Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Есенин Сергей: " Я Обманывать Себя Не Стану " - читать онлайн

Сохранить .
Я обманывать себя не стану… Сергей Александрович Есенин

        Для романтического сердца стихи великого русского поэта Сергея Есенина - это то, что ложится на душу, как песня, и запоминается навсегда. Щемящая интонация, пронзительная исповедальность, проникновение в сокровенные глубины души; высказаны именно те слова, которые созвучны мыслям и чувствам читателя. Признаемся: каждый из нас готов присвоить себе есенинские строки - будто собственные чувства обрели умение говорить о прекрасном.
        При жизни Есенин выпустил тридцать поэтических книг и сборников: его первая книга вышла, когда поэту едва исполнилось двадцать лет, а последнее стихотворение, написанное собственной кровью, было им записано через десять с небольшим лет. «Будь же ты вовек благословенно, что пришло процвесть и умереть».

        Сергей Есенин
        Я обманывать себя не стану…

        Составитель Л. Северова
        Предисловие Ю. Славянов
        Разработка серии - Е. Шамрай

        Ранее книга выходила под заглавием «Я помню, любимая, помню…»

«Счастлив тем, что целовал я женщин…»

        Женщин в короткой, трагически оборвавшейся на 31-м году жизни Сергея Есенина действительно было много. Этого не скрывали даже советские биографы поэта в то время, когда о личной, тем более интимной, жизни знаменитых людей нужно было писать с оглядкой на официально декларируемую мораль с целомудрием, доходящим до ханжества. Есенин куда шире рамок этой морали хотя бы потому, что - «Слишком я любил на белом свете. Всё, что душу облекает в плоть…»
        Он умел отдаваться страсти и смел говорить об этом открыто, откровенно, без кокетства и лицемерия:

        Ну, целуй меня, целуй,
        Хоть до крови, хоть до боли.
        Не в ладу с холодной волей
        Кипяток сердечных струй.
        Но он же умел быть и кротким, способным на тихое, застенчивое выражение чувства:

        Дорогая, сядем рядом,
        Поглядим в глаза друг другу.
        Я хочу под кротким взглядом
        Слушать чувственную вьюгу.
        Поэт с юности до смерти был окружен женским вниманием, и его отношения с представительницами прекрасного пола - не всегда идиллические, а чаще драматически напряженные - находили, естественно, отражение в стихах, лирический герой которых чаще всего (и не без оснований) ассоциируется у читателей с самим автором. Однако, при всей своей влюбчивости, открытости своего сердца навстречу чувствам, Есенин тем не менее тосковал по постоянству, ибо - «Любить лишь можно только раз…». Скорее всего ту единственную, о которой мечтал, он на своем пути, увы, не встретил. Основание так считать дает, например, такое его четверостишье:

        … Свет такой таинственный,
        Словно для единственной -
        Той, в которой тот же свет
        И которой в мире нет…
        Есенин искал такую везде, куда заносила его судьба. Один из лучших циклов его любовной лирики «Персидские мотивы», написанный во время его пребывания в Закавказье в последний год жизни, навсегда сохранил в русской поэзии пленительный образ Шаганэ - девушки, которой поэт готов рассказать о самом сокровенном: не какие-то банальности, а «про волнистую рожь при луне», и, проявив удивительную душевную деликатность, предложить:

        Эти волосы взял я у ржи,
        Если хочешь, на палец вяжи -
        Я нисколько не чувствую боли.
        Я готов рассказать тебе поле.
        Знакомство в Батуме с реальной учительницей русского языка Шаганэ Нерсесовной Тальян не имело потом никакого продолжения. Для читателей «Персидских мотивов» это совсем не важно, ведь на прелести стихов сей факт никак не отражается. Но мятущаяся душа вернувшегося в Россию поэта не находила успокоения в новых романах.

«За свободу в чувствах есть расплата…» Как отчаянное заклинание звучат строчки в одном из последних стихотворений Есенина:

        Так случилось, так со мною сталось,
        И с того у многих я колен,
        Чтобы вечно счастье улыбалось,
        Не смиряясь с горечью измен.
        Читая Есенина, будем помнить, что своей главной любовью он однажды назвал поэзию. Счастье любого человека даже в идеальном случае ограничено сроком его жизни. Счастье поэта в том, что жизнь его продолжается, пока востребовано его творчество, пока ему не изменяют читатели.

        Юрий Славянов

        Стихотворения

1910-1925

«Дымом половодье…»

        Дымом половодье
        Зализало ил.
        Желтые поводья
        Месяц уронил.

        Еду на баркасе,
        Тычусь в берега.
        Церквами у прясел
        Рыжие стога.

        Заунывным карком
        В тишину болот
        Черная глухарка
        К всенощной зовет.

        Роща синим мраком
        Кроет голытьбу…
        Помолюсь украдкой
        За твою судьбу.

    1910

«Сыплет черемуха снегом…»

        Сыплет черемуха снегом
        Зелень в цвету и росе.
        В поле, склоняясь к побегам,
        Ходят грачи в полосе.

        Никнут шелковые травы,
        Пахнет смолистой сосной.
        Ой вы, луга и дубравы, -
        Я одурманен весной.

        Радуют тайные вести,
        Светятся в душу мою.
        Думаю я о невесте,
        Только о ней лишь пою.

        Сыпь ты, черемуха, снегом,
        Пойте вы, птахи, в лесу
        По полю зыбистым бегом
        Пеной я цвет разнесу

    1910

        Подражанье песне

        Ты поила коня из горстей в поводу,
        Отражаясь, березы ломались в пруду.

        Я смотрел из окошка на синий платок,
        Кудри черные змейно трепал ветерок.

        Мне хотелось в мерцании пенистых струй
        С алых губ твоих с болью сорвать поцелуй.

        Но с лукавой улыбкой, брызнув на меня,
        Унеслася ты вскачь, удилами звеня.

        В пряже солнечных дней время выткало нить..
        Мимо окон тебя понесли хоронить.

        И под плач панихид, под кадильный канон
        Все мне чудился тихий раскованный звон.

    1910

«Выткался на озере алый свет зари…»

        Выткался на озере алый свет зари.
        На бору со звонами плачут глухари.

        Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
        Только мне не плачется - на душе светло.

        Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,
        Сядем в копны свежие под соседний стог.

        Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
        Хмельному от радости пересуду нет.

        Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты,
        Унесу я пьяную до утра в кусты.

        И пускай со звонами плачут глухари.
        Есть тоска веселая в алостях зари.

    1910

«Темна ноченька, не спится…»

        Темна ноченька, не спится,
        Выйду к речке на лужок.
        Распоясала зарница
        В пенных струях поясок.

        На бугре береза-свечка
        В лунных перьях серебра.
        Выходи, мое сердечко,
        Слушать песни гусляра.

        Залюбуюсь, загляжусь ли
        На девичью красоту,
        А пойду плясать под гусли,
        Так сорву твою фату.

        В терем темный, в лес зеленый,
        На шелковы купыри,
        Уведу тебя под склоны
        Вплоть до маковой зари.

    1911

«Хороша была Танюша, краше не было в селе…»

        Хороша была Танюша, краше не было в селе,
        Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.
        У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру.
        Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.

        Вышел парень, поклонился кучерявой головой:
        «Ты прощай ли, моя радость, я женюся на другой».
        Побледнела, словно саван, схолодела, как роса.
        Душегубкою-змеею развилась ее коса.

        «Ой ты, парень синеглазый, не в обиду я скажу,
        Я пришла тебе сказаться: за другого выхожу».
        Не заутренние звоны, а венчальный переклик,
        Скачет свадьба на телегах, верховые прячут лик.

        Не кукушки загрустили - плачет Танина родня,
        На виске у Тани рана от лихого кистеня.
        Алым венчиком кровинки запеклися на челе, -
        Хороша была Танюша, краше не было в селе.

    1911

«Под венком лесной ромашки…»

        Под венком лесной ромашки
        Я строгал, чинил челны,
        Уронил кольцо милашки
        В струи пенистой волны.

        Лиходейная разлука,
        Как коварная свекровь.
        Унесла колечко щука,
        С ним - милашкину любовь.

        Не нашлось мое колечко,
        Я пошел с тоски на луг,
        Мне вдогон смеялась речка:
        «У милашки новый друг».

        Не пойду я к хороводу:
        Там смеются надо мной,
        Повенчаюсь в непогоду
        С перезвонною волной

    1911

        Королева

        Пряный вечер. Гаснут зори.
        По траве ползет туман.
        У плетня на косогоре
        Забелел твой сарафан.

        В чарах звездного напева
        Обомлели тополя.
        Знаю, ждешь ты, королева,
        Молодого короля.

        Коромыслом серп двурогий
        Плавно по небу скользит.
        Там, за рощей, по дороге
        Раздается звон копыт.

        Скачет всадник загорелый,
        Крепко держит повода.
        Увезет тебя он смело
        В чужедальни города.

        Пряный вечер. Гаснут зори.
        Слышен четкий храп коня.
        Ах, постой на косогоре

        Королевой у плетня.

    <1913-1915>

«Ты ушла и ко мне не вернешься…»

        Ты ушла и ко мне не вернешься,
        Позабыла ты мой уголок,
        И теперь ты другому смеешься,
        Укрываяся в белый платок.

        Мне тоскливо, и скучно, и жалко,
        Неуютно камин мой горит,
        Но измятая в книжке фиалка
        Все о счастье былом говорит.

    <1913-1915>

«Зашумели над затоном тростники…»

        Зашумели над затоном тростники.
        Плачет девушка-царевна у реки.

        Погадала красна девица в семик.
        Расплела волна венок из повилик.

        Ах, не выйти в жены девушке весной,
        Запугал ее приметами лесной.

        На березке пообъедена кора, -
        Выживают мыши девушку с двора.

        Бьются кони, грозно машут головой, -
        Ой, не любит черны косы домовой.

        Запах ладана от рощи ели льют,
        Звонки ветры панихидную поют.

        Ходит девушка по бережку грустна,
        Ткет ей саван нежнопенная волна.

    1914

        Узоры

        Девушка в светлице вышивает ткани,
        На канве в узорах копья и кресты.
        Девушка рисует мертвых на поляне,
        На груди у мертвых - красные цветы.

        Нежный шелк выводит храброго героя,
        Тот герой отважный - принц ее души.
        Он лежит, сраженный в жаркой схватке боя,
        И в узорах крови смяты камыши.

        Кончены рисунки. Лампа догорает.
        Девушка склонилась. Помутился взор.
        Девушка тоскует. Девушка рыдает.
        За окошком полночь чертит свой узор.

        Траурные косы тучи разметали,
        В пряди тонких локон впуталась луна.
        В трепетном мерцанье, в белом покрывале
        Девушка, как призрак, плачет у окна.

    <1914>

        Удалец

        Ой, мне дома не сидится,
        Размахнуться б на войне.
        Полечу я быстрой птицей
        На саврасом скакуне.

        Не ревите, мать и тетка,
        Слезы сушат удальца.
        Подарила мне красотка
        Два серебряных кольца.

        Эх, достану я ей пикой
        Душегрейку на меху.
        Пусть от радости великой
        Ходит ночью к жениху.

        Ты гори, моя зарница,
        Не страшён мне вражий стан.
        Зацелует баловница,
        Как куплю ей сарафан.

        Отчего вам хныкать, бабы,
        Домекнуться не могу.
        Али руки эти слабы,
        Что пешню согнут в дугу.

        Буду весел я до гроба,
        Удалая голова.
        Провожай меня, зазноба,
        Да держи свои слова.

    <1914-1915>

        Сонет

        Я плакал на заре, когда померкли дали,
        Когда стелила ночь росистую постель,
        И с шепотом волны рыданья замирали,
        И где-то вдалеке им вторила свирель.

        Сказала мне волна: «Напрасно мы тоскуем»,
        И, сбросив свой покров, зарылась в берега,
        А бледный серп луны холодным поцелуем
        С улыбкой застудил мне слезы в жемчуга.

        И я принес тебе, царевне ясноокой,
        Кораллы слез моих печали одинокой
        И нежную вуаль из пенности волны.

        Но сердце хмельное любви моей не радо…
        Отдай же мне за все, чего тебе не надо,
        Отдай мне поцелуй за поцелуй луны.

    <1913-1915>

        Чары

        В цветах любви весна-царевна
        По роще косы расплела,
        И с хором птичьего молебна
        Поют ей гимн колокола.

        Пьяна под чарами веселья,
        Она, как дым, скользит в лесах,
        И золотое ожерелье
        Блестит в косматых волосах.

        А вслед ей пьяная русалка
        Росою плещет на луну.
        И я, как страстная фиалка,
        Хочу любить, любить весну

    <1913-1915>

        Песнь о собаке

        Утром в ржаном закуте,
        Где златятся рогожи в ряд,
        Семерых ощенила сука,
        Рыжих семерых щенят.

        До вечера она их ласкала,
        Причесывая языком,
        И струился снежок подталый
        Под теплым ее животом.

        А вечером, когда куры
        Обсиживают шесток,
        Вышел хозяин хмурый,
        Семерых всех поклал в мешок.

        По сугробам она бежала,
        Поспевая за ним бежать…
        И так долго, долго дрожала
        Воды незамерзшей гладь.

        А когда чуть плелась обратно,
        Слизывая пот с боков,
        Показался ей месяц над хатой
        Одним из ее щенков.

        В синюю высь звонко
        Глядела она, скуля,
        А месяц скользил тонкий
        И скрылся за холм в полях.

        И глухо, как от подачки,
        Когда бросят ей камень в смех,
        Покатились глаза собачьи
        Золотыми звездами в снег.

    1915

        Плясунья

        Ты играй, гармонь, под трензель.
        Отсыпай, плясунья, дробь!
        На платке краснеет вензель,
        Знай прищелкивай, не робь!

        Парень бравый, синеглазый
        Загляделся не на смех.
        Веселы твои проказы,
        Зарукавник - словно снег.

        Улыбаются старушки.
        Приседают старики.
        Смотрят с завистью подружки
        На шелковы косники.

        Веселись, пляши угарней,
        Развевай кайму фаты.
        Завтра вечером от парней
        Придут свахи и сваты.

    <1915>

        Русалка под новый год

        Ты не любишь меня, милый голубь,
        Не со мной ты воркуешь, с другою,
        Ах, пойду я к реке под горою,
        Кинусь с берега в черную прорубь.

        Не отыщет никто мои кости,
        Я русалкой вернуся весною.
        Приведешь ты коня к водопою,
        И коня напою я из горсти.

        Запою я тебе втихомолку,
        Как живу я царевной, тоскую,
        Заману я тебя, заколдую,
        Уведу коня в струи за холку!

        Ой, как терем стоит под водою -
        Там играют русалочки в жмурки,
        Изо льда он, а окна-конурки
        В сизых рамах горят под слюдою

        На постель я травы натаскаю,
        Положу я тебя с собой рядом.
        Буду тешить тебя своим взглядом.
        Зацелую тебя, заласкаю!

    <1915>

«Белая свитка и алый кушак…»

        Белая свитка и алый кушак.
        Рву я по грядкам зардевшийся мак

        Громко звенит за селом хоровод,
        Там она, там она песни поет.

        Помню, как крикнула, шигая в сруб:
        «Что же, красив ты, да сердцу не люб.

        Кольца кудрей твоих ветрами жжет,
        Гребень мой вострый другой бережет».

        Знаю, чем чужд ей и чем я не мил:
        Меньше плясал я и меньше всех пил.

        Кротко я с грустью стоял у стены:
        Все они пели и были пьяны.

        Счастье его, что в нем меньше стыда,
        В шею ей лезла его борода.

        Свившись с ним в жгучее пляски кольцо,
        Брызнула смехом она мне в лицо.

        Белая свитка и алый кушак,
        Рву я по грядкам зардевшийся мак.

        Маком влюбленное сердце цветет…
        Только не мне она песни поет.

    <1915>

«За горами, за желтыми д?лами…»

        За горами, за желтыми д?лами
        Протянулась тропа деревень.
        Вижу лес и вечернее полымя,
        И обвитый крапивой плетень.

        Там с утра над церковными главами
        Голубеет небесный песок,
        И звенит придорожными травами
        От озер водяной ветерок.

        Не за песни весны над равниною
        Дорога мне зеленая ширь -
        Полюбил я тоской журавлиного
        На высокой горе монастырь.

        Каждый вечер, как синь затуманится,
        Как повиснет заря на мосту,
        Ты идешь, моя бедная странница,
        Поклониться любви и кресту.

        Кроток дух монастырского жителя,
        Жадно слушаешь ты ектенью,
        Помолись перед ликом Спасителя
        За погибшую душу мою.

