Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Лирика Сергей Александрович Есенин

        В книгу вошли лучшие лирические стихотворения Сергея Есенина.

«Клен ты мой опавший...», «Письмо к матери», «Не жалею, не зову, не плачу...» - эти и другие стихотворения, положенные на музыку, стали поистине народными песнями.

        Сергей Есенин
        Лирика

        СТИХОТВОРЕНИЯ

* * *

        Вот уж вечер. Роса
        Блестит на крапиве.
        Я стою у дороги,
        Прислонившись к иве.

        От луны свет большой
        Прямо на нашу крышу.
        Где-то песнь соловья
        Вдалеке я слышу.

        Хорошо и тепло,
        Как зимой у печки.
        И березы стоят,
        Как большие свечки.

        И вдали за рекой,
        Видно, за опушкой,
        Сонный сторож стучит
        Мертвой колотушкой.

1910

* * *

        Выткался на озере алый свет зари.
        На бору со звонами плачут глухари.

        Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
        Только мне не плачется - на душе светло.

        Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,
        Сядем в копны свежие под соседний стог.

        Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
        Хмельному от радости пересуду нет.

        Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты,
        Унесу я пьяную до утра в кусты.

        И пускай со звонами плачут глухари,
        Есть тоска веселая в алостях зари.

1910

* * *

        Сыплет черемуха снегом,
        Зелень в цвету и росе.
        В поле, склоняясь к побегам,
        Ходят грачи в полосе.

        Никнут шелковые травы,
        Пахнет смолистой сосной.
        Ой вы, луга и дубравы, -
        Я одурманен весной.

        Радуют тайные вести,
        Светятся в душу мою.
        Думаю я о невесте,
        Только о ней лишь пою.

        Сыпь ты, черемуха, снегом,
        Пойте вы, птахи, в лесу.
        По полю зыбистым бегом
        Пеной я цвет разнесу.

1910

* * *

        Хороша была Танюша, краше не было в селе,
        Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.
        У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру.
        Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.

        Вышел парень, поклонился кучерявой головой:

«Ты прощай ли, моя радость, я женюся на другой».
        Побледнела, словно саван, схолодела, как роса.
        Душегубкою-змеею развилась ее коса.

«Ой ты, парень синеглазый, не в обиду я скажу,
        Я пришла тебе сказаться: за другого выхожу».
        Не заутренние звоны, а венчальный переклик,
        Скачет свадьба на телегах, верховые прячут лик.

        Не кукушки загрустили - плачет Танина родня,
        На виске у Тани рана от лихого кистеня.
        Алым венчиком кровинки запеклися на челе, -
        Хороша была Танюша, краше не было в селе.

1911

        МИКОЛА

1

        В шапке облачного скола,
        В лапоточках, словно тень,
        Ходит милостник Микола
        Мимо сел и деревень.

        На плечах его котомка,
        Стягловица в две тесьмы,
        Он идет, поет негромко
        Иорданские псалмы.

        Злые скорби, злое горе
        Даль холодная впила;
        Загораются, как зори,

        В синем небе купола.
        Наклонивши лик свой кроткий,
        Дремлет ряд плакучих ив,
        И, как шелковые четки,
        Веток бисерный извив.

        Ходит ласковый угодник,
        Пот елейный льет с лица:

«Ой ты, лес мой, хороводник,
        Прибаюкай пришлеца».

2

        Заневестилася кругом
        Роща елей и берез.
        По кустам зеленым лугом
        Льнут охлопья синих рос.

        Тучка тенью расколола
        Зеленистый косогор...
        Умывается Микола
        Белой пеной из озер.

        Под березкою-невестой,
        За сухим посошником,
        Утирается берестой,
        Словно мягким рушником.

        И идет стопой неспешной
        По селеньям, пустырям:

«Я, жилец страны нездешной,
        Прохожу к монастырям».

        Высоко стоит злотравье,
        Спорынья кадит туман:

«Помолюсь схожу за здравье
        Православных христиан».

3

        Ходит странник по дорогам,
        Где зовут его в беде,
        И с земли гуторит с Богом
        В белой туче-бороде.

        Говорит Господь с престола,
        Приоткрыв окно за рай:

«О мой верный раб, Микола,
        Обойди ты русский край.

        Защити там в черных бедах
        Скорбью вытерзанный люд.
        Помолись с ним о победах
        И за нищий их уют».

        Ходит странник по трактирам,
        Говорит, завидя сход:

«Я пришел к вам, братья, с миром -
        Исцелить печаль забот.

        Ваши души к подорожью
        Тянет с посохом сума.
        Собирайте милость Божью
        Спелой рожью в закрома».

4

        Горек запах черной гари,
        Осень рощи подожгла.
        Собирает странник тварей,
        Кормит просом с подола.

«Ой, прощайте, белы птахи,
        Прячьтесь, звери, в терему.
        Темный бор, - щекочут свахи, -
        Сватай девицу-зиму».

«Всем есть место, всем есть логов,
        Открывай, земля, им грудь!
        Я - слуга давнишний Богов -
        В Божий терем правлю путь».

        Звонкий мрамор белых лестниц
        Протянулся в райский сад;
        Словно космища кудесниц,
        Звезды в яблонях висят.

        На престоле светит зорче
        В алых ризах кроткий Спас;

«Миколае-чудотворче,
        Помолись ему за нас».

5

        Кроют зори райский терем,
        У окошка Божья мать
        Голубей сзывает к дверям
        Рожь зернистую клевать.

«Клюйте, ангельские птицы:
        Колос - жизненный полет».
        Ароматней медуницы
        Пахнет жней веселых пот.

        Кружевами лес украшен,
        Ели словно купина.
        По лощинам черных пашен -
        Пряжа выснежного льна.

        Засучивши с рожью полы,
        Пахаря трясут лузгу,
        В честь угодника Миколы
        Сеют рожью на снегу.

        И, как по траве окосья
        В вечереющий покос,
        На снегу звенят колосья
        Под косницами берез.

1913 - <август 1914>

        ПОРОША

        Еду. Тихо. Слышны звоны
        Под копытом на снегу,
        Только серые вороны
        Расшумелись на лугу.

        Заколдован невидимкой,
        Дремлет лес под сказку сна,
        Словно белою косынкой
        Подвязалася сосна.

        Понагнулась, как старушка,
        Оперлася на клюку,
        А над самою макушкой
        Долбит дятел на суку.

        Скачет конь, простору много,
        Валит снег и стелет шаль.
        Бесконечная дорога
        Убегает лентой вдаль.

1914

        КУЗНЕЦ

        Душно в кузнице угрюмой,
        И тяжел несносный жар,
        И от визга и от шума
        В голове стоит угар.
        К наковальне наклоняясь,
        Машут руки кузнеца,
        Сетью красной рассыпаясь,
        Вьются искры у лица.
        Взор отважный и суровый
        Блещет радугой огней,
        Словно взмах орла, готовый
        Унестись за даль морей...
        Куй, кузнец, рази ударом,
        Пусть с лица струится пот.
        Зажигай сердца пожаром,
        Прочь от горя и невзгод!
        Закали свои порывы,
        Преврати порывы в сталь
        И лети мечтой игривой
        Ты в заоблачную даль.
        Там вдали, за черной тучей,
        За порогом хмурых дней,
        Реет солнца блеск могучий
        Над равнинами полей.
        Тонут пастбища и нивы
        В голубом сиянье дня,
        И над пашнею счастливо
        Созревают зеленя.
        Взвейся к солнцу с новой силой,
        Загорись в его лучах.
        Прочь от робости постылой,
        Сбрось скорей постыдный страх.

1914

* * *

        Край любимый! Сердцу снятся
        Скирды солнца в водах лонных.
        Я хотел бы затеряться
        В зеленях твоих стозвонных.

        По меже, на перемётке,
        Резеда и риза кашки.
        И вызванивают в чётки
        Ивы - кроткие монашки.

        Курит облаком болото,
        Гарь в небесном коромысле.
        С тихой тайной для кого-то
        Затаил я в сердце мысли.

        Всё встречаю, всё приемлю,
        Рад и счастлив душу вынуть.
        Я пришел на эту землю,
        Чтоб скорей ее покинуть.

1914

* * *

        Пойду в скуфье смиренным иноком
        Иль белобрысым босяком -
        Туда, где льется по равнинам
        Березовое молоко.

        Хочу концы земли измерить,
        Доверясь призрачной звезде,
        И в счастье ближнего поверить
        В звенящей рожью борозде.

        Рассвет рукой прохлады росной
        Сшибает яблоки зари.
        Сгребая сено на покосах,
        Поют мне песни косари.

        Глядя на кольца лычных прясел,
        Я говорю с самим собой:
        Счастлив, кто жизнь свою украсил
        Бродяжной палкой и сумой.

        Счастлив, кто в радости убогой,
        Живя без друга и врага,
        Пройдет проселочной дорогой,
        Молясь на копны и стога.

1914

* * *

        Шел Господь пытать людей в любови,
        Выходил он нищим на кулижку.
        Старый дед на пне сухом, в дуброве,
        Жамкал деснами зачёрствелую пышку.

        Увидал дед нищего дорогой,
        На тропинке, с клюшкою железной,
        И подумал: «Вишь, какой убогой, -
        Знать, от голода качается, болезный».

        Подошел Господь, скрывая скорбь и муку:
        Видно, мол, сердца их не разбудишь...
        И сказал старик, протягивая руку:

«На, пожуй... маленько крепче будешь».

1914

        В ХАТЕ

        Пахнет рыхлыми драчёнами;
        У порога в дежке квас,
        Над печурками точеными
        Тараканы лезут в паз.

        Вьется сажа над заслонкою,
        В печке нитки пепелиц,
        А на лавке за солонкою -
        Шелуха сырых яиц.

        Мать с ухватами не сладится,
        Нагибается низко,
        Старый кот к махотке крадется
        На парное молоко.

        Квохчут куры беспокойные
        Над оглоблями сохи,
        На дворе обедню стройную
        Запевают петухи.

        А в окне на сени скатые,
        От пугливой шумоты,
        Из углов щенки кудлатые
        Заползают в хомуты.

1914

* * *

        Я - пастух; мои палаты -
        Межи зыбистых полей,
        По горам зеленым - скаты
        С гарком гулких дупелей.

        Вяжут кружево над лесом
        В желтой пене облака.
        В тихой дреме над навесом
        Слышу шепот сосняка.

        Светят зелено в сутёмы
        Под росою тополя.
        Я - пастух; мои хоромы -
        В мягкой зелени поля.

        Говорят со мной коровы
        На кивливом языке.
        Духовитые дубровы
        Кличут ветками к реке.

        Позабыв людское горе,
        Сплю на вырублях сучья.
        Я молюсь на алы зори,
        Причащаюсь у ручья.

1914

* * *

        Край ты мой заброшенный,
        Край ты мой, пустырь,
        Сенокос некошеный,
        Лес да монастырь.

        Избы забоченились,
        А и всех-то пять.
        Крыши их запенились
        В заревую гать.

        Под соломой-ризою
        Выструги стропил,
        Ветер плесень сизую
        Солнцем окропил.

        В окна бьют без промаха
        Вороны крылом,
        Как метель, черемуха
        Машет рукавом.

        Уж не сказ ли в прутнике
        Жисть твоя и быль,
        Что под вечер путнику
        Нашептал ковыль?

1914

* * *

        Черная, потом пропахшая выть!
        Как мне тебя не ласкать, не любить?

        Выйду на озеро в синюю гать,
        К сердцу вечерняя льнет благодать.

        Серым веретьем стоят шалаши,
        Глухо баюкают хлюпь камыши.
        Красный костер окровил таганы,
        В хворосте белые веки луны.

        Тихо, на корточках, в пятнах зари
        Слушают сказ старика косари.

        Где-то вдали, на кукане реки,
        Дрёмную песню поют рыбаки.

        Оловом светится лужная голь...
        Грустная песня, ты - русская боль.

1914

* * *

        Топи да болота,
        Синий плат небес.
        Хвойной позолотой
        Взвенивает лес.

        Тенькает синица
        Меж лесных кудрей,
        Темным елям снится
        Гомон косарей.

        По лугу со скрипом
        Тянется обоз -
        Суховатой липой
        Пахнет от колес.

        Слухают ракиты
        Посвист ветряной...
        Край ты мой забытый,
        Край ты мой родной!..

1914

        РУСЬ

1

        Потонула деревня в ухабинах,
        Заслонили избенки леса.
        Только видно, на кочках и впадинах,
        Как синеют кругом небеса.

        Воют в сумерки долгие, зимние,
        Волки грозные с тощих полей.
        По дворам в погорающем инее
        Над застрехами храп лошадей.

        Как совиные глазки, за ветками
        Смотрят в шали пурги огоньки.
        И стоят за дубровными сетками,
        Словно нечисть лесная, пеньки.

        Запугала нас сила нечистая,
        Что ни прорубь - везде колдуны.
        В злую заморозь, в сумерки мглистые
        На березках висят галуны.

2

        Но люблю тебя, родина кроткая!
        А за что - разгадать не могу.
        Весела твоя радость короткая
        С громкой песней весной на лугу.

        Я люблю над покосной стоянкою
        Слушать вечером гуд комаров.
        А как гаркнут ребята тальянкою,
        Выйдут девки плясать у костров.

        Загорятся, как черна смородина,
        Угли-очи в подковах бровей.
        Ой ты, Русь моя, милая родина,
        Сладкий отдых в шелку купырей.

3

        Понакаркали черные вороны:
        Грозным бедам широкий простор.
        Крутит вихорь леса во все стороны,
        Машет саваном пена с озер.

        Грянул гром, чашка неба расколота,
        Тучи рваные кутают лес.
        На подвесках из легкого золота
        Закачались лампадки небес.

        Повестили под окнами сотские
        Ополченцам идти на войну.
        Загыгыкали бабы слободские,
        Плач прорезал кругом тишину.

        Собиралися мирные пахари
        Без печали, без жалоб и слез,
        Клали в сумочки пышки на сахаре
        И пихали на кряжистый воз.

        По селу до высокой околицы
        Провожал их огулом народ...
        Вот где, Русь, твои добрые молодцы,
        Вся опора в годину невзгод.

4

        Затомилась деревня невесточкой -
        Как-то милые в дальнем краю?
        Отчего не уведомят весточкой, -
        Не погибли ли в жарком бою?

        В роще чудились запахи ладана,
        В ветре бластились стуки костей.
        И пришли к ним нежданно-негаданно
        С дальней волости груды вестей.

        Сберегли по ним пахари памятку,
        С потом вывели всем по письму.
        Подхватили тут родные грамотку,
        За ветловую сели тесьму.

        Собралися над четницей Лушею
        Допытаться любимых речей.
        И на корточках плакали, слушая,
        На успехи родных силачей.

5

        Ах, поля мои, борозды милые,
        Хороши вы в печали своей!
        Я люблю эти хижины хилые
        С поджиданьем седых матерей.

        Припаду к лапоточкам берестяным,
        Мир вам, грабли, коса и соха!
        Я гадаю по взорам невестиным
        На войне о судьбе жениха.

        Помирился я с мыслями слабыми,
        Хоть бы стать мне кустом у воды.
        Я хочу верить в лучшее с бабами,
        Тепля свечку вечерней звезды.

        Разгадал я их думы несметные,
        Не спугнет их ни гром и ни тьма.
        За сохою под песни заветные
        Не причудится смерть и тюрьма.

        Они верили в эти каракули,
        Выводимые с тяжким трудом,
        И от счастья и радости плакали,
        Как в засуху над первым дождем.

        А за думой разлуки с родимыми
        В мягких травах, под бусами рос,
        Им мерещился в далях за дымами
        Над лугами веселый покос.

        Ой ты, Русь, моя родина кроткая,
        Лишь к тебе я любовь берегу.
        Весела твоя радость короткая
        С громкой песней весной на лугу.

1914

        ЧЕРЕМУХА

        Черемуха душистая
        С весною расцвела
        И ветки золотистые,
        Что кудри, завила.
        Кругом роса медвяная
        Сползает по коре,
        Под нею зелень пряная
        Сияет в серебре.
        А рядом, у проталинки,
        В траве, между корней,
        Бежит, струится маленький
        Серебряный ручей.
        Черемуха душистая,
        Развесившись, стоит,
        А зелень золотистая
        На солнышке горит.
        Ручей волной гремучею
        Все ветки обдает
        И вкрадчиво под кручею
        Ей песенки поет.

1915

* * *

        В том краю, где желтая крапива
        И сухой плетень,
        Приютились к вербам сиротливо
        Избы деревень.

        Там в полях, за синей гущей лога,
        В зелени озер,
        Пролегла песчаная дорога
        До сибирских гор.

        Затерялась Русь в Мордве и Чуди,
        Нипочем ей страх.
        И идут по той дороге люди,
        Люди в кандалах.

        Все они убийцы или воры,
        Как судил им рок.
        Полюбил я грустные их взоры
        С впадинами щек.

        Много зла от радости в убийцах,
        Их сердца просты,
        Но кривятся в почернелых лицах
        Голубые рты.

        Я одну мечту, скрывая, нежу,
        Что я сердцем чист.
        Но и я кого-нибудь зарежу
        Под осенний свист.

        И меня по ветряному свею,
        По тому ль песку,
        Поведут с веревкою на шее
        Полюбить тоску.
        И когда с улыбкой мимоходом
        Распрямлю я грудь,
        Языком залижет непогода
        Прожитой мой путь.

1915

        КОРОВА

        Дряхлая, выпали зубы,
        Свиток годов на рогах.
        Бил ее выгонщик грубый
        На перегонных полях.

        Сердце неласково к шуму,
        Мыши скребут в уголке.
        Думает грустную думу
        О белоногом телке.

        Не дали матери сына,
        Первая радость не впрок.
        И на колу под осиной
        Шкуру трепал ветерок.

        Скоро на гречневом свее,
        С той же сыновней судьбой,
        Свяжут ей петлю на шее
        И поведут на убой.

        Жалобно, грустно и тоще
        В землю вопьются рога...
        Снится ей белая роща
        И травяные луга.

1915

        ПЕСНЬ О СОБАКЕ

        Утром в ржаном закуте,
        Где златятся рогожи в ряд,
        Семерых ощенила сука,
        Рыжих семерых щенят.

        До вечера она их ласкала,
        Причесывая языком,
        И струился снежок подталый
        Под теплым ее животом.

        А вечером, когда куры
        Обсиживают шесток,
        Вышел хозяин хмурый,
        Семерых всех поклал в мешок.

        По сугробам она бежала,
        Поспевая за ним бежать...
        И так долго, долго дрожала
        Воды незамерзшей гладь.

        А когда чуть плелась обратно,
        Слизывая пот с боков,
        Показался ей месяц над хатой
        Одним из ее щенков.

        В синюю высь звонко
        Глядела она, скуля,
        А месяц скользил тонкий
        И скрылся за холм в полях.

        И глухо, как от подачки,
        Когда бросят ей камень в смех,
        Покатились глаза собачьи
        Золотыми звездами в снег.

1915

        ОСЕНЬ

        Р. В. Иванову
        Тихо в чаще можжевеля по обрыву.
        Осень - рыжая кобыла - чешет гриву.

        Над речным покровом берегов
        Слышен синий лязг ее подков.

        Схимник-ветер шагом осторожным
        Мнет листву по выступам дорожным

        И целует на рябиновом кусту
        Язвы красные незримому Христу.

1914 -1916

* * *

        За темной прядью перелесиц,
        В неколебимой синеве,
        Ягненочек кудрявый - месяц
        Гуляет в голубой траве.

        В затихшем озере с осокой
        Бодаются его рога, -
        И кажется с тропы далекой -
        Вода качает берега.

        А степь под пологом зеленым
        Кадит черемуховый дым
        И за долинами по склонам
        Свивает полымя над ним.

        О сторона ковыльной пущи,
        Ты сердцу ровностью близка,
        Но и в твоей таится гуще
        Солончаковая тоска.

        И ты, как я, в печальной требе,
        Забыв, кто друг тебе и враг,
        О розовом тоскуешь небе
        И голубиных облаках.

        Но и тебе из синей шири
        Пугливо кажет темнота
        И кандалы твоей Сибири,
        И горб Уральского хребта.

1915 -1916

* * *

        Не бродить, не мять в кустах багряных
        Лебеды и не искать следа.
        Со снопом волос твоих овсяных
        Отоснилась ты мне навсегда.

        С алым соком ягоды на коже,
        Нежная, красивая, была
        На закат ты розовый похожа
        И, как снег, лучиста и светла.

        Зерна глаз твоих осыпались, завяли,
        Имя тонкое растаяло, как звук,
        Но остался в складках смятой шали
        Запах меда от невинных рук.

        В тихий час, когда заря на крыше,
        Как котенок, моет лапкой рот,
        Говор кроткий о тебе я слышу
        Водяных поющих с ветром сот.

        Пусть порой мне шепчет синий вечер,
        Что была ты песня и мечта,
        Всё ж, кто выдумал твой гибкий стан
        и плечи -
        К светлой тайне приложил уста.

        Не бродить, не мять в кустах багряных
        Лебеды и не искать следа.
        Со снопом волос твоих овсяных
        Отоснилась ты мне навсегда.

1915 -1916

* * *

        Устал я жить в родном краю
        В тоске по гречневым просторам,
        Покину хижину мою,
        Уйду бродягою и вором.

        Пойду по белым кудрям дня
        Искать убогое жилище.
        И друг любимый на меня
        Наточит нож за голенище.

        Весной и солнцем на лугу
        Обвита желтая дорога,
        И та, чье имя берегу,
        Меня прогонит от порога.

        И вновь вернусь я в отчий дом,
        Чужою радостью утешусь,
        В зеленый вечер под окном
        На рукаве своем повешусь.

        Седые вербы у плетня
        Нежнее головы наклонят.
        И необмытого меня
        Под лай собачий похоронят.

        А месяц будет плыть и плыть,
        Роняя весла по озерам,
        И Русь все так же будет жить,
        Плясать и плакать у забора.

1916

* * *

        Запели тёсаные дроги,
        Бегут равнины и кусты.
        Опять часовни на дороге
        И поминальные кресты.

        Опять я теплой грустью болен
        От овсяного ветерка.
        И на известку колоколен
        Невольно крестится рука.

        О Русь - малиновое поле
        И синь, упавшая в реку, -
        Люблю до радости и боли
        Твою озерную тоску.

        Холодной скорби не измерить,
        Ты на туманном берегу.
        Но не любить тебя, не верить -
        Я научиться не могу.

        И не отдам я эти цепи,
        И не расстанусь с долгим сном,
        Когда звенят родные степи
        Молитвословным ковылем.

1916

* * *

        Проплясал, проплакал дождь весенний,
        Замерла гроза.
        Скучно мне с тобой, Сергей Есенин,
        Подымать глаза...

        Скучно слушать под небесным древом
        Взмах незримых крыл:
        Не разбудишь ты своим напевом
        Дедовских могил!

        Привязало, осаднило слово
        Даль твоих времен.
        Не в ветрах, а, знать, в томах тяжелых
        Прозвенит твой сон.

        Кто-то сядет, кто-то выгнет плечи,
        Вытянет персты.
        Близок твой кому-то красный вечер,
        Да не нужен ты.

        Всколыхнет он Брюсова и Блока,
        Встормошит других.
        Но все так же день взойдет с востока,
        Так же вспыхнет миг.

        Не изменят лик земли напевы,
        Не стряхнут листа...
        Навсегда твои пригвождены ко древу
        Красные уста.

        Навсегда простер глухие длани
        Звездный твой Пилат.
        Или, Или, лама савахфани,
        Отпусти в закат.

1916 -1917

        ТОВАРИЩ

        Он был сыном простого рабочего,
        И повесть о нем очень короткая.
        Только и было в нем, что волосы, как ночь,
        Да глаза голубые, кроткие.

        Отец его с утра до вечера
        Гнул спину, чтоб прокормить крошку;
        Но ему делать было нечего,
        И были у него товарищи: Христос да кошка.

        Кошка была старая, глухая,
        Ни мышей, ни мух не слышала,
        А Христос сидел на руках у матери
        И смотрел с иконы на голубей под крышею.

        Жил Мартин, и никто о нем не ведал.
        Грустно стучали дни, словно дождь по железу.
        И только иногда за скудным обедом
        Учил его отец распевать марсельезу.

«Вырастешь, - говорил он, - поймешь...
        Разгадаешь, отчего мы так нищи!»
        И глухо дрожал его щербатый нож
        Над черствой горбушкой насущной пищи.

        Но вот под тесовым
        Окном -
        Два ветра взмахнули
        Крылом;

        То с вешнею полымью
        Вод
        Взметнулся российский
        Народ...

        Ревут валы,
        Поет гроза!
        Из синей мглы
        Горят глаза.

        За взмахом взмах,
        Над трупом труп;
        Ломает страх
        Свой крепкий зуб.

        Всё взлет и взлет,
        Всё крик и крик!
        В бездонный рот
        Бежит родник...

        И вот кому-то пробил
        Последний, грустный час...
        Но верьте, он не сробел
        Пред силой вражьих глаз!

        Душа его, как прежде,
        Бесстрашна и крепка,
        И тянется к надежде
        Бескровная рука.

        Он незадаром прожил,
        Недаром мял цветы;
        Но не на вас похожи
        Угасшие мечты...

        Нечаянно, негаданно
        С родимого крыльца
        Донесся до Мартина
        Последний крик отца.

        С потухшими глазами,
        С пугливой синью губ,
        Упал он на колени,
        Обняв холодный труп.

        Но вот приподнял брови,
        Протер рукой глаза,
        Вбежал обратно в хату
        И стал под образа:

«Исус, Исус, ты слышишь?
        Ты видишь? Я один.
        Тебя зовет и кличет
        Товарищ твой Мартин!

        Отец лежит убитый,
        Но он не пал, как трус,
        Я слышу, он зовет нас,
        О верный мой Исус.

        Зовет он нас на помощь,
        Где бьется русский люд,
        Велит стоять за волю,
        За равенство и труд!..»

        И, ласково приемля
        Речей невинных звук,
        Сошел Исус на землю
        С неколебимых рук.

        Идут рука с рукою,
        А ночь черна, черна!..
        И пыжится бедою
        Седая тишина.

        Мечты цветут надеждой
        Про вечный, вольный рок.
        Обоим нежит вежды
        Февральский ветерок.

        Но вдруг огни сверкнули...
        Залаял медный груз.
        И пал, сраженный пулей,
        Младенец Иисус.

        Слушайте:
        Больше нет воскресенья!
        Тело его предали погребенью:
        Он лежит
        На Марсовом
        Поле.

        А там, где осталась мать,
        Где ему не бывать
        Боле,
        Сидит у окошка
        Старая кошка,
        Ловит лапой луну...

        Ползает Мартин по полу:

«Соколы вы мои, соколы,
        В плену вы,
        В плену!»

        Голос его все глуше, глуше,
        Кто-то давит его, кто-то душит,
        Палит огнем.

        Но спокойно звенит
        За окном,
        То погаснув, то вспыхнув
        Снова,
        Железное
        Слово:

«Рре-эс-пу-у-ублика!»

1917

* * *

        Не напрасно дули ветры,
        Не напрасно шла гроза.
        Кто-то тайный тихим светом
        Напоил мои глаза.

