской пехотой столкнулись в воздухе и взорвались, что их остановило, и в Антилуне победила революция.
        - Надолго ли?
        - Нам пришлось эмигрировать в Европу, а затем мы вернулись в Россию, где вновь обрели себя таковыми, какие мы есть.
        - А Легасов сохранил свои богатства?
        - Конечно. И постоянно множит, имея по всему миру своих агентов.
        - И тоже вернулся в Россию?
        - Как гость из русского зарубежья. Интеллигенция возносит его как русского мультимиллионера и мецената, а он в самом деле оказывает щедрую помощь ей в борьбе с тоталитаризмом, вносит деньги на восстановление храмов.
        - Как! - вскричал Аристей, вскакивая на ноги. - Вы принялись теперь за латиноамериканизацию России?!
        - Аристей! - примирительно произнес Леонард. - Что инок может сделать, если даже он пишет стихи? Что может сделать меценат, кроме добра?
        - За спиной мецената США, обладающие колоссальными средствами для ведения холодной войны. Вы хотите вернуть Россию на тот путь, от которого она отказалась в начале века. Вы ее погубите! Ради свободы и демократии, то есть в интересах США. Неужели ваша блистательная карьера в Антилуне ничему вас не научила?
        - Послушайте, Аристей! Не ваш ли это розыгрыш - с нашим воцарением на одном из островов Карибского моря?
        - Вы сами разыграли самих себя, разумеется, оказавшись в соответствующих обстоятельствах, как актеры на сцене. Я запретил себе вмешиваться в земные события, чтобы не нарушить известное равновесие мировых сил. Но за вас-то я должен нести полную ответственность, как за свои помыслы и деяния. Вы весьма кстати собрались в Царском Селе.
        - Аристей! Мы собрались не сегодня, а в лето, когда умерла княгиня.
        - Значит, здесь прозвучали твои воспоминания о будущем?
        - Выходит, так.
        - Замечательно! О ламах, причастных к тайнам Шамбалы, рассказывают подобные чудеса. Нам лучше собраться именно в начале века - до ваших деяний в Антилуне и, может быть, в России, хотя будущее тебе открыто, как пророку.
        - Как хорошо! - обрадовался Леонард. - Вот единственное преимущество в обладании способностью перемещаться во времени, жить вечно, но в обыденной жизни среди людей, Аристей, невозможно: надоедает быть добрым - среди неблагодарных и злобных, быть циником - среди невинных, которых влечет изнанка жизни, - очень трудно жить среди людей, не разделяя ни общих мнений, ни страстей, одних и тех же, примитивных до скуки и отвращенья.
        Меня вроде бы знают как поэта, но я одинок. Прозревая век к его концу, я не вижу ни одного сколько-нибудь выдающегося поэта, художника, ученого, философа. Жизнь и искусство превратились в игру шоу-бизнеса с минутными кумирами, какие похожи на дебилов. Человечество замешкалось, а это деградация, что завершится катастрофой.
        - Нет, - задумываясь, проговорил Аристей, - человек в своих дерзаниях рано или поздно достигает высших целей, когда то цели жизни и природы, мироздания, в котором Разум воспылал не случайно ярчайшим светом. Человек обрел крылья вознестись до неба, и выше мысль умчит его - до звезд.
        - Но век идет к концу. Я возвращался в Россию после событий в Антилуне и ныне мне надо быть там.
        - Да, да, - обрадовался Аристей. - Ты будешь связан с Золотым парусником как вестник земных событий, как вестник жизни и смерти.
        - Я буду играть роль даймона?
        - Нет, ты всегда был в поле зрения даймона, а теперь ты будешь пребывать в информационном поле Золотого парусника, на борт которого недаром ты попал едва ли не первым. Но что значит «возвращался в Россию»? Ты там жил? Вновь вступал в жизнь?
        - Мне так хотелось. В жизнь вступало новое поколение, как и на Западе, с порывами к свободе, к любви и красоте, наивное, чистое, хотя, как теперь понимаю, сексуальная революция коснулась и России. Там-то снова почувствовал, что я юн. Чудесное и мучительное чувство, как счастье.
        - Поведай, как ты умеешь воспроизводить свои мысли и чувства в яви, - рассмеялся Аристей и позвал принцессу.
        - Я как бы возвращаюсь и все вокруг проступает в яви! - усмехнулся Леонард. - Не моя жизнь, а та, что была в ту пору даже вне моего зрения и сознания, казалось бы, но все всплывает...
        - Ты поэт. А еще ты обладаешь способностью перемещаться в пространстве и времени почти мгновенно.
        - Неужели? Я не совсем доверяю себе в этом плане.
        - Правильно. Лучше тебе оставаться поэтом, а не быть демоном, - рассмеялся Аристей. - Но у тебя должен быть свой даймон. Разве ты его не слышишь?
        - Иногда я слышу голос, предостерегающий от того или иного шага, - проговорил не без удивления Леонард. - Я думал, это вы, Аристей?
        - Что касается Орсини, - Аристей весь встрепенулся, - мне знакомо это имя. Это же мафиози, проявляющий интерес к замку наравне со спецслужбами США и других стран. Вероятно, он был спасен как человек из вашего круга.
        - А Жорж?
        - Это выяснится. Все, кто спасен когда-либо, связаны с замком и с кораблем, как земляне - с Землей, ее притяжением, воздухом и т.п. Настало время объявить сбор.
        В небесах с облаками, то неподвижными, то стремительно бегущими, с сиянием то рассветных, то закатных лучей, словно звучит музыка, то мрачная, то окрыленно легкая и призывная, то торжествующая...
        Звучит музыка той особенной тональности, что воспринимается как космическая. Горизонты приходят в движение с проступающими в разрывах облаков зелеными долинами, словно Аристей и Леонард пребывают в полете.

        ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

        1

        Золотой парусник, в полете невидимый, кружил над Землей, как один из множества спутников. Он несся над океанами и континентами то в ночи, то в сияньи дня, где проносились кадры с жизнью животных в саваннах и джунглях, в глубине морей, и людей в городах, снующих в разбегающейся толпе или уносящихся в машинах. Многие города, особенно в США, с новейшей архитектурой, устремленной ввысь, казались городами из будущего.
        Аристей всматривался вниз, казалось, с неизмеримой высоты, но успевал заметить жизнь во всех подробностях, мог приблизиться, вернуться, человек летящий во времени и пространстве, перед его взором словно прокручивалась лента земной жизни. «Прекрасная планета, может быть, единственная во всей Вселенной! - слышен его голос, мягко-звучный баритон. - Зверинец среди звезд!»
        Он пролетает над Невой с видами на Стрелку Васильевского острова и Зимний дворец, на Петропавловскую крепость и Адмиралтейство с их золотыми вертикалями в синеве с перистыми облаками. Проносится голос: «Я здесь! Только когда?»
        Золотой парусник, исчезая в закатных лучах над морем, приводнился у маленького островка с высокими деревьями, откуда однажды Аристей с даймоном вознесся до замка в горах, словно вернулись назад, с новым витком по спирали восхождения ввысь.
        Феерия белой ночи над Екатерининским парком сияла обещанием таинств и чудес, как картины старых мастеров.

        2

        Царское Село. Дом графини Муравьевой А.М. в небольшом саду неподалеку от Екатерининского парка. Тихая улочка за мостом через систему прудов на разной высоте, и дом за деревьями с чисто вымытыми стеклами высоких окон, забранных изящнейшими жалюзи. Эста, подходя к дому, с удивлением оглядывается.
        За оградой, где начинаются луга и перелески и просияло предзакатное солнце, двигается кавалькада из пяти или семи всадников и всадниц в блестящих одеждах, как с картин Брюллова.
        - Здесь все, как в юности моей уж было, предвечный мир вокруг, как явь и сон. - Входит в дом.
        Спальня графини. Анастасия Михайловна в постели; входит Эста.
        Графиня, очнувшись от забытья:
        - Ты привела его?
        Эста с сознанием, что это все уже было:
        - Нет, он уехал. Меня он звал с собой. Я не решилась.
        - Скажи, меня оставить не решилась. - Прослезившись, с усилием закрывает глаза.
        Эста, припоминая:
        - Все было так. Как странно повторенье былого, словно ты взошла на сцену. - Выходит из спальни.
        Ночь. Эста и Аристей со свечой.
        - Не спите? А графиня?
        - Спит. А что?
        - По дому, говорят, графиня ходит, как привидение…
        В полутьме анфилады дверей показывается графиня, вступает медленно, слегка вытянув руки вперед; глаза ее закрыты. Эста приоткрывает дверь в спальню, где графиня лежит в постели недвижно.
        Эста, пугаясь:
        - Она мертва.
        Графиня, останавливаясь и открывая глаза, с изумлением:
        - Я на ногах, о, Боже!
        Аристей, уводя ее в комнату, откуда она вышла:
        - Прекрасно! Вы поправились и даже весьма помолодели.
        Графиня улыбаясь:
        - Это сон.
        Эста с восхищением:
        - О, Аристей!
        В ночной тишине, как нарочно, разносятся гудки паровозов - близко и далеко, может быть, с вокзалов города. И уже занимается заря нового дня.

        3

        Утро. В библиотеке Диана, Легасов, Эста; входит Анастасия Михайловна легким шагом, весьма моложавая и стройная.
        Диана с изумлением расхаживает:
        - Собрались здесь мы, где расстались было давно, и я боюсь, нет, думаю с отрадой: ничего из жизни в Риме, в Шанхае, в Антилуне не было! Проснулась я, чтоб ехать в Савино, где я умру и где моя могила… - Вздрагивает.
        Легасов с уверенностью:
        - Все было, да-с: жизнь наша в Антилуне, не грезы, - правда!
        Диана с возмущением:
        - Хороша же правда. Певица я, сошедшая с ума, наложница ублюдка президента, который упивается любовью, теряя власть, а с нею жизнь свою.
        Графиня с изумлением:
        - Ах, Боже мой! О чем же это вы?
        Легасов с ностальгией в голосе:
        - Графиня! Остров в океане есть, благословенный край, что Рай земной!
        Диана с изумлением:
        - Так странно помнить жизнь из будущего, как о прошедшем, и она старей, чем та, из нашей жизни здесь, в России на рубеже столетий!
        Эста, выглядывая в окно:
        - Юность наша взошла, как жизнь в извечной новизне, в ее порывах к высшей красоте.
        Диана резонно:
        - И в Антилуне молоды мы были, но странно повернулись наши судьбы!
        Легасов с убеждением:
        - Не столь и странно. Я преуспевал и здесь, в России, там еще почище.
        Диана, вспыхивая:
        - Ты залил остров Антилуну кровью!
        Графиня, крайне смущенная:
        - Нет, вас послушать - можно и свихнуться. У нас же удивительные вещи затеял Аристей! На озере стоит его корабль, не простой, весь золотой - и паруса, и корпус, на высоту деревьев, а внутри - обширный и просторный, как дворец, с блистательным сиянием небес поверх лесов, и вод, и облаков…
        Входит Леонард, пребывающий в каком-то ожидании.
        Леонард, обращаясь во всем:
        - Нас приглашают на прогулку в парк. - Эсте. - Нам должно объясниться наконец.
        - Да, после стольких встреч и расставаний, как знать, на стадии какой мы с вами? - Уходят первыми.