    1916

«Весна на радость не похожа…»

        Весна на радость не похожа,
        И не от солнца желт песок.
        Твоя обветренная кожа
        Лучила гречневый пушок.

        У голубого водопоя
        На шишкоперой лебеде
        Мы поклялись, что будем двое
        И не расстанемся нигде.

        Кадила темь, и вечер тощий
        Свивался в огненной резьбе,
        Я проводил тебя до рощи,
        К твоей родительской избе.

        И долго, долго в дреме зыбкой
        Я оторвать не мог лица,
        Когда ты с ласковой улыбкой
        Махал мне шапкою с крыльца.

    1916

«О товарищах веселых…»

        О товарищах веселых,
        О полях посеребренных
        Загрустила, словно голубь,
        Радость лет уединенных.

        Ловит память тонким клювом
        Первый снег и первопуток.
        В санках озера над лугом
        Запоздалый окрик уток.

        Под окном от скользких елей
        Тень протягивает руки.
        Тихих вод парагуш квелый
        Курит люльку на излуке.

        Легким дымом к дальним пожням
        Шлет поклон день ласк и вишен.
        Запах трав от бабьей кожи
        На губах моих я слышу

        Мир вам, рощи, луг и липы,
        Литии медовый ладан!
        Все приявшему с улыбкой
        Ничего от вас не надо.

    1916

«То не тучи бродят за овином…»

        То не тучи бродят за овином
        И не холод.
        Замесила Божья Матерь сыну
        Колоб.

        Всякой снадобью она поила жито
        В масле.
        Испекла и положила тихо
        В ясли.

        Заигрался в радости младенец,
        Пал в дрему,
        Уронил он колоб золоченый
        На солому.

        Покатился колоб за ворота
        Рожью.
        Замутили слезы душу голубую
        Божью.

        Говорила Божья Матерь сыну
        Советы:
        «Ты не плачь, мой лебеденочек,
        Не сетуй.

        На земле все люди человеки,
        Чада.
        Хоть одну им малую забаву
        Надо.

        Жутко им меж темных
        Перелесиц,
        Назвала я этот колоб -
        Месяц».

    1916

        Опять раскинулся узорно

        Опять раскинулся узорно
        Над белым полем багрянец,
        И заливается задорно
        Нижегородский бубенец.

        Под затуманенною дымкой
        Ты кажешь девичью красу,
        И треплет ветер под косынкой
        Рыжеволосую косу.

        Дуга, раскалываясь, пляшет,
        То выныряя, то пропав,
        Не заворожит, не обмашет
        Твой разукрашенный рукав.

        Уже давно мне стала сниться
        Полей малиновая ширь,
        Тебе - высокая светлица,
        А мне - далекий монастырь.

        Там синь и полымя воздушней
        И легкодымней пелена.
        Я буду ласковый послушник,
        А ты - разгульная жена.

        И знаю я, мы оба станем
        Грустить в упругой тишине:
        Я по тебе - в глухом тумане,
        А ты заплачешь обо мне.

        Но и поняв, я не приемлю
        Ни тихих ласк, ни глубины -
        Глаза, увидевшие землю,
        В иную землю влюблены.

    1916

«Гаснут красные крылья заката…»

        Гаснут красные крылья заката,
        Тихо дремлют в тумане плетни.
        Не тоскуй, моя белая хата,
        Что опять мы одни и одни.

        Чистит месяц в соломенной крыше
        Обойменные синью рога.
        Не пошел я за ней и не вышел
        Провожать за глухие стога.

        Знаю, годы тревогу заглушат.
        Эта боль, как и годы, пройдет.
        И уста, и невинную душу
        Для другого она бережет.

        Не силен тот, кто радости просит,
        Только гордые в силе живут.
        А другой изомнет и забросит,
        Как изъеденный сырью хомут.

        Не с тоски я судьбы поджидаю;
        Будет злобно крутить пороша’,
        И придет она к нашему краю
        Обогреть своего малыша.

        Снимет шубу и шали развяжет,
        Примостится со мной у огня.
        И спокойно и ласково скажет,
        Что ребенок похож на меня.

    <1916>

«Не бродить, не мять в кустах багряных…»

        Не бродить, не мять в кустах багряных
        Лебеды и не искать следа.
        Со снопом волос твоих овсяных
        Отоснилась ты мне навсегда.

        С алым соком ягоды на коже,
        Нежная, красивая, была
        На закат ты розовый похожа
        И, как снег, лучиста и светла.

        Зерна глаз твоих осыпались, завяли,
        Имя тонкое растаяло, как звук.
        Но остался в складках смятой шали
        Запах меда от невинных рук.

        В тихий час, когда заря на крыше,
        Как котенок, моет лапкой рот,
        Говор кроткий о тебе я слышу
        Водяных поющих с ветром сот.

        Пусть порой мне шепчет синий вечер,
        Что была ты песня и мечта,
        Все ж, кто выдумал твой гибкий стан и плечи -
        К светлой тайне приложил уста.

        Не бродить, не мять в кустах багряных
        Лебеды и не искать следа.
        Со снопом волос твоих овсяных
        Отоснилась ты мне навсегда.

    <1916>

«Устал я жить в родном краю…»

        Устал я жить в родном краю
        В тоске по гречневым просторам.
        Покину хижину мою,
        Уйду бродягою и вором.

        Пойду по белым кудрям дня
        Искать убогое жилище.
        И друг любимый на меня
        Наточит нож за голенище.

        Весной и солнцем на лугу
        Обвита желтая дорога,
        И та, чье имя берегу,
        Меня прогонит от порога.

        И вновь вернусь я в отчий дом,
        Чужою радостью утешусь,
        В зеленый вечер под окном
        На рукаве своем повешусь.

        Седые вербы у плетня
        Нежнее головы наклонят.
        И необмытого меня
        Под лай собачий похоронят.

        А месяц будет плыть и плыть,
        Роняя весла по озерам…
        И Русь все так же будет жить,
        Плясать и плакать у забора.

    <1916>

«Запели тесаные дроги…»

        Запели тесаные дроги,
        Бегут равнины и кусты.
        Опять часовни на дороге
        И поминальные кресты.

        Опять я теплой грустью болен
        От овсяного ветерка,
        И на известку колоколен
        Невольно крестится рука.

        О Русь, малиновое поле
        И синь, упавшая в реку,
        Люблю до радости и боли
        Твою озерную тоску.

        Холодной скорби не измерить,
        Ты на туманном берегу.
        Но не любить тебя, не верить -
        Я научиться не могу.

        И не отдам я эти цепи,
        И не расстанусь с долгим сном,
        Когда звенят родные степи
        Молитвословным ковылем.

    <1916>

«О, верю, верю, счастье есть!..»

        О, верю, верю, счастье есть!
        Еще и солнце не погасло.
        Заря молитвенником красным
        Пророчит благостную весть.
        О, верю, верю, счастье есть.

        Звени, звени, златая Русь,
        Волнуйся, неуемный ветер!
        Блажен, кто радостью отметил
        Твою пастушескую грусть.
        Звени, звени, златая Русь.

        Люблю я ропот буйных вод
        И на волне звезды сиянье.
        Благословенное страданье,
        Благословляющий народ.
        Люблю я ропот буйных вод.

    1917

«Разбуди меня завтра рано…»

        Разбуди меня завтра рано,
        О моя терпеливая мать!
        Я пойду за дорожным курганом
        Дорогого гостя встречать.

        Я сегодня увидел в пуще
        След широких колес на лугу.
        Треплет ветер под облачной кущей
        Золотую его дугу.

        На рассвете он завтра промчится,
        Шапку-месяц пригнув под кустом,
        И игриво взмахнет кобылица
        Над равниною красным хвостом.

        Разбуди меня завтра рано,
        Засвети в нашей горнице свет.
        Говорят, что я скоро стану
        Знаменитый русский поэт.

        Воспою я тебя и гостя,
        Нашу печь, петуха и кров…
        И на песни мои прольется
        Молоко твоих рыжих коров.

    1917

«Нивы сжаты, рощи голы…»

        Нивы сжаты, рощи голы,
        От воды туман и сырость.
        Колесом за сини горы
        Солнце тихое скатилось.

        Дремлет взрытая дорога.
        Ей сегодня примечталось,
        Что совсем, совсем немного
        Ждать зимы седой осталось.

        Ах, и сам я в чаще звонкой
        Увидал вчера в тумане:
        Рыжий месяц жеребенком
        Запрягался в наши сани.

    1917

«Я по первому снегу бреду…»

        Я по первому снегу бреду,
        В сердце ландыши вспыхнувших сил.
        Вечер синею свечкой звезду
        Над дорогой моей засветил.

        Я не знаю, то свет или мрак?
        В чаще ветер поет иль петух?
        Может, вместо зимы на полях
        Это лебеди сели на луг.

        Хороша ты, о белая гладь!
        Греет кровь мою легкий мороз!
        Так и хочется к телу прижать
        Обнаженные груди берез.

        О лесная, дремучая муть!
        О веселье оснеженных нив!..
        Так и хочется руки сомкнуть
        Над древесными бедрами ив.

    1917

«Гляну в поле, гляну в небо…»

        Гляну в поле, гляну в небо -
        И в полях и в небе рай.
        Снова тонет в копнах хлеба
        Незапаханный мой край.

        Снова в рощах непасеных
        Неизбывные стада,
        И струится с гор зеленых
        Златоструйная вода.

        О, я верю - знать, за муки
        Над пропащим мужиком
        Кто-то ласковые руки
        Проливает молоком.

    15 августа 1917

«О муза, друг мой гибкий…»

        О муза, друг мой гибкий,
        Ревнивица моя.
        Опять под дождик сыпкий
        Мы вышли на поля.

        Опять весенним гулом
        Приветствует нас дол,
        Младенцем завернула
        Заря луну в подол.

        Теперь бы песню ветра
        И нежное баю - За то, что ты окрепла,
        За то, что праздник светлый
        Влила ты в грудь мою.

        Теперь бы брызнуть в небо
        Вишневым соком стих
        За отческую щедрость
        Наставников твоих.

        О мед воспоминаний!
        О звон далеких лип!
        Звездой нам пел в тумане
        Разумниковский лик.

        Тогда в веселом шуме
        Игривых дум и сил
        Апостол нежный Клюев
        Нас на руках носил.

        Теперь мы стали зрелей
        И весом тяжелей…
        Но не заглушит трелью
        Тот праздник соловей.

        И этот дождик шалый
        Его не смоет в нас,
        Чтоб звон твоей лампады
        Под ветром не погас.

    1917

        Голубень

        В прозрачном холоде заголубели долы,
        Отчетлив стук подкованных копыт,
        Трава поблекшая в расстеленные полы
        Сбирает медь с обветренных ракит.

        С пустых лощин ползет дугою тощей
        Сырой туман, курчаво свившись в мох,
        И вечер, свесившись над речкою, полощет
        Водою белой пальцы синих ног.

* * *

        Осенним холодом расцвечены надежды,
        Бредет мой конь, как тихая судьба,
        И ловит край махающей одежды
        Его чуть мокрая буланая губа.

        В дорогу дальнюю, ни к битве, ни к покою,
        Влекут меня незримые следы,
        Погаснет день, мелькнув пятой златою,
        И в короб лет улягутся труды.

* * *

        Сыпучей ржавчиной краснеют по дороге
        Холмы плешивые и слегшийся песок,
        И пляшет сумрак в галочьей тревоге,
        Согнув луну в пастушеский рожок.

        Молочный дым качает ветром села,
        Но ветра нет, есть только легкий звон.
        И дремлет Русь в тоске своей веселой,
        Вцепивши руки в желтый крутосклон.

* * *

        Манит ночлег, недалеко до хаты,
        Укропом вялым пахнет огород.
        На грядки серые капусты волноватой
        Рожок луны по капле масло льет.

        Тянусь к теплу, вдыхаю мягкость хлеба
        И с хруптом мысленно кусаю огурцы,
        За ровной гладью вздрогнувшее небо
        Выводит облако из стойла под уздцы.

* * *

        Ночлег, ночлег, мне издавна знакома
        Твоя попутная разымчивость в крови,
        Хозяйка спит, а свежая солома
        Примята ляжками вдовеющей любви.

        Уже светает, краской тараканьей
        Обведена божница по углу,
        Но мелкий дождь своей молитвой ранней
        Еще стучит по мутному стеклу.

* * *

        Опять передо мною голубое поле,
        Качают лужи солнца рдяный лик.
        Иные в сердце радости и боли,
        И новый говор липнет на язык.

        Водою зыбкой стынет синь во взорах,
        Бредет мой конь, откинув удила,
        И горстью смуглою листвы последний ворох
        Кидает ветер вслед из подола.

    <1917>

«Не напрасно дули ветры…»

        Не напрасно дули ветры,
        Не напрасно шла гроза.
        Кто-то тайный тихим светом
        Напоил мои глаза.

        С чьей-то ласковости вешней
        Отгрустил я в синей мгле
        О прекрасной, но нездешней,
        Неразгаданной земле.

        Не гнетет немая млечность,
        Не тревожит звездный страх.
        Полюбил я мир и вечность,
        Как родительский очаг.

        Все в них благостно и свято,
        Все тревожное светло.
        Плещет рдяный мак заката
        На озерное стекло.

        И невольно в море хлеба
        Рвется образ с языка:
        Отелившееся небо
        Лижет красного телка.

    <1917>

«Зеленая прическа…»

        Л Я. Кашиной

        Зеленая прическа,
        Девическая грудь.
        О тонкая березка,
        Что загляделась в пруд?

        Что шепчет тебе ветер?
        О чем звенит песок?
        Иль хочешь в косы-ветви
        Ты лунный гребешок?

        Открой, открой мне тайну
        Твоих древесных дум,
        Я полюбил - печальный
        Твой предосенний шум.

        И мне в ответ березка:
        «О любопытный друг,
        Сегодня ночью звездной
        Здесь слезы лил пастух.

        Луна стелила тени,
        Сияли зеленя.
        За голые колени
        Он обнимал меня.

        И так, вдохнувши глубко,
        Сказал под звон ветвей:
        „Прощай, моя голубка,
        До новых журавлей“».

    15 августа 1918

«Закружилась листва золотая…»

        Закружилась листва золотая
        В розоватой воде на пруду,
        Словно бабочек легкая стая
        С замираньем летит на звезду.

        Я сегодня влюблен в этот вечер,
        Близок сердцу желтеющий дол.
        Отрок-ветер по самые плечи
        Заголил на березке подол.

        И в душе и в долине прохлада,
        Синий сумрак как стадо овец,
        За калиткою смолкшего сада
        Прозвенит и замрет бубенец.

        Я еще никогда бережливо
        Так не слушал разумную плоть.
        Хорошо бы, как ветками ива,
        Опрокинуться в розовость вод.

        Хорошо бы, на стог улыбаясь,
        Мордой месяца сено жевать…
        Где ты, где, моя тихая радость -
        Все любя, ничего не желать?

    1918

«Вот оно, глупое счастье…»

        Вот оно, глупое счастье
        С белыми окнами в сад!
        По пруду лебедем красным
        Плавает тихий закат.

        Здравствуй, златое затишье
        С тенью березы в воде!
        Галочья стая на крыше
        Служит вечерню звезде.

        Где-то за садом, несмело,
        Там, где калина цветет,
        Нежная девушка в белом
        Нежную песню поет.

        Стелется синею рясой
        С поля ночной холодок…
        Глупое, милое счастье,
        Свежая розовость щек!

    1918

«Теперь любовь моя не та…»

        Клюеву

        Теперь любовь моя не та.
        Ах, знаю я, ты тужишь, тужишь
        О том, что лунная метла
        Стихов не расплескала лужи.

        Грустя и радуясь звезде,
        Спадающей тебе на брови,
        Ты сердце выпеснил избе,
        Но в сердце дома не построил.

        И тот, кого ты ждал в ночи,
        Прошел, как прежде, мимо крова
        О друг, кому ж твои ключи
        Ты золотил поющим словом?

        Тебе о солнце не пропеть,
        В окошко не увидеть рая.
        Так мельница, крылом махая,
        С земли не может улететь.

    1918

«Душа грустит о небесах…»

        Душа грустит о небесах,
        Она нездешних нив жилица.
        Люблю, когда на деревах
        Огонь зеленый шевелится.

        То сучья золотых стволов,
        Как свечи, теплятся пред тайной,
        И расцветают звезды слов
        На их листве первоначальной.

        Понятен мне земли глагол,
        Но не стряхну я муку эту,
        Как отразивший в водах дол
        Вдруг в небе ставшую комету.

        Так кони не стряхнут хвостами
        В хребты их пьющую луну…
        О, если б прорасти глазами,
        Как эти листья, в глубину.