        С чьей-то ласковости внешней
        Отгрустил я в синей мгле
        О прекрасной, но нездешней,
        Неразгаданной земле.

        Не гнетет немая млечность,
        Не тревожит звездный страх.
        Полюбил я мир и вечность,
        Как родительский очаг.

        Все в них благостно и свято,
        Все тревожное светло.
        Плещет рдяный мак заката
        На озерное стекло.

        И невольно в море хлеба
        Рвется образ с языка:
        Отелившееся небо
        Лижет красного телка.

1917

* * *

        О Русь, взмахни крылами,
        Поставь иную крепь!
        С иными именами
        Встает иная степь.

        По голубой долине,
        Меж телок и коров,
        Идет в златой ряднине
        Твой Алексей Кольцов.

        В руках - краюха хлеба,
        Уста - вишневый сок.
        И вызвездило небо
        Пастушеский рожок.

        За ним, с снегов и ветра,
        Из монастырских врат,
        Идет, одетый светом,
        Его середний брат.

        От Ветегры до Шуи
        Он избраздил весь край
        И выбрал кличку - Клюев,
        Смиренный Миколай.

        Монашьи мудр и ласков,
        Он весь в резьбе молвы,
        И тихо сходит пасха
        С бескудрой головы.

        А там, за взгорьем смолым,
        Иду, тропу тая,
        Кудрявый и веселый,
        Такой разбойный я.

        Долга, крута дорога,
        Несчетны склоны гор;
        Но даже с тайной Бога
        Веду я тайно спор.

        Сшибаю камнем месяц
        И на немую дрожь
        Бросаю, в небо свесясь,
        Из голенища нож.

        За мной незримым роем
        Идет кольцо других,
        И далеко по селам
        Звенит их бойкий стих.

        Из трав мы вяжем книги,
        Слова трясем с двух пол.
        И сродник наш, Чапыгин,
        Певуч, как снег и дол.

        Сокройся, сгинь ты, племя
        Смердящих снов и дум!
        На каменное темя
        Несем мы звездный шум.

        Довольно гнить и ноять,
        И славить взлетом гнусь -
        Уж смыла, стерла деготь
        Воспрянувшая Русь.

        Уж повела крылами
        Ее немая крепь!
        С иными именами
        Встает иная степь.

1917

* * *

        Разбуди меня завтра рано,
        О моя терпеливая мать!
        Я пойду за дорожным курганом
        Дорогого гостя встречать.

        Я сегодня увидел в пуще
        След широких колес на лугу.
        Треплет ветер под облачной кущей
        Золотую его дугу.

        На рассвете он завтра промчится,
        Шапку-месяц пригнув под кустом,
        И игриво взмахнет кобылица
        Над равниною красным хвостом.

        Разбуди меня завтра рано,
        Засвети в нашей горнице свет.
        Говорят, что я скоро стану
        Знаменитый русский поэт.

        Воспою я тебя и гостя,
        Нашу печь, петуха и кров...
        И на песни мои прольется
        Молоко твоих рыжих коров.

1917

* * *

        Нивы сжаты, рощи голы,
        От воды туман и сырость.
        Колесом за сини горы
        Солнце тихое скатилось.

        Дремлет взрытая дорога.
        Ей сегодня примечталось,
        Что совсем-совсем немного
        Ждать зимы седой осталось.

        Ах, и сам я в чаще звонкой
        Увидал вчера в тумане:
        Рыжий месяц жеребенком
        Запрягался в наши сани.

1917

* * *

        О верю, верю, счастье есть!
        Еще и солнце не погасло.
        Заря молитвенником красным
        Пророчит благостную весть.
        О верю, верю, счастье есть.

        Звени, звени, златая Русь,
        Волнуйся, неуемный ветер!
        Блажен, кто радостью отметил
        Твою пастушескую грусть.
        Звени, звени, златая Русь!

        Люблю я ропот буйных вод
        И на волне звезды сиянье.
        Благословенное страданье,
        Благословляющий народ.
        Люблю я ропот буйных вод.

1917

        ИНОНИЯ

        Пророку Иеремии

1

        Не устрашуся гибели,
        Ни копий, ни стрел дождей, -
        Так говорит по Библии
        Пророк Есенин Сергей.

        Время мое приспело,
        Не страшен мне лязг кнута.
        Тело, Христово тело,
        Выплевываю изо рта.

        Не хочу восприять спасения
        Через муки его и крест:
        Я иное постиг учение
        Прободающих вечность звезд.

        Я иное узрел пришествие -
        Где не пляшет над правдой смерть.
        Как овцу от поганой шерсти, я
        Остригу голубую твердь.

        Подыму свои руки к месяцу,
        Раскушу его, как орех.
        Не хочу я небес без лестницы,
        Не хочу, чтобы падал снег.

        Не хочу, чтоб умело хмуриться
        На озерах зари лицо.
        Я сегодня снесся, как курица,
        Золотым словесным яйцом.

        Я сегодня рукой упругою
        Готов повернуть весь мир...
        Грозовой расплескались вьюгою
        От плечей моих восемь крыл.

2

        Лай колоколов над Русью грозный -
        Это плачут стены Кремля.
        Ныне на пики звездные
        Вздыбливаю тебя, земля!

        Протянусь до незримого города,
        Млечный прокушу покров.
        Даже Богу я выщиплю бороду
        Оскалом моих зубов.

        Ухвачу его за гриву белую
        И скажу ему голосом вьюг:
        Я иным тебя, Господи, сделаю,
        Чтобы зрел мой словесный луг!

        Проклинаю я дыхание Китежа
        И все лощины его дорог.
        Я хочу, чтоб на бездонном вытяже
        Мы воздвигли себе чертог.

        Языком вылижу на иконах я
        Лики мучеников и святых.
        Обещаю вам град Инонию,
        Где живет Божество живых!

        Плачь и рыдай, Московия!
        Новый пришел Индикоплов.
        Все молитвы в твоем часослове я
        Проклюю моим клювом слов.

        Уведу твой народ от упования,
        Дам ему веру и мощь,
        Чтобы плугом он в зори ранние
        Распахивал с солнцем нощь.

        Чтобы поле его словесное
        Выращало ульями злак,
        Чтобы зерна под крышей небесною
        Озлащали, как пчелы, мрак.

        Проклинаю тебя я, Радонеж,
        Твои пятки и все следы!
        Ты огня золотого залежи
        Разрыхлял киркою воды.

        Стая туч твоих, по-волчьи лающих,
        Словно стая злющих волков,
        Всех зовущих и всех дерзающих
        Прободала копьем клыков.

        Твое солнце когтистыми лапами
        Прокогтялось в душу, как нож.
        На реках вавилонских мы плакали,
        И кровавый мочил нас дождь.

        Ныне ж бури воловьим голосом
        Я кричу, сняв с Христа штаны:
        Мойте руки свои и волосы
        Из лоханки второй луны.

        Говорю вам - вы все погибнете,
        Всех задушит вас веры мох.
        По-иному над нашей выгибью
        Вспух незримой коровой Бог.

        И напрасно в пещеры селятся
        Те, кому ненавистен рев.
        Все равно - он иным отелится
        Солнцем в наш русский кров.

        Все равно - он спалит телением,
        Что ковало реке брега.
        Разгвоздят мировое кипение
        Золотые его рога.

        Новый сойдет Олимпий
        Начертать его новый лик.
        Говорю вам - весь воздух выпью
        И кометой вытяну язык.

        До Египта раскорячу ноги,
        Раскую с вас подковы мук...
        В оба полюса снежнорогие
        Вопьюся клещами рук.

        Коленом придавлю экватор
        И, под бури и вихря плач,
        Пополам нашу землю-матерь
        Разломлю, как златой калач.

        И в провал, отененный бездною,
        Чтобы мир весь слышал тот треск,
        Я главу свою власозвездную
        Просуну, как солнечный блеск.

        И четыре солнца из облачья,
        Как четыре бочки с горы,
        Золотые рассыпав обручи,
        Скатясь, всколыхнут миры.

3

        И тебе говорю, Америка,
        Отколотая половина земли, -
        Страшись по морям безверия
        Железные пускать корабли!

        Не отягивай чугунной радугой
        Нив и гранитом - рек.
        Только водью свободной Ладоги
        Просверлит бытие человек!

        Не вбивай руками синими
        В пустошь потолок небес:
        Не построить шляпками гвоздиными
        Сияние далеких звезд.

        Не залить огневого брожения
        Лавой стальной руды.
        Нового вознесения
        Я оставлю на земле следы.

        Пятками с облаков свесюсь,
        Прокопытю тучи, как лось;
        Колесами солнце и месяц
        Надену на земную ось.

        Говорю тебе - не пой молебствия
        Проволочным твоим лучам.
        Не осветят они пришествия,
        Бегущего овцой по горам!

        Сыщется в тебе стрелок еще
        Пустить в его грудь стрелу.
        Словно полымя, с белой шерсти его
        Брызнет теплая кровь во мглу.

        Звездами золотые копытца
        Скатятся, взбороздив нощь.
        И опять замелькает спицами
        Над чулком ее черным дождь.

        Возгремлю я тогда колесами
        Солнца и луны, как гром;
        Как пожар, размечу волосья
        И лицо закрою крылом.

        За уши встряхну я горы,
        Копьями вытяну ковыль.
        Все тыны твои, все заборы
        Горстью смету, как пыль.

        И вспашу я черные щеки
        Нив твоих новой сохой;
        Золотой пролетит сорокой
        Урожай над твоей страной.

        Новый он сбросит жителям
        Крыл колосистых звон.
        И, как жерди златые, вытянет
        Солнце лучи на дол.

        Новые вырастут сосны
        На ладонях твоих полей.
        И, как белки, желтые весны
        Будут прыгать по сучьям дней.

        Синие забрезжут реки,
        Просверлив все преграды глыб.
        И заря, опуская веки,
        Будет звездных ловить в них рыб.

        Говорю тебе - будет время,
        Отплещут уста громов;
        Прободят голубое темя
        Колосья твоих хлебов.

        И над миром с незримой лестницы,
        Оглашая поля и луг,
        Проклевавшись из сердца месяца,
        Кукарекнув, взлетит петух.

4

        По тучам иду, как по ниве, я,
        Свесясь головою вниз.
        Слышу плеск голубого ливня
        И светил тонкоклювый свист.

        В синих отражаюсь затонах
        Далеких моих озер.
        Вижу тебя, Инония,
        С золотыми шапками гор.

        Вижу нивы твои и хаты,
        На крылечке старушку мать;
        Пальцами луч заката
        Старается она поймать.

        Прищемит его у окошка,
        Схватит на своем горбе, -
        А солнышко, словно кошка,
        Тянет клубок к себе.

        И тихо под шепот речки,
        Прибрежному эху в подол,
        Каплями незримой свечки
        Капает песня с гор:

«Слава в вышних Богу,
        И на земле мир!
        Месяц синим рогом
        Тучи прободил.

        Кто-то вывел гуся
        Из яйца звезды -
        Светлого Исуса
        Проклевать следы.

        Кто-то с новой верой,
        Без креста и мук,
        Натянул на небе
        Радугу, как лук.

        Радуйся, Сионе,
        Проливай свой свет!
        Новый в небосклоне
        Вызрел Назарет.

        Новый на кобыле
        Едет к миру Спас.
        Наша вера - в силе.
        Наша правда - в нас!»

1918

        ИОРДАНСКАЯ ГОЛУБИЦА

1

        Земля моя златая!
        Осенний светлый храм!
        Гусей крикливых стая
        Несется к облакам.

        То душ преображенных
        Несчислимая рать,
        С озер поднявшись сонных,
        Летит в небесный сад.

        А впереди их лебедь,
        В глазах, как роща, грусть.
        Не ты ль так плачешь в небе,
        Отчалившая Русь?

        Лети, лети, не бейся,
        Всему есть час и брег.
        Ветра стекают в песню,
        А песня канет в век.

2

        Небо - как колокол,
        Месяц - язык,
        Мать моя родина,
        Я - большевик.

        Ради вселенского
        Братства людей
        Радуюсь песней я
        Смерти твоей.

        Крепкий и сильный,
        На гибель твою
        В колокол синий
        Я месяцем бью.

        Братья-миряне,
        Вам моя песнь.
        Слышу в тумане я
        Светлую весть.

3

        Вот она, вот голубица,
        Севшая ветру на длань.
        Снова зарею клубится
        Мой луговой Иордань.

        Славлю тебя, голубая,
        Звездами вбитая высь.
        Снова до отчего рая
        Руки мои поднялись.

        Вижу вас, злачные нивы,
        С стадом буланых коней.
        С дудкой пастушеской в ивах
        Бродит апостол Андрей.

        И, полная боли и гнева,
        Там, на окрайне села,
        Мати пречистая дева
        Розгой стегает осла.

4

        Братья мои, люди, люди!
        Все мы, все когда-нибудь
        В тех благих селеньях будем,
        Где протоптан Млечный Путь.

        Не жалейте же ушедших,
        Уходящих каждый час, -
        Там на ландышах расцветших
        Лучше, чем в полях у нас.

        Страж любви - судьба-мздоимец -
        Счастье пестует не век.
        Кто сегодня был любимец -
        Завтра нищий человек.

5

        О новый, новый, новый,
        Прорезавший тучи день!
        Отроком солнцеголовым
        Сядь ты ко мне под плетень.

        Дай мне твои волосья
        Гребнем луны расчесать.
        Этим обычаем гостя
        Мы научились встречать.

        Древняя тень Маврикии
        Родственна нашим холмам,
        Дождиком в нивы златые
        Нас посетил Авраам.

        Сядь ты ко мне на крылечко,
        Тихо склонись ко плечу.
        Синюю звездочку свечкой
        Я пред тобой засвечу.

        Буду тебе я молиться,
        Славить твою Иордань...
        Вот она, вот голубица,
        Севшая ветру на длань.

20 -23 июня 1918
        Константиново

* * *

        Л. И. Кашиной
        Зеленая прическа,
        Девическая грудь,
        О тонкая березка,
        Что загляделась в пруд?

        Что шепчет тебе ветер?
        О чем звенит песок?
        Иль хочешь в косы-ветви
        Ты лунный гребешок?

        Открой, открой мне тайну
        Твоих древесных дум,
        Я полюбил печальный
        Твой предосенний шум.

        И мне в ответ березка:

«О любопытный друг,
        Сегодня ночью звездной
        Здесь слезы лил пастух.

        Луна стелила тени,
        Сияли зеленя.
        За голые колени
        Он обнимал меня.

        И так, вздохнувши глубко,
        Сказал под звон ветвей:

«Прощай, моя голубка,
        До новых журавлей».

1918

        КАНТАТА

        Спите, любимые братья.
        Снова родная земля
        Неколебимые рати
        Движет под стены Кремля.

        Новые в мире зачатья,
        Зарево красных зарниц...
        Спите, любимые братья,
        В свете нетленных гробниц.

        Солнце златою печатью
        Стражем стоит у ворот...
        Спите, любимые братья,
        Мимо вас движется ратью
        К зорям вселенский народ.

1918

        НЕБЕСНЫЙ БАРАБАНЩИК

        Л. Н. Старку

1

        Гей вы, рабы, рабы!
        Брюхом к земле прилипли вы.
        Нынче луну с воды
        Лошади выпили.

        Листьями звезды льются
        В реки на наших полях.
        Да здравствует революция
        На земле и на небесах!

        Души бросаем бомбами,
        Сеем пурговый свист.
        Что нам слюна иконная
        В наши ворота в высь?

        Нам ли страшны полководцы
        Белого стада горилл?
        Взвихренной конницей рвется
        К новому берегу мир.

2

        Если это солнце
        В заговоре с ними, -
        Мы его всей ратью
        На штыках подымем.

        Если этот месяц
        Друг их черной силы, -
        Мы его с лазури
        Камнями в затылок.

        Разметем все тучи,
        Все дороги взмесим.
        Бубенцом мы землю
        К радуге привесим.

        Ты звени, звени нам,
        Мать-земля сырая,
        О полях и рощах
        Голубого края.

3

        Солдаты, солдаты, солдаты -
        Сверкающий бич над смерчом.
        Кто хочет свободы и братства,
        Тому умирать нипочем.

        Смыкайтесь же тесной стеною,
        Кому ненавистен туман,
        Тот солнце корявой рукою
        Сорвет на златой барабан.

        Сорвет и пойдет по дорогам
        Лить зов над озерами сил -
        На тени церквей и острогов,
        На белое стадо горилл.

        В том зове калмык и татарин
        Почуют свой чаемый град,
        И черное небо хвостами,
        Хвостами коров вспламенят.

4

        Верьте, победа за нами!
        Новый берег недалек.
        Волны белыми когтями
        Золотой скребут песок.

        Скоро, скоро вал последний
        Миллионом брызнет лун.
        Сердце - свечка за обедней
        Пасхе массы и коммун.

        Ратью смуглой, ратью дружной
        Мы идем сплотить весь мир.
        Мы идем, и пылью вьюжной
        Тает облако горилл.

        Мы идем, а там, за чащей,
        Сквозь белесость и туман
        Наш небесный барабанщик
        Лупит в солнце-барабан.

1918

* * *

        Клюеву
        Теперь любовь моя не та.
        Ах, знаю я, ты тужишь, тужишь
        О том, что лунная метла
        Стихов не расплескала лужи.

        Грустя и радуясь звезде,
        Спадающей тебе на брови,
        Ты сердце выпеснил избе,
        Но в сердце дома не построил.

        И тот, кого ты ждал в ночи,
        Прошел, как прежде, мимо крова.
        О друг, кому ж твои ключи
        Ты золотил поющим словом?

        Тебе о солнце не пропеть.
        В окошко не увидеть рая.
        Так мельница, крылом махая,
        С земли не может улететь.

1918

* * *

        Закружилась листва золотая
        В розоватой воде на пруду,
        Словно бабочек легкая стая
        С замираньем летит на звезду.

        Я сегодня влюблен в этот вечер,
        Близок сердцу желтеющий дол.
        Отрок-ветер по самые плечи
        Заголил на березке подол.

        И в душе, и в долине прохлада,
        Синий сумрак - как стадо овец.
        За калиткою смолкшего сада
        Прозвенит и замрет бубенец.

        Я еще никогда бережливо
        Так не слушал разумную плоть.
        Хорошо бы, как ветками ива,
        Опрокинуться в розовость вод.

        Хорошо бы, на стог улыбаясь,
        Мордой месяца сено жевать...
        Где ты, где, моя тихая радость -
        Все любя, ничего не желать?

1918

* * *

        По-осеннему кычет сова
        Над раздольем дорожной рани.
        Облетает моя голова,
        Куст волос золотистый вянет.

        Полевое, степное «ку-гу»,
        Здравствуй, мать голубая осина!
        Скоро месяц, купаясь в снегу,
        Сядет в редкие кудри сына.

        Скоро мне без листвы холодеть,
        Звоном звезд насыпая уши.
        Без меня будут юноши петь,
        Не меня будут старцы слушать.

        Новый с поля придет поэт,
        В новом лес огласится свисте.
        По-осеннему сыплет ветр,
        По-осеннему шепчут листья.

1920

        СОРОКОУСТ

        А. Мариенгофу

1

        Трубит, трубит погибельный рог!
        Как же быть, как же быть теперь нам
        На измызганных ляжках дорог?

        Вы, любители песенных блох,
        Не хотите ль . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        Полно кротостью мордищ праздниться,
        Любо ль, не любо ль - знай бери.
        Хорошо, когда сумерки дразнятся
        И всыпают нам в толстые задницы
        Окровавленный веник зари.

        Скоро заморозь известью выбелит
        Тот поселок и эти луга.
        Никуда вам не скрыться от гибели,
        Никуда не уйти от врага.
        Вот он, вот он с железным брюхом,
        Тянет к глоткам равнин пятерню,

        Водит старая мельница ухом,
        Навострив мукомольный нюх.
        И дворовый молчальник бык,
        Что весь мозг свой на тёлок пролил,
        Вытирая о прясло язык,
        Почуял беду над полем.

2

        Ах, не с того ли за селом
        Так плачет жалостно гармоника:
        Таля-ля-ля, тили-ли-гом
        Висит над белым подоконником.
        И желтый ветер осеницы
        Не потому ль, синь рябью тронув,
        Как будто бы с коней скребницей,
        Очесывает листья с кленов.
        Идет, идет он, страшный вестник,
        Пятой громоздкой чащи ломит.
        И всё сильней тоскуют песни
        Под лягушиный писк в соломе.
        О, электрический восход,
        Ремней и труб глухая хватка,
        Се изб древенчатый живот
        Трясет стальная лихорадка!

3

        Видели ли вы,
        Как бежит по степям,
        В туманах озерных кроясь,
        Железной ноздрей храпя,
        На лапах чугунных поезд?
        А за ним
        По большой траве,
        Как на празднике отчаянных гонок,
        Тонкие ноги закидывая к голове,
        Скачет красногривый жеребенок?

        Милый, милый, смешной дуралей,
        Ну куда он, куда он гонится?
        Неужель он не знает, что живых коней
        Победила стальная конница?
        Неужель он не знает, что в полях
        бессиянных
        Той поры не вернет его бег,
        Когда пару красивых степных россиянок
        Отдавал за коня печенег?
        По-иному судьба на торгах перекрасила
        Наш разбуженный скрежетом плес,
        И за тысчи пудов конской кожи и мяса
        Покупают теперь паровоз.

4

        Черт бы взял тебя, скверный гость!
        Наша песня с тобой не сживется.
        Жаль, что в детстве тебя не пришлось
        Утопить, как ведро в колодце.
        Хорошо им стоять и смотреть,
        Красить рты в жестяных поцелуях, -
        Только мне, как псаломщику, петь
        Над родимой страной аллилуйя.
        Оттого-то в сентябрьскую склень
        На сухой и холодный суглинок,
        Головой размозжась о плетень,
        Облилась кровью ягод рябина.
        Оттого-то вросла тужиль
        В переборы тальянки звонкой.
        И соломой пропахший мужик
        Захлебнулся лихой самогонкой.

1920

* * *

        Мариенгофу
        Я последний поэт деревни,
        Скромен в песнях дощатый мост.
        За прощальной стою обедней
        Кадящих листвой берез.

        Догорит золотистым пламенем
        Из телесного воска свеча,
        И луны часы деревянные
        Прохрипят мой двенадцатый час.

        На тропу голубого поля
        Скоро выйдет железный гость.
        Злак овсяный, зарею пролитый,
        Соберет его черная горсть.

        Не живые, чужие ладони,
        Этим песням при вас не жить!
        Только будут колосья-кони
        О хозяине старом тужить.

        Будет ветер сосать их ржанье,
        Панихидный справляя пляс.
        Скоро, скоро часы деревянные
        Прохрипят мой двенадцатый час!

1920

        ХУЛИГАН

        Дождик мокрыми метлами чистит
        Ивняковый помет по лугам.
        Плюйся, ветер, охапками листьев, -
        Я такой же, как ты, хулиган.

        Я люблю, когда синие чащи,
        Как с тяжелой походкой волы,
        Животами, листвой хрипящими,
        По коленкам марают стволы.

        Вот оно, мое стадо рыжее!
        Кто ж воспеть его лучше мог?
        Вижу, вижу, как сумерки лижут
        Следы человечьих ног.

        Русь моя, деревянная Русь!
        Я один твой певец и глашатай.
        Звериных стихов моих грусть
        Я кормил резедой и мятой.

        Взбрезжи, полночь, луны кувшин
        Зачерпнуть молока берез!
        Словно хочет кого придушить
        Руками крестов погост!

        Бродит черная жуть по холмам,
        Злобу вора струит в наш сад,
        Только сам я разбойник и хам
        И по крови степной конокрад.

        Кто видал, как в ночи кипит
        Кипяченых черемух рать?
        Мне бы в ночь в голубой степи
        Где-нибудь с кистенем стоять.

        Ах, увял головы моей куст,
        Засосал меня песенный плен.
        Осужден я на каторге чувств
        Вертеть жернова поэм.

        Но не бойся, безумный ветр,
        Плюй спокойно листвой по лугам.
        Не сотрет меня кличка «поэт»,
        Я и в песнях, как ты, хулиган.

1920

        ИСПОВЕДЬ ХУЛИГАНА

        Не каждый умеет петь,
        Не каждому дано яблоком
        Падать к чужим ногам.

        Сие есть самая великая исповедь,
        Которой исповедуется хулиган.

        Я нарочно иду нечесаным,
        С головой, как керосиновая лампа, на плечах.
        Ваших душ безлиственную осень
        Мне нравится в потемках освещать.
        Мне нравится, когда каменья брани
        Летят в меня, как град рыгающей грозы,
        Я только крепче жму тогда руками
        Моих волос качнувшийся пузырь.
        Так хорошо тогда мне вспоминать
        Заросший пруд и хриплый звон ольхи,
        Что где-то у меня живут отец и мать,
        Которым наплевать на все мои стихи,
        Которым дорог я, как поле и как плоть,
        Как дождик, что весной взрыхляет зеленя.
        Они бы вилами пришли вас заколоть
        За каждый крик ваш, брошенный в меня.

        Бедные, бедные крестьяне!
        Вы, наверно, стали некрасивыми,
        Так же боитесь Бога и болотных недр.
        О, если б вы понимали,
        Что сын ваш в России
        Самый лучший поэт.
        Вы ль за жизнь его сердцем не индевели,
        Когда босые ноги он в лужах осенних макал?
        А теперь он ходит в цилиндре
        И лакированных башмаках.

        Но живет в нем задор прежней вправки
        Деревенского озорника.
        Каждой корове с вывески мясной лавки
        Он кланяется издалека.
        И, встречаясь с извозчиками на площади,
        Вспоминая запах навоза с родных полей,
        Он готов нести хвост каждой лошади,
        Как венчального платья шлейф.
        Я люблю родину.
        Я очень люблю родину!
        Хоть есть в ней грусти ивовая ржавь.
        Приятны мне свиней испачканные морды
        И в тишине ночной звенящий голос жаб.
        Я нежно болен вспоминаньем детства,
        Апрельских вечеров мне снится хмарь
        и сырь.
        Как будто бы на корточки погреться
        Присел наш клен перед костром зари.
        О, сколько я на нем яиц из гнезд вороньих,
        Карабкаясь по сучьям, воровал!
        Все тот же ль он теперь, с верхушкою
        зеленой?
        По-прежнему ль крепка его кора?

        А ты, любимый,
        Верный пегий пес?!
        От старости ты стал визглив и слеп
        И бродишь по двору, влача обвисший хвост,
        Забыв чутьем, где двери и где хлев.
        О, как мне дороги все те проказы,
        Когда, у матери стянув краюху хлеба,
        Кусали мы с тобой ее по разу,
        Ни капельки друг другом не погребав.

        Я все такой же.
        Сердцем я все такой же.
        Как васильки во ржи, цветут в лице глаза.
        Стеля стихов злаченые рогожи,
        Мне хочется вам нежное сказать.
        Спокойной ночи!
        Всем вам спокойной ночи!
        Отзвенела по траве сумерек зари коса...
        Мне сегодня хочется очень
        Из окошка луну . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        Синий свет, свет такой синий!
        В эту синь даже умереть не жаль.
        Ну так что ж, что кажусь я циником,
        Прицепившим к заднице фонарь!
        Старый, добрый заезженный Пегас,
        Мне ль нужна твоя мягкая рысь?
        Я пришел, как суровый мастер,
        Воспеть и прославить крыс.
        Башка моя, словно август,
        Льется бурливых волос вином.

