Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Есенин Сергей: " Анна Снегина " - читать онлайн

Сохранить .
Анна Снегина Сергей Александрович Есенин

        #

        Сергей Есенин

        Анна Снегина

        А. Воронскому

1

        "Село, значит, наше - Радово,
        Дворов, почитай, два ста.
        Тому, кто его оглядывал,
        Приятственны наши места.
        Богаты мы лесом и водью,
        Есть пастбища, есть поля.
        И по всему угодью
        Рассажены тополя.

        Мы в важные очень не лезем,
        Но все же нам счастье дано.
        Дворы у нас крыты железом,
        У каждого сад и гумно.
        У каждого крашены ставни,
        По праздникам мясо и квас.
        Недаром когда-то исправник
        Любил погостить у нас.

        Оброки платили мы к сроку,
        Но - грозный судья - старшина
        Всегда прибавлял к оброку
        По мере муки и пшена.
        И чтоб избежать напасти,
        Излишек нам был без тягот.
        Раз - власти, на то они власти,
        А мы лишь простой народ.

        Но люди - все грешные души.
        У многих глаза - что клыки.
        С соседней деревни Криуши
        Косились на нас мужики.
        Житье у них было плохое -
        Почти вся деревня вскачь
        Пахала одной сохою
        На паре заезженных кляч.

        Каких уж тут ждать обилий,  -
        Была бы душа жива.
        Украдкой они рубили
        Из нашего леса дрова.
        Однажды мы их застали…
        Они в топоры, мы тож.
        От звона и скрежета стали
        По телу катилась дрожь.

        В скандале убийством пахнет.
        И в нашу и в их вину
        Вдруг кто-то из них как ахнет!  -
        И сразу убил старшину.
        На нашей быдластой сходке
        Мы делу условили ширь.
        Судили. Забили в колодки
        И десять услали в Сибирь.
        С тех пор и у нас неуряды.
        Скатилась со счастья вожжа.
        Почти что три года кряду
        У нас то падеж, то пожар".

*

        Такие печальные вести
        Возница мне пел весь путь.
        Я в радовские предместья
        Ехал тогда отдохнуть.

        Война мне всю душу изъела.
        За чей-то чужой интерес
        Стрелял я в мне близкое тело
        И грудью на брата лез.
        Я понял, что я - игрушка,
        В тылу же купцы да знать,
        И, твердо простившись с пушками,
        Решил лишь в стихах воевать.
        Я бросил мою винтовку,
        Купил себе «липу»[«липа» - подложный документ (прим. Сергея Есенина.)] , и вот
        С такою-то подготовкой
        Я встретил 17-ый год.

        Свобода взметнулась неистово.
        И в розово-смрадном огне
        Тогда над страною калифствовал
        Керенский на белом коне.
        Война «до конца», «до победы».
        И ту же сермяжную рать
        Прохвосты и дармоеды
        Сгоняли на фронт умирать.
        Но все же не взял я шпагу…
        Под грохот и рев мортир
        Другую явил я отвагу -
        Был первый в стране дезертир.

*

        Дорога довольно хорошая,
        Приятная хладная звень.
        Луна золотою порошею
        Осыпала даль деревень.
        "Ну, вот оно, наше Радово,  -
        Промолвил возница,  -
        Здесь!
        Недаром я лошади вкладывал
        За норов ее и спесь.
        Позволь, гражданин, на чаишко.
        Вам к мельнику надо?
        Так вон!..
        Я требую с вас без излишка
        За дальний такой прогон".
        . . . . . . . . . . . . . . . .
        Даю сороковку.

«Мало!»
        Даю еще двадцать.

