Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Гомолицкий Лев: " Сочинения Русского Периода Стихи Переводы Переписка Том 2 " - читать онлайн

Сохранить .
Сочинения русского периода. Стихи. Переводы. Переписка. Том 2 Лев Николаевич Гомолицкий

        Серебряный век. Паралипоменон # Межвоенный период творчества Льва Гомолицкого (1903-1988), в последние десятилетия жизни приобретшего известность в качестве польского писателя и литературоведа-русиста, оставался практически неизвестным. Данное издание, опирающееся на архивные материалы, обнаруженные в Польше, Чехии, России, США и Израиле, раскрывает прежде остававшуюся в тени грань облика писателя - большой свод его сочинений, созданных в 1920-30-е годы на Волыни и в Варшаве, когда он был русским поэтом и становился центральной фигурой эмигрантской литературной жизни.
        Второй том, наряду с разбросанными в периодических изданиях и оставшихся в рукописи стихотворениями, а также вариантами текстов, помещенных в первом томе, включает ценные поэтические документы: обширный полузаконченный автобиографический роман в стихах «Совидец» и подготовленную поэтом в условиях немецкой оккупации книгу переводов (выполненных размером подлинника - силлабическим стихом) «Крымских сонетов» Адама Мицкевича. В приложении к стихотворной части помещен перепечатываемый по единственному сохранившемуся экземпляру сборник «Стихотворения Льва Николаевича Гомолицкого» (Острог, 1918) - литературный дебют пятнадцатилетнего подростка. Книга содержит также переписку Л. Гомолицкого с А.Л. Бемом, В.Ф. Булгаковым, А.М. Ремизовым, Довидом Кнутом и др.

        Сочинения русского периода
        в трех томах

        СТИХОТВОРНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

        Стихотворения, не вошедшие в печатные и рукописные  сборники или циклы и извлеченные из периодических изданий и рукописей

397[Свобода, 1921, № 228, 25 сентября, стр.2.]
        Блаженство

         По глади лужицы резвился во-
        домер, песчинки - скалы тихо про-
        плывали, а в глубине, где мутен
        свет и сер, рождались тысячи и
        жили и желали. Чудовища-ли-
        чинки, мураши, хвостатые, глаза-
        стые, мелькали. Стояли щепочки
        в воде на полпути, шары воз-
        душные, качаясь, выплывали.
         Мерцая радостно, созданьице
        одно - неслось в водоворот су-
        ществованья. Все было для него
        и для всего оно, и не было пе-
        чали и страдания. Пока живет -
        летит куда несет. Сейчас его
        чудовище поглотит... То жизнен-
        ный закон... Нет страха, нет за-
        бот... Блаженством жизненным
        за то созданье платит...

        ----

         В вонючей лужице блаженству-
        ет микроб. В чудесном мире ве-
        ликан прекрасный, живя, срубил
        себе просторный гроб и сел над
        ним безумный и несчастный.

398[Утро (Вильно), 1928, № 123, 6 июня, стр. 3.]
        Взятие города (Отрывок)

         Уж смылись флаги красною пенoю над ошалевшей зло-
        бою толпою, оставив трупы черные в песке, как после бури в
        мутный час отлива. Но слышались раскаты вдалеке.
         Внезапно днем два пробудивших взрыва. И началось:
        сквозь сито жутких дней ссыпались выстрелы на дно пустых
        ночей; шрапнель стучала по железной крыше, а черные же-
        лезные шмели врезались шопотом, крылом летучей мыши, и
        разрывались с грохотом вдали.
         Дымки гранат широкими шагами шагали между мертвыми
        домами, где умолкало пение шмеля; и брызгали из-под ступней
        гремящих железо, камни, щепки и земля - все оглушительней,
        настойчивей и чаще.
         Глазами мутными я различал впотьмах на стенах погре-
        ба денной грозы зарницы, что через Тютчева предсказаны в
        стихах; хозяев бледные растерянные лица; и отголоском в
        слухе близкий бой, как хор лягушек ночью вдоль болота - в
        одно звучанье слившийся стрельбой; и хриплый лай за садом
        пулемета.
         Как туча сонная, ворча, блестя грозой, ворочаясь за ближ-
        ними холмами, застынет вся внезапной тишиной, но в тишине
        шум капель дождевой растет, пока сверкнет над головами, так
        бой умолк - в тиши, страшней громов, посыпался на город
        чмок подков...
         Не сон - рассвет взволнованный и тени летящих всадни-
        ков, горящий их кумач.
         Двух обвиненных пленников «в измене» на пустырь ря-
        дом проводил палач. Сквозь грозди нежные акации и ветви
        их напряженные я подглядел тела навытяжку перед величьем
        смерти.
         Без паруса, без шумного весла по голубому небу, расцве-
        тая, всплывало солнце - ослепленье век. Вода потопа, верно
        опадая, качала с пением торжественный ковчег.
        («Четки».- «Скит»)