        Я хочу быть желтым парусом
        В ту страну, куда мы плывем.

1920

* * *

        Всё живое особой метой
        Отмечается с ранних пор.
        Если не был бы я поэтом,
        То, наверно, был мошенник и вор.

        Худощавый и низкорослый,
        Средь мальчишек всегда герой,
        Часто, часто с разбитым носом
        Приходил я к себе домой.

        И навстречу испуганной маме
        Я цедил сквозь кровавый рот:

«Ничего! Я споткнулся о камень,
        Это к завтраму все заживет».

        И теперь вот, когда простыла
        Этих дней кипятковая вязь,
        Беспокойная, дерзкая сила
        На поэмы мои пролилась.

        Золотая словесная груда,
        И над каждой строкой без конца
        Отражается прежняя удаль
        Забияки и сорванца.

        Как тогда, я отважный и гордый,
        Только новью мой брызжет шаг...
        Если раньше мне били в морду,
        То теперь вся в крови душа.

        И уже говорю я не маме,
        А в чужой и хохочущий сброд:

«Ничего! Я споткнулся о камень,
        Это к завтраму все заживет».

1922

* * *

        Не жалею, не зову, не плачу,
        Все пройдет, как с белых яблонь дым.
        Увяданья золотом охваченный,
        Я не буду больше молодым.

        Ты теперь не так уж будешь биться,
        Сердце, тронутое холодком,
        И страна березового ситца
        Не заманит шляться босиком.

        Дух бродяжий! Ты все реже, реже
        Расшевеливаешь пламень уст.
        О, моя утраченная свежесть,
        Буйство глаз и половодье чувств.

        Я теперь скупее стал в желаньях,
        Жизнь моя? иль ты приснилась мне?
        Словно я весенней гулкой ранью
        Проскакал на розовом коне.

        Все мы, все мы в этом мире тленны,
        Тихо льется с кленов листьев медь...
        Будь же ты вовек благословенно,
        Что пришло процвесть и умереть.

1922

* * *

        Я обманывать себя не стану.
        Залегла забота в сердце мглистом.
        Отчего прослыл я шарлатаном?
        Отчего прослыл я скандалистом?

        Не злодей я и не грабил лесом,
        Не расстреливал несчастных по темницам.
        Я всего лишь уличный повеса,
        Улыбающийся встречным лицам.

        Я московский озорной гуляка.
        По всему тверскому околотку
        В переулках каждая собака
        Знает мою легкую походку.

        Каждая задрипанная лошадь
        Головой кивает мне навстречу.
        Для зверей приятель я хороший,
        Каждый стих мой душу зверя лечит.

        Я хожу в цилиндре не для женщин -
        В глупой страсти сердце жить не в силе, -
        В нем удобней, грусть свою уменьшив,
        Золото овса давать кобыле.

        Средь людей я дружбы не имею.
        Я иному покорился царству.
        Каждому здесь кобелю на шею
        Я готов отдать мой лучший галстук.

        И теперь уж я болеть не стану.
        Прояснилась омуть в сердце мглистом.
        Оттого прослыл я шарлатаном,
        Оттого прослыл я скандалистом.

1922

* * *

        Да! Теперь решено. Без возврата
        Я покинул родные поля.
        Уж не будут листвою крылатой
        Надо мною звенеть тополя.

        Низкий дом без меня ссутулится,
        Старый пес мой давно издох.
        На московских изогнутых улицах
        Умереть, знать, судил мне Бог.

        Я люблю этот город вязевый,
        Пусть обрюзг он и пусть одрях.
        Золотая дремотная Азия
        Опочила на куполах.

        А когда ночью светит месяц,
        Когда светит... черт знает как!
        Я иду, головою свесясь,
        Переулком в знакомый кабак.

        Шум и гам в этом логове жутком,
        Но всю ночь напролет, до зари,
        Я читаю стихи проституткам

        Сердце бьется все чаще и чаще,
        И уж я говорю невпопад:

«Я такой же, как вы, пропащий,
        Мне теперь не уйти назад».

        Низкий дом без меня ссутулится,
        Старый пес мой давно издох.
        На московских изогнутых улицах
        Умереть, знать, судил мне Бог.

1922

* * *

        Снова пьют здесь, дерутся и плачут
        Под гармоники желтую грусть.
        Проклинают свои неудачи,
        Вспоминают московскую Русь.

        И я сам, опустясь головою,
        Заливаю глаза вином,
        Чтоб не видеть в лицо роковое,
        Чтоб подумать хоть миг об ином.

        Что-то всеми навек утрачено.
        Май мой синий! Июнь голубой!
        Не с того ль так чадит мертвячиной
        Над пропащею этой гульбой.

        Ах, сегодня так весело россам,
        Самогонного спирта - река.
        Гармонист с провалившимся носом
        Им про Волгу поет и про Чека.

        Что-то злое во взорах безумных,
        Непокорное в громких речах.
        Жалко им тех дурашливых, юных,
        Что сгубили свою жизнь сгоряча.

        Где ж вы те, что ушли далече?
        Ярко ль светят вам наши лучи?
        Гармонист спиртом сифилис лечит,
        Что в киргизских степях получил.

        Нет! таких не подмять, не рассеять.
        Бесшабашность им гнилью дана.
        Ты, Рассея моя... Рас... сея...
        Азиатская сторона!

1922

* * *

        Эта улица мне знакома,
        И знаком этот низенький дом.
        Проводов голубая солома
        Опрокинулась над окном.

        Были годы тяжелых бедствий,
        Годы буйных, безумных сил.
        Вспомнил я деревенское детство,
        Вспомнил я деревенскую синь.

        Не искал я ни славы, ни покоя,
        Я с тщетой этой славы знаком.
        А сейчас, как глаза закрою,
        Вижу только родительский дом.

        Вижу сад в голубых накрапах,
        Тихо август прилег ко плетню.
        Держат липы в зеленых лапах
        Птичий гомон и щебетню.

        Я любил этот дом деревянный,
        В бревнах теплилась грозная морщь,
        Наша печь как-то дико и странно
        Завывала в дождливую ночь.

        Голос громкий и всхлипень зычный,
        Как о ком-то погибшем, живом.
        Что он видел, верблюд кирпичный,
        В завывании дождевом?

        Видно, видел он дальние страны,
        Сон другой и цветущей поры,
        Золотые пески Афганистана
        И стеклянную хмарь Бухары.

        Ах, и я эти страны знаю -
        Сам немалый прошел там путь.
        Только ближе к родимому краю
        Мне б хотелось теперь повернуть.

        Но угасла та нежная дрема,
        Все истлело в дыму голубом.
        Мир тебе - полевая солома,
        Мир тебе - деревянный дом!

1923

* * *

        Заметался пожар голубой,
        Позабылись родимые дали.
        В первый раз я запел про любовь,
        В первый раз отрекаюсь скандалить.

        Был я весь - как запущенный сад,
        Был на женщин и зелие падкий.
        Разонравилось пить и плясать
        И терять свою жизнь без оглядки.

        Мне бы только смотреть на тебя,
        Видеть глаз злато-карий омут,
        И чтоб, прошлое не любя,
        Ты уйти не смогла к другому.

        Поступь нежная, легкий стан,
        Если б знала ты сердцем упорным,
        Как умеет любить хулиган,
        Как умеет он быть покорным.

        Я б навеки забыл кабаки
        И стихи бы писать забросил,
        Только б тонко касаться руки
        И волос твоих цветом в осень.

        Я б навеки пошел за тобой
        Хоть в свои, хоть в чужие дали...
        В первый раз я запел про любовь,
        В первый раз отрекаюсь скандалить.

1923

* * *

        Ты такая ж простая, как все,
        Как сто тысяч других в России.
        Знаешь ты одинокий рассвет,
        Знаешь холод осени синий.

        По-смешному я сердцем влип,
        Я по-глупому мысли занял.
        Твой иконный и строгий лик
        По часовням висел в рязанях.

        Я на эти иконы плевал,
        Чтил я грубость и крик в повесе,
        А теперь вдруг растут слова
        Самых нежных и кротких песен.

        Не хочу я лететь в зенит,
        Слишком многое телу надо.
        Что ж так имя твое звенит,
        Словно августовская прохлада?

        Я не нищий, ни жалок, ни мал
        И умею расслышать за пылом:
        С детства нравиться я понимал
        Кобелям да степным кобылам.

        Потому и себя не сберег
        Для тебя, для нее и для этой.
        Невеселого счастья залог -
        Сумасшедшее сердце поэта.

        Потому и грущу, осев,
        Словно в листья, в глаза косые...
        Ты такая ж простая, как все,
        Как сто тысяч других в России.

1923

* * *

        Дорогая, сядем рядом,
        Поглядим в глаза друг другу.
        Я хочу под кротким взглядом
        Слушать чувственную вьюгу.

        Это золото осеннее,
        Эта прядь волос белесых -
        Всё явилось, как спасенье
        Беспокойного повесы.

        Я давно мой край оставил,
        Где цветут луга и чащи.
        В городской и горькой славе
        Я хотел прожить пропащим.

        Я хотел, чтоб сердце глуше
        Вспоминало сад и лето,
        Где под музыку лягушек
        Я растил себя поэтом.

        Там теперь такая ж осень...
        Клен и липы в окна комнат,
        Ветки лапами забросив,
        Ищут тех, которых помнят.

        Их давно уж нет на свете.
        Месяц на простом погосте
        На крестах лучами метит,
        Что и мы придем к ним в гости,

        Что и мы, отжив тревоги,
        Перейдем под эти кущи.
        Все волнистые дороги
        Только радость льют живущим.

        Дорогая, сядь же рядом,
        Поглядим в глаза друг другу.
        Я хочу под кротким взглядом
        Слушать чувственную вьюгу.

1923

* * *

        Пускай ты выпита другим,
        Но мне осталось, мне осталось
        Твоих волос стеклянный дым
        И глаз осенняя усталость.

        О, возраст осени! Он мне
        Дороже юности и лета.
        Ты стала нравиться вдвойне
        Воображению поэта.

        Я сердцем никогда не лгу,
        И потому на голос чванства
        Бестрепетно сказать могу,
        Что я прощаюсь с хулиганством.

        Пора расстаться с озорной
        И непокорною отвагой.
        Уж сердце напилось иной,
        Кровь отрезвляющею брагой.

        И мне в окошко постучал
        Сентябрь багряной веткой ивы,
        Чтоб я готов был и встречал
        Его приход неприхотливый.

        Теперь со многим я мирюсь
        Без принужденья, без утраты.
        Иною кажется мне Русь,
        Иными - кладбища и хаты.

        Прозрачно я смотрю вокруг
        И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,
        Что ты одна, сестра и друг,
        Могла быть спутницей поэта.

        Что я одной тебе бы мог,
        Воспитываясь в постоянстве,
        Пропеть о сумерках дорог
        И уходящем хулиганстве.

1923

* * *

        Вечер черные брови насопил.
        Чьи-то кони стоят у двора.
        Не вчера ли я молодость пропил?
        Разлюбил ли тебя не вчера?

        Не храпи, запоздалая тройка!
        Наша жизнь пронеслась без следа.
        Может, завтра больничная койка
        Упокоит меня навсегда.

        Может, завтра совсем по-другому
        Я уйду, исцеленный навек,
        Слушать песни дождей и черемух,
        Чем здоровый живет человек.

        Позабуду я мрачные силы,
        Что терзали меня, губя.
        Облик ласковый! Облик милый!
        Лишь одну не забуду тебя.

        Пусть я буду любить другую,
        Но и с нею, с любимой, с другой,
        Расскажу про тебя, дорогую,
        Что когда-то я звал дорогой.

        Расскажу, как текла былая
        Наша жизнь, что былой не была...
        Голова ль ты моя удалая,
        До чего ж ты меня довела?

1923

* * *

        Я усталым таким еще не был.
        В эту серую морозь и слизь
        Мне приснилось рязанское небо
        И моя непутевая жизнь.

        Много женщин меня любило,
        Да и сам я любил не одну,
        Не от этого ль темная сила
        Приучила меня к вину.

        Бесконечные пьяные ночи
        И в разгуле тоска не впервь!
        Не с того ли глаза мне точит,
        Словно синие листья, червь?

        Не больна мне ничья измена,
        И не радует легкость побед, -
        Тех волос золотое сено
        Превращается в серый цвет.

        Превращается в пепел и воды,
        Когда цедит осенняя муть.
        Мне не жаль вас, прошедшие годы, -
        Ничего не хочу вернуть.

        Я устал себя мучить бесцельно,
        И с улыбкою странной лица
        Полюбил я носить в легком теле
        Тихий свет и покой мертвеца...

        И теперь даже стало не тяжко
        Ковылять из притона в притон,
        Как в смирительную рубашку,
        Мы природу берем в бетон.

        И во мне, вот по тем же законам,
        Умиряется бешеный пыл.
        Но и всё ж отношусь я с поклоном
        К тем полям, что когда-то любил.

        В те края, где я рос под кленом,
        Где резвился на желтой траве, -
        Шлю привет воробьям, и воронам,
        И рыдающей в ночь сове.

        Я кричу им в весенние дали:

«Птицы милые, в синюю дрожь
        Передайте, что я отскандалил, -
        Пусть хоть ветер теперь начинает
        Под микитки дубасить рожь».

1923?

* * *

        Годы молодые с забубенной славой,
        Отравил я сам вас горькою отравой.

        Я не знаю: мой конец близок ли, далек ли,
        Были синие глаза, да теперь поблекли.

        Где ты, радость? Темь и жуть, грустно и обидно.
        В поле, что ли? В кабаке? Ничего не видно.

        Руки вытяну - и вот слушаю на ощупь:
        Едем... кони... сани... снег... проезжаем рощу.

«Эй, ямщик, неси вовсю! Чай, рожден не слабым!
        Душу вытрясти не жаль по таким ухабам».

        А ямщик в ответ одно: «По такой метели
        Очень страшно, чтоб в пути лошади вспотели».

«Ты, ямщик, я вижу, трус. Это не с руки нам!»
        Взял я кнут и ну стегать по лошажьим спинам.

        Бью, а кони, как метель, снег разносят в хлопья.
        Вдруг толчок... и из саней прямо на сугроб я.

        Встал и вижу: что за черт - вместо бойкой тройки...
        Забинтованный лежу на больничной койке.

        И заместо лошадей по дороге тряской
        Бью я жесткую кровать мокрою повязкой.

        На лице часов в усы закрутились стрелки.
        Наклонились надо мной сонные сиделки.

        Наклонились и хрипят: «Эх ты, златоглавый,
        Отравил ты сам себя горькою отравой.

        Мы не знаем, твой конец близок ли, далек ли, -
        Синие твои глаза в кабаках промокли».

1924

        ПИСЬМО МАТЕРИ

        Ты жива еще, моя старушка?
        Жив и я. Привет тебе, привет!
        Пусть струится над твоей избушкой
        Тот вечерний несказанный свет.

        Пишут мне, что ты, тая тревогу,
        Загрустила шибко обо мне,
        Что ты часто ходишь на дорогу
        В старомодном ветхом шушуне.

        И тебе в вечернем синем мраке
        Часто видится одно и то ж:
        Будто кто-то мне в кабацкой драке
        Саданул под сердце финский нож.

        Ничего, родная! Успокойся.
        Это только тягостная бредь.
        Не такой уж горький я пропойца,
        Чтоб, тебя не видя, умереть.

        Я по-прежнему такой же нежный
        И мечтаю только лишь о том,
        Чтоб скорее от тоски мятежной
        Воротиться в низенький наш дом.

        Я вернусь, когда раскинет ветви
        По-весеннему наш белый сад.
        Только ты меня уж на рассвете
        Не буди, как восемь лет назад.

        Не буди того, что отмечталось,
        Не волнуй того, что не сбылось, -
        Слишком раннюю утрату и усталость
        Испытать мне в жизни привелось.

        И молиться не учи меня. Не надо!
        К старому возврата больше нет.
        Ты одна мне помощь и отрада,
        Ты одна мне несказанный свет.

        Так забудь же про свою тревогу,
        Не грусти так шибко обо мне.
        Не ходи так часто на дорогу
        В старомодном ветхом шушуне.

1924

* * *

        Мы теперь уходим понемногу
        В ту страну, где тишь и благодать.
        Может быть, и скоро мне в дорогу
        Бренные пожитки собирать.

        Милые березовые чащи!
        Ты, земля! И вы, равнин пески!
        Перед этим сонмом уходящих
        Я не в силах скрыть моей тоски.

        Слишком я любил на этом свете
        Всё, что душу облекает в плоть.
        Мир осинам, что, раскинув ветви,
        Загляделись в розовую водь.

        Много дум я в тишине продумал,
        Много песен про себя сложил,
        И на этой на земле угрюмой
        Счастлив тем, что я дышал и жил.

        Счастлив тем, что целовал я женщин,
        Мял цветы, валялся на траве
        И зверье, как братьев наших меньших,
        Никогда не бил по голове.

        Знаю я, что не цветут там чащи,
        Не звенит лебяжьей шеей рожь.
        Оттого пред сонмом уходящих
        Я всегда испытываю дрожь.

        Знаю я, что в той стране не будет
        Этих нив, златящихся во мгле.
        Оттого и дороги мне люди,
        Что живут со мною на земле.

1924

        ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ

        Я посетил родимые места,
        Ту сельщину,
        Где жил мальчишкой,
        Где каланчой с березовою вышкой
        Взметнулась колокольня без креста.

        Как много изменилось там,
        В их бедном, неприглядном быте.
        Какое множество открытий
        За мною следовало по пятам.

        Отцовский дом
        Не мог я распознать:
        Приметный клен уж под окном не машет,
        И на крылечке не сидит уж мать,
        Кормя цыплят крупитчатою кашей.

        Стара, должно быть, стала...
        Да, стара.
        Я с грустью озираюсь на окрестность:
        Какая незнакомая мне местность!
        Одна, как прежняя, белеется гора,
        Да у горы
        Высокий серый камень.

        Здесь кладбище!
        Подгнившие кресты,
        Как будто в рукопашной мертвецы,
        Застыли с распростертыми руками.

        По тропке, опершись на подожок,
        Идет старик, сметая пыль с бурьяна.

«Прохожий!
        Укажи, дружок,
        Где тут живет Есенина Татьяна?»

«Татьяна... Гм...
        Да вон за той избой.
        А ты ей что?
        Сродни?
        Аль, может, сын пропащий?»

«Да, сын.
        Но что, старик, с тобой?
        Скажи мне,
        Отчего ты так глядишь скорбяще?»

«Добро, мой внук,
        Добро, что не узнал ты деда!..»

«Ах, дедушка, ужели это ты?»
        И полилась печальная беседа
        Слезами теплыми на пыльные цветы.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Тебе, пожалуй, скоро будет тридцать...
        А мне уж девяносто...
        Скоро в гроб.
        Давно пора бы было воротиться».
        Он говорит, а сам все морщит лоб.

«Да!.. Время!..
        Ты не коммунист?»

«Нет!..»

«А сестры стали комсомолки.
        Такая гадость! Просто удавись!
        Вчера иконы выбросили с полки,
        На церкви комиссар снял крест.
        Теперь и Богу негде помолиться.
        Уж я хожу украдкой нынче в лес,
        Молюсь осинам...
        Может, пригодится...

        Пойдем домой -
        Ты всё увидишь сам».
        И мы идем, топча межой кукольни.
        Я улыбаюсь пашням и лесам,
        А дед с тоской глядит на колокольню.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Здорово, мать! Здорово!» -
        И я опять тяну к глазам платок.
        Тут разрыдаться может и корова,
        Глядя на этот бедный уголок.

        На стенке календарный Ленин.
        Здесь жизнь сестер,
        Сестер, а не моя, -
        Но всё ж готов упасть я на колени,
        Увидев вас, любимые края.

        Пришли соседи...
        Женщина с ребенком.
        Уже никто меня не узнаёт.
        По-байроновски наша собачонка
        Меня встречала с лаем у ворот.

        Ах, милый край!
        Не тот ты стал,
        Не тот.
        Да уж и я, конечно, стал не прежний.
        Чем мать и дед грустней и безнадежней,
        Тем веселей сестры смеется рот.

        Конечно, мне и Ленин не икона,
        Я знаю мир...
        Люблю мою семью...
        Но отчего-то все-таки с поклоном
        Сажусь на деревянную скамью.

«Ну, говори, сестра!»
        И вот сестра разводит,
        Раскрыв, как Библию, пузатый «Капитал»,
        О Марксе,
        Энгельсе...
        Ни при какой погоде
        Я этих книг, конечно, не читал.

        И мне смешно,
        Как шустрая девчонка
        Меня во всем за шиворот берет.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        По-байроновски наша собачонка
        Меня встречала с лаем у ворот.

1924

        ПУШКИНУ

        Мечтая о могучем даре
        Того, кто русской стал судьбой,
        Стою я на Тверском бульваре,
        Стою и говорю с собой.

        Блондинистый, почти белесый,
        В легендах ставший как туман,
        О Александр! Ты был повеса,
        Как я сегодня хулиган.

        Но эти милые забавы
        Не затемнили образ твой,
        И в бронзе выкованной славы
        Трясешь ты гордой головой.

        А я стою, как пред причастьем,
        И говорю в ответ тебе:
        Я умер бы сейчас от счастья,
        Сподобленный такой судьбе.

        Но, обреченный на гоненье,
        Еще я долго буду петь...
        Чтоб и мое степное пенье
        Сумело бронзой прозвенеть.

1924

        РУСЬ СОВЕТСКАЯ

        А. Сахарову
        Тот ураган прошел. Нас мало уцелело.
        На перекличке дружбы многих нет.
        Я вновь вернулся в край осиротелый,
        В котором не был восемь лет.

        Кого позвать мне? С кем мне поделиться
        Той грустной радостью, что я остался жив?
        Здесь даже мельница - бревенчатая птица
        С крылом единственным - стоит, глаза смежив.

        Я никому здесь не знаком,
        А те, что помнили, давно забыли.
        И там, где был когда-то отчий дом,
        Теперь лежит зола да слой дорожной пыли.

        А жизнь кипит.
        Вокруг меня снуют
        И старые и молодые лица.
        Но некому мне шляпой поклониться,
        Ни в чьих глазах не нахожу приют.

        И в голове моей проходят роем думы:
        Что родина?
        Ужели это сны?
        Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый
        Бог весть с какой далекой стороны.

        И это я!
        Я, гражданин села,
        Которое лишь тем и будет знаменито,
        Что здесь когда-то баба родила
        Российского скандального пиита.

        Но голос мысли сердцу говорит:

«Опомнись! Чем же ты обижен?
        Ведь это только новый свет горит
        Другого поколения у хижин.

        Уже ты стал немного отцветать,
        Другие юноши поют другие песни.
        Они, пожалуй, будут интересней -
        Уж не село, а вся земля им мать».

        Ах, родина! Какой я стал смешной.
        На щеки впалые летит сухой румянец.
        Язык сограждан стал мне как чужой,
        В своей стране я словно иностранец.

        Вот вижу я:
        Воскресные сельчане
        У волости, как в церковь, собрались.
        Корявыми, немытыми речами
        Они свою обсуживают «жись».

        Уж вечер. Жидкой позолотой
        Закат обрызгал серые поля.
        И ноги босые, как телки под ворота,
        Уткнули по канавам тополя.

        Хромой красноармеец с ликом сонным,
        В воспоминаниях морщиня лоб,
        Рассказывает важно о Буденном,
        О том, как красные отбили Перекоп:

«Уж мы его - и этак и раз-этак, -
        Буржуя энтого... которого... в Крыму...»
        И клены морщатся ушами длинных веток,
        И бабы охают в немую полутьму.

        С горы идет крестьянский комсомол,
        И под гармонику, наяривая рьяно,
        Поют агитки Бедного Демьяна,
        Веселым криком оглашая дол.

        Вот так страна!
        Какого ж я рожна
        Орал в стихах, что я с народом дружен?
        Моя поэзия здесь больше не нужна,
        Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.

        Ну что ж!
        Прости, родной приют.
        Чем сослужил тебе - и тем уж я доволен.
        Пускай меня сегодня не поют -
        Я пел тогда, когда был край мой болен.

        Приемлю всё,
        Как есть всё принимаю.
        Готов идти по выбитым следам.
        Отдам всю душу октябрю и маю,
        Но только лиры милой не отдам.

        Я не отдам ее в чужие руки,
        Ни матери, ни другу, ни жене.
        Лишь только мне она свои вверяла звуки
        И песни нежные лишь только пела мне.

        Цветите, юные! И здоровейте телом!
        У вас иная жизнь, у вас другой напев.
        А я пойду один к неведомым пределам,
        Душой бунтующей навеки присмирев.

        Но и тогда,
        Когда во всей планете
        Пройдет вражда племен,
        Исчезнет ложь и грусть, -
        Я буду воспевать
        Всем существом в поэте
        Шестую часть земли
        С названьем кратким «Русь».

1924

* * *

        Издатель славный! В этой книге
        Я новым чувствам предаюсь,
        Учусь постигнуть в каждом миге
        Коммуной вздыбленную Русь.

        Пускай о многом неумело
        Шептал бумаге карандаш,
        Душа спросонок хрипло пела,
        Не понимая праздник наш.

        Но ты видением поэта
        Прочтешь не в буквах, а в другом,
        Что в той стране, где власть Советов,
        Не пишут старым языком.

        И, разбирая опыт смелый,
        Меня насмешке не предашь, -
        Лишь потому так неумело
        Шептал бумаге карандаш.

1924

* * *

        Отговорила роща золотая
        Березовым, веселым языком,
        И журавли, печально пролетая,
        Уж не жалеют больше ни о ком.

        Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник -
        Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.
        О всех ушедших грезит конопляник
        С широким месяцем над голубым прудом.

        Стою один среди равнины голой,
        А журавлей относит ветер в даль,
        Я полон дум о юности веселой,
        Но ничего в прошедшем мне не жаль.

        Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
        Не жаль души сиреневую цветь.
        В саду горит костер рябины красной,
        Но никого не может он согреть.

        Не обгорят рябиновые кисти,
        От желтизны не пропадет трава,
        Как дерево роняет тихо листья,
        Так я роняю грустные слова.

        И если время, ветром разметая,
        Сгребет их все в один ненужный ком...
        Скажите так... что роща золотая
        Отговорила милым языком.

1924

        НА КАВКАЗЕ

        Издревле русский наш Парнас
        Тянуло к незнакомым странам,
        И больше всех лишь ты, Кавказ,
        Звенел загадочным туманом.

        Здесь Пушкин в чувственном огне
        Слагал душой своей опальной:

«Не пой, красавица, при мне
        Ты песен Грузии печальной».

        И Лермонтов, тоску леча,
        Нам рассказал про Азамата,
        Как он за лошадь Казбича
        Давал сестру заместо злата.

        За грусть и желчь в своем лице
        Кипенья желтых рек достоин,
        Он, как поэт и офицер,
        Был пулей друга успокоен.