    1919

«Бродит черная жуть по холмам…»

        Бродит черная жуть по холмам,
        Злобу вора струит в наш сад.
        Только сам я разбойник и хам
        И по крови степной конокрад.

        Кто видал, как в ночи кипит
        Кипяченых черемух рать?
        Мне бы в ночь в голубой степи
        Где-нибудь с кистенем стоять.

        Ах, увял головы моей куст,
        Засосал меня песенный плен.
        Осужден я на каторге чувств
        Вертеть жернова поэм.

        Но не бойся, безумный ветер,
        Плюй спокойно листвой по лугам.
        Не сотрет меня кличка «поэт»,
        Я и в песнях, как ты, хулиган.

    1919

        Исповедь хулигана

        Не каждый умеет петь,
        Не каждому дано яблоком
        Падать к чужим ногам.

        Сие есть самая великая исповедь,
        Которой исповедуется хулиган.

        Я нарочно иду нечесаным,
        С головой, как керосиновая лампа, на плечах.
        Ваших душ безлиственную осень
        Мне нравится в потемках освещать.
        Мне нравится, когда каменья брани
        Летят в меня, как град рыгающей грозы.
        Я только крепче жму тогда руками
        Моих волос качнувшийся пузырь.

        Так хорошо тогда мне вспоминать
        Заросший пруд и хриплый звон ольхи,
        Что где-то у меня живут отец и мать,
        Которым наплевать на все мои стихи,
        Которым дорог я, как поле и как плоть,
        Как дождик, что весной взрыхляет зеленя.
        Они бы вилами пришли вас заколоть
        За каждый крик ваш, брошенный в меня.

        Бедные, бедные крестьяне!
        Вы, наверно, стали некрасивыми,
        Так же боитесь Бога и болотных недр.
        О, если б вы понимали,
        Что сын ваш в России
        Самый лучший поэт!

        Вы ль за жизнь его сердцем не индевели,
        Когда босые ноги он в лужах осенних макал?
        А теперь он ходит в цилиндре
        И лакированных башмаках.

        Но живет в нем задор прежней вправки
        Деревенского озорника.
        Каждой корове с вывески мясной лавки
        Он кланяется издалека.
        И, встречаясь с извозчиками на площади,
        Вспоминая запах навоза с родных полей,
        Он готов нести хвост каждой лошади,
        Как венчального платья шлейф.

        Я люблю родину.
        Я очень люблю родину!
        Хоть есть в ней грусти ивовая ржавь.
        Приятны мне свиней испачканные морды
        И в тишине ночной звенящий голос жаб.
        Я нежно болен вспоминаньем детства,
        Апрельских вечеров мне снится хмарь и сырь.
        Как будто бы на корточки погреться
        Присел наш клен перед костром зари.
        О, сколько я на нем яиц из гнезд вороньих,
        Карабкаясь по сучьям, воровал!
        Все тот же ль он теперь, с верхушкою зеленой?
        По-прежнему ль крепка его кора?

        А ты, любимый,
        Верный пегий пес?!
        От старости ты стал визглив и слеп
        И бродишь по двору, влача обвисший хвост,
        Забыв чутьем, где двери и где хлев.
        О, как мне дороги все те проказы,
        Когда, у матери стянув краюху хлеба,
        Кусали мы с тобой ее по разу,
        Ни капельки друг другом не погребав.

        Я все такой же.
        Сердцем я все такой же.
        Как васильки во ржи, цветут в лице глаза.
        Стеля стихов злаченые рогожи,
        Мне хочется вам нежное сказать.

        Спокойной ночи!
        Всем вам спокойной ночи!
        Отзвенела по траве сумерок зари коса…
        Мне сегодня хочется очень
        Из окошка луну обоссать.

        Синий свет, свет такой синий!
        В эту синь даже умереть не жаль.
        Ну так что ж, что кажусь я циником,
        Прицепившим к заднице фонарь!
        Старый, добрый, заезженный Пегас,
        Мне ль нужна твоя мягкая рысь?
        Я пришел, как суровый мастер,
        Воспеть и прославить крыс.
        Башка моя, словно август,
        Льется бурливых волос вином.

        Я хочу быть желтым парусом
        В ту страну, куда мы плывем.

    Ноябрь 1920

«Не жалею, не зову, не плачу…»

        Не жалею, не зову, не плачу,
        Все пройдет, как с белых яблонь дым.
        Увяданья золотом охваченный,
        Я не буду больше молодым.

        Ты теперь не так уж будешь биться,
        Сердце, тронутое холодком,
        И страна березового ситца
        Не заманит шляться босиком.

        Дух бродяжий! ты все реже, реже
        Расшевеливаешь пламень уст.
        О моя утраченная свежесть,
        Буйство глаз и половодье чувств.

        Я теперь скупее стал в желаньях,
        Жизнь моя! иль ты приснилась мне?
        Словно я весенней гулкой ранью
        Проскакал на розовом коне.

        Все мы, все мы в этом мире тленны,
        Тихо льется с кленов листьев медь…
        Будь же ты вовек благословенно,
        Что пришло процвесть и умереть.

    1921

«Я обманывать себя не стану…»

        Я обманывать себя не стану,
        Залегла забота в сердце мглистом.
        Отчего прослыл я шарлатаном?
        Отчего прослыл я скандалистом?

        Не злодей я и не грабил лесом,
        Не расстреливал несчастных по темницам.
        Я всего лишь уличный повеса,
        Улыбающийся встречным лицам.

        Я московский озорной гуляка.
        По всему тверскому околотку
        В переулках каждая собака
        Знает мою легкую походку.

        Каждая задрипанная лошадь
        Головой кивает мне навстречу.
        Для зверей приятель я хороший,
        Каждый стих мой душу зверя лечит.

        Я хожу в цилиндре не для женщин -
        В глупой страсти сердце жить не в силе, -
        В нем удобней, грусть свою уменьшив,
        Золото овса давать кобыле.

        Средь людей я дружбы не имею,
        Я иному покорился царству.
        Каждому здесь кобелю на шею
        Я готов отдать мой лучший галстук.

        И теперь уж я болеть не стану.
        Прояснилась омуть в сердце мглистом.
        Оттого прослыл я шарлатаном,
        Оттого прослыл я скандалистом.

    1922

«Не ругайтесь. Такое дело!..»

        Не ругайтесь. Такое дело!
        Не торговец я на слова.
        Запрокинулась и отяжелела
        Золотая моя голова.

        Нет любви ни к деревне, ни к городу,
        Как же смог я ее донести?
        Брошу всё. Отпущу себе бороду
        И бродягой пойду по Руси.

        Позабуду поэмы и книги,
        Перекину за плечи суму,
        Оттого что в полях забулдыге
        Ветер больше поет, чем кому.

        Провоняю я редькой и луком
        И, тревожа вечернюю гладь,
        Буду громко сморкаться в руку
        И во всем дурака валять.

        И не нужно мне лучшей удачи,
        Лишь забыться и слушать пургу,
        Оттого что без этих чудачеств
        Я прожить на земле не могу.

    1922

«Да! Теперь решено. Без возврата…»

        Да! Теперь решено. Без возврата
        Я покинул родные поля.
        Уж не будут листвою крылатой
        Надо мною звенеть тополя.

        Низкий дом без меня ссутулится,
        Старый пес мой давно издох.
        На московских изогнутых улицах
        Умереть, знать, судил мне Бог.

        Я люблю этот город вязевый,
        Пусть обрюзг он и пусть одрях.
        Золотая дремотная Азия
        Опочила на куполах.

        А когда ночью светит месяц,
        Когда светит… черт знает как!
        Я иду, головою свесясь,
        Переулком в знакомый кабак.

        Шум и гам в этом логове жутком,
        Но всю ночь напролет, до зари,
        Я читаю стихи проституткам
        И с бандитами жарю спирт.

        Сердце бьется все чаще и чаще,
        И уж я говорю невпопад:
        «Я такой же, как вы, пропащий,
        Мне теперь не уйти назад».

        Низкий дом без меня ссутулится,
        Старый пес мой давно издох.
        На московских изогнутых улицах
        Умереть, знать, судил мне Бог.

    1922

«Сыпь, гармоника! Скука… Скука…»

        Сыпь, гармоника! Скука… Скука…
        Гармонист пальцы льет волной.
        Пей со мною, паршивая сука,
        Пей со мной.

        Излюбили тебя, измызгали -
        Невтерпеж!
        Что ж ты смотришь так синими брызгами?
        Иль в морду хошь? -

        В огород бы тебя, на чучело,
        Пугать ворон.
        До печенок меня замучила
        Со всех сторон.

        Сыпь, гармоника! Сыпь, моя частая!
        Пей, выдра! Пей!
        Мне бы лучше вон ту, сисястую, -
        Она глупей.

        Я средь женщин тебя не первую…
        Немало вас,
        Но с такой вот, как ты, со стервою
        Лишь в первый раз.

        Чем больнее, тем звонче
        То здесь, то там.
        Я с собой не покончу,
        Иди к чертям.

        К вашей своре собачьей
        Пора простыть.
        Дорогая, я плачу,
        Прости… прости…

    <1922>

«Эта улица мне знакома…»

        Эта улица мне знакома,
        И знаком этот низенький дом.
        Проводов голубая солома
        Опрокинулась над окном.

        Были годы тяжелых бедствий,
        Годы буйных, безумных сил.
        Вспомнил я деревенское детство,
        Вспомнил я деревенскую синь.

        Не искал я ни славы, ни покоя,
        Я с тщетой этой славы знаком.
        А сейчас, как глаза закрою,
        Вижу только родительский дом.

        Вижу сад в голубых накрапах,
        Тихо август прилег ко плетню.
        Держат липы в зеленых лапах
        Птичий гомон и щебетню.

        Я любил этот дом деревянный,
        В бревнах теплилась грозная морщь,
        Наша печь как-то дико и странно
        Завывала в дождливую ночь.

        Голос громкий и всхлипень зычный,
        Как о ком-то погибшем, живом.
        Что он видел, верблюд кирпичный,
        В завывании дождевом?

        Видно, видел он дальние страны,
        Сон другой и цветущей поры,
        Золотые пески Афганистана
        И стеклянную хмарь Бухары.

        Ах, и я эти страны знаю.
        Сам немалый прошел там путь.
        Только ближе к родимому краю
        Мне б хотелось теперь повернуть.

        Но угасла та нежная дрема,
        Все истлело в дыму голубом.
        Мир тебе - полевая солома,
        Мир тебе - деревянный дом!

    <1923>

«Мне осталась одна забава…»

        Мне осталась одна забава:
        Пальцы в рот - и веселый свист.
        Прокатилась дурная слава,
        Что похабник я и скандалист.

        Ах! какая смешная потеря!
        Много в жизни смешных потерь.
        Стыдно мне, что я в Бога верил.
        Горько мне, что не верю теперь.

        Золотые, далекие дали!
        Все сжигает житейская мреть.
        И похабничал я и скандалил
        Для того, чтобы ярче гореть.

        Дар поэта - ласкать и карябать,
        Роковая на нем печать.
        Розу белую с черною жабой
        Я хотел на земле повенчать.

        Пусть не сладились, пусть не сбылись
        Эти помыслы розовых дней.
        Но коль черти в душе гнездились -
        Значит, ангелы жили в ней.

        Вот за это веселие мути,
        Отправляясь с ней в край иной,
        Я хочу при последней минуте
        Попросить тех, кто будет со мной, -

        Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
        За неверие в благодать
        Положили меня в русской рубашке
        Под иконами умирать.

    1923

«Ты такая ж простая, как все…»

        Ты такая ж простая, как все,
        Как сто тысяч других в России.
        Знаешь ты одинокий рассвет,
        Знаешь холод осени синий.

        По-смешному я сердцем влип,
        Я по-глупому мысли занял.
        Твой иконный и строгий лик
        По часовням висел в рязанях.

        Я на эти иконы плевал,
        Чтил я грубость и крик в повесе,
        А теперь вдруг растут слова
        Самых нежных и кротких песен.

        Не хочу я лететь в зенит,
        Слишком многое телу надо.
        Что ж так имя твое звенит,
        Словно августовская прохлада?

        Я не нищий, ни жалок, ни мал
        И умею расслышать за пылом:
        С детства нравиться я понимал
        Кобелям да степным кобылам.

        Потому и себя не сберег
        Для тебя, для нее и для этой.
        Невеселого счастья залог -
        Сумасшедшее сердце поэта.

        Потому и грущу, осев,
        Словно в листья, в глаза косые,
        Ты такая ж простая, как все,
        Как сто тысяч других в России.

    1923

«Заметался пожар голубой…»

        Заметался пожар голубой,
        Позабылись родимые дали.
        В первый раз я запел про любовь,
        В первый раз отрекаюсь скандалить.

        Был я весь - как запущенный сад,
        Был на женщин и зелие падкий.
        Разонравилось пить и плясать
        И терять свою жизнь без оглядки.

        Мне бы только смотреть на тебя,
        Видеть глаз злато-карий омут,
        И чтоб, прошлое не любя,
        Ты уйти не смогла к другому

        Поступь нежная, легкий стан,
        Если б знала ты сердцем упорным,
        Как умеет любить хулиган,
        Как умеет он быть покорным.

        Я б навеки забыл кабаки
        И стихи бы писать забросил,
        Только б тонко касаться руки
        И волос твоих цветом в осень.

        Я б навеки пошел за тобой
        Хоть в свои, хоть в чужие дали…
        В первый раз я запел про любовь,
        В первый раз отрекаюсь скандалить.

    <1923>

«Дорогая, сядем рядом…»

        Дорогая, сядем рядом,
        Поглядим в глаза друг другу.
        Я хочу под кротким взглядом
        Слушать чувственную вьюгу.

        Это золото осеннее,
        Эта прядь волос белесых -
        Все явилось, как спасенье
        Беспокойного повесы.

        Я давно мой край оставил,
        Где цветут луга и чащи.
        В городской и горькой славе
        Я хотел прожить пропащим.

        Я хотел, чтоб сердце глуше
        Вспоминало сад и лето,
        Где под музыку лягушек
        Я растил себя поэтом.

        Там теперь такая ж осень…
        Клен и липы, в окна комнат
        Ветки лапами забросив,
        Ищут тех, которых помнят.

        Их давно уж нет на свете.
        Месяц на простом погосте
        На крестах лучами метит,
        Что и мы придем к ним в гости,

        Что и мы, отжив тревоги,
        Перейдем под эти кущи.
        Все волнистые дороги
        Только радость льют живущим.

        Дорогая, сядь же рядом,
        Поглядим в глаза друг другу.
        Я хочу под кротким взглядом
        Слушать чувственную вьюгу.

    9 октября 1923

«Мне грустно на тебя смотреть…»

        Мне грустно на тебя смотреть,
        Какая боль, какая жалость!
        Знать, только ивовая медь
        Нам в сентябре с тобой осталась.

        Чужие губы разнесли
        Твое тепло и трепет тела.
        Как будто дождик моросит
        С души, немного омертвелой.

        Ну что ж! Я не боюсь его.
        Иная радость мне открылась.
        Ведь не осталось ничего,
        Как только желтый тлен и сырость.

        Ведь и себя я не сберег
        Для тихой жизни, для улыбок.
        Так мало пройдено дорог,
        Так много сделано ошибок.

        Смешная жизнь, смешной разлад.
        Так было и так будет после.
        Как кладбище, усеян сад
        В берез изглоданные кости.

        Вот так же отцветем и мы
        И отшумим, как гости сада…
        Коль нет цветов среди зимы,
        Так и грустить о них не надо.

    1923

«Ты прохладой меня не мучай…»

        Ты прохладой меня не мучай
        И не спрашивай, сколько мне лет.
        Одержимый тяжелой падучей,
        Я душой стал, как желтый скелет.

        Было время, когда из предместья
        Я мечтал по-мальчишески - в дым,
        Что я буду богат и известен
        И что всеми я буду любим.

        Да! Богат я, богат с излишком.
        Был цилиндр, а теперь его нет.
        Лишь осталась одна манишка
        С модной парой избитых штиблет.

        И известность моя не хуже, -
        От Москвы по парижскую рвань
        Мое имя наводит ужас,
        Как заборная, громкая брань.

        И любовь - не забавное ль дело?
        Ты целуешь, а губы как жесть.
        Знаю, чувство мое перезрело,
        А твое не сумеет расцвесть.

        Мне пока горевать еще рано,
        Ну, а если есть грусть - не беда!
        Золотей твоих кос по курганам
        Молодая шумит лебеда.

        Я хотел бы опять в ту местность,
        Чтоб под шум молодой лебеды
        Утонуть навсегда в неизвестность
        И мечтать по-мальчишески - в дым.