«Нет!»
        Такой отвратительный малый.
        А малому тридцать лет.
        "Да что ж ты?
        Имеешь ли душу?
        За что ты с меня гребешь?"
        И мне отвечает туша:
        "Сегодня плохая рожь.
        Давайте еще незвонких
        Десяток иль штучек шесть -
        Я выпью в шинке самогонки
        За ваше здоровье и честь…"

*

        И вот я на мельнице…
        Ельник
        Осыпан свечьми светляков.
        От радости старый мельник
        Не может сказать двух слов:
        "Голубчик! Да ты ли?
        Сергуха!
        Озяб, чай? Поди продрог?
        Да ставь ты скорее, старуха,
        На стол самовар и пирог!"

        В апреле прозябнуть трудно,
        Особенно так в конце.
        Был вечер задумчиво чудный,
        Как дружья улыбка в лице.
        Объятья мельника круты,
        От них заревет и медведь,
        Но все же в плохие минуты
        Приятно друзей иметь.

«Откуда? Надолго ли?»

«На год».
        "Ну, значит, дружище, гуляй!
        Сим летом грибов и ягод
        У нас хоть в Москву отбавляй.
        И дичи здесь, братец, до черта,
        Сама так под порох и прет.
        Подумай ведь только…
        Четвертый
        Тебя не видали мы год…"
        . . . . . . . . . . . . . . . .
        . . . . . . . . . . . . . . . .

        Беседа окончена…
        Чинно
        Мы выпили весь самовар.
        По-старому с шубой овчинной
        Иду я на свой сеновал.
        Иду я разросшимся садом,
        Лицо задевает сирень.
        Так мил моим вспыхнувшим взглядам
        Состарившийся плетень.
        Когда-то у той вон калитки
        Мне было шестнадцать лет,
        И девушка в белой накидке
        Сказала мне ласково: «Нет!»
        Далекие, милые были.
        Тот образ во мне не угас…
        Мы все в эти годы любили,
        Но мало любили нас.

2

        "Ну что же! Вставай, Сергуша!
        Еще и заря не текла,
        Старуха за милую душу
        Оладьев тебе напекла.
        Я сам-то сейчас уеду
        К помещице Снегиной…
        Ей
        Вчера настрелял я к обеду
        Прекраснейших дупелей".

        Привет тебе, жизни денница!
        Встаю, одеваюсь, иду.
        Дымком отдает росяница
        На яблонях белых в саду.
        Я думаю:
        Как прекрасна
        Земля
        И на ней человек.
        И сколько с войной несчастных
        Уродов теперь и калек!
        И сколько зарыто в ямах!
        И сколько зароют еще!
        И чувствую в скулах упрямых
        Жестокую судоргу щек.

        Нет, нет!
        Не пойду навеки!
        За то, что какая-то мразь
        Бросает солдату-калеке
        Пятак или гривенник в грязь.

        "Ну, доброе утро, старуха!
        Ты что-то немного сдала…"
        И слышу сквозь кашель глухо:
        "Дела одолели, дела.
        У нас здесь теперь неспокойно.
        Испариной все зацвело.
        Сплошные мужицкие войны -
        Дерутся селом на село.
        Сама я своими ушами
        Слыхала от прихожан:
        То радовцев бьют криушане,
        То радовцы бьют криушан.
        А все это, значит, безвластье.
        Прогнали царя…
        Так вот…
        Посыпались все напасти
        На наш неразумный народ.
        Открыли зачем-то остроги,
        Злодеев пустили лихих.
        Теперь на большой дороге
        Покою не знай от них.
        Вот тоже, допустим… C Криуши…
        Их нужно б в тюрьму за тюрьмой,
        Они ж, воровские души,
        Вернулись опять домой.
        У них там есть Прон Оглоблин,
        Булдыжник, драчун, грубиян.
        Он вечно на всех озлоблен,
        С утра по неделям пьян.
        И нагло в третьевом годе,
        Когда объявили войну,
        При всем честном народе
        Убил топором старшину.
        Таких теперь тысячи стало
        Творить на свободе гнусь.
        Пропала Расея, пропала…
        Погибла кормилица Русь…"

        Я вспомнил рассказ возницы
        И, взяв свою шляпу и трость,
        Пошел мужикам поклониться,
        Как старый знакомый и гость.