        И Грибоедов здесь зарыт,
        Как наша дань персидской хмари,
        В подножии большой горы
        Он спит под плач зурны и тари.

        А ныне я в твою безгладь
        Пришел, не ведая причины:
        Родной ли прах здесь обрыдать,
        Иль подсмотреть свой час кончины!

        Мне всё равно! Я полон дум
        О них, ушедших и великих.
        Их исцелял гортанный шум
        Твоих долин и речек диких.

        Они бежали от врагов
        И от друзей сюда бежали,
        Чтоб только слышать звон шагов
        Да видеть с гор глухие дали.

        И я от тех же зол и бед
        Бежал, навек простясь с богемой,
        Зане созрел во мне поэт
        С большой эпическою темой.

        Мне мил стихов российский жар.
        Есть Маяковский, есть и кроме,
        Но он, их главный штабс-маляр,
        Поет о пробках в Моссельпроме.

        И Клюев, ладожский дьячок,
        Его стихи как телогрейка,
        Но я их вслух вчера прочел -
        И в клетке сдохла канарейка.

        Других уж нечего считать,
        Они под хладным солнцем зреют.
        Бумаги даже замарать
        И то, как надо, не умеют.

        Прости, Кавказ, что я о них
        Тебе промолвил ненароком,
        Ты научи мой русский стих
        Кизиловым струиться соком.

        Чтоб, воротясь опять в Москву,
        Я мог прекраснейшей поэмой
        Забыть ненужную тоску
        И не дружить вовек с богемой.

        И чтоб одно в моей стране
        Я мог твердить в свой час прощальный:

«Не пой, красавица, при мне
        Ты песен Грузии печальной».

1924

        БАЛЛАДА О ДВАДЦАТИ ШЕСТИ

        С любовью - прекрасному художнику Г. Якулову
        Пой песню, поэт,
        Пой.
        Ситец неба такой
        Голубой.
        Море тоже рокочет
        Песнь.
        Их было

26.

26 их было,

26.
        Их могилы пескам
        Не занесть.
        Не забудет никто
        Их расстрел
        На 207-й
        Версте.
        Там за морем гуляет
        Туман.
        Видишь, встал из песка
        Шаумян.
        Над пустыней костлявый
        Стук.
        Вон еще 50
        Рук
        Вылезают, стирая
        Плеснь.

26 их было,

26.
        Кто с прострелом в груди,
        Кто в боку,
        Говорят:

«Нам пора в Баку -
        Мы посмотрим,
        Пока есть туман,
        Как живет
        Азербайджан».
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Ночь, как дыню,
        Катит луну.
        Море в берег
        Струит волну.
        Вот в такую же ночь
        И туман
        Расстрелял их
        Отряд англичан.

        Коммунизм -
        Знамя всех свобод.
        Ураганом вскипел
        Народ.
        На империю встали
        В ряд
        И крестьянин
        И пролетариат.
        Там, в России,
        Дворянский бич
        Был наш строгий отец
        Ильич.
        А на Востоке
        Здесь
        Их было

26.

        Все помнят, конечно,
        Тот,

18-й, несчастный
        Год.
        Тогда буржуа
        Всех стран
        Обстреливали
        Азербайджан.

        Тяжел был Коммуне
        Удар.
        Не вынес сей край
        И пал,
        Но жутче всем было
        Весть
        Услышать
        Про 26.

        В пески, что как плавленый
        Воск,
        Свезли их
        За Красноводск.
        И кто саблей,
        Кто пулей в бок,
        Всех сложили на желтый
        Песок.

26 их было,

26.
        Их могилы пескам
        Не занесть.
        Не забудет никто
        Их расстрел
        На 207-й
        Версте.

        Там за морем гуляет
        Туман.
        Видишь, встал из песка
        Шаумян.
        Над пустыней костлявый
        Стук.
        Вон еще 50
        Рук
        Вылезают, стирая
        Плеснь.

26 их было,

26.

        . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Ночь как будто сегодня
        Бледней.
        Над Баку

26 теней.
        Теней этих

26.
        О них наша боль
        И песнь.

        То не ветер шумит,
        Не туман.
        Слышишь, как говорит
        Шаумян:

«Джапаридзе,
        Иль я ослеп,
        Посмотри:
        У рабочих хлеб.
        Нефть - как черная
        Кровь земли.
        Паровозы кругом...
        Корабли...
        И во все корабли,
        В поезда
        Вбита красная наша
        Звезда».

        Джапаридзе в ответ:

«Да, есть.
        Это очень приятная
        Весть.
        Значит, крепко рабочий
        Класс
        Держит в цепких руках
        Кавказ.
        Ночь, как дыню,
        Катит луну.
        Море в берег
        Струит волну.
        Вот в такую же ночь
        И туман
        Расстрелял нас
        Отряд англичан».

        Коммунизм -
        Знамя всех свобод.
        Ураганом вскипел
        Народ.
        На империю встали
        В ряд
        И крестьянин
        И пролетариат.
        Там, в России,
        Дворянский бич
        Был наш строгий отец
        Ильич.
        А на Востоке
        Здесь

26 их было,

26.

        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Свет небес всё синей
        И синей.
        Молкнет говор
        Дорогих теней.
        Кто в висок прострелен,
        А кто в грудь,
        К Ахч-Куйме
        Их обратный путь...

        Пой, поэт, песню,
        Пой.
        Ситец неба такой
        Голубой...
        Море тоже рокочет
        Песнь.

26 их было,

26.

1924

        СТАНСЫ

        Посвящается П. Чагину
        Я о своем таланте
        Много знаю.
        Стихи - не очень трудные дела.
        Но более всего
        Любовь к родному краю
        Меня томила,
        Мучила и жгла.

        Стишок писнуть,
        Пожалуй, всякий может -
        О девушке, о звездах, о луне...
        Но мне другое чувство
        Сердце гложет,
        Другие думы
        Давят череп мне.

        Хочу я быть певцом
        И гражданином,
        Чтоб каждому,
        Как гордость и пример,
        Был настоящим,
        А не сводным сыном -
        В великих штатах СССР.

        Я из Москвы надолго убежал:
        С милицией я ладить
        Не в сноровке,
        За всякий мой пивной скандал
        Они меня держали
        В тигулевке.

        Благодарю за дружбу граждан сих,
        Но очень жестко
        Спать там на скамейке
        И пьяным голосом
        Читать какой-то стих
        О клеточной судьбе
        Несчастной канарейки.

        Я вам не кенар!
        Я поэт!
        И не чета каким-то там Демьянам.
        Пускай бываю иногда я пьяным,
        Зато в глазах моих
        Прозрений дивных свет.

        Я вижу всё
        И ясно понимаю,
        Что эра новая -
        Не фунт изюму вам,
        Что имя Ленина
        Шумит, как ветр, по краю,
        Давая мыслям ход,
        Как мельничным крылам.

        Вертитесь, милые!
        Для вас обещан прок.
        Я вам племянник,
        Вы же мне все дяди.
        Давай, Сергей,
        За Маркса тихо сядем,
        Понюхаем премудрость
        Скучных строк.

        Дни, как ручьи, бегут
        В туманную реку.
        Мелькают города,
        Как буквы по бумаге.
        Недавно был в Москве,
        А нынче вот в Баку.
        В стихию промыслов
        Нас посвящает Чагин.

«Смотри, - он говорит, -
        Не лучше ли церквей
        Все эти вышки
        Черных нефть-фонтанов?
        Довольно с нас мистических туманов,
        Воспой, поэт,
        Что крепче и живей».

        Нефть на воде,
        Как одеяло перса,
        И вечер по небу
        Рассыпал звездный куль.
        Но я готов поклясться
        Чистым сердцем,
        Что фонари
        Прекрасней звезд в Баку.

        Я полон дум об индустрийной мощи,
        Я слышу голос человечьих сил.
        Довольно с нас
        Небесных всех светил -
        Нам на земле
        Устроить это проще.

        И, самого себя
        По шее гладя,
        Я говорю:

«Настал наш срок,
        Давай, Сергей,
        За Маркса тихо сядем,
        Чтоб разгадать
        Премудрость скучных строк».

1924

        РУСЬ УХОДЯЩАЯ

        Мы многое еще не сознаем,
        Питомцы ленинской победы,
        И песни новые
        По-старому поем,
        Как нас учили бабушки и деды.

        Друзья! Друзья!
        Какой раскол в стране,
        Какая грусть в кипении веселом!
        Знать, оттого так хочется и мне,
        Задрав штаны,
        Бежать за комсомолом.

        Я уходящих в грусти не виню,
        Ну где же старикам
        За юношами гнаться?
        Они несжатой рожью на корню
        Остались догнивать и осыпаться.

        И я, я сам,
        Не молодой, не старый,
        Для времени навозом обречен.
        Не потому ль кабацкий звон гитары
        Мне навевает сладкий сон?

        Гитара милая,
        Звени, звени!
        Сыграй, цыганка, что-нибудь такое,
        Чтоб я забыл отравленные дни,
        Не знавшие ни ласки, ни покоя.

        Советскую я власть виню,
        И потому я на нее в обиде,
        Что юность светлую мою
        В борьбе других я не увидел.

        Что видел я?
        Я видел только бой
        Да вместо песен
        Слышал канонаду.
        Не потому ли с желтой головой
        Я по планете бегал до упаду?

        Но всё ж я счастлив.
        В сонме бурь
        Неповторимые я вынес впечатленья.
        Вихрь нарядил мою судьбу
        В золототканое цветенье.

        Я человек не новый!
        Что скрывать?
        Остался в прошлом я одной ногою,
        Стремясь догнать стальную рать,
        Скольжу и падаю другою.

        Но есть иные люди.
        Те
        Еще несчастней и забытей.
        Они, как отрубь в решете,
        Средь непонятных им событий.

        Я знаю их
        И подсмотрел:
        Глаза печальнее коровьих.
        Средь человечьих мирных дел,
        Как пруд, заплесневела кровь их.

        Кто бросит камень в этот пруд?
        Не троньте!
        Будет запах смрада.
        Они в самих себе умрут,
        Истлеют падью листопада.

        А есть другие люди,
        Те, что верят,
        Что тянут в будущее робкий взгляд.
        Почесывая зад и перед,
        Они о новой жизни говорят.

        Я слушаю. Я в памяти смотрю,
        О чем крестьянская судачит оголь:

«С Советской властью жить нам по нутрю...
        Теперь бы ситцу... Да гвоздей немного...»

        Как мало надо этим брадачам,
        Чья жизнь в сплошном
        Картофеле и хлебе.
        Чего же я ругаюсь по ночам
        На неудачный, горький жребий?

        Я тем завидую,
        Кто жизнь провел в бою,
        Кто защищал великую идею.
        А я, сгубивший молодость свою,
        Воспоминаний даже не имею.

        Какой скандал!
        Какой большой скандал!
        Я очутился в узком промежутке.
        Ведь я мог дать
        Не то, что дал,
        Что мне давалось ради шутки.

        Гитара милая,
        Звени, звени!
        Сыграй, цыганка, что-нибудь такое,
        Чтоб я забыл отравленные дни,
        Не знавшие ни ласки, ни покоя.

        Я знаю, грусть не утопить в вине,
        Не вылечить души
        Пустыней и отколом.
        Знать, оттого так хочется и мне,
        Задрав штаны,
        Бежать за комсомолом.

1924

        ПИСЬМО К ЖЕНЩИНЕ

        Вы помните,
        Вы всё, конечно, помните,
        Как я стоял,
        Приблизившись к стене,
        Взволнованно ходили вы по комнате
        И что-то резкое
        В лицо бросали мне.

        Вы говорили:
        Нам пора расстаться,
        Что вас измучила
        Моя шальная жизнь,
        Что вам пора за дело приниматься,
        А мой удел -
        Катиться дальше вниз.

        Любимая!
        Меня вы не любили.
        Не знали вы, что в сонмище людском
        Я был как лошадь, загнанная в мыле,
        Пришпоренная смелым ездоком.

        Не знали вы,
        Что я в сплошном дыму,
        В разворочённом бурей быте
        С того и мучаюсь, что не пойму -
        Куда несет нас рок событий.

        Лицом к лицу
        Лица не увидать.
        Большое видится на расстоянье.
        Когда кипит морская гладь,
        Корабль в плачевном состоянье.

        Земля - корабль!
        Но кто-то вдруг
        За новой жизнью, новой славой
        В прямую гущу бурь и вьюг
        Ее направил величаво.

        Ну кто ж из нас на палубе большой
        Не падал, не блевал и не ругался?
        Их мало, с опытной душой,
        Кто крепким в качке оставался.

        Тогда и я,
        Под дикий шум,
        Но зрело знающий работу,
        Спустился в корабельный трюм,
        Чтоб не смотреть людскую рвоту.
        Тот трюм был -
        Русским кабаком.
        И я склонился над стаканом,
        Чтоб, не страдая ни о ком,
        Себя сгубить
        В угаре пьяном.

        Любимая!
        Я мучил вас,
        У вас была тоска
        В глазах усталых:
        Что я пред вами напоказ
        Себя растрачивал в скандалах.

        Но вы не знали,
        Что в сплошном дыму,
        В разворочённом бурей быте
        С того и мучаюсь,
        Что не пойму,
        Куда несет нас рок событий...

        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Теперь года прошли.
        Я в возрасте ином.
        И чувствую и мыслю по-иному.
        И говорю за праздничным вином:
        Хвала и слава рулевому!

        Сегодня я
        В ударе нежных чувств.
        Я вспомнил вашу грустную усталость.
        И вот теперь
        Я сообщить вам мчусь,
        Каков я был
        И что со мною сталось!

        Любимая!
        Сказать приятно мне:
        Я избежал паденья с кручи.
        Теперь в Советской стороне
        Я самый яростный попутчик.

        Я стал не тем,
        Кем был тогда.
        Не мучил бы я вас,
        Как это было раньше.
        За знамя вольности
        И светлого труда
        Готов идти хоть до Ла-Манша.

        Простите мне...
        Я знаю: вы не та -
        Живете вы
        С серьезным, умным мужем;
        Что не нужна вам наша маета,
        И сам я вам
        Ни капельки не нужен.

        Живите так,
        Как вас ведет звезда,
        Под кущей обновленной сени.
        С приветствием,
        Вас помнящий всегда
        Знакомый ваш

        Сергей Есенин.

1924

        ПОЭТАМ ГРУЗИИ

        Писали раньше
        Ямбом и октавой.
        Классическая форма
        Умерла,
        Но ныне, в век наш
        Величавый,
        Я вновь ей вздернул
        Удила.

        Земля далекая!
        Чужая сторона!
        Грузинские кремнистые дороги.
        Вино янтарное
        В глаза струит луна,
        В глаза глубокие,
        Как голубые роги.

        Поэты Грузии!
        Я ныне вспомнил вас.
        Приятный вечер вам,
        Хороший, добрый час!

        Товарищи по чувствам,
        По перу,
        Словесных рек кипение
        И шорох,
        Я вас люблю,
        Как шумную Куру,
        Люблю в пирах и в разговорах.

        Я - северный ваш друг
        И брат!
        Поэты - все единой крови.
        И сам я тоже азиат
        В поступках, в помыслах
        И слове.

        И потому в чужой
        Стране
        Вы близки
        И приятны мне.

        Века всё смелют,
        Дни пройдут,
        Людская речь
        В один язык сольется.
        Историк, сочиняя труд,
        Над нашей рознью улыбнется.

        Он скажет:
        В пропасти времен
        Есть изысканья и приметы...
        Дралися сонмища племен,
        Зато не ссорились поэты.
        Свидетельствует
        Вещий знак:
        Поэт поэту
        Есть кунак.

        Самодержавный
        Русский гнет
        Сжимал все лучшее за горло,
        Его мы кончили -
        И вот
        Свобода крылья распростерла.

        И каждый в племени своем
        Своим мотивом и наречьем,
        Мы всяк
        По-своему поем,
        Поддавшись чувствам
        Человечьим...

        Свершился дивный
        Рок судьбы:
        Уже мы больше
        Не рабы.

        Поэты Грузии,
        Я ныне вспомнил вас,
        Приятный вечер вам,
        Хороший, добрый час!..
        Товарищи по чувствам,
        По перу,
        Словесных рек кипение
        И шорох,
        Я вас люблю,
        Как шумную Куру,
        Люблю в пирах и в разговорах.

1924

        ПИСЬМО ОТ МАТЕРИ

        Чего же мне
        Еще теперь придумать,
        О чем теперь
        Еще мне написать?
        Передо мной
        На столике угрюмом
        Лежит письмо,
        Что мне прислала мать.

        Она мне пишет:

«Если можешь ты,
        То приезжай, голубчик,
        К нам на святки.
        Купи мне шаль,
        Отцу купи порты,
        У нас в дому
        Большие недостатки.

        Мне страх не нравится,
        Что ты поэт,
        Что ты сдружился с славою плохою.
        Гораздо лучше б
        С малых лет
        Ходил ты в поле за сохою.
        Стара я стала
        И совсем плоха,
        Но если б дома
        Был ты изначала,
        То у меня
        Была б теперь сноха
        И на ноге
        Внучонка я качала.

        Но ты детей
        По свету растерял,
        Свою жену
        Легко отдал другому,
        И без семьи, без дружбы,
        Без причал
        Ты с головой
        Ушел в кабацкий омут.

        Любимый сын мой,
        Что с тобой?
        Ты был так кроток,
        Был так смиренен.
        И говорили все наперебой:
        Какой счастливый
        Александр Есенин!

        В тебе надежды наши
        Не сбылись,
        И на душе
        С того больней и горше,
        Что у отца
        Была напрасной мысль,
        Чтоб за стихи
        Ты денег брал побольше.

        Хоть сколько б ты
        Ни брал,
        Ты не пошлешь их в дом,
        И потому так горько
        Речи льются,
        Что знаю я
        На опыте твоем:
        Поэтам деньги не даются.

        Мне страх не нравится,
        Что ты поэт,
        Что ты сдружился
        С славою плохою.
        Гораздо лучше б
        С малых лет
        Ходил ты в поле за сохою.
        Теперь сплошная грусть,
        Живем мы, как во тьме.
        У нас нет лошади.
        Но если б был ты в доме,
        То было б всё,
        И при твоем уме -
        Пост председателя
        В волисполкоме.

        Тогда б жилось смелей,
        Никто б нас не тянул,
        И ты б не знал
        Ненужную усталость,
        Я б заставляла
        Прясть
        Твою жену,
        А ты, как сын,
        Покоил нашу старость».
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Я комкаю письмо,
        Я погружаюсь в жуть.
        Ужель нет выхода
        В моем пути заветном?
        Но всё, что думаю,
        Я после расскажу,
        Я расскажу
        В письме ответном...

1924

        ПИСЬМО ДЕДУ

        Покинул я
        Родимое жилище.
        Голубчик! Дедушка!
        Я вновь к тебе пишу...
        У вас под окнами
        Теперь метели свищут,
        И в дымовой трубе
        Протяжный вой и шум,

        Как будто сто чертей
        Залезло на чердак.
        А ты всю ночь не спишь
        И дрыгаешь ногою.
        И хочется тебе
        Накинуть свой пиджак,
        Пойти туда,
        Избить всех кочергою.

        Наивность милая
        Нетронутой души!
        Недаром прадед
        За овса три меры
        Тебя к дьячку водил
        В заброшенной глуши
        Учить: «Достойно есть»
        И с «Отче» «Символ веры».
        Хорошего коня пасут.
        Отборный корм
        Ему любви порука.
        И, самого себя
        Призвав на суд,
        Тому же самому
        Ты обучать стал внука.

        Но внук учебы этой
        Не постиг
        И, к горечи твоей,
        Ушел в страну чужую.
        По-твоему, теперь
        Бродягою брожу я,
        Слагая в помыслах
        Ненужный глупый стих.

        Ты говоришь,
        Что у тебя украли,
        Что я дурак,
        А город - плут и мот.
        Но только, дедушка,
        Едва ли так, едва ли, -
        Плохую лошадь
        Вор не уведет.

        Плохую лошадь
        Со двора не сгонишь,
        Но тот, кто хочет
        Знать другую гладь,
        Тот скажет:
        Чтоб не сгнить в затоне,
        Страну родную
        Нужно покидать.
        Вот я и кинул.
        Я в стране далекой.
        Весна.
        Здесь розы больше кулака.
        И я твоей
        Судьбине одинокой
        Привет их теплый
        Шлю издалека.

        Теперь метель
        Вовсю свистит в Рязани,
        А у тебя -
        Меня увидеть зуд.
        Но ты ведь знаешь -
        Никакие сани
        Тебя сюда
        Ко мне не завезут.

        Я знаю -
        Ты б приехал к розам,
        К теплу.
        Да только вот беда:
        Твое проклятье
        Силе паровоза
        Тебя навек
        Не сдвинет никуда.

        А если я помру?
        Ты слышишь, дедушка?
        Помру я?
        Ты сядешь или нет в вагон,
        Чтобы присутствовать
        На свадьбе похорон.
        И спеть в последнюю
        Печаль мне «аллилуйя»?

        Тогда садись, старик.
        Садись без слез,
        Доверься ты
        Стальной кобыле.
        Ах, что за лошадь,
        Что за лошадь паровоз!
        Ее, наверное,
        В Германии купили.

        Чугунный рот ее
        Привык к огню,
        И дым над ней, как грива, -
        Черен, густ и четок.
        Такую б гриву
        Нашему коню, -
        То сколько б вышло
        Разных швабр и щеток!

        Я знаю -
        Время даже камень крошит...
        И ты, старик,
        Когда-нибудь поймешь,
        Что, даже лучшую
        Впрягая в сани лошадь,
        В далекий край
        Лишь кости привезешь...

        Поймешь и то,
        Что я ушел недаром
        Туда, где бег
        Быстрее, чем полет.
        В стране, объятой вьюгой
        И пожаром,
        Плохую лошадь
        Вор не уведет.

1924

        МЕТЕЛЬ

        Прядите, дни, свою былую пряжу,
        Живой души не перестроить ввек.
        Нет!
        Никогда с собой я не полажу,
        Себе, любимому,
        Чужой я человек.

        Хочу читать, а книга выпадает,
        Долит зевота,
        Так и клонит в сон...
        А за окном
        Протяжный ветр рыдает,
        Как будто чуя
        Близость похорон.

        Облезлый клен
        Своей верхушкой черной
        Гнусавит хрипло
        В небо о былом.
        Какой он клен?
        Он просто столб позорный -
        На нем бы вешать
        Иль отдать на слом.

        И первого
        Меня повесить нужно,
        Скрестив мне руки за спиной:
        За то, что песней
        Хриплой и недужной
        Мешал я спать
        Стране родной.

        Я не люблю
        Распевы петуха
        И говорю,
        Что если был бы в силе,
        То всем бы петухам
        Я выдрал потроха,
        Чтобы они
        Ночьми не голосили.

        Но я забыл,
        Что сам я петухом
        Орал вовсю
        Перед рассветом края,
        Отцовские заветы попирая,
        Волнуясь сердцем
        И стихом.

        Визжит метель,
        Как будто бы кабан,
        Которого зарезать собрались.
        Холодный, ледяной туман,
        Не разберешь,
        Где даль,
        Где близь...

        Луну, наверное,
        Собаки съели -
        Ее давно
        На небе не видать.
        Выдергивая нитку из кудели,
        С веретеном
        Ведет беседу мать.

        Оглохший кот
        Внимает той беседе,
        С лежанки свесив
        Важную главу.
        Недаром говорят
        Пугливые соседи,
        Что он похож
        На черную сову.

        Глаза смежаются,
        И как я их прищурю,
        То вижу въявь
        Из сказочной поры:
        Кот лапой мне
        Показывает дулю,
        А мать - как ведьма
        С киевской горы.

        Не знаю, болен я
        Или не болен,
        Но только мысли
        Бродят невпопад.
        В ушах могильный
        Стук лопат
        С рыданьем дальних
        Колоколен.

        Себя, усопшего,
        В гробу я вижу
        Под аллилуйные
        Стенания дьячка.
        Я веки мертвому себе
        Спускаю ниже,
        Кладя на них
        Два медных пятачка.

        На эти деньги,
        С мертвых глаз,
        Могильщику теплее станет, -
        Меня зарыв,
        Он тот же час
        Себя сивухой остаканит.

        И скажет громко:

«Вот чудак!
        Он в жизни
        Буйствовал немало...
        Но одолеть не мог никак
        Пяти страниц
        Из “Капитала”».

1924

        ВЕСНА

        Припадок кончен.
        Грусть в опале.
        Приемлю жизнь, как первый сон.
        Вчера прочел я в «Капитале»,
        Что для поэтов -
        Свой закон.

        Метель теперь
        Хоть чертом вой,
        Стучись утопленником голым, -
        Я с отрезвевшей головой
        Товарищ бодрым и веселым.

        Гнилых нам нечего жалеть,
        Да и меня жалеть не нужно,
        Коль мог покорно умереть
        Я в этой завирухе вьюжной.

        Тинь-тинь, синица!
        Добрый день!
        Не бойся!
        Я тебя не трону.
        И коль угодно,
        На плетень
        Садись по птичьему закону.
        Закон вращенья в мире есть,
        Он - отношенье
        Средь живущих.
        Коль ты с людьми единой кущи, -
        Имеешь право
        Лечь и сесть.

        Привет тебе,
        Мой бедный клен!
        Прости, что я тебя обидел.
        Твоя одежда в рваном виде,
        Но будешь
        Новой наделен.

        Без ордера тебе апрель
        Зеленую отпустит шапку,
        И тихо
        В нежную охапку
        Тебя обнимет повитель.

        И выйдет девушка к тебе,
        Водой окатит из колодца,
        Чтобы в суровом октябре
        Ты мог с метелями бороться.

        А ночью
        Выплывет луна.
        Ее не слопали собаки:
        Она была лишь не видна
        Из-за людской
        Кровавой драки.

        Но драка кончилась...
        И вот -
        Она своим лимонным светом
        Деревьям, в зелень разодетым,
        Сиянье звучное
        Польет.

        Так пей же, грудь моя,
        Весну!
        Волнуйся новыми
        Стихами!
        Я нынче, отходя ко сну,
        Не поругаюсь
        С петухами.

        Земля, земля!
        Ты не металл, -
        Металл ведь
        Не пускает почку.
        Достаточно попасть
        На строчку,
        И вдруг -
        Понятен «Капитал».

1924

        ЛЕНИН

        Отрывок из поэмы «Гуляй-поле»
        Еще закон не отвердел,
        Страна шумит, как непогода.
        Хлестнула дерзко за предел
        Нас отравившая свобода.

        Россия! Сердцу милый край!
        Душа сжимается от боли.
        Уж сколько лет не слышит поле
        Петушье пенье, пёсий лай.

        Уж сколько лет наш тихий быт
        Утратил мирные глаголы.
        Как оспой, ямами копыт
        Изрыты пастбища и долы.

        Немолчный топот, громкий стон,
        Визжат тачанки и телеги.
        Ужель я сплю и вижу сон,
        Что с копьями со всех сторон
        Нас окружают печенеги?