        4

        На берегу озера у острова с высокими деревьями Диана, графиня Анастасия Михайловна, Легасов и Аристей.
        Легасов весь в раздумьях:
        - Когда все разуверились во всем, нам впору вспомнить об одной идее, которая могла б объединить людей по всей Земле.
        Аристей с интересом:
        - А есть такая?
        - Идея воскрешения людей! Идея Федорова, как ни странно, практически уже осуществима?!
        Аристей смеется:
        - Всех воскресить, уж верно, не удастся. А избранные закрепят господство их личных интересов, как и было… Необходимы новые пути.
        Диана с грустью воспоминания:
        - Есть в жизни после смерти… неуютность, что отдает потусторонним, словно стоишь одной ногой в могиле, - жутко, как вдумаешься, радость улетает… Другие умирают, ты живешь, и счастие кощунственно твое.
        Аристей, сосредоченный и сдержанный:
        - Земля мала, и люди смертны здесь… А воскрешение имеет смысл лишь там, на новых землях во Вселенной!
        Диана с улыбкой:
        - Меня и тянет в дали, в бездны звезд…
        Аристей, обрадовавшись:
        - Диана, если хочешь унестись, как в детстве, далеко-далече, что же, взойди же на корабль и обретешь пристанище в стране ли света или в просторах среди звезд…
        - В стране ли света? Ах, это же из сказки!
        - Да, о фее, в ней свет, жизнетворящая стихия, материя в ней словно исчезает, перетекая в идеальность, в дух, в идею света в первовеществе, с рождением как высшей красоты!
        - Все это лишь фантазии, не так ли?
        - Да, да, фантазии самой природы, ее же первосущности, праформы! Свет замирает в веществе, светясь из звездных недр, он создает планеты и формы, столь летучие, как он, играя многоцветьем минералов и волн морских , и фауны и флоры…
        Так мир возник, наш остров во Вселенной. Естественнно, здесь не конец, а только начало всех начал, и тянет нас в полет до звезд, созвездий и галактик.
        Здесь наша колыбель, а воскрешенье имеет смысл на новых все планетах, где жизнь нова предвечно!
        Диана с восхищением:
        - Аристей! Зачаровать вам нас легко. Мы дети у самого порога новой жизни, чей зов звучит, как песня и хорал. Решилась я сказать прости-прощай земной всей жизни, к смерти устремленной, помимо войн и бедствий без конца.
        Графиня, обнимая Диану:
        - И я решилась. Там уже была!
        Легасов деловито:
        - Хотел бы знать, удобства там какие?
        - Там все, как здесь, природа в блеске дня, и улицы-аллеи, анфилады комнат - в ауре поэтического места… Ну, как в картинах старых мастеров, как в интерьерах замков и отелей, где люди жили, поселились вновь.
        Диана смеясь:
        - Все, как на сцене? А актеры мы?
        Диана переходит к острову как бы бродом и исчезает в сиянии света. За нею следуют Легасов, графиня… Аристей уходят в сторону Камероновой галереи, где затевается прощальное празднество под названием «Золотая свадьба Эрота и Психеи»..

        5

        На Камероновой галерее, возвышающейся над местностью, боги Греции расхаживают. Немногочисленная публика с удивлением и весело разглядывает их.

        Слышны голоса публики, мужские, женские, детские:
        - Там боги Греции!
        - И в самом деле. Поверить невозможно, все же веришь.
        - То статуи.
         - Живые! С вышины взирают вниз и речь ведут о чем-то, высокие, исполнены величья.
        - Что если настоящие?
        - Откуда? Да это было бы такое чудо, что нам бы, смертным, вряд ли сдобровать.
        - Сойдя на землю, нас бы не чуждались.
        - Богини и прекрасны, и прелестны, совсем, как женщины земные, милы; как ты прекрасна, но не так свободна; вся прелесть женщин в них заключена.

        Над водами прудов, притихших к вечеру, разносятся звуки флейты, звон гитары. На площади у широкой лестницы Камероновой галереи является вереница харит, граций и муз, сопровождающих белую, из слоновой кости коляску с золотыми полосами каркаса, рессор и колес, запряженную русской тройкой в сбруях из серебра и меди. В коляске юноша и девушка неописуемой красоты и прелести.

        Герольд со ступеней лестницы вещает:
        - Психея и Эрот! Что происходит, я думаю, всем ясно. Все же я обязан, призванный к тому, сказать: да, Золотая свадьба здесь сейчас Эрота и Психеи!
        Голоса из публики:
        - Ну, конечно, уж сразу золотая? Странно! Если  еще совсем жених с невестой юны?
        Герольд заявляет:
        - Они всегда такие, вечно юны. Но есть и объясненье, отчего  выходит свадьба золотая все же.
        Известно, бракосочетание Эрота и Психеи началось с обряда погребального, поскольку невнятно вещих слово, как нарочно…
        Аполлон сверху:
        - Герольд, не завирайся, как оракул. Не превращай сей праздник в балаган, такой ведь свадьбы на земле и в небе еще не видели, такой чудесной, так по определенью золотой!
        Герольд:
        - О, Феб, ты прав! Хотел же я сказать, Эрот с Психеей обвенчались тайно, известно, из-за гнева Афродиты...
        Афродита сверху:
        - Герольд, не завирайся! Я сама дивлюсь, как я поссорилась с Эротом? Как я могла Психею невзлюбить, Душа - ведь сущность Эроса и мира. Идите, поднимайтесь выше! Боги зовут вас в олимпийскую семью!

        Леонард и Эста, одетые по моде начала XIX века, словно бы по рисункам блистательного Кипренского, в сопровождении харит и муз вступают на лестницу, ведущую на Олимп.

        Герольд вещает:
        - Был долог путь Эрота и Психеи к признанию и к славе. Ныне мы и боги празднуют триумф влюбленных в их восхожденьи к высшей красоте!

        Эрот и Психея вступают на верхнюю площадку, где их окружают, всячески привечая, боги, и публика рукоплещет им.

        Между тем облака в небе пришли в движение, то исчезая мгновенно, то вновь пролетая то низко, то высоко над Екатерининским парком, с непрерывными изменениями в освещении, с рассветами и закатами… Эрот и Психея, крепче ухватившись за руку друга друга, заговорили вполголоса как Леонард и Эста.
        - Что это происходит, Эста, знаешь?
        - Корабль, как в море времени, вплывает, и мы в его ауре до начала, как ясно, нового столетия, какое на Земле идет сегодня…
        - Но это же опасно: нас заметят радары, коих не было вчера!
        - Да,  Аристей все знает лучше нас: опасность есть, необходимость также: собрать всех можно только в настоящем и техникой владеть лишь в настоящем, чтоб безопасность соблюдать со знаньем всех достижений на Земле…
        Леонард заметил, как публика, немногочисленная в начале празднества, в одеждах начала XX века, изменилась, весьма многочисленная, в одеждах рубежа XX-XXI веков, длинные платья у женщин сменились короткими и брюками, в коих они щеголяли не менее заманчиво, а празднество продолжалось…

        Хор Муз:
        - Молодожены счастливы до слез, шипами уколовшись алых роз, но не в чаду любовного раденья, а в муках нового рожденья.

        Юная девушка, вся сияющая светом, что кажется даже нереальной, проступает в кругу харит и граций, сопровождающих Эрота и Психею.

        Хариты хором:
        - Все бедствия сумевши превозмочь, Психея родила уж дочь.
        Голоса из публики:    
        - Ее прозвали Вожделенье, на удивленье!
        - Пожалуй, это гадко.
        - Нет, это в век упадка, чтоб пошутить позлей придумал Апулей.
        Хор Муз:
        - Богиня новая, как утра свет; ее пленительнее нет. Эрота и Психеи упованье, Поэзия - ее прозванье.

        Хариты и грации танцуют вокруг юной девушки.

        Девушка, вся в блеске света, обводит взором вокруг, и тут у ее подножия проступают фигуры, узнаваемые публикой.

        Голоса из публики:
        - Послушайте! Так это маскарад, иль волшебство?
        - Лазерное шоу!
        Герольд вещает:
        - Воссели боги выше. В поднебесье.

        Голоса поэтов:
        - На Галерее лица, как родные, знакомые нам с детства. То поэты собрались у подножия богини новорожденной, вместе вечно юной.
        - Державин, величавый патриарх, и целая плеяда звезд ярчайших, каких не сыщешь более нигде в подлунном мире на восток и запад.
        - Не надо и имен здесь называть. Но как и не назвать, когда их видишь, живых, столь величавых и простых, ум излучающих в сияньи света богини вечно юной?
        - Имена срываются, к отраде нашей, с уст, со строфами, влекущими поныне, как первые признания любви деве юной, и к отчизне милой, и всем богам, коль свет сияет в них.
        - О Лермонтов! О Пушкин! О Жуковский! Кому кто ближе в возрасте каком. О Батюшков! О Фет! О Блок! О Тютчев! О лирика любви, добра и света - залог бессмертия и красоты.

        Теперь и поэты вслед за новорожденной богиней переходят в поднебесье и исчезают в сиянии небес.
        Эрот и Психея сбегают вниз, усаживаются в карету, и представление превращается в веселое карнавальное шествие по аллее вокруг озера.
        В вечерних сумерках над озером вспыхивает феерия света, с грохотом фейерверка, со снопами света, пронизывающими небеса, в которых проступает Золотой парусник на мгновенья и уносится ввысь.