*

        Иду голубою дорожкой
        И вижу - навстречу мне
        Несется мой мельник на дрожках
        По рыхлой еще целине.
        "Сергуха! За милую душу!
        Постой, я тебе расскажу!
        Сейчас! Дай поправить вожжу,
        Потом и тебя оглоушу.
        Чего ж ты мне утром ни слова?
        Я Снегиным так и бряк:
        Приехал ко мне, мол, веселый
        Один молодой чудак.
        (Они ко мне очень желанны,
        Я знаю их десять лет.)
        А дочь их замужняя Анна
        Спросила:

        - Не тот ли, поэт?

        - Ну, да,  - говорю,  - он самый.

        - Блондин?

        - Ну, конечно, блондин!

        - С кудрявыми волосами?

        - Забавный такой господин!

        - Когда он приехал?

        - Недавно.

        - Ах, мамочка, это он!
        Ты знаешь,
        Он был забавно
        Когда-то в меня влюблен.
        Был скромный такой мальчишка,
        А нынче…
        Поди ж ты…
        Вот…
        Писатель…
        Известная шишка…
        Без просьбы уж к нам не придет".

        И мельник, как будто с победы,
        Лукаво прищурил глаз:
        "Ну, ладно! Прощай до обеда!
        Другое сдержу про запас".

        Я шел по дороге в Криушу
        И тростью сшибал зеленя.
        Ничто не пробилось мне в душу,
        Ничто не смутило меня.
        Струилися запахи сладко,
        И в мыслях был пьяный туман…
        Теперь бы с красивой солдаткой
        Завесть хорошо роман.

*

        Но вот и Криуша…
        Три года
        Не зрел я знакомых крыш.
        Сиреневая погода
        Сиренью обрызгала тишь.
        Не слышно собачьего лая,
        Здесь нечего, видно, стеречь -
        У каждого хата гнилая,
        А в хате ухваты да печь.
        Гляжу, на крыльце у Прона
        Горластый мужицкий галдеж.
        Толкуют о новых законах,
        О ценах на скот и рожь.

«Здорово, друзья!»
        "Э, охотник!
        Здорово, здорово!
        Садись!
        Послушай-ка ты, беззаботник,
        Про нашу крестьянскую жисть.
        Что нового в Питере слышно?
        С министрами, чай, ведь знаком?
        Недаром, едрит твою в дышло,
        Воспитан ты был кулаком.
        Но все ж мы тебя не порочим.
        Ты - свойский, мужицкий, наш,
        Бахвалишься славой не очень
        И сердце свое не продашь.
        Бывал ты к нам зорким и рьяным,
        Себя вынимал на испод…
        Скажи:
        Отойдут ли крестьянам
        Без выкупа пашни господ?
        Кричат нам,
        Что землю не троньте,
        Еще не настал, мол, миг.
        За что же тогда на фронте
        Мы губим себя и других?"

        И каждый с улыбкой угрюмой
        Смотрел мне в лицо и в глаза,
        А я, отягченный думой,
        Не мог ничего сказать.
        Дрожали, качались ступени,
        Но помню
        Под звон головы:
        "Скажи,
        Кто такое Ленин?"
        Я тихо ответил:

«Он - вы».

3

        На корточках ползали слухи,
        Судили, решали, шепча.
        И я от моей старухи
        Достаточно их получал.
        Однажды, вернувшись с тяги,
        Я лег подремать на диван.
        Разносчик болотной влаги,
        Меня прознобил туман.
        Трясло меня, как в лихорадке,
        Бросало то в холод, то в жар
        И в этом проклятом припадке
        Четыре я дня пролежал.

        Мой мельник с ума, знать, спятил.
        Поехал,
        Кого-то привез…
        Я видел лишь белое платье
        Да чей-то привздернутый нос.
        Потом, когда стало легче,
        Когда прекратилась трясь,
        На пятые сутки под вечер
        Простуда моя улеглась.
        Я встал.
        И лишь только пола
        Коснулся дрожащей ногой,
        Услышал я голос веселый:
        "А!
        Здравствуйте, мой дорогой!
        Давненько я вас не видала.
        Теперь из ребяческих лет
        Я важная дама стала,
        А вы - знаменитый поэт.
        . . . . . . . . . . . . . . . .