        Не сон, не сон, я вижу въявь,
        Ничем не усыпленным взглядом,
        Как, лошадей пуская вплавь,
        Отряды скачут за отрядом.
        Куда они? И где война?
        Степная водь не внемлет слову.
        Не знаю, светит ли луна
        Иль всадник обронил подкову?
        Всё спуталось...
        Но понял взор:
        Страну родную в край из края,
        Огнем и саблями сверкая,
        Междоусобный рвет раздор.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        Россия -
        Страшный, чудный звон.
        В деревьях березь, в цветь -
        подснежник.
        Откуда закатился он,
        Тебя встревоживший мятежник?
        Суровый гений! Он меня
        Влечет не по своей фигуре.
        Он не садился на коня
        И не летел навстречу буре.
        Сплеча голов он не рубил,
        Не обращал в побег пехоту.
        Одно в убийстве он любил -
        Перепелиную охоту.

        Для нас условен стал герой,
        Мы любим тех, что в черных масках,
        А он с сопливой детворой
        Зимой катался на салазках.
        И не носил он тех волос,
        Что льют успех на женщин томных, -
        Он с лысиною, как поднос,
        Глядел скромней из самых скромных.
        Застенчивый, простой и милый,
        Он вроде сфинкса предо мной.

        Я не пойму, какою силой
        Сумел потрясть он шар земной?
        Но он потряс...
        Шуми и вей!
        Крути свирепей, непогода,
        Смывай с несчастного народа
        Позор острогов и церквей.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Была пора жестоких лет,
        Нас пестовали злые лапы.
        На поприще крестьянских бед
        Цвели имперские сатрапы.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Монархия! Зловещий смрад!
        Веками шли пиры за пиром,
        И продал власть аристократ
        Промышленникам и банкирам.
        Народ стонал, и в эту жуть
        Страна ждала кого-нибудь...
        И он пришел.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Он мощным словом
        Повел нас всех к истокам новым.
        Он нам сказал: «Чтоб кончить муки,
        Берите всё в рабочьи руки.
        Для вас спасенья больше нет -
        Как ваша власть и ваш Совет».
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        И мы пошли под визг метели,
        Куда глаза его глядели:
        Пошли туда, где видел он
        Освобожденье всех племен...
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        И вот он умер...
        Плач досаден.
        Не славят музы голос бед.
        Из меднолающих громадин
        Салют последний даден, даден.
        Того, кто спас нас, больше нет.
        Его уж нет, а те, кто вживе,
        А те, кого оставил он,
        Страну в бушующем разливе
        Должны заковывать в бетон.

        Для них не скажешь:

«Ленин умер!»
        Их смерть к тоске не привела.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        Еще суровей и угрюмей
        Они творят его дела...

1924

        ПЕРСИДСКИЕ МОТИВЫ

* * *

        Улеглась моя былая рана -
        Пьяный бред не гложет сердце мне.
        Синими цветами Тегерана
        Я лечу их нынче в чайхане.

        Сам чайханщик с круглыми плечами,
        Чтобы славилась пред русским чайхана,
        Угощает меня красным чаем
        Вместо крепкой водки и вина.

        Угощай, хозяин, да не очень.
        Много роз цветет в твоем саду.
        Незадаром мне мигнули очи,
        Приоткинув черную чадру.

        Мы в России девушек весенних
        На цепи не держим, как собак,
        Поцелуям учимся без денег,
        Без кинжальных хитростей и драк.

        Ну а этой за движенья стана,
        Что лицом похожа на зарю,
        Подарю я шаль из Хороссана
        И ковер ширазский подарю.

        Наливай, хозяин, крепче чаю,
        Я тебе вовеки не солгу.
        За себя я нынче отвечаю,
        За тебя ответить не могу.

        И на дверь ты взглядывай не очень,
        Всё равно калитка есть в саду...
        Незадаром мне мигнули очи,
        Приоткинув черную чадру.

1924

* * *

        Я спросил сегодня у менялы,
        Что дает за полтумана по рублю,
        Как сказать мне для прекрасной Лалы
        По-персидски нежное «люблю»?

        Я спросил сегодня у менялы
        Легче ветра, тише Ванских струй,
        Как назвать мне для прекрасной Лалы
        Слово ласковое «поцелуй»?

        И еще спросил я у менялы,
        В сердце робость глубже притая,
        Как сказать мне для прекрасной Лалы,
        Как сказать ей, что она «моя»?

        И ответил мне меняла кратко:
        О любви в словах не говорят,
        О любви вздыхают лишь украдкой,
        Да глаза, как яхонты, горят.

        Поцелуй названья не имеет,
        Поцелуй не надпись на гробах.
        Красной розой поцелуи веют,
        Лепестками тая на губах.

        От любви не требуют поруки,
        С нею знают радость и беду.

«Ты - моя» сказать лишь могут руки,
        Что срывали черную чадру.

1924

* * *

        Шаганэ ты моя, Шаганэ!
        Потому, что я с севера, что ли,
        Я готов рассказать тебе поле,
        Про волнистую рожь при луне.
        Шаганэ ты моя, Шаганэ.

        Потому, что я с севера, что ли,
        Что луна там огромней в сто раз,
        Как бы ни был красив Шираз,
        Он не лучше рязанских раздолий.
        Потому, что я с севера, что ли.

        Я готов рассказать тебе поле,
        Эти волосы взял я у ржи,
        Если хочешь, на палец вяжи -
        Я нисколько не чувствую боли.
        Я готов рассказать тебе поле.

        Про волнистую рожь при луне
        По кудрям ты моим догадайся.
        Дорогая, шути, улыбайся,
        Не буди только память во мне
        Про волнистую рожь при луне.

        Шаганэ ты моя, Шаганэ!
        Там, на севере, девушка тоже,
        На тебя она страшно похожа,
        Может, думает обо мне...
        Шаганэ ты моя, Шаганэ.

1924

* * *

        Ты сказала, что Саади
        Целовал лишь только в грудь.
        Подожди ты, Бога ради,
        Обучусь когда-нибудь!

        Ты пропела: «За Евфратом
        Розы лучше смертных дев».
        Если был бы я богатым,
        То другой сложил напев.

        Я б порезал розы эти,
        Ведь одна отрада мне -
        Чтобы не было на свете
        Лучше милой Шаганэ.

        И не мучь меня заветом,
        У меня заветов нет.
        Коль родился я поэтом,
        То целуюсь, как поэт.

19 декабря 1924

* * *

        Никогда я не был на Босфоре,
        Ты меня не спрашивай о нем.
        Я в твоих глазах увидел море,
        Полыхающее голубым огнем.

        Не ходил в Багдад я с караваном,
        Не возил я шелк туда и хну.
        Наклонись своим красивым станом,
        На коленях дай мне отдохнуть.

        Или снова, сколько ни проси я,
        Для тебя навеки дела нет,
        Что в далеком имени - Россия -
        Я известный, признанный поэт.

        У меня в душе звенит тальянка,
        При луне собачий слышу лай.
        Разве ты не хочешь, персиянка,
        Увидать далекий синий край?

        Я сюда приехал не от скуки -
        Ты меня, незримая, звала.
        И меня твои лебяжьи руки
        Обвивали, словно два крыла.

        Я давно ищу в судьбе покоя,
        И хоть прошлой жизни не кляну,
        Расскажи мне что-нибудь такое
        Про твою веселую страну.

        Заглуши в душе тоску тальянки,
        Напои дыханьем свежих чар,
        Чтобы я о дальней северянке
        Не вздыхал, не думал, не скучал.

        И хотя я не был на Босфоре -
        Я тебе придумаю о нем.
        Все равно - глаза твои, как море,
        Голубым колышутся огнем.

1924

* * *

        Свет вечерний шафранного края,
        Тихо розы бегут по полям.
        Спой мне песню, моя дорогая,
        Ту, которую пел Хаям.
        Тихо розы бегут по полям.

        Лунным светом Шираз осиянен,
        Кружит звезд мотыльковый рой.
        Мне не нравится, что персияне
        Держат женщин и дев под чадрой.
        Лунным светом Шираз осиянен.

        Иль они от тепла застыли,
        Закрывая телесную медь?
        Или, чтобы их больше любили,
        Не желают лицом загореть,
        Закрывая телесную медь?

        Дорогая, с чадрой не дружись,
        Заучи эту заповедь вкратце.
        Ведь и так коротка наша жизнь,
        Мало счастьем дано любоваться.
        Заучи эту заповедь вкратце.

        Даже всё некрасивое в роке
        Осеняет своя благодать.
        Потому и прекрасные щеки
        Перед миром грешно закрывать,
        Коль дала их природа-мать.

        Тихо розы бегут по полям.
        Сердцу снится страна другая.
        Я спою тебе сам, дорогая,
        То, что сроду не пел Хаям...
        Тихо розы бегут по полям.

1924

* * *

        Воздух прозрачный и синий,
        Выйду в цветочные чащи.
        Путник, в лазурь уходящий,
        Ты не дойдешь до пустыни.
        Воздух прозрачный и синий.

        Лугом пройдешь, как садом,
        Садом - в цветенье диком,
        Ты не удержишься взглядом,
        Чтоб не припасть к гвоздикам.
        Лугом пройдешь, как садом.

        Шепот ли, шорох иль шелест -
        Нежность, как песни Саади.
        Вмиг отразится во взгляде
        Месяца желтая прелесть,
        Нежность, как песни Саади.

        Голос раздастся пери,
        Тихий, как флейта Гассана.
        В крепких объятиях стана
        Нет ни тревог, ни потери,
        Только лишь флейта Гассана.

        Вот он, удел желанный
        Всех, кто в пути устали.
        Ветер благоуханный
        Пью я сухими устами,
        Ветер благоуханный.

1925

* * *

        Золото холодное луны,
        Запах олеандра и левкоя.
        Хорошо бродить среди покоя
        Голубой и ласковой страны.

        Далеко-далече там Багдад,
        Где жила и пела Шахразада.
        Но теперь ей ничего не надо.
        Отзвенел давно звеневший сад.

        Призраки далекие земли
        Поросли кладбищенской травою.
        Ты же, путник, мертвым не внемли,
        Не склоняйся к плитам головою.

        Оглянись, как хорошо кругом:
        Губы к розам так и тянет, тянет.
        Помирись лишь в сердце со врагом -
        И тебя блаженством ошафранит.

        Жить - так жить, любить - так уж
        влюбляться.
        В лунном золоте целуйся и гуляй,
        Если ж хочешь мертвым поклоняться,
        То живых тем сном не отравляй.

        Это пела даже Шахразада, -
        Так вторично скажет листьев медь.
        Тех, которым ничего не надо,
        Только можно в мире пожалеть.

1925

* * *

        Голубая родина Фирдуси,
        Ты не можешь, памятью простыв,
        Позабыть о ласковом урусе
        И глазах, задумчиво простых,
        Голубая родина Фирдуси.

        Хороша ты, Персия, я знаю,
        Розы, как светильники, горят
        И опять мне о далеком крае
        Свежестью упругой говорят.
        Хороша ты, Персия, я знаю.

        Я сегодня пью в последний раз
        Ароматы, что хмельны, как брага.
        И твой голос, дорогая Шага,
        В этот трудный расставанья час
        Слушаю в последний раз.

        Но тебя я разве позабуду?
        И в моей скитальческой судьбе
        Близкому и дальнему мне люду
        Буду говорить я о тебе -
        И тебя навеки не забуду.

        Я твоих несчастий не боюсь,
        Но на всякий случай твой угрюмый
        Оставляю песенку про Русь:
        Запевая, обо мне подумай,
        И тебе я в песне отзовусь...
        Март 1925

* * *

        В Хороссане есть такие двери,
        Где обсыпан розами порог.
        Там живет задумчивая пери.
        В Хороссане есть такие двери,
        Но открыть те двери я не мог.

        У меня в руках довольно силы,
        В волосах есть золото и медь.
        Голос пери нежный и красивый.
        У меня в руках довольно силы,
        Но дверей не смог я отпереть.

        Ни к чему в любви моей отвага.
        И зачем? Кому мне песни петь? -
        Если стала неревнивой Шага,
        Коль дверей не смог я отпереть,
        Ни к чему в любви моей отвага.

        Мне пора обратно ехать в Русь.
        Персия! Тебя ли покидаю?
        Навсегда ль с тобою расстаюсь
        Из любви к родимому мне краю?
        Мне пора обратно ехать в Русь.

        До свиданья, пери, до свиданья,
        Пусть не смог я двери отпереть,
        Ты дала красивое страданье,
        Про тебя на родине мне петь.
        До свиданья, пери, до свиданья.

1925

* * *

        Быть поэтом - это значит то же,
        Если правды жизни не нарушить,
        Рубцевать себя по нежной коже,
        Кровью чувств ласкать чужие души.

        Быть поэтом - значит петь раздолье,
        Чтобы было для тебя известней.
        Соловей поет - ему не больно,
        У него одна и та же песня.

        Канарейка с голоса чужого -
        Жалкая, смешная побрякушка.
        Миру нужно песенное слово
        Петь по-свойски, даже как лягушка.

        Магомет перехитрил в Коране,
        Запрещая крепкие напитки,
        Потому поэт не перестанет
        Пить вино, когда идет на пытки.

        И когда поэт идет к любимой,
        А любимая с другим лежит на ложе,
        Влагою живительной хранимый,
        Он ей в сердце не запустит ножик.

        Но, горя ревнивою отвагой,
        Будет вслух насвистывать до дома:

«Ну и что ж, помру себе бродягой,
        На земле и это нам знакомо».
        Август 1925

* * *

        Руки милой - пара лебедей -
        В золоте волос моих ныряют.
        Все на этом свете из людей
        Песнь любви поют и повторяют.

        Пел и я когда-то далеко
        И теперь пою про то же снова,
        Потому и дышит глубоко
        Нежностью пропитанное слово.

        Если душу вылюбить до дна,
        Сердце станет глыбой золотою,
        Только тегеранская луна
        Не согреет песни теплотою.

        Я не знаю, как мне жизнь прожить:
        Догореть ли в ласках милой Шаги
        Иль под старость трепетно тужить
        О прошедшей песенной отваге?

        У всего своя походка есть:
        Что приятно уху, что - для глаза.
        Если перс слагает плохо песнь,
        Значит, он вовек не из Шираза.

        Про меня же и за эти песни
        Говорите так среди людей:
        Он бы пел нежнее и чудесней,
        Да сгубила пара лебедей.
        Август 1925

* * *

«Отчего луна так светит тускло
        На сады и стены Хороссана?
        Словно я хожу равниной русской
        Под шуршащим пологом тумана», -

        Так спросил я, дорогая Лала,
        У молчащих ночью кипарисов,
        Но их рать ни слова не сказала,
        К небу гордо головы завысив.

«Отчего луна так светит грустно?» -
        У цветов спросил я в тихой чаще,
        И цветы сказали: «Ты почувствуй
        По печали розы шелестящей».

        Лепестками роза расплескалась,
        Лепестками тайно мне сказала:

«Шаганэ твоя с другим ласкалась,
        Шаганэ другого целовала».

        Говорила: «Русский не заметит...
        Сердцу - песнь, а песне -
        жизнь и тело...»
        Оттого луна так тускло светит,
        Оттого печально побледнела.
        Слишком много виделось измены,
        Слез и мук, кто ждал их, кто не хочет.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Но и всё ж вовек благословенны
        На земле сиреневые ночи.
        Август 1925

* * *

        Глупое сердце, не бейся!
        Все мы обмануты счастьем,
        Нищий лишь просит участья...
        Глупое сердце, не бейся.

        Месяца желтые чары
        Льют по каштанам в пролесь.
        Лале склонясь на шальвары,
        Я под чадрою укроюсь.
        Глупое сердце, не бейся.

        Все мы порою, как дети,
        Часто смеемся и плачем:
        Выпали нам на свете
        Радости и неудачи.
        Глупое сердце, не бейся.

        Многие видел я страны,
        Счастья искал повсюду,
        Только удел желанный
        Больше искать не буду.
        Глупое сердце, не бейся.

        Жизнь не совсем обманула.
        Новой напьемся силой.
        Сердце, ты хоть бы заснуло
        Здесь, на коленях у милой.
        Жизнь не совсем обманула.

        Может, и нас отметит
        Рок, что течет лавиной,
        И на любовь ответит
        Песнею соловьиной.
        Глупое сердце, не бейся.
        Август 1925

* * *

        Голубая да веселая страна.
        Честь моя за песню продана.
        Ветер с моря, тише дуй и вей -
        Слышишь, розу кличет соловей?

        Слышишь, роза клонится и гнется -
        Эта песня в сердце отзовется.
        Ветер с моря, тише дуй и вей -
        Слышишь, розу кличет соловей?

        Ты - ребенок, в этом спора нет,
        Да и я ведь разве не поэт?
        Ветер с моря, тише дуй и вей -
        Слышишь, розу кличет соловей?

        Дорогая Гелия, прости.
        Много роз бывает на пути,
        Много роз склоняется и гнется,
        Но одна лишь сердцем улыбнется.

        Улыбнемся вместе - ты и я -
        За такие милые края.
        Ветер с моря, тише дуй и вей -
        Слышишь, розу кличет соловей?

        Голубая да веселая страна.
        Пусть вся жизнь моя за песню продана,
        Но за Гелию в тенях ветвей
        Обнимает розу соловей.

1925

        КАПИТАН ЗЕМЛИ

        Еще никто
        Не управлял планетой,
        И никому
        Не пелась песнь моя.
        Лишь только он,
        С рукой своей воздетой,
        Сказал, что мир -
        Единая семья.

        Не обольщен я
        Гимнами герою,
        Не трепещу
        Кровопроводом жил.
        Я счастлив тем,
        Что сумрачной порою
        Одними чувствами
        Я с ним дышал
        И жил.

        Не то что мы,
        Которым всё так
        Близко, -
        Впадают в диво
        И слоны...
        Как скромный мальчик
        Из Симбирска
        Стал рулевым
        Своей страны.

        Средь рева волн
        В своей расчистке,
        Слегка суров
        И нежно мил,
        Он много мыслил
        По-марксистски,
        Совсем по-ленински
        Творил.

        Нет!
        Это не разгулье Стеньки!
        Не пугачевский
        Бунт и трон!
        Он никого не ставил
        К стенке.
        Всё делал
        Лишь людской закон.

        Он в разуме
        Отваги полный
        Лишь только прилегал
        К рулю,
        Чтобы об мыс
        Дробились волны,
        Простор давая
        Кораблю.

        Он - рулевой
        И капитан,
        Страшны ль с ним
        Шквальные откосы?
        Ведь, собранная
        С разных стран,
        Вся партия - его
        Матросы.

        Не трусь,
        Кто к морю не привык:
        Они за лучшие
        Обеты
        Зажгут,
        Сойдя на материк,
        Путеводительные светы.

        Тогда поэт
        Другой судьбы,
        И уж не я,
        А он меж вами
        Споет вам песню
        В честь борьбы
        Другими,
        Новыми словами.

        Он скажет:

«Только тот пловец,
        Кто, закалив
        В бореньях душу,
        Открыл для мира наконец
        Никем не виданную
        Сушу».

17 января 1925

        МОЙ ПУТЬ

        Жизнь входит в берега.
        Села давнишний житель,
        Я вспоминаю то,
        Что видел я в краю.
        Стихи мои,
        Спокойно расскажите
        Про жизнь мою.

        Изба крестьянская.
        Хомутный запах дегтя.
        Божница старая,
        Лампады кроткий свет.
        Как хорошо,
        Что я сберег те
        Все ощущенья детских лет.

        Под окнами
        Костер метели белой.
        Мне девять лет.
        Лежанка, бабка, кот...
        И бабка что-то грустное,
        Степное пела,
        Порой зевая
        И крестя свой рот.

        Метель ревела.
        Под оконцем
        Как будто бы плясали мертвецы.
        Тогда империя
        Вела войну с японцем,
        И всем далекие
        Мерещились кресты.

        Тогда не знал я
        Черных дел России.
        Не знал, зачем
        И почему война.
        Рязанские поля,
        Где мужики косили,
        Где сеяли свой хлеб,
        Была моя страна.

        Я помню только то,
        Что мужики роптали,
        Бранились в черта,
        В бога и в царя.
        Но им в ответ
        Лишь улыбались дали
        Да наша жидкая
        Лимонная заря.

        Тогда впервые
        С рифмой я схлестнулся.
        От сонма чувств
        Вскружилась голова.
        И я сказал:
        Коль этот зуд проснулся,
        Всю душу выплещу в слова.

        Года далекие,
        Теперь вы как в тумане.
        И помню, дед мне
        С грустью говорил:

«Пустое дело...
        Ну, а если тянет -
        Пиши про рожь,
        Но больше про кобыл».

        Тогда в мозгу,
        Влеченьем к музе сжатом,
        Текли мечтанья
        В тайной тишине,
        Что буду я
        Известным и богатым
        И будет памятник
        Стоять в Рязани мне.

        В пятнадцать лет
        Взлюбил я до печенок
        И сладко думал,
        Лишь уединюсь,
        Что я на этой
        Лучшей из девчонок,
        Достигнув возраста, женюсь.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        Года текли.
        Года меняют лица -
        Другой на них
        Ложится свет.
        Мечтатель сельский -
        Я в столице
        Стал первокласснейший поэт.

        И, заболев
        Писательскою скукой,
        Пошел скитаться я
        Средь разных стран,
        Не веря встречам,
        Не томясь разлукой,
        Считая мир весь за обман.

        Тогда я понял,
        Что такое Русь.
        Я понял, что такое слава.
        И потому мне
        В душу грусть
        Вошла, как горькая отрава.

        На кой мне черт,
        Что я поэт!..
        И без меня в достатке дряни.
        Пускай я сдохну,
        Только...
        Нет,
        Не ставьте памятник в Рязани!

        Россия... Царщина...
        Тоска...
        И снисходительность дворянства.
        Ну что ж!
        Так принимай, Москва,
        Отчаянное хулиганство.

        Посмотрим -
        Кто кого возьмет!
        И вот в стихах моих
        Забила
        В салонный вылощенный
        Сброд
        Мочой рязанская кобыла.

        Не нравится?
        Да, вы правы -
        Привычка к Лориган
        И к розам...
        Но этот хлеб,
        Что жрете вы, -
        Ведь мы его того-с...
        Навозом...

        Еще прошли года.
        В годах такое было,
        О чем в словах
        Всего не рассказать:
        На смену царщине
        С величественной силой
        Рабочая предстала рать.

        Устав таскаться
        По чужим пределам,
        Вернулся я
        В родимый дом.
        Зеленокосая,
        В юбчонке белой
        Стоит береза над прудом.
        Уж и береза!
        Чудная... А груди...
        Таких грудей
        У женщин не найдешь.
        С полей обрызганные солнцем
        Люди
        Везут навстречу мне
        В телегах рожь.

        Им не узнать меня,
        Я им прохожий.
        Но вот проходит
        Баба, не взглянув.
        Какой-то ток
        Невыразимой дрожи
        Я чувствую во всю спину.

        Ужель она?
        Ужели не узнала?
        Ну и пускай,
        Пускай себе пройдет...
        И без меня ей
        Горечи немало -
        Недаром лег
        Страдальчески так рот.

        По вечерам,
        Надвинув ниже кепи,
        Чтобы не выдать
        Холода очей, -
        Хожу смотреть я
        Скошенные степи
        И слушать,
        Как звенит ручей.

        Ну что же?
        Молодость прошла!
        Пора приняться мне
        За дело,
        Чтоб озорливая душа
        Уже по-зрелому запела.

        И пусть иная жизнь села
        Меня наполнит
        Новой силой,
        Как раньше
        К славе привела
        Родная русская кобыла.

1925

        СОБАКЕ КАЧАЛОВА

        Дай, Джим, на счастье лапу мне,
        Такую лапу не видал я сроду.
        Давай с тобой полаем при луне
        На тихую, бесшумную погоду.
        Дай, Джим, на счастье лапу мне.

        Пожалуйста, голубчик, не лижись.
        Пойми со мной хоть самое простое.
        Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,
        Не знаешь ты, что жить на свете стоит.

        Хозяин твой и мил и знаменит,
        И у него гостей бывает в доме много,
        И каждый, улыбаясь, норовит
        Тебя по шерсти бархатной потрогать.

        Ты по-собачьи дьявольски красив,
        С такою милою доверчивой приятцей.
        И, никого ни капли не спросив,
        Как пьяный друг, ты лезешь целоваться.

        Мой милый Джим, среди твоих гостей
        Так много всяких и невсяких было.
        Но та, что всех безмолвней и грустней,
        Сюда случайно вдруг не заходила?

        Она придет, даю тебе поруку.
        И без меня, в ее уставясь взгляд,
        Ты за меня лизни ей нежно руку
        За всё, в чем был и не был виноват.

1925

* * *

        Несказанное, синее, нежное...
        Тих мой край после бурь, после гроз,
        И душа моя - поле безбрежное -
        Дышит запахом меда и роз.

        Я утих. Годы сделали дело,
        Но того, что прошло, не кляну.
        Словно тройка коней оголтелая
        Прокатилась во всю страну.

        Напылили кругом. Накопытили.
        И пропали под дьявольский свист.
        А теперь вот в лесной обители
        Даже слышно, как падает лист.

        Колокольчик ли? Дальнее эхо ли?
        Всё спокойно впивает грудь.
        Стой, душа, мы с тобой проехали
        Через бурный положенный путь.

        Разберемся во всем, что видели,
        Что случилось, что сталось в стране,
        И простим, где нас горько обидели
        По чужой и по нашей вине.

        Принимаю что было и не было,
        Только жаль на тридцатом году -
        Слишком мало я в юности требовал,
        Забываясь в кабацком чаду.

        Но ведь дуб молодой, не разжёлудясь,
        Так же гнется, как в поле трава...
        Эх ты, молодость, буйная молодость,
        Золотая сорвиголова!

1925

* * *

        Синий май. Заревая теплынь.
        Не прозвякнет кольцо у калитки.
        Липким запахом веет полынь.
        Спит черемуха в белой накидке.

        В деревянные крылья окна
        Вместе с рамами в тонкие шторы
        Вяжет взбалмошная луна
        На полу кружевные узоры.

        Наша горница хоть и мала,
        Но чиста. Я с собой на досуге...
        В этот вечер вся жизнь мне мила,
        Как приятная память о друге.

        Сад полышет, как пенный пожар,
        И луна, напрягая все силы,
        Хочет так, чтобы каждый дрожал
        От щемящего слова «милый».

        Только я в эту цветь, в эту гладь,
        Под тальянку веселого мая,
        Ничего не могу пожелать,
        Все, как есть, без конца принимая.

        Принимаю - приди и явись,
        Всё явись, в чем есть боль и отрада...
        Мир тебе, отшумевшая жизнь.
        Мир тебе, голубая прохлада.

1925

* * *

        Неуютная жидкая лунность
        И тоска бесконечных равнин, -
        Вот что видел я в резвую юность,
        Что, любя, проклинал не один.

        По дорогам усохшие вербы
        И тележная песня колес...
        Ни за что не хотел я теперь бы,
        Чтоб мне слушать ее привелось.

        Равнодушен я стал к лачугам,
        И очажный огонь мне не мил,
        Даже яблонь весеннюю вьюгу
        Я за бедность полей разлюбил.

        Мне теперь по душе иное...
        И в чахоточном свете луны
        Через каменное и стальное
        Вижу мощь я родной стороны.