        ГЛАВА ПЯТАЯ

        1

        Занимается утро. Золотой парусник возносится в лучах зари, едва проглядывающих сквозь набежавшие грозовые тучи.
        Каюта капитана. Аристей, Диана, графиня, Легасов, Леонард и Эста.
        Аристей в тревоге:
        - Всплывая, мы неслись быстрее света и у конца столетия настигли нежданно времена разрухи и упадка, с воцареньем, заместо демагогов, - олигархов, с их культом чистогана и насилья все ради демократьи и свободы, последних достижений на Земле, погрязшей в войнах ради потребленья! И сильный давит слабых, как зверье, все ради процветанья и свободы!
        Легасов с удивлением:
        - А дело в чем? Так повелось от века…
        Аристей, всматриваясь в некие дали:
        - Твердили все о гибели России. Но не тогда; она восстала снова, как птица Феникс, из огня и смуты, из пламени пожара мирового державою могучей… Но в зените космических свершений новый мир повержен, весь в руинах...
        Диана в испуге:
        - Ах, как в руинах!
        Аристей, словно воочию просматривает жизнь людей:
        - Светлые идеи оболганы, все ради чистогана; коррупция, преступность воцарились в стране, где блага всем доступны были, и с верой в лучшее все жили мирно, в стремлении служить добру и правде, без роскоши, без бедных и богатых, с идеей равенства и братства всех народов и племен, пусть самых малых.
        Легасов глухо:
        - Какой ценою справедливость эта была достигнута? За счет свободы!
        Аристей, усмехнувшись:
        - Ну, это с точки зренья буржуа.
        Легасов с убеждением:
        - Природу человека изменить нельзя, как видно.
        Диана с возмущеньем:
        - Он торгаш всего лишь?
        Аристей в гневе:
        - Свободы ради, ради чистогана, преследуя лишь собственные цели, он вправе уничтожить и планету, и разум, воспылавший во Вселенной?!
        Вблизи парусника с грохотом пролетают истребители.
        Аристей смеется:
        - Для них мы НЛО. Или пришельцы. Пусть так. Уходим. Нас им не догнать.
        Леонард в унынье:
        - Куда мы?
        - Парусник у нас недаром... Когда не на Земле, то среди звезд нам суждено взлелеять новый мир.
        Леонард с величайшей грустью:
        - Боюсь, нам не дадут, как и России, взлелеять новый мир; придут с войной и в Космос, где ей места быть не может, как на Земле с ничтожеством людей, радеющих о власти и богатстве на краткий миг земного бытия.
        Аристей грозно:
        - Да, Космос зла не стерпит, даже тени, опасен столь и справедлив, как Бог, карающий мгновенно за оплошность, не говоря о помыслах дурных. Но мы еще к полету не готовы.
        Леонард обрадовавшись:
        - Летим туда, где замок среди гор?
        - Пристанища иного нет у нас.
        Парусник уходит от истребителей, играючи, погружаясь в глубины океана или лесов, и даже в города, что дает возможность воочию наблюдать жизнь обитателей, как в кадрах фильма о природе, с сознанием, что планета Земля - зверинец, звездный зверинец, в чем проступает судьба человеческой цивилизации. Уйдя от погони, исчезнув, как летающая тарелка, парусник провисает в горах у замка, в виду страны света.

        2

        Золотой парусник словно несется в поднебесье с облаками, проплывающими внизу, где простирается Земля с ее рассветами и закатами; меж снежных вершин совсем близко исходит сияние, ослепительное и благоуханно нежное.
        Верхняя палуба корабля. Аристей и ближайший круг его друзей.
        Легасов взволнованно:
        - Мы вознеслись, всплывая, как в воде, когда бросаешься в нее глубоко...
        Леонард смеется:
        - Да только не в воде, в стихии света мы погружались и всплывали вновь, с дыханьем учащенным, как от счастья.
        И мир вокруг - отсеки корабля, с пейзажами земными в интерьере, - в слепящем свете словно исчезал, а мы неслись стремительно, как птицы, свершая перелет чрез океан.
        Эста в восхищенье:
        - Где ж мы? Ах, там Земля. Как мы высоко над крышей мира!
        Диана со вздохом удивления:
        - Там-то что такое? Вершины гор сияют дымкой нежной, как летнею порой, - средь вечных льдов?
        Эста уверенно:
        - То Шамбала? Скажите, Аристей!
        Аристей со смущением:
        - Возможно, Шамбала. Ведь здесь Восток. Там озеро высокое в горах, Телецким я б назвал, но в небесах, где свет зари сияет до зари… По Данте - Ад, Чистилище и Рай, насколько рассудить пока я мог бы.
        Эста радостно:
        - А по традиции античной, значит, Аид и, стало быть, Элизиум?
        - Наверное, все дело, как взглянуть. Там жизнь былая проступает в яви, не вся, а тех, кого мы узнаем…
        Легасов, усмехнувшись:
        - Да, это ж миф о островах блаженных!
        Леонард не без сарказма:
        - Так, что ж, и мы погрузимся в нирвану?
        Аристей сосредоченно:
        - Страна неведомая перед нами. Последняя планеты нашей тайна. Страною света названа недаром. Откроется она - мы спасены, иль парусник, как бурей унесенный, крушение потерпит у порога Вселенной всей. Опасность велика! Но что же в нас из всех земных страстей еще осталось, кроме устремлений к полетам духа и дерзанья?
        Леонард с улыбкой:
        - Мы можем все погибнуть, и тогда, уж так и быть, погрузимся в нирвану. Иль унесемся в Космос безвозвратно?
        Легасов деловито:
        - Зачем заглядывать нам в будущее среди великолепия земного?
        Леонард заинтересованно:
        - Мы можем посетить ваш замок, Аристей?
        Диана, переглянувшись с Леонардом:
        - Чей замок?
        Леонард с гордостью:
        - Принца. Здесь его владенья.
        Аристей с грустью:
        - Мы здесь для встречи со страною света, где прояснится перспектива жизни земной и звездной в прошлом и грядущем, когда часы Земли уж сочтены.
        Парусник приводняется в горном озере.

        ГЛАВА ШЕСТАЯ

        1

        Замок в горах. Аристей за столом; входит принцесса.
        Аристей, выходя из-за стола:
        - Принцесса!
        - Варя я, а не принцесса.
        - Как вам угодно. Только я привык, как к имени по природе вашей, что вы принцесса и хозяйка здесь.
        Принцесса смеется:
        - Я столько проспала и столько снов действительных, как жизнь, пережила сквозь дрему, что, мне кажется, все знаю, где я и что со мною и кто вы, художник чистый, втянутый в борьбу извечную добра и зла невольно, сын феи милой и наследный принц, по сказке, по легенде, примем это, когда в вас мощь волшебная творца столь явна и прекрасна. Но скажите, что в мире? Что в отчизне нашей ныне? Известья СМИ столь противоречивы!
        Аристей с грустью:
        - Была страна, великая страна, где жизнь исполнена добра и света, как в детстве мир пленителен и нов. Но хрупок юный мир в порывах вьюги чужих страстей, насилья и обмана.
        И я провидел столько бед и бурь над нашею страной с ее прорывом к свободе, к свету, будто тьма веков простерлась крыльями ночей над нею, и торжествует Сатана над миром.
        К исходу века новый мир, как греза и как заря ярчайшая, в полнеба, померкнет и угаснет, как Афины и Рим в зените славы и торжеств.
        - Но отчего?
        - Предательством верхушки безумной власти и элиты, впавших в искус богатства, как воры в законе, иль буржуа.
        Принцесса:
        - И это человек?
        Аристей в том же тоне:
        - Раздроблена, разграблена страна во имя демократьи и свободы, что торжествует под эгидой США, чей символ - доллар, Золотой телец.
        Проторенной дорогою страданий бредут народы мира в никуда.
        Проносится гул пролетающих низко самолетов.
        Нет, здесь покоя нам уже не будет.
        Принцесса в тревоге:
        - И над страною света, может быть, нависла та ж угроза, что над нами?
        - И к ней нет доступа, быть может, к счастью?

        2

        Там же и те же. Входит граф Фредерик.
        Граф Фредерик в беспокойстве:
        - В науках преуспев, земляне стали опасней, чем пришельцы или бури. По всем приметам, высадят десант.
        Аристей с улыбкой:
        - Уж не вернуться ль, граф, нам в старину?
        - Но это не решение проблемы.
        Принцесса, окидывая взором горы:
        - А что же будет со страною света?
        Аристей сосредоточен:
        - Нет, речь о наших целях и задачах. Идея воскрешения людей усугубит проблемы на планете, да хуже, чем идеи социализма.
        Принцесса, словно не находя себе места:
        - Идеи наилучшие для всех, как странно, порождают лишь конфликты и войны; частный интерес и власти, смыкаясь, на Земле чинят террор, опасный для природы и людей.
        Аристей вдохновенно:
        - У нас не остается, может, к счастью, пути иного, как отплыть в просторы Вселенной как спасательное судно. Ведь образы людей как и живых, так и умерших, носятся по свету, иные уносясь к далеким звездам, летят, как светляки, чтобы сгоречь… Но можно их спасти, с их воскрешеньем, когда их образ сохранился в свете, как в зеркале, летящий среди звезд.
        Граф Фредерик с удивлением:
        - Свой образ сохранить и в смерти? Значит, условье воскрешенья - личность ты иль нет?
        Аристей с улыбкой:
        - Да, личность - это образ твой, тобой воссозданный поверх природы, иначе ты исчезнешь без следа, как и животные, с утратой жизни.
        Граф Фредерик со смешком:
        - Вот и возмездие!
        Принцесса с негой сожаленья:
        - А дети как?!
        Граф Фредерик спокойно:
        - А дети - сплошь поди все личности. Подросши, многие себя теряют и не находят в новом возрасте.
        Аристей, кивнув:
        - И взрослые вдруг проявляют детскость как лучшее, что сохранила личность, и это же проступит с воскрешеньем.
        Граф Фредерик:
        - Что и преступник?
        - Если он успел раскаяться, то есть обрел свой образ, как в идеале жизнь творит художник..
        Граф Фредерик, рассмеявшись:
        - Так исповедь бывает не напрасна?
        Аристей смеется:
        - Покаявшись, душа остаться может здесь, на Земле, у мест, ей чем-то близких, но мы о душах, устремленных к звездам как в жизни, так и в смерти, окрыленных порывами к любви и красоте и грустью и тоскою о бессмертье.
        Граф Фредерик с усмешкой:
        - Не все то любят, я из привидений.
        Аристей, всматриваясь в дали:
        - Душа твоя и парусник в полете должны сойтись в безбрежнем океане, и ты взойдешь на борт для жизни новой… Так свет творит миры и существа, способные познать его миры, обретши зрение, ему дивиться!
        Принцесса, зачарованно глядя на Аристея:
        - Чудесно! Воскрешенье во Вселенной! И жизнь твоя - все заново, в условьях, неведомо каких в безмерных далях. Но ты, пусть смутно, помнишь: жизнь была далеко где-то на Земле, прекрасней которой, уж возможно, не найти.
        Граф Фредерик смущенно отступает и исчезает за дверью. Аристей и принцесса словно впервые готовы к признаниям, от которых голова кругом.