        Ну, сядем.
        Прошла лихорадка?
        Какой вы теперь не такой!
        Я даже вздохнула украдкой,
        Коснувшись до вас рукой.
        Да…
        Не вернуть, что было.
        Все годы бегут в водоем.
        Когда-то я очень любила
        Сидеть у калитки вдвоем.
        Мы вместе мечтали о славе…
        И вы угодили в прицел,
        Меня же про это заставил
        Забыть молодой офицер…"

*

        Я слушал ее и невольно
        Оглядывал стройный лик.
        Хотелось сказать:
        "Довольно!
        Найдемте другой язык!"

        Но почему-то, не знаю,
        Смущенно сказал невпопад:
        "Да… Да…
        Я сейчас вспоминаю…
        Садитесь.
        Я очень рад.
        Я вам прочитаю немного
        Стихи
        Про кабацкую Русь…
        Отделано четко и строго.
        По чувству - цыганская грусть".
        "Сергей!
        Вы такой нехороший.
        Мне жалко,
        Обидно мне,
        Что пьяные ваши дебоши
        Известны по всей стране.
        Скажите:
        Что с вами случилось?"

«Не знаю».

«Кому же знать?»
        "Наверно, в осеннюю сырость
        Меня родила моя мать".

«Шутник вы…»

«Вы тоже, Анна».

«Кого-нибудь любите?»

«Нет».
        "Тогда еще более странно
        Губить себя с этих лет:
        Пред вами такая дорога…"
        Сгущалась, туманилась даль…
        Не знаю, зачем я трогал
        Перчатки ее и шаль.
        . . . . . . . . . . . . . . . .
        Луна хохотала, как клоун.
        И в сердце хоть прежнего нет,
        По-странному был я полон
        Наплывом шестнадцати лет.
        Расстались мы с ней на рассвете
        С загадкой движений и глаз…

        Есть что-то прекрасное в лете,
        А с летом прекрасное в нас.

*

        Мой мельник…
        Ох, этот мельник!
        С ума меня сводит он.
        Устроил волынку, бездельник,
        И бегает как почтальон.
        Сегодня опять с запиской,
        Как будто бы кто-то влюблен:
        "Придите.
        Вы самый близкий.
        С любовью
        О г л о б л и н П р о н".
        Иду.
        Прихожу в Криушу.
        Оглоблин стоит у ворот
        И спьяну в печенки и в душу
        Костит обнищалый народ.
        "Эй, вы!
        Тараканье отродье!
        Все к Снегиной!..
        Р-раз и квас!
        Даешь, мол, твои угодья
        Без всякого выкупа с нас!"
        И тут же, меня завидя,
        Снижая сварливую прыть,
        Сказал в неподдельной обиде:

«Крестьян еще нужно варить».

«Зачем ты позвал меня, Проша?»
        "Конечно, ни жать, ни косить.
        Сейчас я достану лошадь
        И к Снегиной… вместе…
        Просить…"
        И вот запрягли нам клячу.
        В оглоблях мосластая шкеть -
        Таких отдают с придачей,
        Чтоб только самим не иметь.
        Мы ехали мелким шагом,
        И путь нас смешил и злил:
        В подъемах по всем оврагам
        Телегу мы сами везли.

        Приехали.
        Дом с мезонином
        Немного присел на фасад.
        Волнующе пахнет жасмином
        Плетневый его палисад.
        Слезаем.
        Подходим к террасе
        И, пыль отряхая с плеч,
        О чьем-то последнем часе
        Из горницы слышим речь:
        "Рыдай - не рыдай,  - не помога…
        Теперь он холодный труп…
        Там кто-то стучит у порога.
        Припудрись…
        Пойду отопру…"

        Дебелая грустная дама
        Откинула добрый засов.
        И Прон мой ей брякнул прямо
        Про землю,
        Без всяких слов.
        "Отдай!..  -
        Повторял он глухо.  -
        Не ноги ж тебе целовать!"