399[Утро, 1928, № 159, 14 июля, стр. 3. Ср.: № 429.]
        Жатва

         Ребенком я играл, бывало, в
        великаны: ковер в гостиной
        помещает страны, на нем раз-
        бросаны деревни, города; рас-
        тут леса над шелковинкой
        речки; гуляют мирно в их те-
        ни стада, и ссорятся, воюя,
        человечки.
         Наверно, так же, в пене
        облаков с блестящего в лучах
        аэроплана парящие вниманьем
        великана следят за сетью
        улиц и садов, и ребрами овра-
        гов и холмов, когда качают
        голубые волны крылатый челн
        над нашим городком пугаю-
        щим, забытым и безмолвным,
        как на отлете обгоревший
        дом.
         Не горсть надежд беспамят-
        ными днями здесь в щели
        улиц брошена, в поля, где
        пашня, груди стуже оголя, зи-
        мой сечется мутными дождями.
        Свивались в пламени страни-
        цами года, запачканные глиной
        огородов; вроставшие, как рак,
        в тела народов и душным
        сном прожитые тогда; - сце-
        нарии, актеры и пожары -
        осадком в памяти, как будто
        прочитал разрозненных сто-
        летий мемуары.
         За валом вал, грозя, пере-
        летал; сквозь шлюзы улиц по
        дорожным стокам с полей тек-
        ли войска густым потоком,
        пока настал в безмолвии отлив.
        Змеится век под лесом вере-
        ница, стеной прозрачной зем-
        ли разделив: там улеглась,
        ворочаясь, граница.

        -----

         За то, что Ты мне видеть
        это дал, молясь, теперь я
        жизнь благословляю. Но и
        тогда, со страхом принимая
        дни обнаженные, я тоже не
        роптал. В век закаленья
        кровью и сомненьем, в мир
        испытанья духа закаленьем
        травинкой скромной вросший,
        от Тебя на шумы жизни отзву-
        ками полный, не отвечал дви-
        женьями на волны, то погло-
        щавшие в мрак омутов, без-
        молвный, то изрыгавшие, играя
        и трубя.
         В топь одиночества, в леса
        души немые, бледнея в их
        дыханьи, уходил, и слушал я
        оттуда дни земные: под их
        корой движенье тайных сил.
         Какой-то трепет жизни сла-
        дострастный жег слух и взгляд
        и отнимал язык - был лико-
        ваньем каждый встречный миг,
        жизнь каждой вещи - явной
        и прекрасной. Вдыхать, смот-
        реть, бывало, я зову на солн-
        це тело, если только в силе;
        подошвой рваной чувствовать
        траву, неровность камней, мяг-
        кость теплой пыли. А за ра-
        ботой, в доме тот же свет: по
        вечерам, когда в горшках дро-
        жащих звучит оркестром на
        плите обед, следил я танец
        отсветов блудящих: по стенам
        грязным трещины плиты пото-
        ки бликов разноцветных лили,
        и колебались в них из темно-
        ты на паутинах нити серой
        пыли.

        -----

         Но юношей, с измученным
        лицом - кощунственным на-
        меком искаженным, заглядывал
        порою день буденный на дно
        кирпичных стен - в наш дом:
        следил за телом бледным, не-
        умелым, трепещущим от каж-
        дого толчка - как вдохно-
        венье в сердце недозрелом, и
        на струне кровавой языка
        сольфеджио по старым нотам
        пело.
         Тогда глаза сонливые огня
        и тишины (часы не поправля-
        ли), пытавшейся над скрежетом
        плиты навязывать слащавые
        мечты, неугасимые, для сердца
        потухали: смех (издеватель-
        ский, жестокий) над собой, свое
        же тело исступленно жаля,
        овладевал испуганной душой.
        Засохший яд вспухающих уку-
        сов я слизывал горячею слю-
        ной, стыдясь до боли мыслей,
        чувств и вкусов.

        -----

         Боясь себя, я телом грел
        мечту, не раз в часы вечерних
        ожиданий родных со службы,
        приглушив плиту, я трепетал
        от близости желаний - убить
        вселенную: весь загорясь огнем
        любви, восторга, без пития и
        пищи, и отдыха покинуть
        вдруг жилище; и в никуда с
        безумием вдвоем идти, пока
        еще питают силы, и движут
        мускулы, перерождаясь
        в жилы.
         То иначе -: слепящий мок-
        рый снег; петля скользящая
        в руках окоченелых и без-
        различный в воздухе ночлег,
        когда обвиснет на веревке
        тело.
         В минуты проблеска,
        когда благословлял всю меру сла-
        бости над тьмой уничтоженья -
        пусть Твоего не слышал при-
        ближенья, пусть утешенья
        слов не узнавал - касался, мо-
        жет быть, я области прозренья.