        Полевая Россия! Довольно
        Волочиться сохой по полям!
        Нищету твою видеть больно
        И березам и тополям.

        Я не знаю, что будет со мною...
        Может, в новую жизнь не гожусь,
        Но и всё же хочу я стальною
        Видеть бедную, нищую Русь.

        И, внимая моторному лаю
        В сонме вьюг, в сонме бурь и гроз,
        Ни за что я теперь не желаю
        Слушать песню тележных колес.

1925

* * *

        Каждый труд благослови, удача!
        Рыбаку - чтоб с рыбой невода,
        Пахарю - чтоб плуг его и кляча
        Доставали хлеба на года.

        Воду пьют из кружек и стаканов,
        Из кувшинок также можно пить -
        Там, где омут розовых туманов
        Не устанет берег золотить.

        Хорошо лежать в траве зеленой
        И, впиваясь в призрачную гладь,
        Чей-то взгляд, ревнивый и влюбленный,
        На себе, уставшем, вспоминать.

        Коростели свищут... коростели...
        Потому так и светлы всегда
        Те, что в жизни сердцем опростели
        Под веселой ношею труда.

        Только я забыл, что я крестьянин,
        И теперь рассказываю сам,
        Соглядатай праздный, я ль не странен
        Дорогим мне пашням и лесам.

        Словно жаль кому-то и кого-то,
        Словно кто-то к родине отвык,
        И с того, поднявшись над болотом,
        В душу плачут чибис и кулик.
        Июль 1925

* * *

        Видно, так заведено навеки -
        К тридцати годам перебесясь,
        Всё сильней, прожженные калеки,
        С жизнью мы удерживаем связь.

        Милая, мне скоро стукнет тридцать,
        И земля милей мне с каждым днем.
        Оттого и сердцу стало сниться,
        Что горю я розовым огнем.

        Коль гореть, так уж гореть сгорая,
        И недаром в липовую цветь
        Вынул я кольцо у попугая -
        Знак того, что вместе нам сгореть.

        То кольцо надела мне цыганка.
        Сняв с руки, я дал его тебе,
        И теперь, когда грустит шарманка,
        Не могу не думать, не робеть.

        В голове болотный бродит омут,
        И на сердце изморозь и мгла:
        Может быть, кому-нибудь другому
        Ты его со смехом отдала?

        Может быть, целуясь до рассвета,
        Он тебя расспрашивает сам,
        Как смешного, глупого поэта
        Привела ты к чувственным стихам.

        Ну, и что ж! Пройдет и эта рана.
        Только горько видеть жизни край.
        В первый раз такого хулигана
        Обманул проклятый попугай.
        Июль 1925

* * *

        Я иду долиной. На затылке кепи,
        В лайковой перчатке смуглая рука.
        Далеко сияют розовые степи,
        Широко синеет тихая река.

        Я - беспечный парень. Ничего не надо.
        Только б слушать песни - сердцем
        подпевать,
        Только бы струилась легкая прохлада,
        Только б не сгибалась молодая стать.

        Выйду за дорогу, выйду под откосы, -
        Сколько там нарядных мужиков и баб!
        Что-то шепчут грабли, что-то свищут косы.

«Эй, поэт, послушай, слаб ты иль не слаб?

        На земле милее. Полно плавать в небо.
        Как ты любишь долы, так бы труд любил.
        Ты ли деревенским, ты ль крестьянским
        не был?
        Размахнись косою, покажи свой пыл».

        Ах, перо не грабли, ах, коса не ручка -
        Но косой выводят строчки хоть куда.
        Под весенним солнцем, под весенней тучкой
        Их читают люди всякие года.

        К черту я снимаю свой костюм английский.
        Что же, дайте косу, я вам покажу -
        Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий,
        Памятью деревни я ль не дорожу?

        Нипочем мне ямы, нипочем мне кочки.
        Хорошо косою в утренний туман
        Выводить по долам травяные строчки,
        Чтобы их читали лошадь и баран.

        В этих строчках - песня, в этих строчках -
        слово.
        Потому и рад я в думах ни о ком,
        Что читать их может каждая корова,
        Отдавая плату теплым молоком.

1925

* * *

        Спит ковыль. Равнина дорогая,
        И свинцовой свежести полынь.
        Никакая родина другая
        Не вольет мне в грудь мою теплынь.

        Знать, у всех у нас такая участь,
        И, пожалуй, всякого спроси -
        Радуясь, свирепствуя и мучась,
        Хорошо живется на Руси.

        Свет луны, таинственный и длинный,
        Плачут вербы, шепчут тополя.
        Но никто под окрик журавлиный
        Не разлюбит отчие поля.

        И теперь, когда вот новым светом
        И моей коснулась жизнь судьбы,
        Все равно остался я поэтом
        Золотой бревенчатой избы.

        По ночам, прижавшись к изголовью,
        Вижу я, как сильного врага,
        Как чужая юность брызжет новью
        На мои поляны и луга.

        Но и всё же, новью той теснимый,
        Я могу прочувственно пропеть:
        Дайте мне на родине любимой,
        Всё любя, спокойно умереть!
        Июль 1925

* * *

        Сестре Шуре
        Ты запой мне ту песню, что прежде
        Напевала нам старая мать.
        Не жалея о сгибшей надежде,
        Я сумею тебе подпевать.

        Я ведь знаю, и мне знакомо,
        Потому и волнуй и тревожь -
        Будто я из родимого дома
        Слышу в голосе нежную дрожь.

        Ты мне пой, ну, а я с такою,
        Вот с такою же песней, как ты,
        Лишь немного глаза прикрою -
        Вижу вновь дорогие черты.

        Ты мне пой. Ведь моя отрада -
        Что вовек я любил не один
        И калитку осеннего сада,
        И опавшие листья с рябин.

        Ты мне пой, ну, а я припомню
        И не буду забывчиво хмур:
        Так приятно и так легко мне
        Видеть мать и тоскующих кур.

        Я навек за туманы и росы
        Полюбил у березки стан,
        И ее золотые косы,
        И холщовый ее сарафан.

        Потому так и сердцу не жестко -
        Мне за песнею и за вином
        Показалась ты той березкой,
        Что стоит под родимым окном.
        Сентябрь 1925

* * *

        Голубая кофта. Синие глаза.
        Никакой я правды милой не сказал.

        Милая спросила: «Крутит ли метель?
        Затопить бы печку, постелить постель».
        Я ответил милой: «Нынче с высоты
        Кто-то осыпает белые цветы.

        Затопи ты печку, постели постель,
        У меня на сердце без тебя метель».
        Октябрь 1925

* * *

        Мелколесье. Степь и дали.
        Свет луны во все концы.
        Вот опять вдруг зарыдали
        Разливные бубенцы.

        Неприглядная дорога,
        Да любимая навек,
        По которой ездил много
        Всякий русский человек.

        Эх вы, сани! Что за сани!
        Звоны мерзлые осин.
        У меня отец - крестьянин,
        Ну, а я - крестьянский сын.

        Наплевать мне на известность
        И на то, что я поэт.
        Эту чахленькую местность
        Не видал я много лет.

        Тот, кто видел хоть однажды
        Этот край и эту гладь,
        Тот почти березке каждой
        Ножку рад поцеловать.

        Как же мне не прослезиться,
        Если с венкой в стынь и звень
        Будет рядом веселиться
        Юность русских деревень.

        Эх, гармошка, смерть-отрава,
        Знать, с того под этот вой
        Не одна лихая слава
        Пропадала трын-травой.

1925

* * *

        Клен ты мой опавший, клен заледенелый,
        Что стоишь нагнувшись под метелью белой?

        Или что увидел? Или что услышал?
        Словно за деревню погулять ты вышел.

        И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,
        Утонул в сугробе, приморозил ногу.

        Ах, и сам я нынче что-то стал нестойкий,
        Не дойду до дома с дружеской попойки.

        Там вон встретил вербу, там сосну приметил,
        Распевал им песни под метель о лете.

        Сам себе казался я таким же кленом,
        Только не опавшим, а вовсю зеленым.

        И, утратив скромность, одуревши в доску,
        Как жену чужую, обнимал березку.

28 ноября 1925

* * *

        Ты меня не любишь, не жалеешь,
        Разве я немного не красив?
        Не смотря в лицо, от страсти млеешь,
        Мне на плечи руки опустив.

        Молодая, с чувственным оскалом,
        Я с тобой не нежен и не груб.
        Расскажи мне, скольких ты ласкала?
        Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?

        Знаю я - они прошли, как тени,
        Не коснувшись твоего огня,
        Многим ты садилась на колени,
        А теперь сидишь вот у меня.

        Пусть твои полузакрыты очи
        И ты думаешь о ком-нибудь другом,
        Я ведь сам люблю тебя не очень,
        Утопая в дальнем дорогом.

        Этот пыл не называй судьбою,
        Легкодумна вспыльчивая связь, -
        Как случайно встретился с тобою,
        Улыбнусь, спокойно разойдясь.

        Да и ты пойдешь своей дорогой
        Распылять безрадостные дни,
        Только нецелованных не трогай,
        Только негоревших не мани.

        И когда с другим по переулку
        Ты пройдешь, болтая про любовь,
        Может быть, я выйду на прогулку,
        И с тобою встретимся мы вновь.

        Отвернув к другому ближе плечи
        И немного наклонившись вниз,
        Ты мне скажешь тихо: «Добрый вечер!»
        Я отвечу: «Добрый вечер, miss».

        И ничто души не потревожит,
        И ничто ее не бросит в дрожь, -
        Кто любил, уж тот любить не может,
        Кто сгорел, того не подожжешь.

4 декабря 1925

* * *

        Может, поздно, может, слишком рано,
        И о чем не думал много лет,
        Походить я стал на Дон-Жуана,
        Как заправский ветреный поэт.

        Что случилось? Что со мною сталось?
        Каждый день я у других колен.
        Каждый день к себе теряю жалость,
        Не смиряясь с горечью измен.

        Я всегда хотел, чтоб сердце меньше
        Билось в чувствах нежных и простых,
        Что ж ищу в очах я этих женщин -
        Легкодумных, лживых и пустых?

        Удержи меня, мое презренье,
        Я всегда отмечен был тобой.
        На душе холодное кипенье
        И сирени шелест голубой.

        На душе - лимонный свет заката,
        И все то же слышно сквозь туман, -
        За свободу в чувствах есть расплата,
        Принимай же вызов, Дон-Жуан!

        И, спокойно вызов принимая,
        Вижу я, что мне одно и то ж -
        Чтить метель за синий цветень мая,
        Звать любовью чувственную дрожь.

        Так случилось, так со мною сталось,
        И с того у многих я колен,
        Чтобы вечно счастье улыбалось,
        Не смиряясь с горечью измен.

13 декабря 1925

* * *

        До свиданья, друг мой, до свиданья.
        Милый мой, ты у меня в груди.
        Предназначенное расставанье
        Обещает встречу впереди.

        До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
        Не грусти и не печаль бровей, -
        В этой жизни умирать не ново,
        Но и жить, конечно, не новей.

1925

        ПОЭМЫ

        ПУГАЧЕВ

        Анатолию Мариенгофу

1
        Появление Пугачева в Яицком городке

        Пугачев
        Ох, как устал и как болит нога!..
        Ржет дорога в жуткое пространство.
        Ты ли, ты ли, разбойный Чаган,
        Приют дикарей и оборванцев?
        Мне нравится степей твоих медь
        И пропахшая солью почва.
        Луна, как желтый медведь,
        В мокрой траве ворочается.

        Наконец-то я здесь, здесь!
        Рать врагов цепью волн распалась,
        Не удалось им на осиновый шест
        Водрузить головы моей парус.

        Яик, Яик, ты меня звал
        Стоном придавленной черни!
        Пучились в сердце жабьи глаза
        Грустящей в закат деревни.
        Только знаю я, что эти избы -
        Деревянные колокола,
        Голос их ветер хмарью съел.
        О, помоги же, степная мгла,
        Грозно свершить мой замысел!

        Сторож
        Кто ты, странник? Что бродишь долом?
        Что тревожишь ты ночи гладь?
        Отчего, словно яблоко тяжелое,
        Виснет с шеи твоя голова?

        Пугачев
        В солончаковое ваше место
        Я пришел из далеких стран, -
        Посмотреть на золото телесное,
        На родное золото славян.
        Слушай, отче! Расскажи мне нежно,
        Как живет здесь мудрый наш мужик?
        Так же ль он в полях своих прилежно
        Цедит молоко соломенное ржи?
        Так же ль здесь, сломав зари застенок,
        Гонится овес на водопой рысцой,
        И на грядках, от капусты пенных,
        Челноки ныряют огурцов?
        Так же ль мирен труд домохозяек,
        Слышен прялки ровный разговор?

        Сторож
        Нет, прохожий! С этой жизнью Яик
        Раздружился с самых давних пор.
        С первых дней, как оборвались вожжи,
        С первых дней, как умер третий Петр,
        Над капустой, над овсом, над рожью
        Мы задаром проливаем пот.

        Нашу рыбу, соль и рынок,
        Чем сей край богат и рьян,
        Отдала Екатерина
        Под надзор своих дворян.

        И теперь по всем окраинам
        Стонет Русь от цепких лапищ.
        Воском жалоб сердце Каина
        К состраданью не окапишь.

        Всех связали, всех вневолили,
        С голоду хоть жри железо.
        И течет заря над полем
        С горла неба перерезанного.

        Пугачев
        Невеселое ваше житье!
        Но скажи мне, скажи,
        Неужель в народе нет суровой хватки
        Вытащить из сапогов ножи
        И всадить их в барские лопатки?

        Сторож
        Видел ли ты,
        Как коса в лугу скачет,
        Ртом железным перекусывая ноги трав?
        Оттого что стоит трава на корячках,
        Под себя коренья подобрав.
        И никуда ей, траве, не скрыться
        От горячих зубов косы,
        Потому что не может она, как птица,
        Оторваться от земли в синь.
        Так и мы! Вросли ногами крови в избы,
        Что нам первый ряд подкошенной травы?
        Только лишь до нас не добрались бы,
        Только нам бы,
        Только б нашей
        Не скосили, как ромашке, головы.
        Но теперь как будто пробудились,
        И березами заплаканный наш тракт
        Окружает, как туман от сырости,
        Имя мертвого Петра.

        Пугачев
        Как Петра? Что ты сказал, старик?
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Иль это взвыли в небе облака?

        Сторож
        Я говорю, что скоро грозный крик,
        Который избы словно жаб влакал,
        Сильней громов раскатится над нами.
        Уже мятеж вздымает паруса.
        Нам нужен тот, кто б первый
        бросил камень.

        Пугачев
        Какая мысль!

        Сторож
        О чем вздыхаешь ты?

        Пугачев
        Я положил себе зарок молчать до срока.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Клещи рассвета в небесах
        Из пасти темноты
        Выдергивают звезды, словно зубы,
        А мне еще нигде вздремнуть не удалось.

        Сторож
        Я мог бы предложить тебе
        Тюфяк свой грубый,
        Но у меня в дому всего одна кровать,
        И четверо на ней спит ребятишек.

        Пугачев
        Благодарю! Я в этом граде гость.
        Дадут приют мне под любою крышей.
        Прощай, старик!

        Сторож
        Храни тебя Господь!
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Русь, Русь! И сколько их таких,
        Как в решето просеивающих плоть,
        Из края в край в твоих просторах
        шляется?
        Чей голос их зовет,
        Вложив светильником им посох
        в пальцы?
        Идут они, идут! Зеленый славя гул,
        Купая тело в ветре и в пыли,
        Как будто кто сослал их всех на каторгу
        Вертеть ногами
        Сей шар земли.

        Но что я вижу?
        Колокол луны скатился ниже,
        Он, словно яблоко увянувшее, мал.
        Благовест лучей его стал глух.

        Уж на нашесте громко заиграл
        В куриную гармонику петух.

2
        Бегство калмыков

        Первый голос
        Послушайте, послушайте, послушайте.
        Вам не снился тележный свист?
        Нынче ночью на заре жидкой
        Тридцать тысяч калмыцких кибиток
        От Самары проползло на Иргис.
        От российской чиновничьей неволи,
        Оттого что, как куропаток, их щипали
        На наших лугах,
        Потянулись они в свою Монголию
        Стадом деревянных черепах.

        Второй голос
        Только мы, только мы лишь медлим,
        Словно страшен нам захлестнувший
        нас шквал.
        Оттого-то и шлет нам каждую неделю
        Приказы свои Москва.
        Оттого-то, куда бы ни шел ты,
        Видишь, как под усмирителей меч
        Прыгают кошками желтыми
        Казацкие головы с плеч.

        Кирпичников
        Внимание! Внимание! Внимание!
        Не будьте ж трусливы, как овцы,
        Сюда едут на страшное дело вас
        сманивать
        Траубенберг и Тамбовцев.

        Казаки
        К черту! К черту предателей!
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        Тамбовцев
        Сми-ирно-о!
        Сотники казачьих отрядов,
        Готовьтесь в поход!
        Нынче ночью, как дикие звери,
        Калмыки всем скопом орд
        Изменили Российской империи
        И угнали с собой весь скот.
        Потопленную лодку месяца
        Чаган выплескивает на берег дня.
        Кто любит свое отечество,
        Тот должен слушать меня.
        Нет, мы не можем, мы не можем,
        мы не можем
        Допустить сей ущерб стране.
        Россия лишилась мяса и кожи,
        Россия лишилась лучших коней.
        Так бросимтесь же в погоню
        На эту монгольскую мразь,
        Пока она всеми ладонями
        Китаю не предалась.

        Кирпичников
        Стой, атаман, довольно
        Об ветер язык чесать.
        За Россию нам, конешно, больно,
        Оттого что нам Россия - мать.
        Но мы ничуть, мы ничуть не испугались,
        Что кто-то покинул наши поля,
        И калмык нам не желтый заяц,
        В которого можно, как в пищу, стрелять.
        Он ушел, этот смуглый монголец,
        Дай же Бог ему добрый путь.
        Хорошо, что от наших околиц
        Он без боли сумел повернуть.

        Траубенберг
        Что это значит?

        Кирпичников
        Это значит то,
        Что, если б
        Наши избы были на колесах,
        Мы впрягли бы в них своих коней
        И гужом с солончаковых плесов
        Потянулись в золото степей.
        Наши б кони, длинно выгнув шеи,
        Стадом черных лебедей
        По водам ржи
        Понесли нас, буйно хорошея,
        В новый край, чтоб новой жизнью жить.

        Казаки
        Замучили! Загрызли, прохвосты!

        Тамбовцев
        Казаки! Вы целовали крест!
        Вы клялись...

        Кирпичников
        Мы клялись, мы клялись Екатерине
        Быть оплотом степных границ,
        Защищать эти пастбища синие
        От налета разбойных птиц.
        Но скажите, скажите, скажите,
        Разве эти птицы не вы?
        Наших пашен суровых житель
        Не найдет, где прикрыть головы.

        Траубенберг
        Это измена!..
        Связать его! Связать!

        Кирпичников
        Казаки, час настал!
        Приветствую тебя, мятеж свирепый!
        Что не могли в словах сказать уста,
        Пусть пулями расскажут пистолеты.
        (Стреляет.)

        Траубенберг падает мертвым. Конвойные разбегаются. Казаки хватают лошадь Тамбовцева под уздцы
        и стаскивают его на землю.

        Голоса
        Смерть! Смерть тирану!

        Тамбовцев
        О Господи! Ну что я сделал?

        Первый голос
        Мучил, злодей, три года,
        Три года, как коршун белый,
        Ни проезда не давал, ни прохода.

        Второй голос
        Откушай похлебки метелицы.
        Отгулял, отстегал и отхвастал.

        Третий голос
        Черта ли с ним канителиться?

        Четвертый голос
        Повесить его - и баста!

        Кирпичников
        Пусть знает, пусть слышит Москва -
        На расправы ее мы взбыстрим.
        Это только лишь первый раскат,
        Это только лишь первый выстрел.
        Пусть помнит Екатерина,
        Что если Россия - пруд,
        То черными лягушками в тину
        Пушки мечут стальную икру.
        Пусть носится над страной,
        Что казак не ветла на прогоне
        И в луны мешок травяной
        Он башку незадаром сронит.

3
        Осенней ночью

        Караваев
        Тысячу чертей, тысячу ведьм
        и тысячу дьяволов!
        Экий дождь! Экий скверный дождь!
        Скверный, скверный!
        Словно вонючая моча волов
        Льется с туч на поля и деревни.
        Скверный дождь! Экий скверный дождь!
        Как скелеты тощих журавлей,
        Стоят ощипанные вербы,
        Плавя ребер медь.
        Уж золотые яйца листьев на земле
        Им деревянным брюхом не согреть,
        Не вывести птенцов - зеленых вербенят,
        По горлу их скользнул сентябрь, как нож,
        И кости крыл ломает на щебняк
        Осенний дождь.
        Холодный, скверный дождь!

        О осень, осень!
        Голые кусты,
        Как оборванцы, мокнут у дорог.
        В такую непогодь собаки, сжав хвосты,
        Боятся головы просунуть за порог,
        А тут вот стой, хоть сгинь,
        Но тьму глазами ешь,
        Чтоб не пробрался вражеский лазутчик.
        Проклятый дождь!
        Расправу за мятеж
        Напоминают мне рыгающие тучи.
        Скорей бы, скорей в побег, в побег
        От этих кровью выдоенных стран.
        С объятьями нас принимает всех
        С Екатериною воюющий султан.
        Уже стекается придушенная чернь
        С озиркой, словно полевые мыши.
        О солнце-колокол, твое тили-ли-день,
        Быть может, здесь мы больше
        не услышим!

        Но что там? Кажется, шаги?
        Шаги... Шаги...
        Эй, кто идет? Кто там идет?

        Пугачев
        Свой... Свой...

        Караваев
        Кто свой?

        Пугачев
        Я, Емельян.

        Караваев
        А, Емельян, Емельян, Емельян!
        Что нового в этом мире, Емельян?
        Как тебе нравится этот дождь?

        Пугачев
        Этот дождь на счастье Богом дан,
        Нам на руку, чтоб он хлестал всю ночь.

        Караваев
        Да, да! Я тоже так думаю, Емельян.
        Славный дождь! Замечательный дождь!

        Пугачев
        Нынче вечером, в темноте скрываясь,
        Я правительственные посты осмотрел.
        Все часовые попрятались, как зайцы,
        Боясь замочить шинели.
        Знаешь? Эта ночь, если только мы
        выступим,
        Не кровью, а зарею окрасила б наши
        ножи,
        Всех бы солдат без единого выстрела
        В сонном Яике мы могли уложить...

        Завтра ж к утру будет ясная погода,
        Сивым табуном проскачет хмарь.
        Слушай, ведь я из простого рода
        И сердцем такой же степной дикарь!
        Я умею, на сутки и версты не трогаясь,
        Слушать бег ветра и твари шаг,
        Оттого что в груди у меня, как в берлоге,
        Ворочается зверенышем теплым душа.

        Мне нравится запах травы, холодом
        подожженной,
        И сентябрьского пистолета протяжный
        свист.
        Знаешь ли ты, что осенью медвежонок
        Смотрит на луну,
        Как на вьющийся в ветре лист?
        По луне его учит мать
        Мудрости своей звериной,
        Чтобы смог он, дурашливый, знать
        И призванье свое и имя.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Я значенье мое разгадал...

        Караваев
        Тебе ж недаром верят?

        Пугачев
        Долгие, долгие тяжкие года
        Я учил в себе разуму зверя...
        Знаешь? Люди ведь все со звериной
        душой, -
        Тот медведь, тот лиса, та волчица,
        А жизнь - это лес большой,
        Где заря красным всадником мчится.
        Нужно крепкие, крепкие иметь клыки.

        Караваев
        Да, да! Я тоже так думаю, Емельян...
        И если б они у нас были,
        То московские полки
        Нас не бросали, как рыб, в Чаган.
        Они б побоялись нас жать
        И карать так легко и просто
        За то, что в чаду мятежа
        Убили мы двух прохвостов.

        Пугачев
        Бедные, бедные мятежники!
        Вы цвели и шумели, как рожь.
        Ваши головы колосьями нежными
        Раскачивал июльский дождь.
        Вы улыбались тварям...
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Послушай, да ведь это ж позор,
        Чтоб мы этим поганым харям
        Не смогли отомстить до сих пор?
        Разве это когда прощается,
        Чтоб с престола какая-то б...
        Протягивала солдат, как пальцы,
        Непокорную чернь умерщвлять!
        Нет, не могу, не могу!
        К черту султана с туретчиной,
        Только на радость врагу
        Этот побег опрометчивый.
        Нужно остаться здесь!
        Нужно остаться, остаться,
        Чтобы вскипела месть
        Золотою пургой акаций,
        Чтоб пролились ножи
        Железными струями люто!

        Слушай! Бросай сторожить,
        Беги и буди весь хутор.

4
        Происшествие на Таловом умете

        Оболяев
        Что случилось? Что случилось? Что
        случилось?

        Пугачев
        Ничего страшного. Ничего страшного.
        Ничего страшного.
        Там на улице жолклая сырость
        Гонит туман, как стада барашковые.

        Мокрою цаплей по лужам полей
        бороздя,
        Ветер заставил все живое,
        Как жаб по их гнездам, скрыться,
        И только порою,
        Привязанная к нитке дождя,
        Черным крестом в воздухе
        Проболтнется шальная птица.
        Это осень, как старый оборванный
        монах,
        Пророчит кому-то о погибели веще.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Послушайте, для наших благ
        Я придумал кой-что похлеще.

        Караваев
        Да, да! Мы придумали кой-что похлеще.

        Пугачев
        Знаете ли вы,
        Что по черни ныряет весть,
        Как по гребням волн лодка с парусом
        низким?
        По-звериному любит мужик наш
        на корточки сесть
        И сосать эту весть, как коровьи
        большие сиськи.

        От песков Джигильды до Алатыря
        Эта весть о том,
        Что какой-то жестокий поводырь
        Мертвую тень императора
        Ведет на российскую ширь.

        Эта тень с веревкой на шее безмясой,
        Отвалившуюся челюсть теребя,
        Скрипящими ногами приплясывая,
        Идет отомстить за себя.
        Идет отомстить Екатерине,
        Подымая руку, как желтый кол,
        За то, что она с сообщниками своими,
        Разбив белый кувшин
        Головы его,
        Взошла на престол.

        Оболяев
        Это только веселая басня!
        Ты, конечно, не за этим пришел,
        Чтоб рассказать ее нам?

        Пугачев
        Напрасно, напрасно, напрасно
        Ты так думаешь, брат Степан.

        Караваев
        Да, да! По-моему, тоже напрасно.

        Пугачев
        Разве важно, разве важно, разве важно,
        Что мертвые не встают из могил?
        Но зато кой-где почву безвлажную
        Этот слух словно плугом взрыл.
        Уже слышится благовест бунтов,
        Рев крестьян оглашает зенит,
        И кустов деревянный табун
        Безлиственной ковкой звенит.
        Что ей Петр? - Злой и дикой ораве? -
        Только камень желанного случая,
        Чтобы колья погромные правили
        Над теми, кто грабил и мучил.
        Каждый платит за лепту лептою,
        Месть щенками кровавыми щенится.
        Кто же скажет, что это свирепствуют
        Бродяги и отщепенцы?
        Это буйствуют россияне!
        Я ж хочу научить их под хохот сабль
        Обтянуть тот зловещий скелет парусами
        И пустить его по безводным степям,
        Как корабль.