        Как будто без мысли и слуха
        Она принимала слова.
        Потом в разговорную очередь
        Спросила меня
        Сквозь жуть:
        "А вы, вероятно, к дочери?
        Присядьте…
        Сейчас доложу…"

        Теперь я отчетливо помню
        Тех дней роковое кольцо.
        Но было совсем не легко мне
        Увидеть ее лицо.
        Я понял -
        Случилось горе,
        И молча хотел помочь.
        "Убили… Убили Борю…
        Оставьте!
        Уйдите прочь!
        Вы - жалкий и низкий трусишка.
        Он умер…
        А вы вот здесь…"

        Нет, это уж было слишком.
        Не всякий рожден перенесть.
        Как язвы, стыдясь оплеухи,
        Я Прону ответил так:
        "Сегодня они не в духе…
        Поедем-ка, Прон, в кабак…"

4

        Все лето провел я в охоте.
        Забыл ее имя и лик.
        Обиду мою
        На болоте
        Оплакал рыдальщик-кулик.

        Бедна наша родина кроткая
        В древесную цветень и сочь,
        И лето такое короткое,
        Как майская теплая ночь.
        Заря холодней и багровей.
        Туман припадает ниц.
        Уже в облетевшей дуброве
        Разносится звон синиц.
        Мой мельник вовсю улыбается,
        Какая-то веселость в нем.
        "Теперь мы, Сергуха, по зайцам
        За милую душу пальнем!"
        Я рад и охоте…
        Коль нечем
        Развеять тоску и сон.
        Сегодня ко мне под вечер,
        Как месяц, вкатился Прон.
        "Дружище!
        С великим счастьем!
        Настал ожидаемый час!
        Приветствую с новой властью!
        Теперь мы всех р-раз - и квас!
        Мы пашни берем и леса.
        В России теперь Советы
        И Ленин - старшой комиссар.
        Дружище!
        Вот это номер!
        Вот это почин так почин.
        Я с радости чуть не помер,
        А брат мой в штаны намочил.
        Едри ж твою в бабушку плюнуть!
        Гляди, голубарь, веселей!
        Я первый сейчас же коммуну
        Устрою в своем селе".

        У Прона был брат Лабутя,
        Мужик - что твой пятый туз:
        При всякой опасной минуте
        Хвальбишка и дьявольский трус.
        Таких вы, конечно, видали.
        Их рок болтовней наградил.
        Носил он две белых медали
        С японской войны на груди.
        И голосом хриплым и пьяным
        Тянул, заходя в кабак:
        "Прославленному под Ляояном
        Ссудите на четвертак…"
        Потом, насосавшись до дури,
        Взволнованно и горячо
        О сдавшемся Порт-Артуре
        Соседу слезил на плечо.
        "Голубчик!  -
        Кричал он.  -
        Петя!
        Мне больно… Не думай, что пьян.
        Отвагу мою на свете
        Лишь знает один Ляоян".

        Такие всегда на примете.
        Живут, не мозоля рук.
        И вот он, конечно, в Совете,
        Медали запрятал в сундук.
        Но со тою же важной осанкой,
        Как некий седой ветеран,
        Хрипел под сивушной банкой
        Про Нерчинск и Турухан:
        "Да, братец!
        Мы горе видали,
        Но нас не запугивал страх…"
        . . . . . . . . . . . . . . . .
        Медали, медали, медали
        Звенели в его словах.
        Он Прону вытягивал нервы,
        И Прон материл не судом.
        Но все ж тот поехал первый
        Описывать снегинский дом.

        В захвате всегда есть скорость:

        - Даешь! Разберем потом!
        Весь хутор забрали в волость
        С хозяйками и со скотом.