        Но мечтать о другом, о новом,
        Непонятном земле и траве,
        Что не выразить сердцу словом
        И не знает назвать человек.

    1923

«Вечер черные брови насопил…»

        Вечер черные брови насопил.
        Чьи-то кони стоят у двора.
        Не вчера ли я молодость пропил?
        Разлюбил ли тебя не вчера?

        Не храпи, запоздалая тройка!
        Наша жизнь пронеслась без следа.
        Может, завтра больничная койка
        Упокоит меня навсегда.

        Может, завтра совсем по-другому
        Я уйду, исцеленный навек,
        Слушать песни дождей и черемух,
        Чем здоровый живет человек.

        Позабуду я мрачные силы,
        Что терзали меня, губя.
        Облик ласковый! Облик милый!
        Лишь одну не забуду тебя.

        Пусть я буду любить другую,
        Но и с нею, с любимой, с другой,
        Расскажу про тебя, дорогую,
        Что когда-то я звал дорогой.

        Расскажу, как текла былая
        Наша жизнь, что былой не была…
        Голова ль ты моя удалая,
        До чего ж ты меня довела?

    1923

«Пускай ты выпита другим…»

        Пускай ты выпита другим,
        Но мне осталось, мне осталось
        Твоих волос стеклянный дым
        И глаз осенняя усталость.

        О, возраст осени! Он мне
        Дороже юности и лета.
        Ты стала нравиться вдвойне
        Воображению поэта.

        Я сердцем никогда не лгу,
        И потому на голос чванства
        Бестрепетно сказать могу,
        Что я прощаюсь с хулиганством.

        Пора расстаться с озорной
        И непокорною отвагой.
        Уж сердце напилось иной,
        Кровь отрезвляющею брагой.

        И мне в окошко постучал
        Сентябрь багряной веткой ивы
        Чтоб я готов был и встречал
        Его приход неприхотливый.

        Теперь со многим я мирюсь
        Без принужденья, без утраты.
        Иною кажется мне Русь,
        Иными кладбища и хаты.

        Прозрачно я смотрю вокруг
        И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,
        Что ты одна, сестра и друг,
        Могла быть спутницей поэта.

        Что я одной тебе бы мог,
        Воспитываясь в постоянстве,
        Пропеть о сумерках дорог
        И уходящем хулиганстве.

    1923

«Я усталым таким еще не был…»

        Я усталым таким еще не был.
        В эту серую морозь и слизь
        Мне приснилось рязанское небо
        И моя непутевая жизнь.

        Много женщин меня любило,
        Да и сам я любил не одну,
        Не от этого ль темная сила
        Приучила меня к вину.

        Бесконечные пьяные ночи
        И в разгуле тоска не впервь!
        Не с того ли глаза мне точит,
        Словно синие листья червь?

        Не больна мне ничья измена,
        И не радует легкость побед, -
        Тех волос золотое сено
        Превращается в серый цвет.

        Превращается в пепел и воды,
        Когда цедит осенняя муть.
        Мне не жаль вас, прошедшие годы, -
        Ничего не хочу вернуть.

        Я устал себя мучить бездельно,
        И с улыбкою странной лица
        Полюбил я носить в легком теле
        Тихий свет и покой мертвеца…

        И теперь даже стало не тяжко
        Ковылять из притона в притон,
        Как в смирительную рубашку,
        Мы природу берем в бетон.

        И во мне, вот по тем же законам,
        Умиряется бешеный пыл.
        Но и все ж отношусь я с поклоном
        К тем полям, что когда-то любил.

        В те края, где я рос под кленом,
        Где резвился на желтой траве, -
        Шлю привет воробьям, и воронам,
        И рыдающей в ночь сове.

        Я кричу им в весенние дали:
        «Птицы милые, в синюю дрожь
        Передайте, что я отскандалил, -
        Пусть хоть ветер теперь начинает
        Под микитки дубасить рожь».

    <1923>

«Пой же, пой. На проклятой гитаре…»

        Пой же, пой. На проклятой гитаре
        Пальцы пляшут твои в полукруг.
        Захлебнуться бы в этом угаре,
        Мой последний, единственный друг.

        Не гляди на ее запястья
        И с плечей ее льющийся шелк.
        Я искал в этой женщине счастья,
        А нечаянно гибель нашел.

        Я не знал, что любовь - зараза,
        Я не знал, что любовь - чума.
        Подошла и прищуренным глазом
        Хулигана свела с ума.

        Пой, мой друг. Навевай мне снова
        Нашу прежнюю буйную рань.
        Пусть целует она другова,
        Молодая красивая дрянь.

        Ах, постой. Я ее не ругаю.
        Ах, постой. Я ее не кляну.
        Дай тебе про себя я сыграю
        Под басовую эту струну.

        Льется дней моих розовый купол.
        В сердце снов золотых сума.
        Много девушек я перещупал,
        Много женщин в углах прижимал.

        Да! есть горькая правда земли,
        Подсмотрел я ребяческим оком:
        Лижут в очередь кобели
        Истекающую суку соком.

        Так чего ж мне ее ревновать.
        Так чего ж мне болеть такому.
        Наша жизнь - простыня да кровать
        Наша жизнь - поцелуй да в омут.

        Пой же, пой! В роковом размахе
        Этих рук роковая беда.
        Только знаешь, пошли их на хер…
        Не умру я, мой друг, никогда.

    <1923>

«Этой грусти теперь не рассыпать…»

        Этой грусти теперь не рассыпать
        Звонким смехом далеких лет.
        Отцвела моя белая липа,
        Отзвенел соловьиный рассвет.

        Для меня было все тогда новым,
        Много в сердце теснилось чувств,
        А теперь даже нежное слово
        Горьким плодом срывается с уст.

        И знакомые взору просторы
        Уж не так под луной хороши.
        Буераки… пеньки… косогоры
        Обпечалили русскую ширь.

        Нездоровое, хилое, низкое,
        Водянистая, серая гладь.
        Это все мне родное и близкое,
        От чего так легко зарыдать.

        Покосившаяся избенка,
        Плач овцы, и вдали на ветру
        Машет тощим хвостом лошаденка,
        Заглядевшись в неласковый пруд.

        Это все, что зовем мы родиной,
        Это все, отчего на ней
        Пьют и плачут в одно с непогодиной,
        Дожидаясь улыбчивых дней.

        Потому никому не рассыпать
        Эту грусть смехом ранних лет.
        Отцвела моя белая липа,
        Отзвенел соловьиный рассвет.

    1924

«Мы теперь уходим понемногу…»

        Мы теперь уходим понемногу
        В ту страну, где тишь и благодать.
        Может быть, и скоро мне в дорогу
        Бренные пожитки собирать.

        Милые березовые чащи!
        Ты, земля! И вы, равнин пески!
        Перед этим сонмом уходящих
        Я не в силах скрыть моей тоски.

        Слишком я любил на этом свете
        Все, что душу облекает в плоть.
        Мир осинам, что, раскинув ветви,
        Загляделись в розовую водь.

        Много дум я в тишине продумал,
        Много песен про себя сложил,
        И на этой на земле угрюмой
        Счастлив тем, что я дышал и жил.

        Счастлив тем, что целовал я женщин,
        Мял цветы, валялся на траве
        И зверье, как братьев наших меньших,
        Никогда не бил по голове.

        Знаю я, что не цветут там чащи,
        Не звенит лебяжьей шеей рожь.
        Оттого пред сонмом уходящих
        Я всегда испытываю дрожь.

        Знаю я, что в той стране не будет
        Этих нив, златящихся во мгле.
        Оттого и дороги мне люди,
        Что живут со мною на земле.

    1924

«Отговорила роща золотая…»

        Отговорила роща золотая
        Березовым, веселым языком,
        И журавли, печально пролетая,
        Уж не жалеют больше ни о ком.

        Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник -
        Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.
        О всех ушедших грезит конопляник
        С широким месяцем над голубым прудом.

        Стою один среди равнины голой,
        А журавлей относит ветер в даль,
        Я полон дум о юности веселой,
        Но ничего в прошедшем мне не жаль.

        Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
        Не жаль души сиреневую цветь.
        В саду горит костер рябины красной,
        Но никого не может он согреть.

        Не обгорят рябиновые кисти,
        От желтизны не пропадет трава.
        Как дерево роняет тихо листья,
        Так я роняю грустные слова.

        И если время, ветром разметая,
        Сгребет их все в один ненужный ком…
        Скажите так… что роща золотая
        Отговорила милым языком.

    1924

        Сукин сын

        Снова выплыли годы из мрака
        И шумят, как ромашковый луг.
        Мне припомнилась нынче собака,
        Что была моей юности друг.

        Нынче юность моя отшумела,
        Как подгнивший под окнами клен,
        Но припомнил я девушку в белом,
        Для которой был пес почтальон.

        Не у всякого есть свой близкий,
        Но она мне как песня была,
        Потому что мои записки
        Из ошейника пса не брала.

        Никогда она их не читала,
        И мой почерк ей был незнаком,
        Но о чем-то подолгу мечтала
        У калины за желтым прудом.

        Я страдал… Я хотел ответа…
        Не дождался… уехал… И вот
        Через годы… известным поэтом
        Снова здесь, у родимых ворот.

        Та собака давно околела,
        Но в ту ж масть, что с отливом в синь,
        С лаем ливисто ошалелым
        Меня ветрел молодой ее сын.

        Мать честная! И как же схожи!.
        Снова выплыла боль души.
        С этой болью я будто моложе,
        И хоть снова записки пиши.

        Рад послушать я песню былую,
        Но не лай ты! Не лай! Не лай!
        Хочешь, пес, я тебя поцелую
        За пробуженный в сердце май?

        Поцелую, прижмусь к тебе телом
        И как друга введу тебя в дом…
        Да, мне нравилась девушка в белом,
        Но теперь я люблю в голубом.

    1924

        Памяти Брюсова

        Мы умираем,
        Сходим в тишь и грусть,
        Но знаю я -
        Нас не забудет Русь.

        Любили девушек,
        Любили женщин мы -
        И ели хлеб
        Из нищенской сумы.

        Но не любили мы
        Продажных торгашей.
        Планета, милая, -
        Катись, гуляй и пей.

        Мы рифмы старые
        Раз сорок повторим.
        Пускать сумеем
        Гоголя и дым.

        Но все же были мы
        Всегда одни.
        Мой милый друг,
        Не сетуй, не кляни!

        Вот умер Брюсов,
        Но помрем и мы, -
        Не выпросить нам дней
        Из нищенской сумы.

        Но крепко вцапались
        Мы в нищую суму.
        Валерий Яклевич!
        Мир праху твоему!

    <1924>

        Письмо к женщине

        Вы помните,
        Вы всё, конечно, помните,
        Как я стоял,
        Приблизившись к стене,
        Взволнованно ходили вы по комнате
        И что-то резкое
        В лицо бросали мне.

        Вы говорили:
        Нам пора расстаться,
        Что вас измучила
        Моя шальная жизнь,
        Что вам пора за дело приниматься,
        А мой удел -
        Катиться дальше, вниз.

        Любимая!
        Меня вы не любили.
        Не знали вы, что в сонмище людском
        Я был как лошадь загнанная в мыле,
        Пришпоренная смелым ездоком.

        Не знали вы,
        Что я в сплошном дыму,
        В развороченном бурей быте
        С того и мучаюсь, что не пойму -
        Куда несет нас рок событий.

        Лицом к лицу
        Лица не увидать.
        Большое видится на расстоянье.
        Когда кипит морская гладь,
        Корабль в плачевном состоянье.

        Земля - корабль!
        Но кто-то вдруг
        За новой жизнью, новой славой
        В прямую гущу бурь и вьюг
        Ее направил величаво.

        Ну кто ж из нас на палубе большой
        Не падал, не блевал и не ругался?
        Их мало, с опытной душой,
        Кто крепким в качке оставался.

        Тогда и я,
        Под дикий шум,
        Но зрело знающий работу,
        Спустился в корабельный трюм,
        Чтоб не смотреть людскую рвоту.
        Тот трюм был -
        Русским кабаком.
        И я склонился над стаканом,
        Чтоб, не страдая ни о ком,
        Себя сгубить
        В угаре пьяном.

        Любимая!
        Я мучил вас,
        У вас была тоска
        В глазах усталых:
        Что я пред вами напоказ
        Себя растрачивал в скандалах.

        Но вы не знали,
        Что в сплошном дыму,
        В развороченном бурей быте
        С того и мучаюсь,
        Что не пойму,
        Куда несет нас рок событий…
        …………………….

        Теперь года прошли,
        Я в возрасте ином.
        И чувствую и мыслю по-иному.
        И говорю за праздничным вином:
        Хвала и слава рулевому!

        Сегодня я
        В ударе нежных чувств.
        Я вспомнил вашу грустную усталость.
        И вот теперь
        Я сообщить вам мчусь,
        Каков я был,
        И что со мною сталось!

        Любимая!
        Сказать приятно мне:
        Я избежал паденья с кручи.
        Теперь в Советской стороне
        Я самый яростный попутчик.

        Я стал не тем,
        Кем был тогда.
        Не мучил бы я вас,
        Как это было раньше.
        За знамя вольности
        И светлого труда
        Готов идти хоть до Ла-Манша

        Простите мне…
        Я знаю: вы не та -
        Живете вы
        С серьезным, умным мужем;
        Что не нужна вам наша маета,
        И сам я вам
        Ни капельки не нужен.

        Живите так,
        Как вас ведет звезда,
        Под кущей обновленной сени.
        С приветствием,
        Вас помнящий всегда
        Знакомый ваш
        С е р г е й Е с е н и н.

    1924

        Свое

        Цветы на подоконнике,
        Цветы, цветы.
        Играют на гармонике,
        Ведь слышишь ты?

        Играют на гармонике,
        Ну что же в том?
        Мне нравятся две родинки
        На лбу крутом.

        Ведь ты такая нежная,
        А я так груб.
        Целую так небрежно я
        Калину губ.

        Куда ты рвешься, шалая?
        Побудь, побудь…
        Постой, душа усталая,
        Забудь, забудь.

        Она такая дурочка,
        Как те и та…
        Вот потому Снегурочка
        Всегда мечта.

    <1924>

«Низкий дом с голубыми ставнями…»

        Низкий дом с голубыми ставнями,
        Не забыть мне тебя никогда, -
        Слишком были такими недавними
        Отзвучавшие в сумрак года.

        До сегодня еще мне снится
        Наше поле, луга и лес,
        Принакрытые сереньким ситцем
        Этих северных бедных небес.

        Восхищаться уж я не умею
        И пропасть не хотел бы в глуши,
        Но, наверно, навеки имею
        Нежность грустную русской души.

        Полюбил я седых журавлей
        С их курлыканьем в тощие дали,
        Потому что в просторах полей
        Они сытных хлебов не видали.

        Только видели березь да цветь,
        Да ракитник кривой и безлистый,
        Да разбойные слышали свисты,
        От которых легко умереть.

        Как бы я и хотел не любить,
        Все равно не могу научиться,
        И под этим дешевеньким ситцем
        Ты мила мне, родимая выть.

        Потому так и днями недавними
        Уж не юные веют года…
        Низкий дом с голубыми ставнями,
        Не забыть мне тебя никогда.

    <1924>

        Письмо матери

        Ты жива еще, моя старушка?
        А Жив и я. Привет тебе, привет!
        Пусть струится над твоей избушкой
        Тот вечерний несказанный свет.

        Пишут мне, что ты, тая тревогу,
        Загрустила шибко обо мне,
        Что ты часто ходишь на дорогу
        В старомодном ветхом шушуне.

        И тебе в вечернем синем мраке
        Часто видится одно и то ж:
        Будто кто-то мне в кабацкой драке
        Саданул под сердце финский нож.

        Ничего, родная! Успокойся.
        Это только тягостная бредь.
        Не такой уж горький я пропойца,
        Чтоб, тебя не видя, умереть.

        Я по-прежнему такой же нежный
        И мечтаю только лишь о том,
        Чтоб скорее от тоски мятежной
        Воротиться в низенький наш дом.

        Я вернусь, когда раскинет ветви
        По-весеннему наш белый сад.
        Только ты меня уж на рассвете
        Не буди, как восемь лет назад.

        Не буди того, что отмечталось,
        Не волнуй того, что не сбылось, -
        Слишком раннюю утрату и усталость
        Испытать мне в жизни привелось.

        И молиться не учи меня. Не надо!
        К старому возврата больше нет.
        Ты одна мне помощь и отрада,
        Ты одна мне несказанный свет.

        Так забудь же про свою тревогу,
        Не грусти так шибко обо мне.
        Не ходи так часто на дорогу
        В старомодном ветхом шушуне.