        1

        Леонард проснулся с ощущением странного сна, в котором словно соприкасаешься с потусторонним, что всегда удивительно. Ему снилось, что он в России, в Князе-Вяземском, в имении князя Ошерова, но не в барском доме, превращенном в библиотеку и клуб, а в домике на заднем дворе, где поселилась его мать по возращении в Россию. Входят какие-то люди, и он помнит, что во внутренней комнате на диване у печки лежит или сидит княгиня, давно умершая, но живая в его сне. Он выходит на веранду и в окна, занавешанные тюлем, видит, как рабочие строят ограду, перерезая лужайку у самого дома на две части. А неподалеку обширное высокое озеро, словно отраженные в нем облака поднимают его к небу.
        Он вышел на крыльцо, и в этот момент все вокруг изменилось: он стоял наверху на площадке мраморной лестницы в пять или семь ступеней, с двумя мраморными львами над полом, тоже мраморным, с чудесной мозаикой, а потолок, всячески разукрашенный лепниной, изваяниями и картинами, уходил в небо. Это был громадный зал, а рядом чуть ли не еще более обширный зал, с красной легковушкой без верха... Никого не видать, хотя присутствие людей ощущается.
        Он не успел спуститься по ступеням, как внизу через зал прошла княгиня, помолодевшая, одетая в легкое роскошное платье, и ему стало ясно, что это Рай, где могли воспроизвести интерьеры роскошных дворцов с их убранством, с картинами знаменитых мастеров. Анфилада залов просматривалась насквозь, словно пролетаешь, и вдруг он заметил строительные леса до потолка, какие сооружал Микеланджело для росписи в Ватикане, с лестницами, по которым он решил взобраться наверх, где просияло голубое небо с пролетающими мгновенно белыми облаками.
        И тут он вышел на палубу воздушного корабля высоко над озером, а вокруг леса и заснеженные вершины гор до горизонта. Удивлению его не было конца, но это был уже не сон, он ощутил себя в ауре странствий с Аристеем, с его присутствием где-то здесь. Он и показался: выйдя из каюты капитана, Аристей спустился на палубу.
        - Ну и как, освоился?
        - Нет, - покачал головой Леонард. - Какие-то огромные залы, строительные леса… А ночь я провел, как будто в Князе-Вяземском…
        Аристей рассмеялся: с правилами не ознакомился и заблудился.
        - Здесь, как в Интернете, в видео, виртуальный мир и вместе с тем реальный, при соблюдении определенных правил ты объект или субъект, или объект-субъект, когда вступаешь в контакт с другими, как в жизни.
        - А есть кто, кроме нас, на корабле?
        - Народу довольно много. Проблема лишь в том, что процесс воскрешения происходил на нескольких стадиях: с сохранением физического тела, соответственно и возраста, или с обретением светового тела, - но в том и в другом случае возможны градации, с ощущением веса тела, невесомости, вплоть до возможности полета. От этих различий зависит характер связи каждого из нас с кораблем, с его информационным полем. Обладатели физического тела более свободны и скорее смертны вне корабля. Обладатели светового тела, казалось бы, независимы от поля корабля, но предельно чувствительны к колебаниям поля, они то полны силы и молоды, в ауре парусника, или теряют силы, прежде всего творческие. Словом, им необходима связь с кораблем, как Антею - с Землей.
        - Все ли здесь собрались?
        - Все, кого тянет к звездам. Все, кому наскучило жить среди смертных, оставаясь юным или молодым, вызывая у них любопытство и зависть. Многие из них, пока шло строительство корабля, с усовершенствованиями в связи с развитием техники на Земле в течение последнего века и грядущих столетий, да, да, - Аристей предупредил вопрос Леонарда, - многие из вечно юных и молодых обосновались здесь, в княжестве, в городке, а кто-то нашел работу в замке, словом, экипаж корабля и пассажиры так или иначе принимали участие в сооружении спасательного судна и готовы к плаванию.
        - Так, собрались все? - снова справился Леонард. - Я имею в виду прежде всего графа Орсини.
        - Притяжение парусника можно усилить и всех собрать, но лучше оставить на Земле тех, кого устраивает земная жизнь. Ведь тех, кто обладает способностью летать, как ты, нет среди них. А долголетие рано или поздно станет для них кошмаром… Только у Орсини есть преимущество, кроме криминального капитала, как мне удалось выяснить, - и тут рассмеялся Аристей. - Некое сооружение в горах оставил ему ты в наследство на острове Антилуна…
        - О, боги! - смутился Леонард. - Но это же был всего лишь проект!
        - Строительство дворца было начато, очевидно, Орсини догадался о его предназначении, тем более местные жители его прозвали не иначе, как Чертог Люцифера.
        - Это же всего лишь вилла в готическом стиле! - воскликнул Леонард.
        - Но к проекту приложил руку, точнее интеллект, даймон. Словом, Орсини вообразил себя Люцифером, он идет всюду по твоим следам и добрался до замка, которым пытается завладеть, хуже, им заинтересовались спецслужбы США и других стран… Теперь именно Орсини воюет с ними вокруг замка.
        - Мне встретиться с ним?
        - Нет. Но он может выйти на тебя в городке. Он не заинтересован в разрушении замка и пока наш союзник. Но он будет рад взять тебя в плен. Значит, пока ничего не предпринимаешь, но будь готов ко всему. Веди себя, как все. Но если со мной что случится, ты мой наследник наравне с принцессой. Скорее всего мы унесемся в Космос, но я бы хотел, чтобы ты остался здесь для связи корабля с Землей.
        - С Эстой!
        - Если она захочет, - Аристей рассмеялся с улыбкой сочувствия.
        Послышался отдаленный звук вертолета, который усиливался, и вдали показалась целая вереница вертолетов. Аристей переглянулся с Леонардом и, как поступал в экстренных случаях, мгновенно унесся в сторону замка.

        ГЛАВА СЕДЬМАЯ

        1

        Леонард тоже унесся, только вдаль, во мгновенье ока, преодолевая огромные расстояния, до пресловутого Чертога Люцифера, виллы в готическом стиле на горе у леса и альпийских лугов, с одной стороны, и над ущельем, с другой, откуда поднимался пар с запахом серы. Здесь райские уголки соседствовали с Чистилищем и Адом, как напрашивались метафоры.
        Рядом с теннисной плошадкой приземлился вертолет, откуда к вилле направилась молодая женщина в сопровождении охранника, а на крыльце стоял граф Орсини, некогда стройный молодой человек, лицом и сейчас молод, но широкоплечий, полный, с выступающим животом. Молодая женщина расцеловалась с ним, и они вошли в дом, а охранник остался на крыльце.
        Вскоре за ним пришла девушка в униформе прислуги и увела охранника в задний двор. Леонард вышел из беседки, поднялся на крыльцо и вошел беспрепятственно в дом. В кабинете на втором этаже никого не было, хотя были слышны голоса, куда заглянул Леонард и уставился на экран, узнавая местность вокруг замка в горах, и там шел бой…
        И тут показался хозяин, разговаривая по мобильнику, и тоже уставился на экран… Он не сразу обратил внимание на гостя, очевидно, принял за своих, и вдруг он вздрогнул и весь побелел, и рухнул на пол…
        - Граф Орсини!
        Он был мертв. Тело его лежало на полу, тяжелое, громоздкое.
        - Леонард! - граф Орсини, тонкий, стройный, юный, стоял в дверях. Сын? Но сын не мог его знать. - Что там происходит? Рушат замок? - и тут его не стало.
        В дверях показалась молодая женщина: вместо крика и слез, она выразила лишь злорадство:
        - А он-то считал себя бессмертным! Это вы?
        - Нет, его схватил удар.
        - Но это вы?
        - Кто я?
        - Вы киллер? Хорошо, вы свободны. Если его схватил удар, я вам больше ничего не должна.
        - Будь по-вашему, - усмехнулся Леонард и направился к выходу. За ним раздался выстрел, но это не в него, а юный граф пристрелил женщину, которая была его женой, злорадствующей по поводу его смерти.
        - Леонард, не оставляйте меня здесь одного! - взмолился юноша, отбрасывая пистолет. - Здесь я снова сделаюсь мафиози, как наследник.
        Леонард рассмеялся:
        - А вы не хотите.
        - Я хочу взойти на корабль, который я видел у замках в горах на Востоке. Он же весь золотой и воздушный!
        - Отлично! - обрадовался Леонард. - Я появился здесь, чтобы переговорить с графом Орсини о союзе… На корабль можно взойти хоть сейчас!
        - Прекрасно! Только мне нужно какое-то время, чтобы завершить здесь… кое-какие дела, - вдруг смутился юный граф Орсини.
        - Кое-какие?
        - Вы догадываетесь?
        - Кажется, да.
        Орсини вдруг решился:
        - Так уж быть, признаюсь, поскольку мне понадобится ваше содействие.
        - Хорошо.
        Тут зазвонили телефоны. Юный граф Орсини отвечал и за самого себя в возрасте, баритоном, и за супругу контральто. Он распорядился так, что явился дворецкий и уложил тела в ящики, предназначенные для оружия; с помощью охранника он ящики унес и погрузил в вертолет, который вскоре после взлета взорвался над морем.
        Проследив за операцией на экране видеонаблюдения, юный граф со смущением развел руки, мол, что делать, с волками жить по-волчьи и действовать.
        Вступив таким образом в наследство, юный граф за ужином поведал гостю историю его последней любви к актрисе, одной из самых красивых звезд Голливуда, на которую он произвел впечатление как хозяин Чертога Люцифера. Но завлечь ее ему не удалось, теперь же у него козырь - его юность и некое действо, какое может устроить Леонард.
        - Старый граф собирался устроить прием для знаменитостей, которые останавливаются в отеле Рестон, разумеется, прежде всего для своей пассии, - юный граф показал рукой на отель внизу, у самого берега моря, похожий на многоэтажный лайнер, этакий современный «Титаник» вблизи и даже издали весьма внушительный. - Леонард, вы великий мастер устраивать представления, судя по вашим рассказам в Риме. Что бы такое устроить здесь нам напоследок?
        Леонард, естественно, загорелся идеей, да, именно напоследок.
        - Прием у графа Орсини?
        - К сожалению, это не очень звучит. Там ведь съезжаются в сезон мировые знаменитости бизнеса и шоу-бизнеса, предпочитающие уединенный отдых среди мировой элиты. Им достаточно сознания, что они самые-самые, сливки мира.
        - Прием у Люцифера?
        Юный граф вскочил на ноги и уставился на гостя:
        - Вы знаете, что и как?!
        - Идея мне ясна! - воскликнул Леонард. - Только требуется весьма кропотливая подготовка спецэффектов в духе Голливуда.
        - Пригласим кого надо!
        - И пустим слух, что идут подготовительные работы к съемкам фильма «Люцифер».
        - Браво!
        Через некоторое время созрела идея пригласить модели и актрис для участия в хоровых партиях и шествии.
        Юный граф Орсини, обладая опытом из всей прежней почти в течение века жизни, оказался не только продюсером, но и первоклассным менеджером, при этом он не упускал случая встретиться с Джулией, ошеломив и заинтриговав ее своей юностью.