        А за ним
        По курганам синим
        Мы живых голов двинем бурливый флот.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Послушайте! Для всех отныне
        Я - император Петр!

        Казаки
        Как император?

        Оболяев
        Он с ума сошел!

        Пугачев
        Ха-ха-ха!
        Вас испугал могильщик,
        Который, череп разложив как горшок,
        Варит из медных монет щи,
        Чтоб похлебать в черный срок.
        Я стращать мертвецом вас не стану,
        Но должны ж вы, должны понять,
        Что этим кладбищенским планом
        Мы подымем монгольскую рать!
        Нам мало того простолюдства,
        Которое в нашем краю,
        Пусть калмык и башкирец бьются
        За бараньи костры средь юрт!

        Зарубин
        Это верно, это верно, это верно!
        Кой нам черт умышлять побег?
        Лучше здесь всем им головы скверные
        Обломать, как колеса с телег.
        Будем крыть их ножами и матом,
        Кто без сабли - так бей кирпичом!
        Да здравствует наш император,
        Емельян Иванович Пугачев!

        Пугачев
        Нет, нет, я для всех теперь
        Не Емельян, а Петр...

        Караваев
        Да, да, не Емельян, а Петр...

        Пугачев
        Братья, братья, ведь каждый зверь
        Любит шкуру свою и имя...
        Тяжко, тяжко моей голове
        Опушать себя чуждым инеем.
        Трудно сердцу светильником мести
        Освещать корявые чащи.
        Знайте, в мертвое имя влезть -
        То же, что в гроб смердящий.

        Больно, больно мне быть Петром,
        Когда кровь и душа Емельянова.
        Человек в этом мире не бревенчатый
        дом,
        Не всегда перестроишь наново...
        Но... к черту все это, к черту!
        Прочь жалость телячьих нег!
        Нынче ночью в половине четвертого
        Мы устроить должны набег.

5
        Уральский каторжник

        Хлопуша
        Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!
        Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам?
        Проведите, проведите меня к нему,
        Я хочу видеть этого человека.
        Я три дня и три ночи искал ваш умёт,
        Тучи с севера сыпались каменной грудой.
        Слава ему! Пусть он даже не Петр!
        Чернь его любит за буйство и удаль.
        Я три дня и три ночи блуждал по тропам,
        В солонце рыл глазами удачу,
        Ветер волосы мои, как солому, трепал
        И цепями дождя обмолачивал.
        Но озлобленное сердце никогда
        не заблудится,
        Эту голову с шеи сшибить нелегко.
        Оренбургская заря красношерстной
        верблюдицей
        Рассветное роняла мне в рот молоко.
        И холодное корявое вымя сквозь тьму
        Прижимал я, как хлеб, к истощенным векам.
        Проведите, проведите меня к нему,
        Я хочу видеть этого человека.

        Зарубин
        Кто ты? Кто? Мы не знаем тебя!
        Что тебе нужно в нашем лагере?
        Отчего глаза твои,
        Как два цепных кобеля,
        Беспокойно ворочаются в соленой
        влаге?
        Что пришел ты ему сообщить?
        Злое ль, доброе ль светится из пасти
        вспурга?
        Прорубились ли в Азию бунтовщики?
        Иль, как зайцы, бегут от Оренбурга?

        Хлопуша
        Где он? Где? Неужель его нет?
        Тяжелее, чем камни, я нес мою душу.
        Ах, давно, знать, забыли в этой стране
        Про отчаянного негодяя и жулика
        Хлопушу.
        Смейся, человек!
        В ваш жмурый стан
        Посылаются замечательные разведчики.
        Был я каторжник и арестант,
        Был убийца и фальшивомонетчик.
        Но всегда ведь, всегда ведь, рано ли,
        поздно ли,
        Расставляет расплата капканы терний.
        Заковали в колодки и вырвали ноздри
        Сыну крестьянина Тверской губернии.
        Десять лет -
        Понимаешь ли ты, десять лет? -
        То острожничал я, то бродяжил.
        Это теплое мясо носил скелет
        На общипку, как пух лебяжий.
        Черта ль с того, что хотелось мне жить?
        Что жестокостью сердце устало
        хмуриться?
        Ах, дорогой мой,
        Для помещика мужик -
        Все равно что овца, что курица.
        Ежедневно молясь на зари желтый гроб,
        Кандалы я сосал голубыми руками...
        Вдруг... три ночи назад... губернатор
        Рейнсдорп,
        Как сорвавшийся лист,
        Взлетел ко мне в камеру...

«Слушай, каторжник!
        (Так он сказал.)
        Лишь тебе одному поверю я.
        Там в ковыльных просторах ревет
        гроза,
        От которой дрожит вся империя,
        Там какой-то пройдоха, мошенник и вор
        Вздумал вздыбить Россию ордой
        грабителей,
        И дворянские головы сечет топор -
        Как березовые купола
        В лесной обители.
        Ты, конечно, сумеешь всадить в него
        нож?
        (Так он сказал, так он сказал мне.)
        Вот за эту услугу ты свободу найдешь
        И в карманах зазвякает серебро,
        а не камни».
        Уж три ночи, три ночи, пробиваясь
        сквозь тьму,
        Я ищу его лагерь, и спросить мне некого.
        Проведите ж, проведите меня к нему,
        Я хочу видеть этого человека!

        Зарубин
        Странный гость.

        Подуров
        Подозрительный гость.

        Зарубин
        Как мы можем тебе довериться?

        Подуров
        Их немало, немало, за червонцев горсть
        Готовых пронзить его сердце.

        Хлопуша
        Ха-ха-ха!
        Это очень неглупо.
        Вы надежный и крепкий щит.
        Только весь я до самого пупа -
        Местью вскормленный бунтовщик.
        Каплет гноем смола прогорклая
        Из разодранных ребер изб.
        Завтра ж ночью я выбегу волком
        Человеческое мясо грызть.
        Все равно ведь, все равно ведь,
        все равно ведь,
        Не сожрешь - так сожрут тебя ж.
        Нужно вечно держать наготове
        Эти руки для драки и краж.
        Верьте мне!
        Я пришел к вам как друг.
        Сердце радо в пурге расколоться,
        Оттого что без Хлопуши
        Вам не взять Оренбург
        Даже с сотней лихих полководцев.

        Зарубин
        Так открой нам, открой, открой
        Тот план, что в тебе хоронится.

        Подуров
        Мы сейчас же, сейчас же пошлем тебя
        в бой
        Командиром над нашей конницей.

        Хлопуша
        Нет!
        Хлопуша не станет биться.
        У Хлопуши другая мысль.
        Он хотел бы, чтоб гневные лица
        Вместе с злобой умом налились.
        Вы бесстрашны, как хищные звери,
        Грозен лязг ваших битв и побед,
        Но ведь все ж у вас нет артиллерии?
        Но ведь все ж у вас пороху нет?

        Ах, в башке моей, словно в бочке,
        Мозг, как спирт, хлебной едкостью лют.
        Знаю я, за Сакмарой рабочие
        Для помещиков пушки льют.
        Там найдется и порох, и ядра,
        И наводчиков зоркая рать,
        Только надо сейчас же, не откладывая,
        Всех крестьян в том краю взбунтовать.
        Стыдно медлить здесь, стыдно медлить,
        Гнев рабов - не кобылий фырк...

        Так давайте ж по липовой меди
        Трахнем вместе к границам Уфы.

6
        В стане Зарубина

        Зарубин
        Эй ты, люд честной да веселый,
        Забубенная трын-трава!
        Подружилась с твоими селами
        Скуломордая татарва.
        Свищут кони, как вихри, по полю,
        Только взглянешь - и след простыл.
        Месяц, желтыми крыльями хлопая,
        Раздирает, как ястреб, кусты.
        Загляжусь я по ровной голи
        В синью стынущие луга,
        Не березовая ль то Монголия?
        Не кибитки ль киргиз - стога?..

        Слушай, люд честной, слушай, слушай
        Свой кочевнический пересвист!
        Оренбург, осажденный Хлопушей,
        Ест лягушек, мышей и крыс.
        Треть страны уже в наших руках,
        Треть страны мы как войско выставили.
        Нынче ж в ночь потеряет враг
        По Приволжью все склады и пристани.

        Шигаев
        Стоп, Зарубин!
        Ты, наверное, не слыхал,
        Это видел не я...
        Другие...
        Многие...
        Около Самары с пробитой башкой ольха,
        Капая желтым мозгом,
        Прихрамывает при дороге.
        Словно слепец, от ватаги своей отстав,
        С гнусавой и хриплой дрожью
        В рваную шапку вороньего гнезда
        Просит она на пропитанье
        У проезжих и у прохожих.
        Но никто ей не бросит даже камня.
        В испуге крестясь на звезду,
        Все считают, что это страшное
        знамение,
        Предвещающее беду.
        Что-то будет.
        Что-то должно случиться.
        Говорят, наступит глад и мор.
        По сто раз на лету будет склевывать
        птица
        Желудочное свое серебро.

        Торнов
        Да-да-да!
        Что-то будет!
        Повсюду
        Воют слухи, как псы у ворот,
        Дует в души суровому люду
        Ветер сырью и вонью болот.
        Быть беде!
        Быть великой потере!
        Знать, не зря с луговой стороны
        Луны лошадиный череп
        Каплет золотом сгнившей слюны.

        Зарубин
        Врете! Врете вы,
        Нож вам в спины!
        С детства я не видал в глаза,
        Чтоб от этакой чертовщины
        Хуже бабы дрожал казак.

        Шигаев
        Не дрожим мы, ничуть не дрожим!
        Наша кровь - не башкирские хляби.
        Сам ты знаешь ведь, чьи ножи
        Пробивали дорогу в Челябинск.
        Сам ты знаешь, кто брал Осу,
        Кто разбил наголо Сарапуль.
        Столько мух не сидело у тебя на носу,
        Сколько пуль в наши спины вцарапали.
        В стужу ль, в сырость ли,
        В ночь или днем -
        Мы всегда наготове к бою,
        И любой из нас больше дорожит конем,
        Чем разбойной своей головою.
        Но кому-то грозится, грозится беда,
        И ее ль казаку не слышать?
        Посмотри, вон сидит дымовая труба,
        Как наездник, верхом на крыше.
        Вон другая, вон третья,
        Не счесть их рыл
        С залихватской тоской остолопов,
        И весь дикий табун деревянных кобыл
        Мчится, пылью клубя, галопом.
        Ну куда ж он? Зачем он?
        Каких дорог
        Оголтелые всадники ищут?
        Их стегает, стегает переполох
        По стеклянным глазам кнутовищем.

        Зарубин
        Нет, нет, нет!
        Ты не понял...
        То слышится звань,
        Звань к оружью под каждой оконницей.
        Знаю я, нынче ночью идет на Казань
        Емельян со свирепой конницей.
        Сам вчера, от восторга едва дыша,
        За горой в предрассветной мгле
        Видел я, как тянулись за Черемшан
        С артиллерией тысчи телег.
        Как торжественно с хрипом колесным
        обоз
        По дорожным камням грохотал.
        Рев верблюдов сливался с блеянием коз
        И с гортанною речью татар.

        Торнов
        Что ж, мы верим, мы верим,
        Быть может,
        Как ты мыслишь, все так и есть;
        Голос гнева, с бедою схожий,
        Нас сзывает на страшную месть.

        Дай Бог!
        Дай Бог, чтоб так и сталось.

        Зарубин
        Верьте, верьте!
        Я вам клянусь!
        Не беда, а нежданная радость
        Упадет на мужицкую Русь.
        Вот вззвенел, словно сабли о панцири,
        Синий сумрак над ширью равнин.
        Даже рощи -
        И те повстанцами
        Подымают хоругви рябин.
        Зреет, зреет веселая сеча.
        Взвоет в небо кровавый туман.
        Гулом ядер и свистом картечи
        Будет завтра их крыть Емельян.
        И чтоб бунт наш гремел безысходный,
        Чтоб вконец не сосала тоска, -
        Я сегодня ж пошлю вас, сегодня,
        На подмогу его войскам.

7
        Ветер качает рожь

        Чумаков
        Что это? Как это? Неужель мы разбиты?
        Сумрак голодной волчицей выбежал кровь
        зари лакать.
        О эта ночь! Как могильные плиты,
        По небу тянутся каменные облака.
        Выйдешь в поле, зовешь, зовешь,
        Кличешь старую рать, что легла под Сарептой,
        И глядишь и не видишь - то ли зыбится рожь,
        То ли желтые полчища пляшущих скелетов.
        Нет, это не август, когда осыпаются овсы,
        Когда ветер по полям их колотит дубинкой
        грубой.
        Мертвые, мертвые, посмотрите, кругом
        мертвецы,
        Вот они хохочут, выплевывая сгнившие зубы.
        Сорок тысяч нас было, сорок тысяч,
        И все сорок тысяч за Волгой легли, как один.
        Даже дождь так не смог бы траву иль
        солому высечь,
        Как осыпали саблями головы наши они.

        Что это? Как это? Куда мы бежим?
        Сколько здесь нас в живых осталось?
        От горящих деревень бьющий лапами
        в небо дым
        Расстилает по земле наш позор и усталость.
        Лучше б было погибнуть нам там и лечь,
        Где кружит воронье беспокойным, зловещим
        свадьбищем,
        Чем струить эти пальцы пятерками
        пылающих свеч,
        Чем нести это тело с гробами надежд,
        как кладбище!

        Бурнов
        Нет! Ты не прав, ты не прав, ты не прав!
        Я сейчас чувством жизни, как никогда, болен.
        Мне хотелось бы, как мальчишке, кувыркаться
        по золоту трав
        И сшибать черных галок с крестов голубых
        колоколен.
        Все, что отдал я за свободу черни,
        Я хотел бы вернуть и поверить снова,
        Что вот эту луну,
        Как керосиновую лампу в час вечерний,
        Зажигает фонарщик из города Тамбова.
        Я хотел бы поверить, что эти звезды -
        не звезды,
        Что это - желтые бабочки, летящие
        на лунное пламя...
        Друг!..
        Зачем же мне в душу ты ропотом слезным
        Бросаешь, как в стекла часовни, камнем?

        Чумаков
        Что жалеть тебе смрадную холодную душу -
        Околевшего медвежонка в тесной берлоге?
        Знаешь ли ты, что в Оренбурге зарезали Хлопушу?
        Знаешь ли ты, что Зарубин в Табинском остроге?
        Наше войско разбито вконец Михельсоном,
        Калмыки и башкиры удрали к Аральску в Азию.
        Не с того ли так жалобно
        Суслики в поле притоптанном стонут,
        Обрызгивая мертвые головы, как кленовые
        листья, грязью?
        Гибель, гибель стучит по деревням в колотушку.
        Кто ж спасет нас? Кто даст нам укрыться?
        Посмотри! Там опять, там опять за опушкой
        В воздух крылья крестами бросают крикливые
        птицы.

        Бурнов
        Нет, нет, нет! Я совсем не хочу умереть!
        Эти птицы напрасно над нами вьются.
        Я хочу снова отроком, отряхая с осинника медь,
        Подставлять ладони, как белые скользкие
        блюдца.
        Как же смерть?
        Разве мысль эта в сердце поместится,
        Когда в Пензенской губернии у меня есть
        свой дом?
        Жалко солнышко мне, жалко месяц,
        Жалко тополь над низким окном.
        Только для живых ведь благословенны
        Рощи, потоки, степи и зеленя.
        Слушай, плевать мне на всю вселенную,
        Если завтра здесь не будет меня!
        Я хочу жить, жить, жить,
        Жить до страха и боли!
        Хоть карманником, хоть золоторотцем,
        Лишь бы видеть, как мыши от радости
        прыгают в поле,
        Лишь бы слышать, как лягушки от восторга
        поют в колодце.
        Яблоневым цветом брызжется душа моя белая,
        В синее пламя ветер глаза раздул.
        Ради Бога, научите меня,
        Научите меня, и я что угодно сделаю,
        Сделаю что угодно, чтоб звенеть в человечьем
        саду!

        Творогов
        Стойте! Стойте!
        Если б знал я, что вы не трусливы,
        То могли бы мы спастись без труда.
        Никому б не открыли наш заговор
        безъязыкие ивы,
        Сохранила б молчанье одинокая в небе звезда.
        Не пугайтесь!
        Не пугайтесь жестокого плана,
        Это не тяжелее, чем хруст ломаемых в теле
        костей,
        Я хочу предложить вам
        Связать на заре Емельяна
        И отдать его в руки грозящих нам смертью
        властей.

        Чумаков
        Как, Емельяна?

        Бурнов
        Нет! Нет! Нет!

        Творогов
        Хе-хе-хе!
        Вы глупее, чем лошади!
        Я уверен, что завтра ж,
        Лишь золотом плюнет рассвет,
        Вас развесят солдаты, как туш, на какой-нибудь
        площади,
        И дурак тот, дурак, кто жалеть будет вас,
        Оттого что сами себе вы придумали тернии.
        Только раз ведь живем мы, только раз!
        Только раз светит юность, как месяц
        в родной губернии.
        Слушай, слушай, есть дом у тебя на Суре,
        Там в окно твое тополь стучится багряными
        листьями,
        Словно хочет сказать он хозяину в хмурой
        октябрьской поре,
        Что изранила его осень холодными
        меткими выстрелами.
        Как же сможешь ты тополю помочь?
        Чем залечишь ты его деревянные раны?
        Вот такая же жизни осенняя гулкая ночь
        Общипала, как тополь зубами дождей,
        Емельяна.

        Знаю, знаю, весной, когда лает вода,
        Тополь снова покроется мягкой зеленой кожей.
        Но уж старые листья на нем не взойдут
        никогда -
        Их растащит зверье и потопчут прохожие.
        Что мне в том, что сумеет Емельян скрыться
        в Азию?
        Что, набравши кочевников, может снова
        удариться в бой?
        Все равно ведь и новые листья падут
        и покроются грязью.
        Слушай, слушай, мы старые листья с тобой!
        Так чего ж нам качаться на голых корявых
        ветвях?
        Лучше оторваться и броситься в воздух
        кружиться,
        Чем лежать и струить золотое гниенье в полях,
        Чем глаза твои выклюют черные хищные
        птицы.
        Тот, кто хочет за мной - в добрый час!
        Нам башка Емельяна - как челн
        Потопающим в дикой реке.

        Только раз ведь живем мы, только раз!
        Только раз славит юность, как парус, луну
        вдалеке.

8
        Конец Пугачева

        Пугачев
        Вы с ума сошли! Вы с ума сошли! Вы с ума
        сошли!
        Кто сказал вам, что мы уничтожены?
        Злые рты, как с протухшею пищей кошли,
        Зловонно рыгают бесстыдной ложью.
        Трижды проклят тот трус, негодяй и злодей,
        Кто сумел окормить вас такою дурью.
        Нынче ж в ночь вы должны оседлать лошадей
        И попасть до рассвета со мною в Гурьев.
        Да, я знаю, я знаю, мы в страшной беде,
        Но затем-то и злей над туманною вязью
        Деревянными крыльями по каспийской воде
        Наши лодки заплещут, как лебеди, в Азию.
        О Азия, Азия! Голубая страна,
        Обсыпанная солью, песком и известкой.
        Там так медленно по небу едет луна,
        Поскрипывая колесами, как киргиз с повозкой.
        Но зато кто бы знал, как бурливо и гордо
        Скачут там шерстожелтые горные реки?
        Не с того ли так свищут монгольские орды
        Всем тем диким и злым, что сидит в человеке?

        Уж давно я, давно я скрывал тоску
        Перебраться туда, к их кочующим станам,
        Чтоб разящими волнами их сверкающих скул
        Стать к преддверьям России, как тень
        Тамерлана.
        Так какой же мошенник, прохвост и злодей
        Окормил вас бесстыдной трусливой дурью?
        Нынче ж в ночь вы должны оседлать лошадей
        И попасть до рассвета со мною в Гурьев.

        Крямин
        О смешной, о смешной, о смешной Емельян!
        Ты все такой же сумасбродный, слепой
        и вкрадчивый;
        Расплескалась удаль твоя по полям,
        Не вскипеть тебе больше ни в какой азиатчине.
        Знаем мы, знаем твой монгольский народ,
        Нам ли храбрость его неизвестна?
        Кто же первый, кто первый, как не этот сброд
        Под Сакмарой ударился в бегство?
        Как всегда, как всегда, эта дикая гнусь
        Выбирала для жертвы самых слабых и меньших,
        Только б грабить и жечь ей пограничную Русь
        Да привязывать к седлам добычей женщин.
        Ей всегда был приятней набег и разбой,
        Чем суровые походы с житейской хмурью.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Нет, мы больше не можем идти за тобой,
        Не хотим мы ни в Азию, ни на Каспий,
        ни в Гурьев.

        Пугачев
        Боже мой, что я слышу!
        Казак, замолчи!
        Я заткну твою глотку ножом иль выстрелом...
        Неужели и вправду отзвенели мечи?
        Неужель это плата за все, что я выстрадал?
        Нет, нет, нет, не поверю, не может быть!
        Не на то вы взрастали в степных станицах,
        Никакие угрозы суровой судьбы
        Не должны вас заставить смириться.
        Вы должны разжигать еще больше тот взвой,
        Когда ветер метелями с наших стран дул...

        Смело ж к Каспию! Смело за мной!
        Эй вы, сотники, слушать команду!

        Крямин
        Нет! Мы больше не слуги тебе!
        Нас не взманит твое сумасбродство.
        Не хотим мы в ненужной и глупой борьбе
        Лечь, как толпы других, по погостам.
        Есть у сердца невзгоды и тайный страх
        От кровавых раздоров и стонов.
        Мы хотели б, как прежде, в родных хуторах
        Слушать шум тополей и кленов.
        Есть у нас роковая зацепка за жизнь,
        Что прочнее канатов и проволок...
        Не пора ли тебе, Емельян, сложить
        Перед властью мятежную голову?!

        Все равно то, что было, назад не вернешь,
        Знать, недаром листвою октябрь заплакал...

        Пугачев
        Как? Измена?
        Измена?
        Ха-ха-ха!..
        Ну так что ж!
        Получай же награду свою, собака!
        (Стреляет.)
        Крямин падает мертвым. Казаки с криком обнажают саб-
        ли. Пугачев, отмахиваясь кинжалом, пятится к стене.

        Голоса
        Вяжите его! Вяжите!

        Творогов
        Бейте! Бейте прямо саблей в морду!

        Первый голос
        Натерпелись мы этой прыти...

        Второй голос
        Тащите его за бороду...

        Пугачев
        ...Дорогие мои... Хор-рошие...
        Что случилось? Что случилось? Что случилось?
        Кто так страшно визжит и хохочет
        В придорожную грязь и сырость?
        Кто хихикает там исподтишка,
        Злобно отплевываясь от солнца?
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        ...Ах, это осень!
        Это осень вытряхивает из мешка
        Чеканенные сентябрем червонцы.
        Да! Погиб я!
        Приходит час...
        Мозг, как воск, каплет глухо, глухо...
        ...Это она!
        Это она подкупила вас,
        Злая и подлая оборванная старуха.
        Это она, она, она,
        Разметав свои волосы зарею зыбкой,
        Хочет, чтоб сгибла родная страна
        Под ее невеселой холодной улыбкой.

        Творогов
        Ну, рехнулся... чего ж глазеть?
        Вяжите!
        Чай, не выбьет стены головою.
        Слава Богу! конец его зверской резне,
        Конец его злобному волчьему вою.
        Будет ярче гореть теперь осени медь,
        Мак зари черпаками ветров не выхлестать.
        Торопитесь же!
        Нужно скорей поспеть
        Передать его в руки правительства.

        Пугачев
        Где ж ты? Где ж ты, былая мощь?
        Хочешь встать - и рукою не можешь
        двинуться!
        Юность, юность! Как майская ночь,
        Отзвенела ты черемухой в степной
        провинции.
        Вот всплывает, всплывает синь ночная
        над Доном,
        Тянет мягкою гарью с сухих перелесиц.
        Золотою известкой над низеньким домом
        Брызжет широкий и теплый месяц.
        Где-то хрипло и нехотя кукарекнет петух,
        В рваные ноздри пылью чихнет околица,
        И все дальше, все дальше, встревоживши
        сонный луг,
        Бежит колокольчик, пока за горой
        не расколется.
        Боже мой!
        Неужели пришла пора?
        Неужель под душой так же падаешь,
        как под ношей?
        А казалось... казалось еще вчера...
        Дорогие мои... дорогие... хор-рошие...
        Март - август 1921

        АННА СНЕГИНА

        А. Воронскому

1

«Село, значит, наше - Радово,
        Дворов, почитай, два ста.
        Тому, кто его оглядывал,
        Приятственны наши места.
        Богаты мы лесом и водью,
        Есть пастбища, есть поля.
        И по всему угодью
        Рассажены тополя.

        Мы в важные очень не лезем,
        Но всё же нам счастье дано.
        Дворы у нас крыты железом,
        У каждого сад и гумно.
        У каждого крашены ставни,
        По праздникам мясо и квас.
        Недаром когда-то исправник
        Любил погостить у нас.

        Оброки платили мы к сроку,
        Но - грозный судья - старшина
        Всегда прибавлял к оброку
        По мере муки и пшена.
        И чтоб избежать напасти,
        Излишек нам был без тягот.
        Раз - власти, на то они власти,
        А мы лишь простой народ.

        Но люди - все грешные души.
        У многих глаза - что клыки.
        С соседней деревни Криуши
        Косились на нас мужики.
        Житье у них было плохое -
        Почти вся деревня вскачь
        Пахала одной сохою
        На паре заезженных кляч.

        Каких уж тут ждать обилий, -
        Была бы душа жива.
        Украдкой они рубили
        Из нашего леса дрова.
        Однажды мы их застали...
        Они в топоры, мы тож.
        От звона и скрежета стали
        По телу катилась дрожь.

        В скандале убийством пахнет.
        И в нашу и в их вину
        Вдруг кто-то из них как ахнет! -
        И сразу убил старшину.
        На нашей быдластой сходке
        Мы делу условили ширь.
        Судили. Забили в колодки
        И десять услали в Сибирь.
        С тех пор и у нас неуряды.
        Скатилась со счастья вожжа.
        Почти что три года кряду
        У нас то падеж, то пожар».

* * *
        Такие печальные вести
        Возница мне пел весь путь.
        Я в радовские предместья
        Ехал тогда отдохнуть.

        Война мне всю душу изъела.
        За чей-то чужой интерес
        Стрелял я в мне близкое тело
        И грудью на брата лез.
        Я понял, что я - игрушка,
        В тылу же купцы да знать,
        И, твердо простившись с пушками,
        Решил лишь в стихах воевать.
        Я бросил мою винтовку,
        Купил себе «липу»[1 - «Липа» - подложный документ. - Примеч. автора.], и вот
        С такою-то подготовкой
        Я встретил 17-й год.