    <1924>

        Письмо от матери

        Чего же мне
        Еще теперь придумать,
        О чем теперь
        Еще мне написать?
        Передо мной
        На столике угрюмом
        Лежит письмо,
        Что мне прислала мать.

        Она мне пишет:
        «Если можешь ты,
        То приезжай, голубчик,
        К нам на святки.
        Купи мне шаль,
        Отцу купи порты,
        У нас в дому
        Большие недостатки.

        Мне страх не нравится,
        Что ты поэт,
        Что ты сдружился
        С славою плохою.
        Гораздо лучше б
        С малых лет
        Ходил ты в поле за сохою.

        Стара я стала
        И совсем плоха,
        Но если б дома
        Был ты изначала,
        То у меня
        Была б теперь сноха
        И на ноге
        Внучонка я качала.

        Но ты детей
        По свету растерял,
        Свою жену
        Легко отдал другому,
        И без семьи, без дружбы,
        Без причал
        Ты с головой
        Ушел в кабацкий омут.

        Любимый сын мой,
        Что с тобой?
        Ты был так кроток,
        Был так смиренен.
        И говорили все наперебой:
        Какой счастливый
        Александр Есенин!

        В тебе надежды наши
        Не сбылись,
        И на душе
        С того больней и горше,
        Что у отца
        Была напрасной мысль,
        Чтоб за стихи
        Ты денег брал побольше.

        Хоть сколько б ты
        Ни брал,
        Ты не пошлешь их в дом,
        И потому так горько
        Речи льются,
        Что знаю я
        На опыте твоем:
        Поэтам деньги не даются.

        Мне страх не нравится,
        Что ты поэт,
        Что ты сдружился
        С славою плохою.
        Гораздо лучше б
        С малых лет
        Ходил ты в поле за сохою.

        Теперь сплошная грусть,
        Живем мы, как во тьме.
        У нас нет лошади.
        Но если б был ты в доме,
        То было б всё, -
        И при твоем уме -
        Пост председателя
        В волисполкоме.

        Тогда б жилось смелей,
        Никто б нас не тянул,
        И ты б не знал
        Ненужную усталость,
        Я б заставляла
        Прясть
        Твою жену,
        А ты, как сын,
        Покоил нашу старость».
        ………………..

        Я комкаю письмо,
        Я погружаюсь в жуть.
        Ужель нет выхода
        В моем пути заветном?
        Но всё, что думаю,
        Я после расскажу.
        Я расскажу
        В письме ответном…

    1924

        Персидские мотивы

«Улеглась моя былая рана…»

        Улеглась моя былая рана -
        Пьяный бред не гложет сердце мне,
        Синими цветами Тегерана
        Я лечу их нынче в чайхане.

        Сам чайханщик с круглыми плечами,
        Чтобы славилась пред русским чайхана,
        Угощает меня красным чаем
        Вместо крепкой водки и вина.

        Угощай, хозяин, да не очень.
        Много роз цветет в твоем саду.
        Незадаром мне мигнули очи,
        Приоткинув черную чадру.

        Мы в России девушек весенних
        На цепи не держим, как собак,
        Поцелуям учимся без денег,
        Без кинжальных хитростей и драк.

        Ну, а этой за движенья стана,
        Что лицом похожа на зарю,
        Подарю я шаль из Хорасана
        И ковер ширазский подарю.

        Наливай, хозяин, крепче чаю,
        Я тебе вовеки не солгу.
        За себя я нынче отвечаю,
        За тебя ответить не могу.

        И на дверь ты взглядывай не очень,
        Все равно калитка есть в саду…
        Незадаром мне мигнули очи,
        Приоткинув черную чадру.

    1924

«Я спросил сегодня у менялы…»

        Я спросил сегодня у менялы,
        Что дает за полтумана по рублю,
        Как сказать мне для прекрасной Лалы
        По-персидски нежное «люблю»?

        Я спросил сегодня у менялы
        Легче ветра, тише Ванских струй,
        Как назвать мне для прекрасной Лалы
        Слово ласковое «поцелуй»?

        И еще спросил я у менялы,
        В сердце робость глубже притая,
        Как сказать мне для прекрасной Лалы,
        Как сказать ей, что она «моя»?

        И ответил мне меняла кратко:
        О любви в словах не говорят,
        О любви вздыхают лишь украдкой,
        Да глаза, как яхонты, горят.

        Поцелуй названья не имеет,
        Поцелуй не надпись на гробах.
        Красной розой поцелуи веют,
        Лепестками тая на губах.

        От любви не требуют поруки,
        С нею знают радость и беду.
        «Ты - моя» сказать лишь могут руки,
        Что срывали черную чадру.

    1924

«Шаганэ ты моя, Шаганэ!..»

        Шаганэ ты моя, Шаганэ!
        Потому что я с севера, что ли,
        Я готов рассказать тебе поле,
        Про волнистую рожь при луне.
        Шаганэ ты моя, Шаганэ.

        Потому что я с севера, что ли,
        Что луна там огромней в сто раз,
        Как бы ни был красив Шираз,
        Он не лучше рязанских раздолий.
        Потому что я с севера, что ли.

        Я готов рассказать тебе поле,
        Эти волосы взял я у ржи,
        Если хочешь, на палец вяжи -
        Я нисколько не чувствую боли.
        Я готов рассказать тебе поле.

        Про волнистую рожь при луне
        По кудрям ты моим догадайся.
        Дорогая, шути, улыбайся,
        Не буди только память во мне
        Про волнистую рожь при луне.

        Шаганэ ты моя, Шаганэ!
        Там, на севере, девушка тоже,
        На тебя она страшно похожа,
        Может, думает обо мне…
        Шаганэ ты моя, Шаганэ.

    1924

«Ты сказала, что Саади…»

        Ты сказала, что Саади
        Целовал лишь только в грудь.
        Подожди ты, бога ради,
        Обучусь когда-нибудь!

        Ты пропела: «За Евфратом
        Розы лучше смертных дев».
        Если был бы я богатым,
        То другой сложил напев.

        Я б порезал розы эти,
        Ведь одна отрада мне -
        Чтобы не было на свете
        Лучше милой Шаганэ.

        И не мучь меня заветом,
        У меня заветов нет.
        Коль родился я поэтом,
        То целуюсь, как поэт.

    19 декабря 1924

«Никогда я не был на Босфоре…»

        Никогда я не был на Босфоре,
        Ты меня не спрашивай о нем.
        Я в твоих глазах увидел море,
        Полыхающее голубым огнем.

        Не ходил в Багдад я с караваном,
        Не возил я шелк туда и хну.
        Наклонись своим красивым станом,
        На коленях дай мне отдохнуть.

        Или снова, сколько ни проси я,
        Для тебя навеки дела нет,
        Что в далеком имени - Россия -
        Я известный, признанный поэт.

        У меня в душе звенит тальянка,
        При луне собачий слышу лай.
        Разве ты не хочешь, персиянка,
        Увидать далекий синий край?

        Я сюда приехал не от скуки -
        Ты меня, незримая, звала.
        И меня твои лебяжьи руки
        Обвивали, словно два крыла.

        Я давно ищу в судьбе покоя,
        И хоть прошлой жизни не кляну,
        Расскажи мне что-нибудь такое
        Про твою веселую страну.

        Заглуши в душе тоску тальянки,
        Напои дыханьем свежих чар,
        Чтобы я о дальней северянке
        Не вздыхал, не думал, не скучал.

        И хотя я не был на Босфоре -
        Я тебе придумаю о нем.
        Все равно - глаза твои, как море,
        Голубым колышутся огнем.

    21 декабря 1924

«Свет вечерний шафранного края…»

        Свет вечерний шафранного края,
        Тихо розы бегут по полям.
        Спой мне песню, моя дорогая,
        Ту, которую пел Хаям.

        Тихо розы бегут по полям.
        Лунным светом Шираз осиянен,
        Кружит звезд мотыльковый рой.
        Мне не нравится, что персияне

        Держат женщин и дев под чадрой.
        Лунным светом Шираз осиянен.
        Иль они от тепла застыли,

        Закрывая телесную медь?
        Или, чтобы их больше любили,
        Не желают лицом загореть,
        Закрывая телесную медь?

        Дорогая, с чадрой не дружись,
        Заучи эту заповедь вкратце,
        Ведь и так коротка наша жизнь,
        Мало счастьем дано любоваться.

        Заучи эту заповедь вкратце.
        Даже все некрасивое в роке
        Осеняет своя благодать.
        Потому и прекрасные щеки

        Перед миром грешно закрывать,
        Коль дала их природа-мать.
        Тихо розы бегут по полям.
        Сердцу снится страна другая.

        Я спою тебе сам, дорогая,
        То, что сроду не пел Хаям…
        Тихо розы бегут по полям.

    1924

«Воздух прозрачный и синий…»

        Воздух прозрачный и синий,
        Выйду в цветочные чащи.
        Путник, в лазурь уходящий,
        Ты не дойдешь до пустыни.
        Воздух прозрачный и синий.

        Лугом пройдешь, как садом,
        Садом - в цветенье диком,
        Ты не удержишься взглядом,
        Чтоб не припасть к гвоздикам.
        Лугом пройдешь, как садом.

        Шепот ли, шорох иль шелесть
        Нежность, как песни Саади.
        Вмиг отразится во взгляде
        Месяца желтая прелесть,
        Нежность, как песни Саади.

        Голос раздастся пери,
        Тихий, как флейта Гассана.
        В крепких объятиях стана
        Нет ни тревог, ни потери,
        Только лишь флейта Гассана.

        Вот он, удел желанный
        Всех, кто в пути устали.
        Ветер благоуханный
        Пью я сухими устами,
        Ветер благоуханный.

    <1925>

«Золото холодное луны…»

        Золото холодное луны,
        Запах олеандра и левкоя.
        Хорошо бродить среди покоя
        Голубой и ласковой страны.

        Далеко-далече там Багдад,
        Где жила и пела Шахразада.
        Но теперь ей ничего не надо.
        Отзвенел давно звеневший сад.

        Призраки далекие земли
        Поросли кладбищенской травою.
        Ты же, путник, мертвым не внемли,
        Не склоняйся к плитам головою.

        Оглянись, как хорошо кругом:
        Губы к розам так и тянет, тянет.
        Помирись лишь в сердце со врагом -
        И тебя блаженством ошафранит.

        Жить - так жить, любить - так уж влюбляться.
        В лунном золоте целуйся и гуляй,
        Если ж хочешь мертвым поклоняться,
        То живых тем сном не отравляй.

        Это пела даже Шахразада, -
        Так вторично скажет листьев медь.
        Тех, которым ничего не надо,
        Только можно в мире пожалеть.

    <1925>

«В Хорасане есть такие двери…»

        В Хорасане есть такие двери,
        Где обсыпан розами порог.
        Там живет задумчивая пери.
        В Хорасане есть такие двери,
        Но открыть те двери я не мог.

        У меня в руках довольно силы,
        В волосах есть золото и медь.
        Голос пери нежный и красивый.
        У меня в руках довольно силы,
        Но дверей не смог я отпереть.

        Ни к чему в любви моей отвага.
        И зачем? Кому мне песни петь? -
        Если стала неревнивой Шага,
        Коль дверей не смог я отпереть,
        Ни к чему в любви моей отвага.

        Мне пора обратно ехать в Русь.
        Персия! Тебя ли покидаю?
        Навсегда ль с тобою расстаюсь
        Из любви к родимому мне краю?
        Мне пора обратно ехать в Русь.

        До свиданья, пери, до свиданья,
        Пусть не смог я двери отпереть,
        Ты дала красивое страданье,
        Про тебя на родине мне петь.
        До свиданья, пери, до свиданья.

    Март 1925

«Голубая родина Фирдуси…»

        Голубая родина Фирдуси,
        Ты не можешь, памятью простыв,
        Позабыть о ласковом урусе
        И глазах задумчиво простых.
        Голубая родина Фирдуси.

        Хороша ты, Персия, я знаю,
        Розы, как светильники, горят
        И опять мне о далеком крае
        Свежестью упругой говорят.
        Хороша ты, Персия, я знаю.

        Я сегодня пью в последний раз
        Ароматы, что хмельны, как брага.
        И твой голос, дорогая Шага,
        В этот трудный расставанья час
        Слушаю в последний раз.

        Но тебя я разве позабуду?
        И в моей скитальческой судьбе
        Близкому и дальнему мне люду
        Буду говорить я о тебе -
        И тебя навеки не забуду

        Я твоих несчастий не боюсь,
        Но на всякий случай твой угрюмый
        Оставляю песенку про Русь:
        Запевая, обо мне подумай,
        И тебе я в песне отзовусь…

    Март 1925

«Быть поэтом - это значит то же…»

        Быть поэтом - это значит то же,
        Если правды жизни не нарушить,
        Рубцевать себя по нежной коже,
        Кровью чувств ласкать чужие души.

        Быть поэтом - значит петь раздольно,
        Чтобы было для тебя известней.
        Соловей поет - ему не больно,
        У него одна и та же песня.

        Канарейка с голоса чужого -
        Жалкая, смешная побрякушка.
        Миру нужно песенное слово
        Петь по-свойски, даже как лягушка

        Магомет перехитрил в Коране,
        Запрещая крепкие напитки,
        Потому поэт не перестанет
        Пить вино, когда идет на пытки.

        И когда поэт идет к любимой,
        А любимая с другим лежит на ложе,
        Влагою живительной хранимый,
        Он ей в сердце не запустит ножик.

        Но, горя ревнивою отвагой,
        Будет вслух насвистывать до дома:
        «Ну и что ж, помру себе бродягой.
        На земле и это нам знакомо».

    Август 1925

«Руки милой - пара лебедей…»

        Руки милой - пара лебедей -
        В золоте волос моих ныряют.
        Все на этом свете из людей
        Песнь любви поют и повторяют.

        Пел и я когда-то далеко
        И теперь пою про то же снова,
        Потому и дышит глубоко
        Нежностью пропитанное слово.

        Если душу вылюбить до дна,
        Сердце станет глыбой золотою.
        Только тегеранская луна
        Не согреет песни теплотою.

        Я не знаю, как мне жизнь прожить:
        Догореть ли в ласках милой Шаги
        Иль под старость трепетно тужить
        О прошедшей песенной отваге?

        У всего своя походка есть:
        Что приятно уху, что - для глаза.
        Если перс слагает плохо песнь,
        Значит, он вовек не из Шираза.

        Про меня же и за эти песни
        Говорите так среди людей:
        Он бы пел нежнее и чудесней,
        Да сгубила пара лебедей.

    Август 1925

«Отчего луна так светит тускло…»

        «Отчего луна так светит тускло
        На сады и стены Хорасана?
        Словно я хожу равниной русской
        Под шуршащим пологом тумана», -

        Так спросил я, дорогая Лала,
        У молчащих ночью кипарисов,
        Но их рать ни слова не сказала,
        К небу гордо головы завысив.

        «Отчего луна так светит грустно?» -
        У цветов спросил я в тихой чаще,
        И цветы сказали: «Ты почувствуй
        По печали розы шелестящей».

        Лепестками роза расплескалась,
        Лепестками тайно мне сказала:
        «Шаганэ твоя с другим ласкалась,
        Шаганэ другого целовала.

        Говорила: „Русский не заметит…
        Сердцу - песнь, а песне - жизнь и тело…“»
        Оттого луна так тускло светит,
        Оттого печально побледнела.

        Слишком много виделось измены,
        Слез и мук, кто ждал их, кто не хочет…
        ……………………….
        Но и всё ж вовек благословенны
        На земле сиреневые ночи.

    Август 1925

«Глупое сердце, не бейся!..»

        Глупое сердце, не бейся!
        Все мы обмануты счастьем,
        Нищий лишь просит участья…
        Глупое сердце, не бейся.

        Месяца желтые чары
        Льют по каштанам в пролесь.
        Лале склонясь на шальвары,
        Я под чадрою укроюсь.
        Глупое сердце, не бейся.

        Все мы порою, как дети,
        Часто смеемся и плачем.
        Выпали нам на свете
        Радости и неудачи.
        Глупое сердце, не бейся.

        Многие видел я страны,
        Счастья искал повсюду.
        Только удел желанный
        Больше искать не буду.
        Глупое сердце, не бейся.

        Жизнь не совсем обманула.
        Новой нальемся силой.
        Сердце, ты хоть бы заснуло
        Здесь, на коленях у милой.
        Жизнь не совсем обманула.

        Может, и нас отметит
        Рок, что течет лавиной,
        И на любовь ответит
        Песнею соловьиной.
        Глупое сердце, не бейся.