        2

        Остров в море. На склоне горы у пляжей высится отель Рестон, самый фешенебельный, для уединенного отдыха сверхбогачей и знаменитостей шоу-бизнеса. Слева высоко на плато руины античного храма, справа над ущельем замок в готическом стиле, Чертог Люцифера, по словам местных жителей, который появился, как по волшебству, возможно, павильон для киносъемок, как и руины античного храма.
        Интерьер отеля Рестон с обитателями, следящими за некими событиями у замка Люцифера, как и публика с уединенных за скалами пляжей. На одной из террас отеля Джулия, получившая известность как одна из самых красивых актрис Голливуда. С нею рядом граф Орсини.
        Повисшее на горизонте солнце ярко освещает замок Люцифера, сад, склоны гор с частью ущелья, включая и интерьеры замка.
        С разных мест проносятся голоса:
        - Там съемки?
        - Репетиция наверно!
        - Скорее это лазерное шоу!
        - И музыка слышна, и голоса…
        Хор женщин, очевидно, продолжая выступление:
        - А ныне век не блещет красотой искусств и мысли, все скорей в упадке. Но техника достойна удивленья и восхищенья - женщин красота в изысках моды, с наготой в придачу, с игрой страстей безумной на показ.
        Мир гибнет. Красота еще цветет. Как искушенье напоследок? Или последняя надежда бытия!
        Хор женщин проходит на сцену, над которой возвышается амфитеатр под открытым небом, с морем по горизонту.
        - На репетицию собрали нас. А кто хорег?
        Люцифер, являясь то на сцене, то в амфитеатре:
        -Устроим празднество мы вот какое. На пир у Люцифера призовем прекраснейших из женщин всех времен. Мы их увидим в яви, как на сцене, во времени, что длится в настоящем для них, как в жизни, а для нас в прошедшем, как дивный сон, который нам уж снился из мифов и историй всех времен, как в годы детства, юности бывало, и красота влекла нас и любовь, воспоминаньем лучших дней влечет всегда, везде и в снах посмертных вечно. - Отходит вглубь амфитеатра, который теперь заполняется публикой, приветствующей проходящих по красной дорожке знаменитостей, как на кинофестивалях.
        Хор женщин:
        - В вечерних платьях женщины красивы, в сияньи драгоценностей и славы достоинства высокого полны, хотя иные держатся так просто, смеются и болтают с кем попало.
        А в модах всех времен так много сходства, что и в причудах маскарадом веет.
        Ну да, ведь празднество в античном вкусе! В вечерних платьях туника и пеплос воссозданы, с ампиром вперемежку...
        Иль это лишь веселый маскарад? Нет, кто у нас хорег?
        Теург творит жизнь в вечности, какой была и есть как вечно настоящее: всё в яви!
        Хотя мы сами в современных платьях. Мы здесь, а красная дорожка с неба, как радуга, повисла, с вереницей прекрасных женщин всех времен, из коих сейчас сноп света выделяет ту, кого все узнают и рукоплещут.
        Узнали Клеопатру или Тейлор? Нет, Клеопатра выше ростом Лиз, смугла, гибка, во взгляде неподвижность, с упорством воли в непрерывных кознях, царица и гетера Рима, в славе затмившая властителей его.
        Но там и Тейлор, молодая с виду, какой и Клеопатра стала б ныне!
        Люцифер пролетает над красной дорожкой с вереницей проступающих красавиц как бы за пределами амфитеатра.
        Хор женщин, наблюдая и комментируя то, что происходит на сцене, при этом он предстает как Хор то гетер, то куртизанок, то светских дам, то актрис:
        - Где мы? Мы вновь выходим здесь на сцену? Когда переодеться мы успели? Повеяло прохладой и теплом...
        Мы в легких одеяньях. Иль без оных! Как изваянья женщин? Мы в Элладе!
        У моря мы... Собрались искупаться? Смотрите! Из воды в сияньи неба выходит женщина с фигурой дивной, столь стройно-нежной, статной и легконогой, что образ узнаваем: Афродита из Книда!
        Хор женщин:
        - Мы в туниках, мы женщины Эллады, но мы на стенах Трои, осажденной ахейским войском... Пленницы ли мы?
        Со стен высоких наблюдают старцы сражения ахеян и троянцев, с участием невидимых богов.
        Вдруг старцы оглянулись и притихли, как солнцем, ослепленные сияньем и прелести, и грации Елены, представшей во смущеньи лучезарней, недаром с кровью Зевса родилась.
        И старцы осудить ее не смели, подобную богиням в красоте, за бедствия войны, столь долголетней; но, столь прекрасная, пусть возвратится в Элладу, удалит от Трои беды.
        Хор женщин (в современных одеждах, как после спектакля):
        - Мы видели Елену. Чем она столь хороша, что превзошла во славе всех женщин мира красотой своею?
        Слегка полнеющая, вся светла, и статна, и легка, в глазах лазурь, и золото волос - все диво в ней среди черноволосых смуглых греков, гречанок с их достойной красотой, из бронзы словно отлитых на солнце.
        Люцифер, являясь над красной дорожкой:
        - Пространства необъятны: мы в России, явившейся на мировой арене, возросшейся в могуществе в сраженьях с кумирами Европы за три века, с победами на ниве просвещенья, с явлением эпохи Возрожденья в полуночной стране гипербореев.
        Хор женщин:
        - На выходе красавица, о, боже, еще не видывал подобной свет! Высока и подвижна, с дивным бюстом, с чертами соразмерными лица красавиц всех времен, с глазами в искрах веселости, любви и восхищенья.
        Кто это? Русская императрица Елизавета, дочь царя Петра. Так, значит, где-то здесь Екатерина, затмившая ее умом во славе.
        Мы видим тех, кто привлекает взоры из зала больше всех в сию минуту, и ясно тут, кого приветствуют
        В сияньи ослепительного света, сказать по правде, света Люцифера, чей взор пронзает время и сердца.
        В это время Леонард услышал зов: юный граф Орсини звал его на помощь, и он унесся, не сознавая сам куда.
        За ним раздался выстрел, который лишь ускорил его полет, и он оказался на палубе корабля, будто никуда не улетал. Рядом с ним стоял юноша, с изумлением озираясь вокруг.
        - Граф Орсини?
        - Нет, графом я стану в возрасте 27 лет.
        - Значит, никогда не станете, - рассмеялся Леонард.
        - Я буду вечно юн? Кажется, это лучше всякого сиятельства.

        ГЛАВА ВОСЬМАЯ

        1

        Старинный особняк с пристройками в парке. Гостиная. Сурин и граф Фредерик играют в шахматы.
        Сурин, выражая разочарование:
        - Пред нами не реальность, - мир теней. Приехали.
        Граф Фредерик, делая ход:
        - Куда приехали? Нет, сударь, этот мир теней ведь соткан из гор и вод, в которых свет играет, как в драгоценных камнях…
        - То в Раю. В Аду, небось, лишь всполохи огня и тьма кромешная. Речь не о том. Пред нами не реальность, так что въехать туда нельзя, а можно лишь разрушить. Похоже, это световой объект.
        Граф Фредерик:
        - Пейзаж? Скорей жизнь в вечности, как есть.
        - Ну, стало быть, вторгаться нам не нужно, а то погрузимся в нирвану, вместо дерзания. Какая тут премудрость?
        - Но для кого-то в том весь смысл исканий.
        - Как! Вы готовы здесь сойти?
        - А что? Устал я и хочу расслабиться.
        - Надолго ли?
        Граф Фредерик, вскакивая на ноги:
        - Хотелось бы иметь свободу выбора!
        - Как на Земле, ее у нас скорей всего не будет.
        Хрустальные люстры издают звон, дворец сотрясается.
        Граф Фредерик, заметив в окна клубы дыма за утесом, где находится замок, и выбегая во двор:
        - Осада!
        Сурин, последовав за графом:
        - Граф, куда вы? С вами я!
        - Идет там настоящая война!
        Дворец снова сотрясается от взрывов неслыханной мощи, может быть, с началом оползней и настоящего землетрясения. У ворот ограды первый министр и казначей; они с тревогой наблюдают за новыми клубами дыма над замком.
        Граф Фредерик строго:
        - Откуда вы?
        Казначей весело:
        - Вы живы, граф? Мы тоже!
        - Вы знаете, где принц?
        Первый министр выглядит моложе своих лет:
        - Мы видели, как принц с началом штурма возвращался в лаборатории изъять, что нужно на случай разрушенья иль захвата одною из сторон, ведущих бой.
        Граф Фредерик с недоумением:
        - Так, что же, там войну ведет не принц?
        Первый министр с живостью:
        - К осаде замка приступили группы, вступая в перестрелки меж собою, с ракетными ударами с небес. Восток и Запад - мы меж двух огней!
        Казначей с разъяснениями:
        - Принц отказался от защиты замка, поскольку мощь противников способна стереть с лица земли здесь все живое.
        Сурин с сожаленьем:
        - Но принц бы мог испепелить всех разом, как молнией Зевс-громовержец в гневе!
        Первый министр, с силой взмахивая рукой, мол, хорошо бы:
        - Принц рассудил, покоя здесь не будет. Вступить в войну ударами лучей - привлечь лишь силы к тайне этой мощи, и войнам на Земле конца не будет, пока не превратят ее в пустыню.
        Проносятся по горам новые оглушительные взрывы.
        Граф Фредерик, опомнившись:
        - Постойте! Как же вы здесь оказались, когда в осаде замок?
        Казначей превесело:
        - Вы живы, граф? Уверены? И я. Всех захватив в заложники, собрали нас на водонапорной башне, с тем устроили для принца западню. Когда явился он на крыше замка, по уговору бросились мы вниз. Ужасно было. Я разбилась насмерть. И вдруг очнулась я… О, радость жизни!
        Показываются, по всему, советники, но старцы предстали, кто совсем юным, кто молодым, а кто моложавым.
        Сурин радостно, с невольной усмешкой:
        - Воистину воскресли вы из мертвых!
        Внезапно грохот и сотрясения в горах смолкают, и устанавливается тишина, совершенно необыкновенная, как утренняя или вечерняя, с особым сиянием небес, все усиливающимся, как бывает и на закате.
        Вместо реки и далей за нею, возникает горное озеро, сияющее алмазной чистотой глубин, с ущельями, с заснеженными вершинами и долинами, где явно обитали люди. Казалось, природа средней полосы России, воспроизведенная в одном из отсеков Золотого парусника, сомкнулась с видами Альп. Но то была страна света.