 Скит
        II.- 8.- 27 г. Острог. Замок.

400[За Свободу!, 1929, № 101, 17 апреля, стр. 4. «К конкурсу поэтов».]
        И. Бугульминскому

        Не все ль равно, по старым образцам
        Или своими скромными словами,
        Не подражая умершим творцам,
        Захочешь ты раскрыться перед нами.

        Пусть только слов созвучие и смысл
        Для современников невольно будет ясен,
        Прост, как узор уму доступных числ,
        И, как дыханье вечного, прекрасен.

        Чтоб ты сказал измученным сердцам,
        Измученным в отчаяньи скитанья,
        И за себя и тех, кто молча там
        Десятилетье принимал страданья.

        Ведь Пушкин, смелый лицеист-шалун
        И не лишенный, как и солнце, пятен,
        За то и отлит внуками в чугун,
        Что был, волнуя, каждому понятен. 

401[Временник Ставропигийского Института с месяцесловом на 1930 год (Львов, 1930).
2-я пагинация - раздел «Литературная часть, посвященная памяти Исидора Ивановича Шараневича, по случаю его 100-летней годовщины со дня рождения. Составил В.Р. Ваврик», стр. 122-123. ]
        Памяти Исидора Шараневича

        1

         Забывшая об имени народа,
        как человек, отрекшийся от рода,
        страна теряет имя и язык,
        который в ней и от нее возник.
        И языки чужие, у порога
        стоявшие с насмешкой и мечем,
        несут свои обычаи и бога,
        опустошая пастбище и дом.
         Когда же память прошлого святая
        стоит на страже вечной, охраняя
        что есть, что будет и что может быть,
        тогда стране - пускай она в печали,
        пускай ее пригнули и сковали -
        дано расправить члены и ожить.
         О прошлом память, точно вдохновенье,
        ведет на бой... нисходит - в тишине.
         Рисует мне мое воображенье
        ее крылатой, зрячей и в огне.

        2

         Такой же, верно, и к нему впервые
        она явилась в таинстве ночном.
         Он юношей сгибался над столом,
        заправив свечи ярко-золотые.
        Бессонный шорох шарил и бродил
        той лунной ночью в усыпленном зданьи,
        когда невидных крыльев трепетанье
        он над собой с волненьем ощутил.
         И посвятил себя ее служенью,
        построив храм священному волненью
        ночной работы, шелесту страниц.
        Из давнего, не подчиняясь тленью,
        в него глядели вереницы лиц.
        И шевелились кости под землею,
        и обростали плотью, и вставал
        к нему разбойник из Карпатских скал,
        князь, венчанный короной золотою,
        а и рассказ отчетливой рукою
        он на страницах книг восстановлял.

        3

         Так перед робким юношеским взглядом
        века вставали пробужденным рядом
        и выплыли на свет из темноты
        родной страны забытые черты.
         Привыкнув видеть битвы и победы,
        взгляд возмужал, оценивая беды
        и торжество и поруганье прав -
        стал остр и зорок, робость потеряв.
         Когда же мудрость - мирное сиянье
        вокруг его склоненного чела,
        мягча морщины, сединой легла -
        взгляд посетило внутреннее знанье, -
        последним взмахом светлого крыла
        окончилось тогда существованье.
         И были дни его унесены
        Историей к источнику творенья,
        оставив нам заветом - вдохновенье
        к борьбе за имя матери-страны:
         Затем, что крепнут слава и свобода,
        в тысячелетьях зачиная миг,
        и что, забыв об имени народа,
        страна теряет имя и язык. 

402[Русский Голос (Львов), 1930, № 2 (396), 7 января, стр. 2. ]
        Голос из газетного подвала

        1

        В те апокалипсические годы
        Великой русской казни и свободы,
        Когда земля насыщена была
        И, вместо кучи мусорной, могила
        Для свалки тел расстрелянных служила, -
        Известкою облитые тела
         (Для гигиены... о насмешка века!)
         Порою шорох жуткий проникал -
         Меж скольких трупов кто-то оживал
         И раздавалсяголос человека.

        ----

        На дне жестокой гибели и зла,
        Где боль и ужас встали у порога
        Уничтоженья, затмевая Бога
        И заслоняя прежние дела,
         С последним вздохом кротким или злобным,
         Инстинктом зверя, духом ли живым
         Дать знать о нас другим себе подобным
         Мы человечьим голосом хотим.