    Август 1925

«Голубая да веселая страна…»

        Голубая да веселая страна.
        Честь моя за песню продана.
        Ветер с моря, тише дуй и вей -
        Слышишь, розу кличет соловей?

        Слышишь, роза клонится и гнется -
        Эта песня в сердце отзовется.
        Ветер с моря, тише дуй и вей -
        Слышишь, розу кличет соловей?

        Ты - ребенок, в этом спора нет,
        Да и я ведь разве не поэт?
        Ветер с моря, тише дуй и вей -
        Слышишь, розу кличет соловей?

        Дорогая Гелия, прости.
        Много роз бывает на пути,
        Много роз склоняется и гнется,
        Но одна лишь сердцем улыбнется.

        Улыбнемся вместе. Ты и я.
        За такие милые края.
        Ветер с моря, тише дуй и вей -
        Слышишь, розу кличет соловей?

        Голубая да веселая страна.
        Пусть вся жизнь моя за песню продана,
        Но за Гелию в тенях ветвей
        Обнимает розу соловей.

    8 апреля 1925

«Море голосов воробьиных…»

        Море голосов воробьиных,
        Ночь, а как будто ясно.
        Так ведь всегда прекрасно.
        Ночь, а как будто ясно,
        И на устах невинных
        Море голосов воробьиных.

        Ах, у луны такое
        Светит - хоть кинься в воду.
        Я не хочу покоя
        В синюю эту погоду
        Ах, у луны такое
        Светит - хоть кинься в воду.

        Милая, ты ли? та ли?
        Эти уста не устали.
        Эти уста, как в струях,
        Жизнь утолят в поцелуях.
        Милая, ты ли? та ли?
        Розы ль мне то нашептали?

        Сам я не знаю, что будет.
        Близко, а может, гдей-то
        Плачет веселая флейта.
        В тихом вечернем гуде
        Чту я за лилии груди.
        Плачет веселая флейта,
        Сам я не знаю, что будет.

    1925

«Синий май. Заревая теплынь…»

        Синий май. Заревая теплынь.
        Не прозвякнет кольцо у калитки.
        Липким запахом веет полынь.
        Спит черемуха в белой накидке.

        В деревянные крылья окна
        Вместе с рамами в тонкие шторы
        Вяжет взбалмошная луна
        На полу кружевные узоры.

        Наша горница хоть и мала,
        Но чиста. Я с тобой на досуге…
        В этот вечер вся жизнь мне мила,
        Как приятная память о друге.

        Сад полышет, как пенный пожар,
        И луна, напрягая все силы,
        Хочет так, чтобы каждый дрожал
        От щемящего слова «милый».

        Только я в эту цветь, в эту гладь,
        Под тальянку веселого мая,
        Ничего не могу пожелать,
        Все как есть, без конца принимая.

        Принимаю - приди и явись,
        Все явись, в чем есть боль и отрада…
        Мир тебе, отшумевшая жизнь.
        Мир тебе, голубая прохлада.

    <1925>

        Собаке Качалова

        Дай, Джим, на счастье лапу мне,
        Такую лапу не видал я сроду.
        Давай с тобой полаем при луне
        На тихую, бесшумную погоду.
        Дай, Джим, на счастье лапу мне.

        Пожалуйста, голубчик, не лижись.
        Пойми со мной хоть самое простое.
        Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,
        Не знаешь ты, что жить на свете стоит.

        Хозяин твой и мил и знаменит,
        И у него гостей бывает в доме много,
        И каждый, улыбаясь, норовит
        Тебя по шерсти бархатной потрогать.

        Ты по-собачьи дьявольски красив,
        С такою милою доверчивой приятцей.
        И, никого ни капли не спросив,
        Как пьяный друг, ты лезешь целоваться.

        Мой милый Джим, среди твоих гостей
        Так много всяких и невсяких было.
        Но та, что всех безмолвней и грустней,
        Сюда случайно вдруг не заходила?

        Она придет, даю тебе поруку.
        И без меня, в ее уставя взгляд,
        Ты за меня лизни ей нежно руку
        За все, в чем был и не был виноват.

    1925

«Несказанное, синее, нежное…»

        Несказанное, синее, нежное…
        Тих мой край после бурь, после гроз,
        И душа моя - поле безбрежное -
        Дышит запахом меда и роз.

        Я утих. Годы сделали дело,
        Но того, что прошло, не кляну.
        Словно тройка коней оголтелая
        Прокатилась во всю страну.

        Напылили кругом. Накопытили.
        И пропали под дьявольский свист.
        А теперь вот в лесной обители
        Даже слышно, как падает лист.

        Колокольчик ли? Дальнее эхо ли?
        Все спокойно впивает грудь.
        Стой, душа, мы с тобой проехали
        Через бурный положенный путь.

        Разберемся во всем, что видели,
        Что случилось, что сталось в стране,
        И простим, где нас горько обидели
        По чужой и по нашей вине.

        Принимаю, что было и не было,
        Только жаль на тридцатом году -
        Слишком мало я в юности требовал,
        Забываясь в кабацком чаду.

        Но ведь дуб молодой, не разжелудясь,
        Так же гнется, как в поле трава…
        Эх ты, молодость, буйная молодость,
        Золотая сорвиголова!

    1925

        Песня

        Есть одна хорошая песня у соловушки -
        Песня панихидная по моей головушке.

        Цвела - забубённая, росла - ножевая,
        А теперь вдруг свесилась, словно неживая.

        Думы мои, думы! Боль в висках и темени.
        Промотал я молодость без поры, без времени.

        Как случилось-сталось, сам не понимаю.
        Ночью жесткую подушку к сердцу прижимаю.

        Лейся, песня звонкая, вылей трель унылую.
        В темноте мне кажется - обнимаю милую.

        За окном гармоника и сиянье месяца.
        Только знаю - милая никогда не встретится.

        Эх, любовь-калинушка, кровь - заря вишневая,
        Как гитара старая и как песня новая.

        С теми же улыбками, радостью и муками,
        Что певалось дедами, то поется внуками.

        Пейте, пойте в юности, бейте в жизнь без промаха -
        Все равно любимая отцветет черемухой.

        Я отцвел, не знаю где. В пьянстве, что ли? В славе ли?
        В молодости нравился, а теперь оставили.

        Потому хорошая песня у соловушки,
        Песня панихидная по моей головушке.

        Цвела - забубённая, была - ножевая,
        А теперь вдруг свесилась, словно неживая.

    1925

«Ну, целуй меня, целуй…»

        Ну, целуй меня, целуй,
        Хоть до крови, хоть до боли.
        Не в ладу с холодной волей
        Кипяток сердечных струй.

        Опрокинутая кружка
        Средь веселых не для нас.
        Понимай, моя подружка,
        На земле живут лишь раз!

        Оглядись спокойным взором,
        Посмотри: во мгле сырой
        Месяц, словно желтый ворон,
        Кружит, вьется над землей.

        Ну, целуй же! Так хочу я.
        Песню тлен пропел и мне.
        Видно, смерть мою почуял
        Тот, кто вьется в вышине.

        Увядающая сила!
        Умирать - так умирать!
        До кончины губы милой
        Я хотел бы целовать.

        Чтоб все время в синих дремах,
        Не стыдясь и не тая,
        В нежном шелесте черемух
        Раздавалось: «Я твоя».

        И чтоб свет над полной кружкой
        Легкой пеной не погас -
        Пей и пой, моя подружка:
        На земле живут лишь раз!

    1925

«Вижу сон. Дорога черная…»

        Вижу сон. Дорога черная.
        Белый конь. Стопа упорная.
        И на этом на коне
        Едет милая ко мне.
        Едет, едет милая,
        Только не любимая.

        Эх, береза русская!
        Путь-дорога узкая.
        Эту милую, как сон,
        Лишь для той, в кого влюблен,
        Удержи ты ветками,
        Как руками меткими.

        Светит месяц. Синь и сонь.
        Хорошо копытит конь.
        Свет такой таинственный,
        Словно для единственной -
        Той, в которой тот же свет
        И которой в мире нет.

        Хулиган я, хулиган.
        От стихов дурак и пьян.
        Но и все ж за эту прыть,
        Чтобы сердцем не остыть,
        За березовую Русь
        С нелюбимой помирюсь.

    Июль 1925

«Каждый труд благослови, удача!..»

        Каждый труд благослови, удача!
        Рыбаку - чтоб с рыбой невода,
        Пахарю - чтоб плуг его и кляча
        Доставали хлеба на года.

        Воду пьют из кружек и стаканов,
        Из кувшинок также можно пить -
        Там, где омут розовых туманов
        Не устанет берег золотить.

        Хорошо лежать в траве зеленой
        И, впиваясь в призрачную гладь,
        Чей-то взгляд, ревнивый и влюбленный,
        На себе, уставшем, вспоминать

        Коростели свищут… коростели.
        Потому так и светлы всегда
        Те, что в жизни сердцем опростели
        Под веселой ношею труда.

        Только я забыл, что я крестьянин,
        И теперь рассказываю сам,
        Соглядатай праздный, я ль не транен
        Дорогим мне пашням и лесам.

        Словно жаль кому-то и кого-то,
        Словно кто-то к родине отвык,
        И с того, поднявшись над болотом,
        В душу плачут чибис и кулик.

    12 июля 1925

«Видно, так заведено навеки…»

        Видно, так заведено навеки -
        К тридцати годам перебесясь,
        Все сильней, прожженные калеки,
        С жизнью мы удерживаем связь.

        Милая, мне скоро стукнет тридцать,
        И земля милей мне с каждым днем.
        Оттого и сердцу стало сниться,
        Что горю я розовым огнем.

        Коль гореть, так уж гореть сгорая,
        И недаром в липовую цветь
        Вынул я кольцо у попугая -
        Знак того, что вместе нам сгореть.

        То кольцо надела мне цыганка.
        Сняв с руки, я дал его тебе,
        И теперь, когда грустит шарманка,
        Не могу не думать, не робеть.

        В голове болотный бродит омут,
        И на сердце изморозь и мгла:
        Может быть, кому-нибудь другому
        Ты его со смехом отдала?

        Может быть, целуясь до рассвета,
        Он тебя расспрашивает сам,
        Как смешного, глупого поэта
        Привела ты к чувственным стихам.

        Ну и что ж! Пройдет и эта рана.
        Только горько видеть жизни край.
        В первый раз такого хулигана
        Обманул проклятый попугай.

    14 июля 1925

«Я иду долиной. На затылке кепи…»

        Я иду долиной. На затылке кепи,
        В лайковой перчатке смуглая рука.
        Далеко сияют розовые степи,
        Широко синеет тихая река.

        Я - беспечный парень. Ничего не надо.
        Только б слушать песни - сердцем подпевать,
        Только бы струилась легкая прохлада,
        Только б не сгибалась молодая стать.

        Выйду за дорогу, выйду под откосы -
        Сколько там нарядных мужиков и баб!
        Что-то шепчут грабли, что-то свищут косы.
        «Эй, поэт, послушай, слаб ты иль не слаб?

        На земле милее. Полно плавать в небо.
        Как ты любишь долы, так бы труд любил.
        Ты ли деревенским, ты ль крестьянским не был?
        Размахнись косою, покажи свой пыл».

        Ах, перо - не грабли, ах, коса - не ручка, -
        Но косой выводят строчки хоть куда.
        Под весенним солнцем, под весенней тучкой
        Их читают люди всякие года.

        К черту я снимаю свой костюм английский.
        Что же, дайте косу, я вам покажу -
        Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий,
        Памятью деревни я ль не дорожу?

        Нипочем мне ямы, нипочем мне кочки.
        Хорошо косою в утренний туман
        Выводить по долам травяные строчки,
        Чтобы их читали лошадь и баран.

        В этих строчках - песня, в этих строчках - слово.
        Потому и рад я в думах ни о ком,
        Что читать их может каждая корова,
        Отдавая плату теплым молоком.

    18 июля 1925

«Спит ковыль. Равнина дорогая…»

        Спит ковыль. Равнина дорогая,
        И свинцовой свежести полынь.
        Никакая родина другая
        Не вольет мне в грудь мою теплынь.

        Знать, у всех у нас такая участь.
        И, пожалуй, всякого спроси -
        Радуясь, свирепствуя и мучась,
        Хорошо живется на Руси.

        Свет луны таинственный и длинный,
        Плачут вербы, шепчут тополя.
        Но никто под окрик журавлиный
        Не разлюбит отчие поля.

        И теперь, когда вот новым светом
        И моей коснулась жизнь судьбы,
        Все равно остался я поэтом
        Золотой бревенчатой избы.

        По ночам, прижавшись к изголовью,
        Вижу я, как сильного врага,
        Как чужая юность брызжет новью
        На мои поляны и луга.

        Но и всё же, новью той теснимый,
        Я могу прочувственно пропеть:
        Дайте мне на родине любимой,
        Все любя, спокойно умереть!

    Июль 1925

«Листья падают, листья падают…»

        Листья падают, листья падают.
        Стонет ветер,
        Протяжен и глух.
        Кто же сердце порадует?
        Кто его успокоит, мой друг?

        С отягченными веками
        Я смотрю и смотрю на луну.
        Вот опять петухи кукарекнули
        В обосененную тишину.

        Предрассветное. Синее. Раннее.
        И летающих звезд благодать.
        Загадать бы какое желание,
        Да не знаю, чего пожелать.

        Что желать под житейскою ношею,
        Проклиная удел свой и дом?
        Я хотел бы теперь хорошую
        Видеть девушку под окном.

        Чтоб с глазами она васильковыми
        Только мне -
        Не кому-нибудь -
        И словами и чувствами новыми
        Успокоила сердце и грудь.

        Чтоб под этою белою лунностью,
        Принимая счастливый удел,
        Я над песней не таял, не млел
        И с чужою веселою юностью
        О своей никогда не жалел.

    Август 1925

«Гори, звезда моя, не падай…»

        Гори, звезда моя, не падай.
        Роняй холодные лучи.
        Ведь за кладбищенской оградой
        Живое сердце не стучит.

        Ты светишь августом и рожью
        И наполняешь тишь полей
        Такой рыдалистою дрожью
        Неотлетевших журавлей.

        И, голову вздымая выше,
        Не то за рощей - за холмом
        Я снова чью-то песню слышу
        Про отчий край и отчий дом.

        И золотеющая осень,
        В березах убавляя сок,
        За всех, кого любил и бросил,
        Листвою плачет на песок.

        Я знаю, знаю. Скоро, скоро
        Ни по моей, ни чьей вине
        Под низким траурным забором
        Лежать придется так же мне.

        Погаснет ласковое пламя,
        И сердце превратится в прах.
        Друзья поставят серый камень
        С веселой надписью в стихах.

        Но, погребальной грусти внемля,
        Я для себя сложил бы так:
        Любил он родину и землю,
        Как любит пьяница кабак.

    17 августа 1925

«Над окошком месяц. Под окошком ветер…»

        Над окошком месяц. Под окошком ветер.
        Облетевший тополь серебрист и светел.

        Дальний плач тальянки, голос одинокий -
        И такой родимый, и такой далекий.

        Плачет и смеется песня лиховая.
        Где ты, моя липа? Липа вековая?

        Я и сам когда-то в праздник спозаранку
        Выходил к любимой, развернув тальянку.

        А теперь я милой ничего не значу.
        Под чужую песню и смеюсь и плачу.

    Август 1925

«Жизнь - обман с чарующей тоскою…»

        Жизнь - обман с чарующей тоскою,
        Оттого так и сильна она,
        Что своею грубою рукою
        Роковые пишет письмена.

        Я всегда, когда глаза закрою,
        Говорю: «Лишь сердце потревожь,
        Жизнь - обман, но и она порою
        Украшает радостями ложь.

        Обратись лицом к седому небу,
        По луне гадая о судьбе,
        Успокойся, смертный, и не требуй
        Правды той, что не нужна тебе».

        Хорошо в черемуховой вьюге
        Думать так, что эта жизнь - стезя.
        Пусть обманут легкие подруги,
        Пусть изменят легкие друзья.

        Пусть меня ласкают нежным словом,
        Пусть острее бритвы злой язык.
        Я живу давно на все готовым,
        Ко всему безжалостно привык.

        Холодят мне душу эти выси,
        Нет тепла от звездного огня.
        Те, кого любил я, отреклися,
        Кем я жил - забыли про меня.

        Но и все ж, теснимый и гонимый,
        Я, смотря с улыбкой на зарю,
        На земле, мне близкой и любимой,
        Эту жизнь за все благодарю.

    17 августа 1925

«Сыпь, тальянка, звонко, сыпь, тальянка, смело!..»

        Сыпь, тальянка, звонко, сыпь, тальянка, смело!
        Вспомнить, что ли, юность, ту, что пролетела?
        Не шуми, осина, не пыли, дорога.
        Пусть несется песня к милой до порога.