        А мельник…
        . . . . . . . . . . . . . . . .
        Мой старый мельник
        Хозяек привез к себе,
        Заставил меня, бездельник,
        В чужой ковыряться судьбе.
        И снова нахлынуло что-то…
        Тогда я вся ночь напролет
        Смотрел на скривленный заботой
        Красивый и чувственный рот.

        Я помню -
        Она говорила:
        "Простите… Была не права…
        Я мужа безумно любила.
        Как вспомню… болит голова…
        Но вас
        Оскорбила случайно…
        Жестокость была мой суд…
        Была в том печальная тайна,
        Что страстью преступной зовут.
        Конечно,
        До этой осени
        Я знала б счастливую быль…
        Потом бы меня вы бросили,
        Как выпитую бутыль…
        Поэтому было не надо…
        Ни встреч… ни вобще продолжать…
        Тем более с старыми взглядами
        Могла я обидеть мать".

        Но я перевел на другое,
        Уставясь в ее глаза,
        И тело ее тугое
        Немного качнулось назад.
        "Скажите,
        Вам больно, Анна,
        За ваш хуторской разор?"
        Но как-то печально и странно
        Она опустила свой взор.
        . . . . . . . . . . . . . . . .
        "Смотрите…
        Уже светает.
        Заря как пожар на снегу…
        Мне что-то напоминает…
        Но что?..
        Я понять не могу…
        Ах!.. Да…
        Это было в детстве…
        Другой… Не осенний рассвет…
        Мы с вами сидели вместе…
        Нам по шестнадцать лет…"

        Потом, оглядев меня нежно
        И лебедя выгнув рукой,
        Сказала как будто небрежно:
        "Ну, ладно…
        Пора на покой…"
        . . . . . . . . . . . . . . . .
        Под вечер они уехали.
        Куда?
        Я не знаю куда.
        В равнине, проложенной вехами,
        Дорогу найдешь без труда.

        Не помню тогдашних событий,
        Не знаю, что сделал Прон.
        Я быстро умчался в Питер
        Развеять тоску и сон.

4

        Суровые, грозные годы!
        Но разве всего описать?
        Слыхали дворцовые своды
        Солдатскую крепкую «мать».

        Эх, удаль!
        Цветение в далях!
        Недаром чумазый сброд
        Играл по дворам на роялях
        Коровам тамбовский фокстрот.
        За хлеб, за овес, за картошку
        Мужик залучил граммофон,  -
        Слюнявя козлиную ножку,
        Танго себе слушает он.
        Сжимая от прибыли руки,
        Ругаясь на всякий налог,
        Он мыслит до дури о штуке,
        Катающейся между ног.
        Шли годы
        Размашисто, пылко…
        Удел хлебороба гас.
        Немало попрело в бутылках

«Керенок» и «ходей» у нас.
        Фефела! Кормилец! Касатик!
        Владелец землей и скотом,
        За пару измызганных «катек»
        Он даст себя выдрать кнутом.

        Ну, ладно.
        Довольно стонов!
        Не нужно насмешек и слов!
        Сегодня про участь Прона
        Мне мельник прислал письмо:
        "Сергуха! За милую душу!
        Привет тебе, братец! Привет!
        Ты что-то опять в Криушу
        Не кажешься целых шесть лет!
        Утешь!
        Соберись, на милость!
        Прижваривай по весне!
        У нас здесь такое случилось,
        Чего не расскажешь в письме.
        Теперь стал спокой в народе,
        И буря пришла в угомон.
        Узнай, что в двадцатом годе
        Расстрелян Оглоблин Прон.