        Свобода взметнулась неистово.
        И в розово-смрадном огне
        Тогда над страною калифствовал
        Керенский на белом коне.
        Война «до конца», «до победы».
        И тут же сермяжную рать
        Прохвосты и дармоеды
        Сгоняли на фронт умирать.
        Но всё же не взял я шпагу...
        Под грохот и рев мортир
        Другую явил я отвагу -
        Был первый в стране дезертир.

* * *
        Дорога довольно хорошая,
        Приятная хладная звень.
        Луна золотою порошею
        Осыпала даль деревень.

«Ну, вот оно, наше Радово, -
        Промолвил возница, -
        Здесь!
        Недаром я лошади вкладывал
        За норов ее и спесь.
        Позволь, гражданин, на чаишко.
        Вам к мельнику надо?
        Так вон!..
        Я требую с вас без излишка
        За дальний такой прогон».
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Даю сороковку.

«Мало!»
        Даю еще двадцать.

«Нет!»
        Такой отвратительный малый.
        А малому тридцать лет.

«Да что ж ты?
        Имеешь ли душу?
        За что ты с меня гребешь?»
        И мне отвечает туша:

«Сегодня плохая рожь.
        Давайте еще незвонких
        Десяток иль штучек шесть -
        Я выпью в шинке самогонки
        За ваше здоровье и честь...»

* * *
        И вот я на мельнице...
        Ельник
        Осыпан свечьми светляков.
        От радости старый мельник
        Не может сказать двух слов:

«Голубчик! Да ты ли?
        Сергуха!
        Озяб, чай? Поди, продрог?
        Да ставь ты скорее, старуха,
        На стол самовар и пирог!»

        В апреле прозябнуть трудно,
        Особенно так в конце.
        Был вечер задумчиво чудный,
        Как дружья улыбка в лице.
        Объятья мельника круты,
        От них заревет и медведь,
        Но всё же в плохие минуты
        Приятно друзей иметь.

«Откуда? Надолго ли?»

«На год».

«Ну, значит, дружище, гуляй!
        Сим летом грибов и ягод
        У нас хоть в Москву отбавляй.
        И дичи здесь, братец, до черта,
        Сама так под порох и прет.
        Подумай ведь только...
        Четвертый
        Тебя не видали мы год...»
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Беседа окончена.
        Чинно
        Мы выпили весь самовар.
        По-старому с шубой овчинной
        Иду я на свой сеновал.
        Иду я разросшимся садом,
        Лицо задевает сирень.
        Так мил моим вспыхнувшим взглядам
        Состарившийся плетень.
        Когда-то у той вон калитки
        Мне было шестнадцать лет,
        И девушка в белой накидке
        Сказала мне ласково: «Нет!»
        Далекие, милые были.
        Тот образ во мне не угас...
        Мы все в эти годы любили,
        Но мало любили нас.

2

«Ну что же! Вставай, Сергуша!
        Еще и заря не текла,
        Старуха за милую душу
        Оладьев тебе напекла.
        Я сам-то сейчас уеду
        К помещице Снегиной...
        Ей
        Вчера настрелял я к обеду
        Прекраснейших дупелей».

        Привет тебе, жизни денница!
        Встаю, одеваюсь, иду.
        Дымком отдает росяница
        На яблонях белых в саду.
        Я думаю:
        Как прекрасна
        Земля
        И на ней человек.
        И сколько с войной несчастных
        Уродов теперь и калек!
        И сколько зарыто в ямах!
        И сколько зароют еще!
        И чувствую в скулах упрямых
        Жестокую судоргу щек.

        Нет, нет!
        Не пойду навеки.
        За то, что какая-то мразь
        Бросает солдату-калеке
        Пятак или гривенник в грязь.

«Ну, доброе утро, старуха!
        Ты что-то немного сдала?»
        И слышу сквозь кашель глухо:

«Дела одолели, дела.
        У нас здесь теперь неспокойно.
        Испариной всё зацвело.
        Сплошные мужицкие войны -
        Дерутся селом на село.
        Сама я своими ушами
        Слыхала от прихожан:
        То радовцев бьют криушане,
        То радовцы бьют криушан.
        А всё это, значит, безвластье.
        Прогнали царя...
        Так вот...
        Посыпались все напасти
        На наш неразумный народ.
        Открыли зачем-то остроги,
        Злодеев пустили лихих.
        Теперь на большой дороге
        Покою не знай от них.
        Вот тоже, допустим... с Криуши...
        Их нужно б в тюрьму за тюрьмой,
        Они ж, воровские души,
        Вернулись опять домой.
        У них там есть Прон Оглоблин,
        Булдыжник, драчун, грубиян.
        Он вечно на всех озлоблен,
        С утра по неделям пьян.
        И нагло в третьёвом годе,
        Когда объявили войну,
        При всем честном народе
        Убил топором старшину.
        Таких теперь тысячи стало
        Творить на свободе гнусь.
        Пропала Расея, пропала...
        Погибла кормилица Русь...»

        Я вспомнил рассказ возницы
        И, взяв свою шляпу и трость,
        Пошел мужикам поклониться,
        Как старый знакомый и гость.

* * *
        Иду голубою дорожкой
        И вижу - навстречу мне
        Несется мой мельник на дрожках
        По рыхлой еще целине.

«Сергуха! За милую душу!
        Постой, я тебе расскажу!
        Сейчас! Дай поправить вожжу,
        Потом и тебя оглоушу.
        Чего ж ты мне утром ни слова?
        Я Снегиным так и бряк:
        Приехал ко мне, мол, веселый
        Один молодой чудак.
        (Они ко мне очень желанны,
        Я знаю их десять лет.)
        А дочь их замужняя Анна
        Спросила:
        - Не тот ли, поэт?
        - Ну, да, - говорю, - он самый.
        - Блондин?
        - Ну, конечно, блондин!
        - С кудрявыми волосами?
        - Забавный такой господин!
        - Когда он приехал?
        - Недавно.
        - Ах, мамочка, это он!
        Ты знаешь,
        Он был забавно
        Когда-то в меня влюблен.
        Был скромный такой мальчишка,
        А нынче...
        Поди ж ты...
        Вот...
        Писатель...
        Известная шишка...
        Без просьбы уж к нам не придет».

        И мельник, как будто с победы,
        Лукаво прищурил глаз:

«Ну, ладно. Прощай до обеда!
        Другое сдержу про запас».

        Я шел по дороге в Криушу
        И тростью сшибал зеленя.
        Ничто не пробилось мне в душу,
        Ничто не смутило меня.
        Струилися запахи сладко,
        И в мыслях был пьяный туман...
        Теперь бы с красивой солдаткой
        Завесть хорошо роман.

* * *
        Но вот и Криуша...
        Три года
        Не зрел я знакомых крыш.
        Сиреневая погода
        Сиренью обрызгала тишь.
        Не слышно собачьего лая,
        Здесь нечего, видно, стеречь -
        У каждого хата гнилая,
        А в хате ухваты да печь.
        Гляжу, на крыльце у Прона
        Горластый мужицкий галдеж.
        Толкуют о новых законах,
        О ценах на скот и рожь.

«Здорово, друзья!»

«Э, охотник!
        Здорово, здорово!
        Садись!
        Послушай-ка ты, беззаботник,
        Про нашу крестьянскую жисть.
        Что нового в Питере слышно?
        С министрами, чай, ведь знаком?
        Недаром, едрит твою в дышло,
        Воспитан ты был кулаком.
        Но всё ж мы тебя не порочим.
        Ты - свойский, мужицкий, наш,
        Бахвалишься славой не очень
        И сердце свое не продашь.
        Бывал ты к нам зорким и рьяным,
        Себя вынимал на испод...
        Скажи:
        Отойдут ли крестьянам
        Без выкупа пашни господ?
        Кричат нам,
        Что землю не троньте,
        Еще не настал, мол, миг.
        За что же тогда на фронте
        Мы губим себя и других?»

        И каждый с улыбкой угрюмой
        Смотрел мне в лицо и в глаза,
        А я, отягченный думой,
        Не мог ничего сказать.
        Дрожали, качались ступени,
        Но помню
        Под звон головы:

«Скажи,
        Кто такое Ленин?»
        Я тихо ответил:

«Он - вы».

3

        На корточках ползали слухи,
        Судили, решали, шепча.
        И я от моей старухи
        Достаточно их получал.

        Однажды, вернувшись с тяги,
        Я лег подремать на диван.
        Разносчик болотной влаги,
        Меня прознобил туман.
        Трясло меня, как в лихорадке,
        Бросало то в холод, то в жар,
        И в этом проклятом припадке
        Четыре я дня пролежал.

        Мой мельник с ума, знать, спятил.
        Поехал,
        Кого-то привез...
        Я видел лишь белое платье
        Да чей-то привздернутый нос.
        Потом, когда стало легче,
        Когда прекратилась трясь,
        На пятые сутки под вечер
        Простуда моя улеглась.
        Я встал.
        И лишь только пола
        Коснулся дрожащей ногой,
        Услышал я голос веселый:

«А!
        Здравствуйте, мой дорогой!
        Давненько я вас не видала.
        Теперь из ребяческих лет
        Я важная дама стала,
        А вы - знаменитый поэт.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Ну, сядем.
        Прошла лихорадка?
        Какой вы теперь не такой!
        Я даже вздохнула украдкой,
        Коснувшись до вас рукой.
        Да...
        Не вернуть, что было.
        Все годы бегут в водоем.
        Когда-то я очень любила
        Сидеть у калитки вдвоем.
        Мы вместе мечтали о славе...
        И вы угодили в прицел,
        Меня же про это заставил
        Забыть молодой офицер...»

* * *
        Я слушал ее и невольно
        Оглядывал стройный лик.
        Хотелось сказать:

«Довольно!
        Найдемте другой язык!»

        Но почему-то, не знаю,
        Смущенно сказал невпопад:

«Да... Да...
        Я сейчас вспоминаю...
        Садитесь.
        Я очень рад.
        Я вам прочитаю немного
        Стихи
        Про кабацкую Русь...
        Отделано четко и строго.
        По чувству - цыганская грусть».

«Сергей!
        Вы такой нехороший.
        Мне жалко,
        Обидно мне,
        Что пьяные ваши дебоши
        Известны по всей стране.
        Скажите:
        Что с вами случилось?»

«Не знаю».

«Кому же знать?»

«Наверно, в осеннюю сырость
        Меня родила моя мать».

«Шутник вы...»

«Вы тоже, Анна».

«Кого-нибудь любите?»

«Нет».

«Тогда еще более странно
        Губить себя с этих лет:
        Пред вами такая дорога...»

        Сгущалась, туманилась даль...
        Не знаю, зачем я трогал
        Перчатки ее и шаль.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        Луна хохотала, как клоун.
        И в сердце хоть прежнего нет,
        По-странному был я полон
        Наплывом шестнадцати лет.
        Расстались мы с ней на рассвете
        С загадкой движений и глаз...

* * *
        Есть что-то прекрасное в лете,
        А с летом прекрасное в нас.

* * *
        Мой мельник...
        Ох, этот мельник!
        С ума меня сводит он.
        Устроил волынку, бездельник,
        И бегает как почтальон.
        Сегодня опять с запиской,
        Как будто бы кто-то влюблен:

«Придите.
        Вы самый близкий.
        С любовью
        Оглоблин Прон».
        Иду.
        Прихожу в Криушу.
        Оглоблин стоит у ворот
        И спьяну в печенки и в душу
        Костит обнищавший народ:

«Эй, вы!
        Тараканье отродье!
        Все к Снегиной!..
        Р-раз и квас!
        Даешь, мол, твои угодья
        Без всякого выкупа с нас!»
        И тут же, меня завидя,
        Снижая сварливую прыть,
        Сказал в неподдельной обиде:

«Крестьян еще нужно варить».

«Зачем ты позвал меня, Проша?»

«Конечно, ни жать, ни косить.
        Сейчас я достану лошадь
        И к Снегиной... вместе...
        Просить...»
        И вот запрягли нам клячу.
        В оглоблях мосластая шкеть -
        Таких отдают с придачей,
        Чтоб только самим не иметь.
        Мы ехали мелким шагом,
        И путь нас смешил и злил:
        В подъемах по всем оврагам
        Телегу мы сами везли.

        Приехали.
        Дом с мезонином
        Немного присел на фасад.
        Волнующе пахнет жасмином
        Плетневый его палисад.
        Слезаем.
        Подходим к террасе
        И, пыль отряхая с плеч,
        О чьем-то последнем часе
        Из горницы слышим речь:

«Рыдай не рыдай - не помога...
        Теперь он холодный труп...
        Там кто-то стучит у порога...
        Припудрись...
        Пойду отопру...»

        Дебелая грустная дама
        Откинула добрый засов.
        И Прон мой ей брякнул прямо
        Про землю,
        Без всяких слов.

«Отдай!.. -
        Повторил он глухо. -
        Не ноги ж тебе целовать!»
        Как будто без мысли и слуха
        Она принимала слова.
        Потом в разговорную очередь
        Спросила меня
        Сквозь жуть:

«А вы, вероятно, к дочери?
        Присядьте...
        Сейчас доложу...»

        Теперь я отчетливо помню
        Тех дней роковое кольцо.
        Но было совсем не легко мне
        Увидеть ее лицо.
        Я понял -
        Случилось горе,
        И молча хотел помочь.

«Убили... Убили Борю...
        Оставьте!
        Уйдите прочь!
        Вы - жалкий и низкий трусишка.
        Он умер...
        А вы вот здесь...»

        Нет, это уж было слишком.
        Не всякий рожден перенесть.
        Как язвы, стыдясь оплеухи,
        Я Прону ответил так:

«Сегодня они не в духе...
        Поедем-ка, Прон, в кабак...»

4

        Всё лето провел я в охоте.
        Забыл ее имя и лик.
        Обиду мою
        На болоте
        Оплакал рыдальщик-кулик.

        Бедна наша родина кроткая
        В древесную цветень и сочь,
        И лето такое короткое,
        Как майская теплая ночь.
        Заря холодней и багровей.
        Туман припадает ниц.
        Уже в облетевшей дуброве
        Разносится звон синиц.
        Мой мельник вовсю улыбается,
        Какая-то веселость в нем.

«Теперь мы, Сергуха, по зайцам
        За милую душу пальнем!»
        Я рад и охоте...
        Коль нечем
        Развеять тоску и сон.
        Сегодня ко мне под вечер,
        Как месяц, вкатился Прон:

«Дружище!
        С великим счастьем!
        Настал ожидаемый час!
        Приветствую с новой властью!
        Теперь мы всех р-раз и квас!
        Без всякого выкупа с лета
        Мы пашни берем и леса.
        В России теперь Советы
        И Ленин - старшой комиссар.
        Дружище!
        Вот это номер!
        Вот это почин так почин.
        Я с радости чуть не помер,
        А брат мой в штаны намочил.
        Едри ж твою в бабушку плюнуть!
        Гляди, голубарь, веселей!
        Я первый сейчас же коммуну
        Устрою в своем селе».

        У Прона был брат Лабутя,
        Мужик - что твой пятый туз:
        При всякой опасной минуте
        Хвальбишка и дьявольский трус.
        Таких вы, конечно, видали.
        Их рок болтовней наградил.
        Носил он две белых медали
        С японской войны на груди.
        И голосом хриплым и пьяным
        Тянул, заходя в кабак:

«Прославленному под Ляояном
        Ссудите на четвертак...»
        Потом, насосавшись до дури,
        Взволнованно и горячо
        О сдавшемся Порт-Артуре
        Соседу слезил на плечо.

«Голубчик! -
        Кричал он. -
        Петя!
        Мне больно... Не думай, что пьян.
        Отвагу мою на свете
        Лишь знает один Ляоян».
        Такие всегда на примете.
        Живут, не мозоля рук.
        И вот он, конечно, в Совете,
        Медали запрятал в сундук.
        Но с тою же важной осанкой,
        Как некий седой ветеран,
        Хрипел под сивушной банкой
        Про Нерчинск и Турухан:

«Да, братец!
        Мы горе видали,
        Но нас не запугивал страх...»
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Медали, медали, медали
        Звенели в его словах.
        Он Прону вытягивал нервы,
        И Прон материл не судом.
        Но всё ж тот поехал первый
        Описывать снегинский дом.

        В захвате всегда есть скорость:
        - Даешь! Разберем потом!
        Весь хутор забрали в волость
        С хозяйками и со скотом.

        А мельник...
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Мой старый мельник
        Хозяек привез к себе,
        Заставил меня, бездельник,
        В чужой ковыряться судьбе.
        И снова нахлынуло что-то...
        Тогда я всю ночь напролет
        Смотрел на скривленный заботой
        Красивый и чувственный рот.

        Я помню -
        Она говорила:

«Простите... Была не права...
        Я мужа безумно любила.
        Как вспомню... болит голова...
        Но вас
        Оскорбила случайно...
        Жестокость была мой суд...
        Была в том печальная тайна,
        Что страстью преступной зовут.
        Конечно,
        До этой осени
        Я знала б счастливую быль...
        Потом бы меня вы бросили,
        Как выпитую бутыль...
        Поэтому было не надо...
        Ни встреч... ни вообще продолжать...
        Тем более с старыми взглядами
        Могла я обидеть мать...»

        Но я перевел на другое,
        Уставясь в ее глаза,
        И тело ее тугое
        Немного качнулось назад.

«Скажите,
        Вам больно, Анна,
        За ваш хуторской разор?»
        Но как-то печально и странно
        Она опустила свой взор...
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Смотрите...
        Уже светает.
        Заря как пожар на снегу...
        Мне что-то напоминает...
        Но что?..
        Я понять не могу...
        Ах!.. Да...
        Это было в детстве...
        Другой... Не осенний рассвет...
        Мы с вами сидели вместе...
        Нам по шестнадцать лет...»

        Потом, оглядев меня нежно
        И лебедя выгнув рукой,
        Сказала как будто небрежно:

«Ну, ладно...
        Пора на покой...»
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        Под вечер они уехали.
        Куда?
        Я не знаю куда.
        В равнине, проложенной вехами,
        Дорогу найдешь без труда.

        Не помню тогдашних событий,
        Не знаю, что сделал Прон.
        Я быстро умчался в Питер
        Развеять тоску и сон.

5

        Суровые, грозные годы!
        Но разве всего описать?
        Слыхали дворцовые своды
        Солдатскую крепкую «мать».

        Эх, удаль!
        Цветение в далях!
        Недаром чумазый сброд
        Играл по дворам на роялях
        Коровам тамбовский фокстрот.
        За хлеб, за овес, за картошку
        Мужик залучил граммофон, -
        Слюнявя козлиную ножку,
        Танго себе слушает он.
        Сжимая от прибыли руки,
        Ругаясь на всякий налог,
        Он мыслит до дури о штуке,
        Катающейся между ног.
        Шли годы
        Размашисто, пылко...
        Удел хлебороба гас.
        Немало попрело в бутылках

«Керенок» и «ходей» у нас.
        Фефёла! Кормилец! Касатик!
        Владелец землей и скотом,
        За пару измызганных «катек»
        Он даст себя выдрать кнутом.

        Ну, ладно.
        Довольно стонов!
        Не нужно насмешек и слов!
        Сегодня про участь Прона
        Мне мельник прислал письмо:

«Сергуха! За милую душу!
        Привет тебе, братец! Привет!
        Ты что-то опять в Криушу
        Не кажешься целых шесть лет!
        Утешь!
        Соберись, на милость!
        Прижваривай по весне!
        У нас здесь такое случилось,
        Чего не расскажешь в письме.
        Теперь стал спокой в народе,
        И буря пришла в угомон.
        Узнай, что в двадцатом годе
        Расстрелян Оглоблин Прон.
        Расея...
        Дуровая зыкь она.
        Хошь верь, хошь не верь ушам -
        Однажды отряд Деникина
        Нагрянул на криушан.
        Вот тут и пошла потеха...
        С потехи такой - околеть.
        Со скрежетом и со смехом
        Гульнула казацкая плеть.
        Тогда вот и чикнули Проню,
        Лабутя ж в солому залез
        И вылез,
        Лишь только кони
        Казацкие скрылись в лес.
        Теперь он по пьяной морде
        Еще не устал голосить:

«Мне нужно бы красный орден
        За храбрость мою носить...»
        Совсем прокатились тучи...
        И хоть мы живем не в раю,
        Ты всё ж приезжай, голубчик,
        Утешить судьбину мою...»

* * *
        И вот я опять в дороге.
        Ночная июньская хмарь.
        Бегут говорливые дроги
        Ни шатко ни валко, как встарь.
        Дорога довольно хорошая,
        Равнинная тихая звень.
        Луна золотою порошею
        Осыпала даль деревень.
        Мелькают часовни, колодцы,
        Околицы и плетни.
        И сердце по-старому бьется,
        Как билось в далекие дни.

        Я снова на мельнице...
        Ельник
        Усыпан свечьми светляков.
        По-старому старый мельник
        Не может связать двух слов:

«Голубчик! Вот радость! Сергуха!
        Озяб, чай? Поди, продрог?
        Да ставь ты скорее, старуха,
        На стол самовар и пирог.
        Сергунь! Золотой! Послушай!
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        И ты уж старик по годам...
        Сейчас я за милую душу
        Подарок тебе передам».

«Подарок?»

«Нет...
        Просто письмишко.
        Да ты не спеши, голубок!
        Почти что два месяца с лишком
        Я с почты его приволок».

        Вскрываю... читаю... Конечно!
        Откуда же больше и ждать!
        И почерк такой беспечный,
        И лондонская печать.

«Вы живы?.. Я очень рада...
        Я тоже, как вы, жива.
        Так часто мне снится ограда,
        Калитка и ваши слова.
        Теперь я от вас далёко...
        В России теперь апрель.
        И синею заволокой
        Покрыта береза и ель.
        Сейчас вот, когда бумаге
        Вверяю я грусть моих слов,
        Вы с мельником, может, на тяге
        Подслушиваете тетеревов.
        Я часто хожу на пристань
        И, то ли на радость, то ль в страх,
        Гляжу средь судов всё пристальней
        На красный советский флаг.
        Теперь там достигли силы.
        Дорога моя ясна...
        Но вы мне по-прежнему милы,
        Как родина и как весна».
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Письмо как письмо.
        Беспричинно.
        Я в жисть бы таких не писал.
        По-прежнему с шубой овчинной
        Иду я на свой сеновал.
        Иду я разросшимся садом,
        Лицо задевает сирень.
        Так мил моим вспыхнувшим взглядам
        Погорбившийся плетень.
        Когда-то у той вон калитки
        Мне было шестнадцать лет.
        И девушка в белой накидке
        Сказала мне ласково: «Нет!»

        Далекие милые были!..
        Тот образ во мне не угас.

        Мы все в эти годы любили,
        Но, значит,
        Любили и нас.
        Январь 1925
        Батум

        ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК

        Друг мой, друг мой,
        Я очень и очень болен.
        Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
        То ли ветер свистит
        Над пустым и безлюдным полем,
        То ль, как рощу в сентябрь,
        Осыпает мозги алкоголь.

        Голова моя машет ушами,
        Как крыльями птица.
        Ей на шее ноги
        Маячить больше невмочь.
        Черный человек,
        Черный, черный,
        Черный человек
        На кровать ко мне садится,
        Черный человек
        Спать не дает мне всю ночь.
        Черный человек
        Водит пальцем по мерзкой книге
        И, гнусавя надо мной,
        Как над усопшим монах,
        Читает мне жизнь
        Какого-то прохвоста и забулдыги,
        Нагоняя на душу тоску и страх.
        Черный человек,
        Черный, черный!

«Слушай, слушай, -
        Бормочет он мне, -
        В книге много прекраснейших
        Мыслей и планов.
        Этот человек
        Проживал в стране
        Самых отвратительных
        Громил и шарлатанов.

        В декабре в той стране
        Снег до дьявола чист,
        И метели заводят
        Веселые прялки.
        Был человек тот авантюрист,
        Но самой высокой
        И лучшей марки.
        Был он изящен,
        К тому ж поэт,
        Хоть с небольшой,
        Но ухватистой силою,
        И какую-то женщину,
        Сорока с лишним лет,
        Называл скверной девочкой
        И своею милою.

        Счастье, - говорил он, -
        Есть ловкость ума и рук.
        Все неловкие души
        За несчастных всегда известны.
        Это ничего,
        Что много мук
        Приносят изломанные
        И лживые жесты.

        В грозы, в бури,
        В житейскую стынь,
        При тяжелых утратах
        И когда тебе грустно,
        Казаться улыбчивым и простым -
        Самое высшее в мире искусство».

«Черный человек!
        Ты не смеешь этого!
        Ты ведь не на службе
        Живешь водолазовой.
        Что мне до жизни
        Скандального поэта.
        Пожалуйста, другим
        Читай и рассказывай».

        Черный человек
        Глядит на меня в упор.
        И глаза покрываются
        Голубой блевотой, -
        Словно хочет сказать мне,
        Что я жулик и вор,
        Так бесстыдно и нагло
        Обокравший кого-то.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        Друг мой, друг мой,
        Я очень и очень болен.
        Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
        То ли ветер свистит
        Над пустым и безлюдным полем,
        То ль, как рощу в сентябрь,
        Осыпает мозги алкоголь.

        Ночь морозная.
        Тих покой перекрестка.
        Я один у окошка,
        Ни гостя, ни друга не жду.
        Вся равнина покрыта
        Сыпучей и мягкой известкой,
        И деревья, как всадники,
        Съехались в нашем саду.

        Где-то плачет
        Ночная зловещая птица.
        Деревянные всадники
        Сеют копытливый стук.
        Вот опять этот черный
        На кресло мое садится,
        Приподняв свой цилиндр
        И откинув небрежно сюртук.

«Слушай, слушай! -
        Хрипит он, смотря мне в лицо,
        Сам всё ближе
        И ближе клонится. -
        Я не видел, чтоб кто-нибудь
        Из подлецов
        Так ненужно и глупо
        Страдал бессонницей.

        Ах, положим, ошибся!
        Ведь нынче луна.
        Что же нужно еще
        Напоенному дремой мирику?
        Может, с толстыми ляжками
        Тайно придет «она»,
        И ты будешь читать
        Свою дохлую томную лирику?

        Ах, люблю я поэтов!
        Забавный народ.
        В них всегда нахожу я
        Историю, сердцу знакомую, -
        Как прыщавой курсистке
        Длинноволосый урод
        Говорит о мирах,
        Половой истекая истомою.

        Не знаю, не помню,
        В одном селе,
        Может, в Калуге,
        А может, в Рязани,
        Жил мальчик
        В простой крестьянской семье,
        Желтоволосый,
        С голубыми глазами...

        И вот стал он взрослым,
        К тому ж поэт,
        Хоть с небольшой,
        Но ухватистой силою,
        И какую-то женщину,
        Сорока с лишним лет,
        Называл скверной девочкой
        И своею милою».

«Черный человек!
        Ты прескверный гость.
        Эта слава давно
        Про тебя разносится».
        Я взбешен, разъярен,
        И летит моя трость
        Прямо к морде его,
        В переносицу...
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        ...Месяц умер,
        Синеет в окошко рассвет.
        Ах ты, ночь!
        Что ты, ночь, наковеркала?
        Я в цилиндре стою.
        Никого со мной нет.
        Я один...
        И разбитое зеркало...

14 ноября 1925

        notes

        Примечания

1

«Липа» - подложный документ. - Примеч. автора.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к