        2

        Берег озера с отмелью из чистейшего песка и гальки, с лесом и лугом, с гротами в скалах, нависших над водой. Аристей и феи.
        Аристей оглядывается с изумлением:
        - Свершилось? Да! Какая тишина, как в летний полдень в детстве лишь бывало, и вновь один я в целом белом свете?
        Разрушен замок; в пламени его и парусник растаял без следа? Знакомый берег, словно бы из детства, да только россыпь драгоценных камней, - все это настоящее, иль сон? - За кустами раздается смех. - Кто здесь? А, феи! Или нимфы?
        Одна из фей:
        - Феи! А можем мы сойти за нимф иль муз, кому как нравится нас величать, из света сотканных богинь фантазий.
        Другая фея с интимно зазвучавшим голосом:
        - Отчаиваться более не нужно. Все спасены. Я тоже, Аристей!
        - Княгиня, это вы? Ах, вот, кто вы! Кузина милая!
        Княгиня смеется
        - Скорее тетя, уж коли мать твоя - моя сестра.
        - А где она? Мне свидеться бы с нею, хотя боюсь.
        - В чертогах Духа света. Статс-дама иль царица, я не знаю. Но, думаю, тебя захочет видеть, гордясь тобою более всего, чем вправе ей гордиться, красоте, влекущей все сердца к мечте высокой.
        Аристей справляется осторожно:
        - А что же сталось с парусником, где он?
        Княгиня, представшая феей:
        - Дух света спас корабль, столь чудесный, что в полном восхищеньи, как дитя. Он им утешен, пребывая в горе за Землю, сотрясаемую бурей земных страстей убогих и жестоких властителей, алчущих наживы; ничтожества с оружием расправы над странами и над планетой всей.
        Одна из фей:
        - Ах, что за шум? Здесь праздники столь редки. Рожки и флейты, нимфы и сатиры, и вправду козлоногие мужчины. Ах, что они затеяли такое?
        Княгиня смеется:
        - Мне кажется, то золотая свадьба Эрота и Психеи, продолженье мистерий царскосельских, Аристей!
        На колеснице с сатирами, вместо лошадей, Эрот и Психея; вокруг пляшут хариты и музы, с любопытством оглядываясь по сторонам.
        Хор Муз:
        - Мы вознеслись в заоблачные выси, да только, кажется, не на Олимп. Гряда ль Кавказских гор? Нет, Гималаи!
        Превыше этих гор нет на Земле. Здесь солнца свет сияет бесподобно, и мир царит благоуханно-нежный, нектаром напоенный - от цветов.
        Для хороводов лучше места нет, хотя здесь, мнится, острова блаженных.
        Поэт, выбегая к воде:
        - О, музы! Сон из детства моего? Я берег узнаю и вод сиянье, и полосы песка с цветною галькой, с порханьем бабочек и с пеньем птиц, и лес высокий в синеве небес...
        Хор Муз:
        - И юности пленительные грезы?
        Эрот и Психея прибегают, заинтересованные происшествием:
        - Превыше облаков Олимп, и боги приветствуют, Психея, видно, нас.
        - Ах, нет! Я узнаю Элизиум, куда сошли и боги.
        Эрот возражает:
        - Нет, Психея! Бессмертные исполнены величья и жизни светлой, словно месяц май.
        Психея, обращая внимание на поэта:
        - Кто ж это?
        Эрот лукаво:
        - Тсс1 На даоса похож. Поэт в годах, но юность проступает во взгляде, в голосе, - в воспоминаньях находит, верно, юным вновь себя. И, знаешь, он не здешний, с нами прибыл, воссозданный из света, как и мы.
        Поэт смеется:
        - Психея! О, краса! Эрот лукавый! В прекрасный миг признания и славы. Как долог был ваш путь к возвышенной мечте, с рожденьем новым в красоте.
        Я помню вас из детских сновидений и песнопений о красоте и таинствах любви, с тоской и мукой сладостной в крови и с жаждой тихой славы, как бессмертья, хотя бы имени в столетьях.
        На склоне лет обрел я юность вновь, да не любовь волнует ныне кровь, хотя все свежи чувства, - но таинства природы и искусства.
        Элизиум проступает отчетливей - в виде амфитеатра со сценой внизу у берега озера.
        Психея с узнающим вниманием:
        - Амфитеатр обширный полон весь известнейшими лицами так чудно.
        Эрот смеется:
        - На маскараде будто бы собрались. Иль это лишь изображенье в небе?
        - А для кого? Нет, будет представленье на сцене с озером, где приводнился летучий парусник, весь золотой, влекущий взоры публики с восторгом или с тревогой, странной здесь, пожалуй.
        Эрот с восторгом:
        - Не диво там увидеть и Перикла с прекрасною Аспазией; Платона среди мыслителей иных эпох...
        Психея с улыбкой:
        - А вот, смотрите, скромный и суровый, среди актеров сам актер...
        Эрот со звдохом радости:
        - Шекспир!
        Беспокойство публики нарастает, и часть ее выбегает на сцену.
        Александр Македонский:
        - Хотел бы знать, что означает сей корабль, весь золотой и весь летящий, во вспышках гроз на небе к нам приплывший?
        Платон:
        - В опасности, я вижу, острова блаженных. На Земле уж не сыскать укромных, тихих, лучезарных мест, захваченных элитами для рая, где ей доступна роскошь властелинов на краткий миг земного бытия. Судьба ж одна, ей имя Атлантида!
        Бруно:
        - Ковчег для плавания в океане Вселенной? Мысль меня туда уносит!
        Рафаэль:
        - Земля - Эдем, какого, может статься, во всей Вселенной не было и нет!
        Кампанелла:
        - Ковчег сей не для нас, давно умерших, а для живых в виду потопа, мы же утратим муки и утехи Рая, беспамятство нирваны, - все исчезнет, как не было нас в мире никогда!
        Ломоносов:
        - Мы у порога вечности, а значит, нам остается перейти в нее, поднявшись из могил и мавзолеев, как свет, за мыслью устремиться к звездам!
        Гете:
        - Исчезнуть ли звездой падучей в бездне или сиять предвечно во Вселенной - одна лишь мысль о том вся жизнь и счастье!
        Поэт:
        - Здесь, у порога вечности, друзья, увидим мы конец земного бытия? Или венец космических свершений, высоких, чистых постижений всех таинств Неба и Земли, с тем в поднебесье мы взошли?
        Высоко в небе является царица фей на колеснице, запряженной тремя ласточками, и к ней устремляется Аристей.

        ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

        Стройный бело-желтого цвета павильон со свободным пространством посередине - насквозь и вверх, с фоном из леса по горному склону, с долиной в ущелье, где явно идет жизнь, правда, неприметная, далекая, словно это всего лишь чудное изображение.
        Отдельной стайкой среди гуляющих Леонард, Эста, Диана, графиня.
        - Послушайте! Мы спим и видим сны, - произнесла Эста, грациозно подтягиваясь, будто просыпается.
        - Мне тоже не один раз приходило в голову, что все это сон, - сказала Диана с грустью. - Жизнь есть сон.
        - Нет, если мы спим и видим сны, - возразила Анастасия Михайловна, желая быть рассудительной, - наши сны не могут совпадать, во всяком случае, настолько, чтобы возникла цельная картина жизни, в которую мы все втянуты.
        - Графиня, очевидно, мы видим творческие сны, - предположил Леонард, - и они не совпадают, а дополняют друг друга, как в творчестве драматурга, актеров, художника и музыканта рождается волшебная жизнь на сцене.
        - Да, все время почти не слышно, но призывно звучат аккорды то в мажоре, то в миноре... И что же мы играем? - сказала Диана. - Склонны играть, надо бы с этим разобраться.
        Проносятся звуки фортепиано, беглые и вместе с тем пронзительные, и тут же все обрывается, пианист сбегает вниз.
        Леонард, рассмеявшись:
        - Какой-то вундеркинд?
        Диана узнает:
        - Да это Скрябин. По звукам, по игре я узнаю, хотя столь юным я его не знала.
        Эста весело:
        - А я как будто помню, в этой шляпе ходил, веселым фатом представляясь…. Взволнован он и словно не в себе. Мы можем с ним заговорить?
        Диана в раздумье:
        - Я с ним была знакома... Подойду к нему. - Идет в сторону наискосок.
        Скрябин, снимая шляпу:
        - Лицо мне ваше издавна знакомо, хотя мы молоды и даже юны. Но это же вне жизни? Знаю я, со мною сотряслось ужасное. Одно лишь утешение: не я сам учинил, а всеблагой Отец. А, впрочем, с ним расчелся я давно, я победил, вот только все рука болит, но дух возносится все выше.
        Диана с нежным сочувствием:
        - Сказать ли Аристею?
        - Он же в курсе. Оркестр вундеркиндов он собрал… Здесь Моцарт… Сон! Мечты, обретшие реальность в жизни звуков, как на сцене, но здесь на сцене перед всей Вселенной.
        - На сцене? Разыграем вместе с вами…
        - Диана Мурина! Так это вы! К «Божественной поэме» есть программа, что можно разыграть на сцене здесь!
        - Программы мало, пьеса нам нужна. Ах, знаю я, кто может набросать и пьесу, и спектакль шутя поставить..
        На лужайке, где все сидели или лежали, а Эста рассказывала о посещении Психеи Аида, о том, что представляет Элизиум, показался Аристей в сопровождении графа Фредерика, Сурина и Легасова. Диана подошла к ним, а Скрябин, словно успокоившись, вернулся к оркестру, и вскоре удивительные звуки заполнили словно все поднебесье.
        И тут Эста в сооружении на склоне холма над озером узнала Элизиум с амфитеатром и павильоны с колоннами в античном стиле.
        - Элизиум! - воскликнула Эста.
        - Это же античный театр, - рассмеялся Леонард, - где мы можем разыграть что угодно.
        - Элизиум на острове блаженных, - Эста в точности узнала то, что видела Психея при посещении аида по приказанию зловредной Афродиты. - И там идет представление…
        - И в самом деле! - Диана последовала за Эстой, за ними потянулись и другие, собравшиеся в парке, и они беспрепятственно вошли в верхние пределы амфитеатра.
        Несомненно там была публика, нечетко проступающая, может быть, из-за специального освещения, только отдельные части тела - головы, руки, профили, фигурки со спины…
        Между тем внизу на обширной сцене проступали декорации, тоже лишь отчасти - то берег моря с гротами, то лужайка, то улица, и там мелькали фигурки людей, летали птицы, как проступил Афинский Акрополь с Парфеноном во всей его первозданной красоте.
        - Это спектакль такой или сама жизнь протекает там, на сцене? - с волнением спрашивала Диана. Ее тянуло не зрительницей здесь оставаться, а взойти на сцену.
        - Разумеется, спектакль, - сказала Эста, - которую разыгрывают однако не актеры, а сами действующие лица из истории и мифов.
        - И жизнь предстает, как жизнь в вечности, - проговорил Леонард.
        Эста повторила:
        - Элизиум, по существу, театр, где души, как на исповеди, в яви разыгрывают эпизоды жизни, событий из легенд и войн минувших, как для себя, так, мнится, для живущих.
        Леонард заключил с изумлением:
        - Элизиум не мир теней, выходит, а мир идей, моделей, форм, вновь восходящих, как ключи наверх, питая всходы новых поколений?!
        Эста, припоминая:
        - На сцене выступали также боги, являясь с неба, легкие, как птицы, божественные по своей свободе, что воспроизвести нам не удастся…
        Звуки музыки, едва слышные поначалу, усиливаются, заполняя пространство у озера до поднебесья. Оркестр у павильона Росси исполянет «Поэму экстаза» Скрябина.
        Аристей, взмахивая руками и поднимаясь в воздух:
        - Смотри же, Эста!
        Эста, невольно повторив его движения, в испуге тоже легко взлетает:
        - Я взлетела? Как?!
        И тут все вокруг поднимаются в воздух, и начинаются всевозможные полеты и танцевальные па в небе с возгласами страха и неподдельной радости, казалось, в унисон с чарующей музыкой.
        Леонард, спускаясь вниз:
        - Чудесная страна! Ее прозванье, мне кажется, я знаю.
        Эста, сверху, рассмеявшись:
        - Аристея?
        - Как, Эста, угадала мысль мою?
        - Элизиум - пришлось бы тоже кстати. А кораблю пристало б - Аристея?
        - Да, связь меж ними несомненно есть. Названье утвердится ненароком за парусником иль страною света со временем, да только, я боюсь, о том едва ль узнают на Земле.
        - Сойти на Землю иль послать посланье всегда мы можем.
        - Нет, разрушен замок недаром. Стоит нам сойти, за нами начнется настоящая охота.
        Все спускаются на землю, с тревогой наблюдая за Аристеем, который возносится все выше и выше.
        Аристей в полете:
        - Невидимая грань еще осталась меж парусником и страною света. И допуск невозможен? Или мы меж двух огней? Но тишиною веет и светом обаятельным, как сон из детства в летний полдень с чередою счастливых грез и страхов до озноба.
        Ах, вот что будет кстати! Продолженье мистерий царскосельских, таинств Феба!
        Высоко в небе является царица фей на колеснице, запряженной тремя ласточками, и к ней устремляется Аристей.
        ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