        Расея…
        Дуровая зыкь она.
        Хошь верь, хошь не верь ушам -
        Однажды отряд Деникина
        Нагрянул на криушан.
        Вот тут и пошла потеха…
        С потехи такой - околеть.
        Со скрежетом и со смехом
        Гульнула казацкая плеть.
        Тогда вот и чикнули Проню,
        Лабутя ж в солому залез
        И вылез,
        Лишь только кони
        Казацкие скрылись в лес.
        Теперь он по пьяной морде
        Еще не устал голосить:
        "Мне нужно бы красный орден
        За храбрость мою носить".
        Совсем прокатились тучи…
        И хоть мы живем не в раю,
        Ты все ж приезжай, голубчик,
        Утешить судьбину мою…"

*

        И вот я опять в дороге.
        Ночная июньская хмарь.
        Бегут говорливые дроги
        Ни шатко ни валко, как встарь.
        Дорога довольно хорошая,
        Равнинная тихая звень.
        Луна золотою порошею
        Осыпала даль деревень.
        Мелькают часовни, колодцы,
        Околицы и плетни.
        И сердце по-старому бьется,
        Как билось в далекие дни.

        Я снова на мельнице…
        Ельник
        Усыпан свечьми светляков.
        По-старому старый мельник
        Не может связать двух слов:
        "Голубчик! Вот радость! Сергуха!
        Озяб, чай? Поди, продрог?
        Да ставь ты скорее, старуха,
        На стол самовар и пирог.
        Сергунь! Золотой! Послушай!
        . . . . . . . . . . . . . . . .
        И ты уж старик по годам…
        Сейчас я за милую душу
        Подарок тебе передам".

«Подарок?»
        "Нет…
        Просто письмишко.
        Да ты не спеши, голубок!
        Почти что два месяца с лишком
        Я с почты его приволок".

        Вскрываю… читаю… Конечно!
        Откуда же больше и ждать!
        И почерк такой беспечный,
        И лондонская печать.

        "Вы живы?.. Я очень рада…
        Я тоже, как вы, жива.
        Так часто мне снится ограда,
        Калитка и ваши слова.
        Теперь я от вас далеко…
        В России теперь апрель.
        И синею заволокой
        Покрыта береза и ель.
        Сейчас вот, когда бумаге
        Вверяю я грусть моих слов,
        Вы с мельником, может, на тяге
        Подслушиваете тетеревов.
        Я часто хожу на пристань
        И, то ли на радость, то ль в страх,
        Гляжу средь судов все пристальней
        На красный советский флаг.
        Теперь там достигли силы.
        Дорога моя ясна…
        Но вы мне по-прежнему милы,
        Как родина и как весна".
        . . . . . . . . . . . . . . . .

        Письмо как письмо.
        Беспричинно.
        Я в жисть бы таких не писал.

        По-прежнему с шубой овчинной
        Иду я на свой сеновал.
        Иду я разросшимся садом,
        Лицо задевает сирень.
        Так мил моим вспыхнувшим взглядам
        Погорбившийся плетень.
        Когда-то у той вон калитки
        Мне было шестнадцать лет.
        И девушка в белой накидке
        Сказала мне ласково: «Нет!»

        Далекие милые были!..
        Тот образ во мне не угас.

        Мы все в эти годы любили,
        Но, значит,
        Любили и нас.

        Январь 1925
        Батум

        Журнал «Город и деревня», Москва, 1925, N5, 20 марта; N8, 1 мая (отрывки); полностью - в газете «Бакинский рабочий», 1925, NN 95 и 96, 1 и 3 мая. В поэме отразились впечатления от поездок в родное село Есенина, Константиново, в летние месяцы 1917-1918 гг. По воспоминаниям сестер поэта, прототипом Оглоблина Прона (и комиссара в «Сказке о пастушонке Пете» частично послужил Молчалин Петр Яковлевич, рабочий коломенского завода (Е.А. Есенина, Воспоминания); а прототипом Анны Снегиной была помещица Л.И.Кашина, «молодая, интересная и образованная женщина», ей же Есенин посвятил стихотворение «Зеленая прическа…» (А.А.Есенина, Воспоминания).

        Воронский А.К.(1884-1943) - литературный критик, редактор журналов «Красная новь» и «Прожектор», в которых часто печатался Есенин.

        notes

        Примечания

1

«липа» - подложный документ (прим. Сергея Есенина.)

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к