        Пусть она услышит, пусть она поплачет.
        Ей чужая юность ничего не значит.
        Ну а если значит - проживет не мучась.
        Где ты, моя радость? Где ты, моя участь?

        Лейся, песня, пуще, лейся, песня, звяньше.
        Все равно не будет то, что было раньше.
        За былую силу, гордость и осанку
        Только и осталась песня под тальянку.

    8 сентября 1925

«Ах, как много на свете кошек…»

        Сестре Шуре

        Ах, как много на свете кошек,
        Нам с тобой их не счесть никогда.
        Сердцу снится душистый горошек,
        И звенит голубая звезда.

        Наяву ли, в бреду иль спросонок,
        Только помню с далекого дня -
        На лежанке мурлыкал котенок,
        Безразлично смотря на меня.

        Я еще тогда был ребенок,
        Но под бабкину песню вскок
        Он бросался, как юный тигренок,
        На оброненный ею клубок.

        Все прошло. Потерял я бабку,
        А еще через несколько лет
        Из кота того сделали шапку,
        А ее износил наш дед.

    13 сентября 1925

«В этом мире я только прохожий…»

        Сестре Шуре

        В этом мире я только прохожий,
        Ты махни мне веселой рукой.
        У осеннего месяца тоже
        Свет ласкающий, тихий такой.

        В первый раз я от месяца греюсь,
        В первый раз от прохлады согрет,
        И опять и живу и надеюсь
        На любовь, которой уж нет.

        Это сделала наша равнинность,
        Посоленная белью песка,
        И измятая чья-то невинность,
        И кому-то родная тоска.

        Потому и навеки не скрою,
        Что любить не отдельно, не врозь,
        Нам одною любовью с тобою
        Эту родину привелось.

13 сентября 1925

«Я красивых таких не видел…»

        Сестре Шуре

        Я красивых таких не видел,
        Только, знаешь, в душе затаю
        Не в плохой, а в хорошей обиде -
        Повторяешь ты юность мою.

        Ты - мое васильковое слово,
        Я навеки люблю тебя.
        Как живет теперь наша корова,
        Грусть соломенную теребя?

        Запоешь ты, а мне любимо,
        Исцеляй меня детским сном.
        Отгорела ли наша рябина,
        Осыпаясь под белым окном?

        Что поет теперь мать за куделью?
        Я навеки покинул село,
        Только знаю - багряной метелью
        Нам листвы на крыльцо намело.

        Знаю то, что о нас с тобой вместе
        Вместо ласки и вместо слез
        У ворот, как о сгибшей невесте,
        Тихо воет покинутый пес.

        Но и все ж возвращаться не надо,
        Потому и достался не в срок,
        Как любовь, как печаль и отрада,
        Твой красивый рязанский платок.

    13 сентября 1925

«Ты запой мне ту песню, что прежде…»

        Сестре Шуре

        Ты запой мне ту песню, что прежде
        Напевала нам старая мать.
        Не жалея о сгибшей надежде,
        Я сумею тебе подпевать.

        Я ведь знаю, и мне знакомо,
        Потому и волнуй и тревожь -
        Будто я из родимого дома
        Слышу в голосе нежную дрожь.

        Ты мне пой, ну а я с такою,
        Вот с такою же песней, как ты,
        Лишь немного глаза прикрою -
        Вижу вновь дорогие черты.

        Ты мне пой, ведь моя отрада -
        Что вовек я любил не один
        И калитку осеннего сада,
        И опавшие листья с рябин.

        Ты мне пой, ну а я припомню
        И не буду забывчиво хмур:
        Так приятно и так легко мне
        Видеть мать и тоскующих кур.

        Я навек за туманы и росы
        Полюбил у березки стан,
        И ее золотистые косы,
        И холщовый ее сарафан.

        Потому так и сердцу не жестко -
        Мне за песнею и за вином
        Показалась ты той березкой,
        Что стоит под родимым окном.

    13 сентября 1925

«Эх вы, сани! А кони, кони!..»

        Эх вы, сани! А кони, кони!
        Видно, черт их на землю принес.
        В залихватском степном разгоне
        Колокольчик хохочет до слез.

        Ни луны, ни собачьего лая
        В далеке, в стороне, в пустыре.
        Поддержись, моя жизнь удалая,
        Я еще не навек постарел.

        Пой, ямщик, вперекор этой ночи, -
        Хочешь, сам я тебе подпою
        Про лукавые девичьи очи,
        Про веселую юность мою.

        Эх, бывало, заломишь шапку,
        Да заложишь в оглобли коня,
        Да приляжешь на сена охапку, -
        Вспоминай лишь, как звали меня.

        И откуда бралась осанка,
        А в полуночную тишину
        Разговорчивая тальянка
        Уговаривала не одну

        Все прошло. Поредел мой волос.
        Конь издох, опустел наш двор.
        Потеряла тальянка голос,
        Разучившись вести разговор.

        Но и все же душа не остыла,
        Так приятны мне снег и мороз,
        Потому что над всем, что было,
        Колокольчик хохочет до слез.

    19 сентября 1925

«Снежная замять дробится и колется…»

        Снежная замять дробится и колется,
        Сверху озябшая светит луна.
        Снова я вижу родную околицу,
        Через метель огонек у окна.

        Все мы бездомники, много ли нужно нам.
        То, что далось мне, про то и пою.
        Вот я опять за родительским ужином,
        Снова я вижу старушку мою.

        Смотрит, а очи слезятся, слезятся,
        Тихо, безмолвно, как будто без мук.
        Хочет за чайную чашку взяться -
        Чайная чашка скользит из рук.

        Милая, добрая, старая, нежная,
        С думами грустными ты не дружись,
        Слушай - под эту гармонику снежную
        Я расскажу про свою тебе жизнь.

        Много я видел и много я странствовал,
        Много любил я и много страдал,
        И оттого хулиганил и пьянствовал,
        Что лучше тебя никого не видал.

        Вот и опять у лежанки я греюсь,
        Сбросил ботинки, пиджак свой раздел.
        Снова я ожил и снова надеюсь
        Так же, как в детстве, на лучший удел.

        А за окном под метельные всхлипы,
        В диком и шумном метельном чаду,
        Кажется мне - осыпаются липы,
        Белые липы в нашем саду.

    20 сентября 1925

«Синий туман. Снеговое раздолье…»

        Синий туман. Снеговое раздолье,
        Тонкий лимонный лунный свет.
        Сердцу приятно с тихою болью
        Что-нибудь вспомнить из ранних лет.

        Снег у крыльца, как песок зыбучий.
        Вот при такой же луне без слов,
        Шапку из кошки на лоб нахлобучив,
        Тайно покинул я отчий кров.

        Снова вернулся я в край родимый.
        Кто меня помнит? Кто позабыл?
        Грустно стою я, как странник гонимый, -
        Старый хозяин своей избы.

        Молча я комкаю новую шапку,
        Не по душе мне соболий мех.
        Вспомнил я дедушку, вспомнил я бабку,
        Вспомнил кладбищенский рыхлый снег.

        Все успокоились, все там будем,
        Как в этой жизни радей не радей, -
        Вот почему так тянусь я к людям,
        Вот почему так люблю людей.

        Вот отчего я чуть-чуть не заплакал
        И, улыбаясь, душой погас, -
        Эту избу на крыльце с собакой
        Словно я вижу в последний раз.

    24 сентября 1925

«Слышишь - мчатся сани, слышишь - сани мчатся…»

        Слышишь - мчатся сани, слышишь - сани мчатся.
        Хорошо с любимой в поле затеряться.

        Ветерок веселый робок и застенчив,
        По равнине голой катится бубенчик.

        Эх вы, сани, сани! Конь ты мой буланый!
        Где-то на поляне клен танцует пьяный.

        Мы к нему подъедем, спросим - что такое?
        И станцуем вместе под тальянку трое.

    3 октября 1925

«Голубая кофта. Синие глаза…»

        Голубая кофта. Синие глаза.
        Никакой я правды милой не сказал.

        Милая спросила: «Крутит ли метель?
        Затопить бы печку, постелить постель»^

        Я ответил милой: «Нынче с высоты
        Кто-то осыпает белые цветы.

        Затопи ты печку, постели постель,
        У меня на сердце без тебя метель».

    Октябрь 1925

«Снежная замять крутит бойко…»

        Снежная замять крутит бойко,
        По полю мчится чужая тройка.

        Мчится на тройке чужая младость.
        Где мое счастье? Где моя радость?

        Все укатилось под вихрем бойким
        Вот на такой же бешеной тройке.

    4/5 октября 1925

«Вечером синим, вечером лунным…»

        Вечером синим, вечером лунным
        Был я когда-то красивым и юным.

        Неудержимо, неповторимо
        Все пролетело… далече… мимо…

        Сердце остыло, и выцвели очи…
        Синее счастье! Лунные ночи!

    4/5 октября 1925

«Не криви улыбку, руки теребя…»

        Не криви улыбку, руки теребя,
        Я люблю другую, только не тебя.

        Ты сама ведь знаешь, знаешь хорошо -
        Не тебя я вижу, не к тебе пришел.

        Проходил я мимо, сердцу все равно -
        Просто захотелось заглянуть в окно.

    4/5 октября 1925

«Сочинитель бедный, это ты ли…»

        Сочинитель бедный, это ты ли
        Сочиняешь песни о луне?
        Уж давно глаза мои остыли
        На любви, на картах и вине.

        Ах, луна влезает через раму,
        Свет такой, хоть выколи глаза…
        Ставил я на пиковую даму,
        А сыграл бубнового туза.

    4/5 октября 1925

«Плачет метель, как цыганская скрипка…»

        Плачет метель, как цыганская скрипка.
        Милая девушка, злая улыбка,
        Я ль не робею от синего взгляда?
        Много мне нужно и много не надо.

        Так мы далеки и так не схожи -
        Ты молодая, а я всё прожил.
        Юношам счастье, а мне лишь память
        Снежною ночью в лихую замять.

        Я не заласкан - буря мне скрипка.
        Сердце метелит твоя улыбка.

    4/5 октября 1925

«Ах, метель такая, просто черт возьми!..»

        Ах, метель такая, просто черт возьми!
        Забивает крышу белыми гвоздьми.
        Только мне не страшно, и в моей судьбе
        Непутевым сердцем я прибит к тебе.

    4/5 октября 1925

«Свищет ветер, серебряный ветер…»

        Свищет ветер, серебряный ветер,
        В шелковом шелесте снежного шума.
        В первый раз я в себе заметил -
        Так я еще никогда не думал.

        Пусть на окошках гнилая сырость,
        Я не жалею, и я не печален.
        Мне все равно эта жизнь полюбилась,
        Так полюбилась, как будто вначале.

        Взглянет ли женщина с тихой улыбкой -
        Я уж взволнован. Какие плечи!
        Тройка ль проскачет дорогой зыбкой -
        Я уже в ней и скачу далече.

        О, мое счастье и все удачи!
        Счастье людское землей любимо.
        Тот, кто хоть раз на земле заплачет, -
        Значит, удача промчалась мимо.

        Жить нужно легче, жить нужно проще,
        Всё принимая, что есть на свете.
        Вот почему, обалдев, над рощей
        Свищет ветер, серебряный ветер.

    14 октября 1925

«Мелколесье. Степь и дали…»

        Мелколесье. Степь и дали.
        Свет луны во все концы.
        Вот опять вдруг зарыдали
        Разливные бубенцы.

        Неприглядная дорога,
        Да любимая навек,
        По которой ездил много
        Всякий русский человек.

        Эх вы, сани! Что за сани!
        Звоны мерзлые осин.
        У меня отец - крестьянин,
        Ну а я - крестьянский сын.

        Наплевать мне на известность
        И на то, что я поэт.
        Эту чахленькую местность
        Не видал я много лет.

        Тот, кто видел хоть однажды
        Этот край и эту гладь,
        Тот почти березке каждой
        Ножку рад поцеловать.

        Как же мне не прослезиться,
        Если с венкой в стынь и звень
        Будет рядом веселиться
        Юность русских деревень.

        Эх, гармошка, смерть-отрава,
        Знать, с того под этот вой
        Не одна лихая слава
        Пропадала трын-травой.

    21/22 октября 1925

«Цветы мне говорят - прощай…»

        Цветы мне говорят - прощай,
        Головками склоняясь ниже,
        Что я навеки не увижу
        Ее лицо и отчий край.

        Любимая, ну, что ж! Ну, что ж!
        Я видел их и видел землю,
        И эту гробовую дрожь
        Как ласку новую приемлю.

        И потому, что я постиг
        Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, -
        Я говорю на каждый миг,
        Что все на свете повторимо.

        Не все ль равно - придет другой,
        Печаль ушедшего не сгложет,
        Оставленной и дорогой
        Пришедший лучше песню сложит.

        И, песне внемля в тишине,
        Любимая с другим любимым,
        Быть может, вспомнит обо мне
        Как о цветке неповторимом.

    27 октября 1925

«Клен ты мой опавший, клен заледенелый…»

        Клен ты мой опавший, клен заледенелый,
        Что стоишь, нагнувшись под метелью белой?

        Или что увидел? Или что услышал?
        Словно за деревню погулять ты вышел.

        И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,
        Утонул в сугробе, приморозил ногу.

        Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,
        Не дойду до дома с дружеской попойки.

        Там вон встретил вербу, там сосну приметил,
        Распевал им песни под метель о лете.

        Сам себе казался я таким же кленом,
        Только не опавшим, а вовсю зеленым.

        И, утратив скромность, одуревши в доску,
        Как жену чужую, обнимал березку.

    28 ноября 1925

«Какая ночь! Я не могу…»

        Какая ночь! Я не могу…
        Не спится мне. Такая лунность!
        Еще как будто берегу
        В душе утраченную юность.

        Подруга охладевших лет,
        Не называй игру любовью.
        Пусть лучше этот лунный свет
        Ко мне струится к изголовью.

        Пусть искаженные черты
        Он обрисовывает смело, -
        Ведь разлюбить не сможешь ты,
        Как полюбить ты не сумела.

        Любить лишь можно только раз.
        Вот оттого ты мне чужая,
        Что липы тщетно манят нас,
        В сугробы ноги погружая.

        Ведь знаю я и знаешь ты,
        Что в этот отсвет лунный, синий
        На этих липах не цветы -
        На этих липах снег да иней.

        Что отлюбили мы давно,
        Ты - не меня, а я - другую,
        И нам обоим все равно
        Играть в любовь недорогую.

        Но все ж ласкай и обнимай
        В лукавой страсти поцелуя,
        Пусть сердцу вечно снится май
        И та, что навсегда люблю я.

    30 ноября 1925

«Не гляди на меня с упреком…»

        Не гляди на меня с упреком,
        Я презренья к тебе не таю,
        Но люблю я твой взор с поволокой
        И лукавую кротость твою.

        Да, ты кажешься мне распростертой,
        И, пожалуй, увидеть я рад,
        Как лиса, притворившись мертвой,
        Ловит воронов и воронят.

        Ну и что же, лови, я не струшу.
        Только как бы твой пыл не погас?
        На мою охладевшую душу
        Натыкались такие не раз.

        Не тебя я люблю, дорогая,
        Ты лишь отзвук, лишь только тень.
        Мне в лице твоем снится другая,
        У которой глаза - голубень.

        Пусть она и не выглядит кроткой
        И, пожалуй, на вид холодна,
        Но она величавой походкой
        Всколыхнула мне душу до дна.

        Вот такую едва ль отуманишь,
        И не хочешь пойти, да пойдешь,
        Ну а ты даже в сердце не вранишь
        Напоенную ласкою ложь.

        Но и все же, тебя презирая,
        Я смущенно откроюсь навек:
        Если б не было ада и рая,
        Их бы выдумал сам человек.

    1 декабря 1925

«Ты меня не любишь, не жалеешь…»

        Ты меня не любишь, не жалеешь,
        Разве я немного не красив?
        Не смотря в лицо, от страсти млеешь,
        Мне на плечи руки опустив.

        Молодая, с чувственным оскалом,
        Я с тобой не нежен и не груб.
        Расскажи мне, скольких ты ласкала?
        Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?

        Знаю я - они прошли, как тени,
        Не коснувшись твоего огня,
        Многим ты садилась на колени,
        А теперь сидишь вот у меня.

        Пусть твои полузакрыты очи,
        И ты думаешь о ком-нибудь другом,
        Я ведь сам люблю тебя не очень,
        Утопая в дальнем дорогом.

        Этот пыл не называй судьбою,
        Легкодумна вспыльчивая связь, -
        Как случайно встретился с тобою,
        Улыбнусь, спокойно разойдясь.