        Чертоги Духа света вдали. Аристей и Фея.
        Аристей, словно пребывая в полете:
        - Я узнаю - из детских грез-видений - столбы на гребне гор в сияньи света за горизонтом, где вступаем мы, как по земле, пройдя ворота в небо?
        Фея рассудительно:
        - Мы здесь и в вышине необозримой, среди планет, несущихся вкруг солнца, чей лик увидеть трудно - только свет, творящий сам себя и мир подлунный в союзе с Духами планет и звезд.
        Аристей интимно зазвучавшим голосом:
        - А ты-то видишь Духа света в яви?
        - Обычно, да, как старца-даоса, каким предстал впервые предо мною, приняв участие в моей судьбе. Но с Духами планет, с их именами, держа совет, и он предстанет богом, тебе, я знаю, близким по сродству природы и призванья.
        - Аполлоном?!
        - Ведь боги таковы, какими люди хотят их видеть в лучших помышленьях. Входи. Я здесь останусь, в отдаленьи.
        Дух света является то, как сияние неба, то вод, то зари утренней или вечерней с чудесными пейзажами.
        Аристей рассудительно:
        - Дух света проявляется во всем, - я понимаю это, но нельзя ли его увидеть мне, коль скоро я допущен в лучезарные чертоги?
        Как бы в неизмеримых далях проступает лик солнца, а вокруг - Духи планет, в которых Аристей узнает богов Греции и Рима.
        Аристей сознает, что допущен в Совет богов:
        - Прекрасно! Мир богов, где верховенство принадлежит, уж верно, Аполлону, как исстари и было, богу света, чье покровительство искусствам - зов к свершеньям высшим в сотвореньи мира...
        Юпитер, выдвигаясь движением плеч:
        - Владыка - Аполлон? Нет, я, Юпитер!
        Плутон хмурится:
        - Здесь не Олимп, скорее мир теней, где царствую, конечно, я, Плутон.
        Венера, женственно восхитительная:
        - Страною света правит Аполлон.
        Сатурн миролюбиво:
        - Когда собрались на Совет богов, оставим препирательства, о други! Есть горний мир и дольний - между ними незримая граница существует, как пропасть, иль вершины гор в снегах, что манит человека бесконечно. Но, возносясь душою в поднебесье, вскарабкиваясь по отвесным скалам, лишь гибель находил он здесь свою.
        Гея недовольно:
        - Но нет конца его дерзаньям; ныне в опасности великой горний мир.
        Меркурий как вестник богов:
        - Стальные птицы облетают горы, и Эхо с круч бросает вниз лавины, и нет покоя в мире тишины.
        Гея в гневе:
        - И пуще бедствий всех корабль проник в надмирную обитель Духа света.
        Венера вся в золотом сиянии ее красоты:
        - Сказать по правде, то корабль чудесный, весь золотой, летучий, словно свет.
        Сатурн хмуро:
        - Он мог быть уничтожен, как и замок в войне, развязанной у наших стен.
        Венера с восхищением в очах:
        - Корабль спасти мы были вправе. Чудо! И вот его строитель Аристей!
        Аполлон встает:
        - Приветствую тебя, мой гость и пленник! В твоей судьбе участье принимает одна из фей, я слышал о тебе. Какую цель преследуешь, скажи, в дерзаниях своих, чудесный мастер?
        Аристей взволнован и сосредоточен, как никогда:
        - Я всем обязан матери моей, прекрасной фее, что сошла на Землю, погрязшей исстари в борьбе бесплодной добра и зла, внести в мир красоту, по зову сердца, с ведома владыки.
        Я следовал ее завету, помня ее прекрасный образ, словно зов к благому восходить и к красоте, и я твой пленник в высшем мире?
        Сатурн добродушно:
        - И пленником у Духа света быть весьма почетно. Отвечай правдиво, с какою целью тщился ты проникнуть в нагорную обитель Духа света?
        Аристей с вызовом:
        - Не силой я ворвался в горний мир, а, думаю, допущен и спасен от участи вступить в войну с Землею, когда она на грани катастрофы.
        Гея, вновь вскипая гневом:
        - А ныне и обитель Духа света!
        Аристей с мольбой и призывно:
        - Но ведь Земля всего лишь островок в безмерном океане мирозданья. У детской колыбели человек, как обезьяна в джунглях, заигрался, с отрадой затевая войны, сея повсюду смерть, разврат и преступленья, и разум кажется ему излишним.
        Лишь наслажденья краткий миг он жаждет, чтоб обратиться в горстку праха вновь.
        Зачем же жизнь дана венцу творенья, когда не для дерзаний? Человек взыскует совершенства и бессмертья в стремленьи пылком к высшей красоте.
        Но на Земле он раб страстей и власти, чей символ вещий - Золотой телец.
        Мир этот обречен на цепь страданий во благе, в нищете своих забав, равно губительных. Куда ж нам плыть? Когда пред нами океан Вселенной, ответ ведь ясен всякому уму.
        Что краток жизни срок, теперь не страшно, я в силах воссоздать людей из света, и станут смертные, как боги, вечны.
        Юпитер грозно:
        - Глядите, новый Прометей сыскался!
        Марс воинственно:
        - Из света чистого сотворены мы, боги, и в эфире пребываем блаженны и бессмертны. Что же будет, когда и смертные - им нет числа! - предстанут среди нас, как боги? Вздор!
        Гея, вся слезах:
        - В ничтожество впадем и мы, как люди, и вечность истечет, как миг минутный, и горний мир весь обратится в прах.
        Венера не согласна:
        - Когда мы боги, мы богами будем, ведь первосущности пребудут в нас.
        Аристей в тревоге и призывно:
        - Срок жизни не удел, не счастье даже, бессмертье не залог судьбы великой. Когда оно дано с рожденья, знаю, и чаемое счастье обернется ничтожества беспечным торжеством, а для высоких душ проклятьем вечным в миру, где вечно торжествует чернь.
        Да, это путь земной, таков он ныне, и не случайно к гибели ведет. Но высший мир ужели невозможен, не здесь, не в небе бытия земного, а в далях беспредельных всей Вселенной?
        Юпитер гневно:
        - Глядите, царь Вселенной объявился! И небожителям почтенья нет. Да приковать его к скале, пусть грифы его, бессмертного, изводят вечно!
        Аполлон примирительно:
        - Он не преступник, а великий мастер. Такого ранга нет у нас, не так ли? Пусть служит нам; познавши тайну света, он может воссоздать весь горний мир в красе живой, чем нас прельщает вечно земная жизнь в прекрасные мгновенья, с весной и летом, с юностью и детством, с познаньем и любовью, вечно новой, да это уж не здесь, а в океане, на островах блаженных во Вселенной!
        Чертоги сотрясаются от гула, надо полагать, пролетающих в небе самолетов.
        Юпитер в гневе:
        - Он предал нас; он служит смертным! Небо заполонила вражья сила. Сбросить его в Аид!
        Аристей в тоске:
        - Когда повинен я, - лишь в том, что грезил я страною света, - позвольте на ее защиту встать?!
        Меркурий злорадно:
        - Да, как же! Захватить он жаждет власть в земной обители богов и теней! Юпитер прав, в Аид его, в Аид!
        Аполлон с грустью:
        - Нешуточно такое обвиненье. Пока не разъяснится суть да дело, останешься ты здесь, мой гость и пленник.
        Аристей в величайшем отчаяньи:
        - Но промедление опасно, Феб! В союзе со страною света мы могли бы обрести, как птицы, крылья и для защиты, и для взлета в Космос.
        Венера вся в сиянии женственности и грации:
        - О боги! На Совет богов я редко заглядываю; голосом моим вы пренебречь не можете по чести, оказываемой мне вами всеми, я понимаю, в ваших интересах. Я гостя отпускаю на свободу во имя устремлений и дерзанья спасти наш мир и вознести до звезд!
        Аристей поднимается вверх и меж колонн устремляется в небо, точнее в сферу всей солнечной системы, которую пронизывает теперь, с его полетами, информационное поле Золотого парусника.
        ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

        1

        Павильон Росси стоит теперь не на фоне гор, а бесконечного моря и голубого неба то с ослепительно яркими кучевыми тучами, то с перистыми облаками, освещенными во все цвета закатного неба. За роялем сидит Скрябин, как у себя дома, в раздумьях проигрывая первоначальный, фортепианный вариант Третьей симфонии.
        Скрябин проговаривает свои мысли вслух:
        - Мне снится жизнь моя? Иль я живу впервые наяву, с сознаньем полным, что я влюблен, нет, влюблены в меня с беспечным торжеством, с призывной лаской, как юность жаждет счастья и любви.
        Но я женат, поди, отец семейства, профессор, что решил уйти в отставку от нездоровья и свободы ради, - какая тут еще любовь в придачу?
        Но юность чувств - из юности моей - мне возвращает молодость и счастье, ушедшие, казалось, навсегда.
        Мелькают эпизоды из жизни композитора, как внезапно он словно пробуждается, и дает знак оркестру, и грандиозные звуки заполняют небеса, подвигая всех в полет.
        Высоко в небе показывается принцесса и мгновенно спускается вниз, являясь не то Еленой, не то самой Афродитой.
        Проносится плеск аплодисментов.
        Диана узнает ее:
        - Кто вы? Я видела вас на балу в Санкт- Петербурге в старину еще?
        Принцесса, взглядывая на всех:
        - Зовите Варей. Где же Аристей?
        Леонард, слегка задетый тем, что его не узнают:
        - Сошли вы с корабля. Его там нет?
        Принцесса с тревогой:
        - Имея много дел, он поспевает повсюду, но уж нет его давно с тех пор как он решился посетить Чертоги Духа света
        Леонард, окидывая взглядом страну света:
        - Знать бы где! А вы, принцесса, к нам с небес спустились чудесно, как богиня! Афродита!
        Принцесса смеется, вся просияв улыбкой восхищения:
        - Да, я почувствовала себя богиней - в полете и во всех движеньях тела, во всякой мысли. И свобода эта во мне осталась. Я нашла себя. А то все грезила, казалось сном.
        Сурин, аплодируя:
        - Принцесса, браво!
        - Нет, я знаю, кто я, я не принцесса, не богиня. Я всего лишь человек, себя обретший в порывах к совершенству и к бессмертью.
        Диана, просиявшая тоже в улыбке восхищения, что отличает красивейших женщин в их счастливые минуты:
        - Так, стали мы как боги с их свободой и даже, может статься, с их бессмертьем?
        Принцесса, обращаясь ко всем:
        - С рожденьем богочеловечества! Теперь готовы мы к полету в Космос.
        Граф Фредерик, впадая в сомнения:
        - Как! Почему должны мы улетать неведомо куда?
        Принцесса смеется:
        - Здесь все понятно. Земля - обитель человечества. А богочеловечество возможно лишь на просторах всей Вселенной.
        Леонард рассудительно:
        - Необходимо обсудить нам цели и Парусника и полета в Космос .
        Принцесса трагически зазвучавшим голосом:
        - Настало время. В непрерывных войнах жизнь на Земле обречена. У нас возможность с нею сгинуть без следа или отправиться в неведомое, да с риском тож исчезнуть без следа, звездой падучей из глубин Вселенной.
        Граф Фредерик резонно, на его взгляд:
        - Но освоенье Космоса идет…
        Сурин, взмахнув рукой:
        - Да в тех же целях первенства и войн и потребления, а не дерзанья…
        Граф Фредерик, оглядывая небеса:
        - Где Аристей?
        Принцесса, пытаясь связаться:
        - Нет связи. Лучше нам подняться на корабль и быть готовы придти на помощь Аристею, если понадобится; кстати, обсужденье транслировать для всех, ведь нас немало.
        Все поднимаются на корабль.

        2

        Верхняя палуба Золотого парусника в устье реки у склона горы, с народонаселением, довольно многочисленным, на нижних палубах.
        Горное озеро, обширное и вместе с тем, казалось, обозримое, сияет бриллиантом чистой воды. Облака, проносящиеся меж заснеженных вершин гор, словно просеиваются светом. Свежо и солнечно, как ранней весной в пору цветения яблони и абрикоса.
        Звуки оркестра то затихают, то вновь усиливаются. Исполняется «Поэма огня», или «Прометей» Скрябина.
        Заседание ведет Сурин; он предоставляет слово принцессе.
        Принцесса особо зазвучавшим голосом, призывным и страстным, как музыка Скрябина:
        - Ведь Парусник - прообраз иль модель планеты…
        Сурин с улыбкой:
        - Ноев, вспомнилось, ковчег!
        Принцесса, улыбнувшись, всерьез:
        - Корабль, летящий вечно среди звезд, спасательное судно в океане, с лучами над стихией, как маяк, улавливает образы умерших, с их криками: «Спасите наши души!», несущихся все дальше и все выше, светясь, как светляки в кромешной тьме.
        Граф Фредерик со смешком:
        - Ну, да, устремлены не все ведь к звездам.
        Сурин резонно:
        - О них нет речи здесь, как о животных, жующих, пьющих с торжеством, чтоб сгинуть, не помня о себе и без следа.
        Принцесса продолжает интимно звучащим голосом:
        - Сноп света схватывает образ твой не в возрасте любом, а наилучший, каким ты был в счастливые мгновенья, как в детстве или юности своей, что проступает в личности твоей в часы тревог, иль бедствий, или смерти.
        Леонард, узнавая устремления Эрота:
        - Так это как рожденье в красоте!
        Принцесса кивает головой:
        - Мы все прошли чрез новое рожденье и знаем: жизнь была и будет вновь - не в прежней, ни к чему же повтореньье, - а в новом совершенно мире, здесь ли? На Паруснике, среди звезд летящем? В Туманностях, быть может, Андромеды!
        Леонард взглядывает на Эсту, погруженную в сон. Графиня Анастасия Михайловна тоже дремлет; граф Фредерик тоже. Их осторожно переносят на берег. Выбрав страну света, они погрузились в нирвану. Это происходит по всем палубам. Впрочем, те, кто решил остаться в стране света, сошли по прибытии и разбрелись кто куда.
        Леонард к Эсте:
        - Проснись! Проснись же, Эста!
        Эста, блаженно улыбаясь, как Психея, погруженная в смертный сон:
        - Что случилось?
        Леонард с сожалением:
        - И мне сойти придется. Кто-то должен остаться здесь иль на Земле для связи с летящим Парусником среди звезд. - Подхватив Эсту на руки, собирается сойти на берег.
        Диана, целуя спящую Эсту, Леонарду:
        - Прощай, мой юный друг! Водил ты долго как демон нас, вводя в соблазны, с тем мы впрямь свершили восхожденье к высям! Опасность велика, но силы света, творящие все новые миры, залог успеха наших устремлений.
        Леонард радостно:
        - Ты веришь! Рад за Аристея!
        Диана с улыбкой:
        - Вряд ли погрузишься в нирвану, с Эстой вы уж слишком юны, чтобы не искать все новых приключений, и сойдете однажды вы на Землю… О, какой увидеть бы, все затрепещет сердце.
        Леонард со вздохом от волнения, как в их первой юности:
        - Прощай, Диана! Может быть, однажды на берегу реки, как на Оке, на дальних уголках Вселенной, мы встретимся, как в юности, еще!
        Диана с восхищением во взгляде:
        - Да, если наша юность в самом деле бессмертна! Что ж, прощай! - Обращается к Земле. - Прости-прощай!
        Леонард, опуская на землю девушку:
        - Проснись!
        Эста смущенно:
        - А что? Ужели я заснула? О чем речь шла? Я слышала сквозь сон… Звучал пленительно чудесный голос, издалека, как из глубин Вселенной.
        Безмолвье Космоса обманчиво, как тишина лесов, морей и гор, прислушаться, вдруг зазвучит орган, то скрипка звуками взвивается…
        Но это фон, сопровожденье, отзвук мелодий жизней, гаснущих в пустыне, над ними раздается женский голос, высокий, мягко-нежный чудной мощи и красоты. Сама Вселенная поет и пляшет, и зовет к свершеньям.
        Леонард смеется:
        - Так это же принцесса нас звала.
        Над горами на горизонте пролетают истребители.
        Сурин протягивает руку:
        - Смотрите! Там, где высились столбы на горизонте, как ворота в небо, куда вознесся Аристей, похоже, идет воздушный бой и рвутся бомбы - неслышно, не за правду, но зловеще.
        Легасов в тревоге:
        - Без верхней перекладины ворота, одни столбы, все рушится вокруг, и гул далекий горы сотрясает.
        Леонаод, поднявшись на корабль, чтоб лучше видеть:
        - Там молнией пронесся Аристей! Весь в пламени блистательного света стремительно несется среди гор, и взор его печален до тоски.
        Аристей издали, продолжая полет:
        - Все в сборе?
        Принцесса, оживившись:
        - Граф с графиней впали в сон, с решением остаться, надо думать, в Элизиуме.
        Леонард с волнением:
        - Эста тоже; с нею сойду и я, хотя и тянет очень меня пуститься в странствия с тобой в неведомые дали мирозданья. Но ты как будто в гневе. Что случилось? И гром грохочет над страною света при небе лучезарно голубом.
        Аристей, вступая на палубу:
        - Поверишь ли? Надеюсь, да. Друзья! Я посетил в Чертогах Духа света, представшего как Феб среди планет с прозваньями богов, известных вам.
        Диана с восхищением:
        - Он был допущен на Совет богов!
        Аристей, рассмеявшись, горестно:
        - Явился я как гость, но принят был как пленник, что повинен в нарушеньи границ страны и тишины над миром, с вторженьем самолетов вражьих сил...
        Сурин, покачнувшись:
        - Что ж, мы со всех сторон окружены?
        Аристей с печалью:
        - Не мы; угроза над страною света нависла; ледники пришли в движенье, и озеро, сияющее светом, затопит острова и склоны гор, - и Шамбалы земной как не бывало.
        В раскатах грома взрывов не слыхать, но бомбовым ударам нет конца.
        Легасов заинтересованно:
        - Кто с кем воюет?
        Аристей, не желая вдаваться в подробности:
        - У кого есть сила во устрашенье всех и вся на свете. Безумье силы торжествует днесь.
        Леонард, решаясь тоже на некое деяние:
        - Теперь я знаю, что мне делать здесь.
        Аристей, невольно рассмеявшись:
        - Вступить ты хочешь в бой ценою жизни? Но в войнах и погибнет вся планета.
        Сурин рассудительно:
        - Огонь огнем тушить вдвойне опасно.
        Аристей весь в порыве:
        - Пора! Пора! В каюты все спускайтесь! Удастся нам взлететь - мы спасены. А с нами и Элизиум теней.
        Леонард, вплескивая руками:
        - Ах, Аристей, нам и сходить не надо?
        Эста, поднявшаяся вновь, чтобы послушать Аристея:
        - Нет, я сойду. Элизиум теней мне мил особенно; тому причины, конечно, есть. Прощайте, Аристей!
        Аристей обнимает и целует Эсту:
        - Элизиум, или Шамбала, или то, что называю я страною света, - то наша связь с Землей, первоистоки мировой культуры, а Парусник - модель, несущая в себе лучшие идеи, какие были или могут быть… Вобрать всего мы не могли, - обращаясь и к Леонарду. - За вами дело!
        - Как?!
        - В ауре корабля вся ваша жизнь доступна будет нам, через Элизиум, каковой, коль будет он разрушен, вы можете воссоздать…
        Леонард, подхватывая мысль Аристея:
        - На сцене!
        - Ты понял все. Теперь - прощай! - Рассмеявшись. - Увидимся еще! - Протянув руку для рукопожатия, Аристей вдруг полез в карман и достал нэцкэ: у старца едва светились глаза, он слабым голосом проговорил: «Попрощайся и со мной…»
        - Ты болен?
        - Болен, не болен, я здесь остаюсь.
        - С Леонардом?
        - Если он не против, - слабо рассмеялся старец.
        Леонард протянул руку, он был несказанно рад:
        - Мессир! Или маэстро?
        - Маэстро, - улыбнулся старец. - Мессир ты!
        Эста и вовсе повеселела: если что случится с Золотым парусником, возможно, им с помощью даймона удастся его воссоздать?
        - Прощай! - Аристей, перекладывая со своей ладони на ладонь Леонарда брелок из слоистого сердолика, едва сдержал слезы.
        - С восхождением, Аристей!
        Леонард и Эста сходят на берег. Золотой парусник отходит от пристани.
        Леонард торжественно:
        - Счастливой аристеи среди звезд!
        Эста в ужасе:
        - О, нет!
        Горное озеро, пламенея, проваливается в разверзающуюся бездну, куда спадает и Золотой парусник, но вдруг, как на приливной волне, вплывает и взлетает.
        Все исчезает, кроме заснеженных вершин гор и синего неба на закате. Звуки оркестра бушуют и уносятся в дали Вселенной.

        ЭПИЛОГ

        Поэт, пребывая в тоске и грусти:
        - О, беспокойная планета! Чудесная страна, обитель света, разрушена, и с ней Элизиум теней теряет очертанья и значенье, и невозможно возрожденье классических идей и форм, как в море, где бушует шторм.
        Природа беззащитна перед сыном, безумным властелином, что губит жизнь, как сонм смертей, в игре разнузданных страстей.
        И стынут гор вершины в безжизненной пустыне.
        Что ж юная чета, отрада наша и мечта? Ужель она погибла? На них упала каменная глыба, и ярче солнца вспыхнул взрыв, корабль из бездны возвратив, и он, летучий, уж не канет средь звезд в безмерном океане.
        Да будет создан новый мир, надежда наша и кумир, в полете мысли дерзновенной, как света, во Вселенной!

      
 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к