        Да и ты пойдешь своей дорогой
        Распылять безрадостные дни,
        Только нецелованных не трогай,
        Только негоревших не мани.

        И когда с другим по переулку
        Ты пройдешь, болтая про любовь,
        Может быть, я выйду на прогулку,
        И с тобою встретимся мы вновь.

        Отвернув к другому ближе плечи
        И немного наклонившись вниз,
        Ты мне скажешь тихо: «Добрый вечер…»
        Я отвечу: «Добрый вечер, miss».

        И ничто души не потревожит,
        И ничто ее не бросит в дрожь, -
        Кто любил, уж тот любить не может,
        Кто сгорел, того не подожжешь.

    4 декабря 1925

«Может, поздно, может, слишком рано…»

        Может, поздно, может, слишком рано,
        И о чем не думал много лет,
        Походить я стал на Дон-Жуана,
        Как заправский ветреный поэт.

        Что случилось? Что со мною сталось?
        Каждый день я у других колен.
        Каждый день к себе теряю жалость,
        Не смиряясь с горечью измен.

        Я всегда хотел, чтоб сердце меньше
        Билось в чувствах нежных и простых,
        Что ж ищу в очах я этих женщин
        Легкодумных, лживых и пустых?

        Удержи меня, мое презренье,
        Я всегда отмечен был тобой.
        На душе холодное кипенье
        И сирени шелест голубой.

        На душе - лимонный свет заката,
        И все то же слышно сквозь туман, -
        За свободу в чувствах есть расплата,
        Принимай же вызов, Дон-Жуан!

        И, спокойно вызов принимая,
        Вижу я, что мне одно и то ж -
        Чтить метель за синий цветень мая,
        Звать любовью чувственную дрожь.

        Так случилось, так со мною сталось,
        И с того у многих я колен,
        Чтобы вечно счастье улыбалось,
        Не смиряясь с горечью измен.

    13 декабря 1925

«Я помню, любимая, помню…»

        Я помню, любимая, помню
        Сиянье твоих волос.
        Не радостно и не легко мне
        Покинуть тебя привелось.

        Я помню осенние ночи,
        Березовый шорох теней…
        Пусть дни тогда были короче,
        Луна нам светила длинней.

        Я помню, ты мне говорила:
        «Пройдут голубые года,
        И ты позабудешь, мой милый,
        С другою меня навсегда».

        Сегодня цветущая липа
        Напомнила чувствам опять,
        Как нежно тогда я сыпал

        Цветы на кудрявую прядь.
        И сердце, остыть не готовясь
        И грустно другую любя,
        Как будто любимую повесть
        С другой вспоминает тебя.

    <1925>

«Неуютная жидкая лунность…»

        Неуютная жидкая лунность
        И тоска бесконечных равнин -
        Вот что видел я в резвую юность,
        Что, любя, проклинал не один.

        По дорогам усохшие вербы
        И тележная песня колес…
        Ни за что не хотел я теперь бы
        Чтоб мне слушать ее привелось.

        Равнодушен я стал к лачугам,
        И очажный огонь мне не мил.
        Даже яблонь весеннюю вьюгу
        Я за бедность полей разлюбил.

        Мне теперь по душе иное.
        И в чахоточном свете луны
        Через каменное и стальное
        Вижу мощь я родной стороны.

        Полевая Россия! Довольно
        Волочиться сохой по полям!
        Нищету твою видеть больно
        И березам и тополям.

        Я не знаю, что будет со мною…
        Может, в новую жизнь не гожусь,
        Но и все же хочу я стальною
        Видеть бедную, нищую Русь.

        И, внимая моторному лаю
        В сонме вьюг, в сонме бурь и гроз,
        Ни за что я теперь не желаю
        Слушать песню тележных колес.

    1925

«Тихий ветер. Вечер сине-хмурый…»

        Тихий ветер. Вечер сине-хмурый.
        Я смотрю широкими глазами.
        В Персии такие ж точно куры,
        Как у нас в соломенной Рязани.

        Тот же месяц, только чуть пошире,
        Чуть желтее и с другого края.
        Мы с тобою любим в этом мире
        Одинаково со всеми, дорогая.

        Ночи теплые,  - не в воле я, не в силах,
        Не могу не прославлять, не петь их.
        Так же девушки здесь обнимают милых
        До вторых до петухов, до третьих.

        Ах, любовь! Она ведь всем знакома,
        Это чувство знают даже кошки,
        Только я с отчизной и без дома
        От нее сбираю скромно крошки.

        Счастья нет. Но горевать не буду -
        Есть везде родные сердцу куры,
        Для меня рассеяны повсюду
        Молодые чувственные дуры.

        С ними я все радости приемлю
        И для них лишь говорю стихами:
        Оттого, знать, люди любят землю,
        Что она пропахла петухами.

    <1925>

«Кто я? Что я? Только лишь мечтатель…»

        Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,
        Перстень счастья ищущий во мгле,
        Эту жизнь живу я словно кстати,
        Заодно с другими на земле.

        И с тобой целуюсь по привычке,
        Потому что многих целовал,
        И, как будто зажигая спички,
        Говорю любовные слова.

        «Дорогая», «милая», «навеки»,
        А в уме всегда одно и то ж,
        Если тронуть страсти в человеке,
        То, конечно, правды не найдешь.

        Оттого душе моей не жестко
        Ни желать, ни требовать огня,
        Ты, моя ходячая березка,
        Создана для многих и меня.

        Но, всегда ища себе родную
        И томясь в неласковом плену,
        Я тебя нисколько не ревную,
        Я тебя нисколько не кляну.

        Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,
        Синь очей утративший во мгле,
        И тебя любил я только кстати,
        Заодно с другими на земле.

    <1925>

«Заря окликает другую…»

        Заря окликает другую,
        Дымится овсяная гладь…
        Я вспомнил тебя, дорогую,
        Моя одряхлевшая мать.

        Как прежде ходя на пригорок,
        Костыль свой сжимая в руке,
        Ты смотришь на лунный опорок,
        Плывущий по сонной реке.

        И думаешь горько, я знаю,
        С тревогой и грустью большой,
        Что сын твой по отчему краю
        Совсем не болеет душой.

        Потом ты идешь до погоста
        И, в камень уставясь в упор,
        Вздыхаешь так нежно и просто
        За братьев моих и сестер.

        Пускай мы росли ножевые,
        А сестры росли, как май,
        Ты все же глаза живые
        Печально не подымай.

        Довольно скорбеть! Довольно!
        И время тебе подсмотреть,
        Что яблоне тоже больно
        Терять своих листьев медь.

        Ведь радость бывает редко,
        Как вешняя звень поутру,
        И мне - чем сгнивать на ветках -
        Уж лучше сгореть на ветру.

    <1925>

        Письмо к сестре

        О Дельвиге писал наш Александр,
        О черепе выласкивал он
        Строки.
        Такой прекрасный и такой далекий,
        Но все же близкий,
        Как цветущий сад!

        Привет, сестра!
        Привет, привет!
        Крестьянин я иль не крестьянин?!
        Ну как теперь ухаживает дед
        За вишнями у нас, в Рязани?

        Ах, эти вишни!
        Ты их не забыла?
        И сколько было у отца хлопот,
        Чтоб наша тощая
        И рыжая кобыла
        Выдергивала плугом корнеплод.

        Отцу картофель нужен
        Нам был нужен сад.
        И сад губили,
        Да, губили, душка!
        Об этом знает мокрая подушка
        Немножко… Семь…
        Иль восемь лет назад.

        Я помню праздник,
        Звонкий праздник мая.
        Цвела черемуха,
        Цвела сирень.
        И, каждую березку обнимая,
        Я был пьяней,
        Чем синий день.

        Березки!
        Девушки-березки!
        Их не любить лишь может тот,
        Кто даже в ласковом подростке
        Предугадать не может плод.

        Сестра! Сестра!
        Друзей так в жизни мало!
        Как и на всех,
        На мне лежит печать…
        Коль сердце нежное твое
        Устало,
        Заставь его забыть и замолчать.

        Ты Сашу знаешь.
        Саша был хороший.
        И Лермонтов
        Был Саше по плечу.
        Но болен я…
        Сиреневой порошей
        Теперь лишь только
        Душу излечу.

        Мне жаль тебя.
        Останешься одна,
        А я готов дойти
        Хоть до дуэли.
        «Блажен, кто не допил до дна»[1 - Слова Пушкина.  - Примеч. С. Есенина.]
        И не дослушал глас свирели.

        Но сад наш!..
        Сад…
        Ведь и по нем весной
        Пройдут твои
        Заласканные дети.
        О!
        Пусть они
        Помянут невпопад,
        Что жили…

        Чудаки на свете.

    <1925>

        Мой путь

        Жизнь входит в берега.
        Села давнишний житель,
        Я вспоминаю то,
        Что видел я в краю.
        Стихи мои,
        Спокойно расскажите
        Про жизнь мою.

        Изба крестьянская.
        Хомутный запах дегтя,
        Божница старая,
        Лампады кроткий свет.
        Как хорошо,
        Что я сберег те
        Все ощущенья детских лет.

        Под окнами
        Костер метели белой.
        Мне девять лет.
        Лежанка, бабка, кот…
        И бабка что-то грустное
        Степное пела,
        Порой зевая

        Метель ревела.
        Под оконцем
        Как будто бы плясали мертвецы.
        Тогда империя
        Вела войну с японцем,
        И всем далекие
        Мерещились кресты.

        Тогда не знал я
        Черных дел России.
        Не знал, зачем
        И почему война.
        Рязанские поля,
        Где мужики косили,
        Где сеяли свой хлеб,
        Была моя страна.

        Я помню только то,
        Что мужики роптали,
        Бранились в черта,
        В бога и в царя.
        Но им в ответ
        Лишь улыбались дали
        Да наша жидкая
        Лимонная заря.

        Тогда впервые
        С рифмой я схлестнулся.
        Тогда впервые
        С рифмой я схлестнулся.
        От сонма чувств
        Вскружилась голова.
        И я сказал:
        Коль этот зуд проснулся,
        Всю душу выплещу в слова.

        Года далекие,
        Теперь вы как в тумане.
        И помню, дед мне
        С грустью говорил:
        «Пустое дело…
        Ну а если тянет -
        Пиши про рожь,
        Но больше про кобыл».

        Тогда в мозгу,
        Влеченьем к музе сжатом,
        Текли мечтанья
        В тайной тишине,
        Что буду я
        Известным и богатым
        И будет памятник
        Стоять в Рязани мне.

        В пятнадцать лет
        Взлюбил я до печенок
        И сладко думал,
        Лишь уединюсь,
        Что я на этой
        Лучшей из девчонок,
        Достигнув возраста, женюсь.
        ……………………

        Года текли.
        Года меняют лица -
        Другой на них
        Ложится свет.
        Мечтатель сельский -
        Я в столице
        Стал первокласснейший поэт.

        И, заболев
        Писательскою скукой,
        Пошел скитаться я
        Средь разных стран,
        Не веря встречам,
        Не томясь разлукой,
        Считая мир весь за обман,

        Тогда я понял,
        Что такое Русь.
        Я понял, что такое слава.
        И потому мне
        В душу грусть
        Вошла, как горькая отрава.

        На кой мне черт,
        Что я поэт!..
        И без меня в достатке дряни.
        Пускай я сдохну,
        Только…
        Нет,
        Не ставьте памятник в Рязани!

        Россия… Царщина…
        Тоска…
        И снисходительность дворянства.
        Ну что ж!
        Так принимай, Москва,
        Отчаянное хулиганство.

        Посмотрим -
        Кто кого возьмет!
        И вот в стихах моих
        Забила
        В салонный вылощенный
        Сброд
        Мочой рязанская кобыла.

        Не нравится?
        Да, вы правы -
        Привычка к Лориган
        И к розам…
        Но этот хлеб,
        Что жрете вы, -
        Ведь мы его того-с…
        Навозом…

        Еще прошли года.
        В годах такое было,
        О чем в словах
        Всего не рассказать:
        На смену царщине
        С величественной силой
        Рабочая предстала рать.

        Устав таскаться
        По чужим пределам,
        Вернулся я
        В родимый дом.
        Зеленокосая,
        В юбчонке белой
        Стоит береза над прудом.

        Уж и береза!
        Чудная… А груди…
        Таких грудей
        У женщин не найдешь.
        С полей обрызганные солнцем
        Люди
        Везут навстречу мне
        В телегах рожь.

        Им не узнать меня,
        Я им прохожий.
        Но вот проходит
        Баба, не взглянув.
        Какой-то ток
        Невыразимой дрожи
        Я чувствую во всю спину.

        Ужель она?
        Ужели не узнала?
        Ну и пускай,
        Пускай себе пройдет…
        И без меня ей
        Горечи немало -
        Недаром лег
        Страдальчески так рот.

        По вечерам,
        Надвинув ниже кепи,
        Чтобы не выдать
        Холода очей, -
        Хожу смотреть я
        Ну что же?
        Молодость прошла!
        Пора приняться мне
        За дело,
        Чтоб озорливая душа
        Уже по-зрелому запела.

        И пусть иная жизнь села
        Меня наполнит
        Новой силой,
        Как раньше
        К славе привела
        Родная русская кобыла.

    <1925>

«До свиданья, друг мой, до свиданья…»

        До свиданья, друг мой, до свиданья.
        Милый мой, ты у меня в груди.
        Предназначенное расставанье
        Обещает встречу впереди.

        До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
        Не грусти и не печаль бровей, -
        В этой жизни умирать не ново,
        Но и жить, конечно, не новей.

    Декабрь 1925

        Частушки. Девичьи полюбовные

* * *

        Из колодца вода льется,
        Вода волноватая.
        Мил напьется, подерется,
        А я виноватая.

* * *

        - Дорогой, куда пошел?
        - Дорогая, по воду.
        - Дорогой, не простудись
        - По такому холоду.

* * *

        Сидела на бочке.
        Румяные щечки.
        Люди скажут - «навелась».
        Я ж такая родилась.

* * *

        Милый ходит за сохой,
        Машет мне косынкой.
        Милый любит всей душой,
        А я половинкой.

* * *

        Рассыпься, горох,
        По чистому блюду.
        Я любила всех подряд,
        Теперя не буду.

* * *

        Полоскала я платочек,
        Полоскала - вешала.
        Не любила я мил?го,
        Лишь словами тешила.

* * *

        С гор потоки, с гор потоки,
        С гор холодная вода.
        Насмеялся дрянь-мальчишка,
        А хороший никогда.

* * *

        Ай, лед хрустит,
        И вода льется.
        Ты не думай, не гадай -
        Дело не сойдется.

* * *

        Ах, платочек-летуночек,
        Обучи меня летать.
        Не высоко, не далеко
        Только милого видать.

* * *

        Милый пишет письмецо:
        «Не потеряла ли кольцо?»
        А я на толево пишу -
        На правой рученьке ношу.

* * *

        - Милая подруженька,
        Чем ты набелилася?
        - Я коровушку доила,
        Молочком умылася.

* * *

        Маменька ругается,
        Куда платки деваются.
        Сама не догадается,
        Что милый утирается.

* * *

        С крыши капала вода,
        Милый спрашивал года.
        - Скажи, милка, сколько лет,
        Повенчают али нет?

* * *

        Дайте ходу пароходу,
        Натяните паруса.
        Не за всё дружка любила -
        За кудрявы волоса.

* * *

        Не тобой дорога мята,
        Не тебе по ней ходить,
        Не тобою я занята,
        Не тебе меня любить.

* * *

        На оконышке цветочек,
        Словно бархатиночка.
        Оттого милой не любит,
        Что я сиротиночка.

* * *

        Я свои перчаточки
        Отдала Васяточке:
        Я на то надеюся -
        Пойду плясать, согреюся.

* * *

        Я плясала, топала,
        Я любила сокола,
        Я такого сокола -
        Ростом невысокого.

* * *

        Скоро, скоро Троица,
        Береза принакроется.
        Скоро миленький приедет,
        Сердце успокоится.

        Милая сестрица,
        Давай с тобой делиться:
        Тебе соху, борону,
        Мне чужую сторону.

* * *

        Милая, духаная,
        Соломой напиханая,
        Ликом наведенная,
        Скажи, в кого влюбленная?

* * *

        Милый мой, хороший мой,
        Мне с тобой не сговорить.
        Отпусти меня пораньше,
        Мне коровушку доить.

* * *

        Плясала вприсядку,
        Любила Васятку.
        Теперя Васятку -
        Под левую пятку.

* * *

        Неужели сад завянет,
        В саду листья опадут?
        Неужели не за Ваню
        Меня замуж отдадут!

        notes

        Примечания

1

        Слова Пушкина.  - Примеч. С. Есенина.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к