        2

        Не та же ли таинственная сила
        Меня дыханьем смертным посетила.
        Я не успел или не смел помочь
        Душе ее познавшей в эту ночь...
         Закрыв глаза, сквозь явь я видел - плыли
         По тьме прозрачным дымом облака;
         Как за дневною сутолкой века,
         За ними звезды неподвижны были.
        И тьма стояла над моей страной;
        Скрестились в ней и ветры и дороги -
        По ним блуждали люди, псы и боги
        И развевался дым пороховой.

        -----

        Под гибнущими, гибель проклиная -
        О ком я знаю и о ком не знаю -
        За них за всех, за самого себя,
        Терпя, стыдясь и, может быть, любя,
        Я делаюсь невольно малодушным,
        И языком - гортани непослушным,
        Который мыслям огненным учу,
        Дать знать о нас: о мне и мне подобных:
        Озлобленных, уставших и беззлобных,
        Я человечьим голосом хочу.

        3

        Из года в год в наш день национальный
        С подмосток, гордо стоя над толпой,
        Мы повторяем: Пушкин и Толстой...
         Наш день стал днем поминки погребальной.
         Дух отошел. На пробе страшных лет
         Все выжжено и в думах и в сознаньи.
         Нет никого, чтоб обновить завет
         И утвердить по-новому преданье.
        Но дух, как пламя скрытое в золе,
        Невидно тлеет, предан, ненавидим.
        И мы, давно ослепшие во зле,
        Изверившись, и смотрим и не видим.
         Есть признаки - он говорит без слов,
         Он их бросает под ноги, как бисер:
         Расстрелян был безвинно Гумилев...
         Пожертвовал собою Каннегиссер...
         А сколько их, смешавшихся с толпой,
         Погибнувших безвестно и случайно!
        Кто видел, как у разгромленной чайной
        Упал один убитый часовой?
        Он, может быть, венчанья ждал в поэты,
        А у судьбы - глагола только «мочь».
        И в грудь его втоптал его сонеты
        Тот конный полк, прошедший мимо в ночь.
        Но он был молод и встречал, конечно,
        Смерть, как встречают первую любовь.
        И теплотой (как все, что в мире вечно)
        Из губ его текла на камни кровь.
         Кто видит нас, рассеянных по свету:
         Где вытравлен из быта самый дух,
         И там, где в людях человека нету,
         Где мир, торгуя, стал и пуст и глух?
         Сквозь скрежеты продымленных заводов,
         Сквозь карантин бесправия и прав,
         В труде, в позоре на себя приняв
         Презрение и ненависть народов -
         Пускай никто не ведает о том,
         Гадая, в чем таится наша сила, -
         В своем дыханьи правду мы несем,
         Которую нам Родина вручила:
         Мы думаем, мы верим... мы живем.
         В какой-нибудь забытой солнцем щели,
         Где на груди бумаги отсырели,
         Придя с работы в ночь, огарок жжем,
         Чтоб, победив волнением усталость,
         Себя любимым мыслям посвятить:
         Все наше знанье, тяготу и жалость
         Во вдохновенном слове воплотить.
        Мы боремся, заранее усталы
        Под тяжестью сомнений и потерь, -
        Стучимся в мир... Газетные подвалы
        Нам по ошибке открывают дверь.
        Но верим мы: придут и наши сроки -
        В подвалах этих вырастут пророки.
         Пускай кичатся этажи газет
         Партийной славой временных побед, -
         Что истинно, ошибочно и мерзко
         (Пусть это странно и смешно и дерзко!),
         Здесь, в их подвалах, мы хотим опять
         Горящими словами начертать.

403[Русский Голос, 1930, № 17 (411), 6 марта, стр. 2-3. ]
        Голос из газетного подвала. II. Дорожное распятие

        В чистiм поли на горбочку
        Чистит солдат вiнтовочку.
        Чистит вiн, прочищаe,
        На хрест Божiй вiн стрiляe.
        Як вистрилив - зробив рану,
        Зробив рану пiд рукою;
        Полялася кров рiчкою.
        -----
        Сiм ангелiв iдуть,
        В руках чашi несуть.
        В руках чашi несуть,
        Кров Христову соберуть.

    Современный народный стих.

        Среди колосьев, между звезд падучих висит Кого не принимает
        гроб.
        Вторым венком из проволок колючих кто увенчал Его поникший
        лоб?
        Веревки мышц покрыли гноем птицы, тряпьем по ребрам рваным
        Он покрыт.
        Он бородой касается ключицы и неподвижно между ног глядит.
        Его покрыли язвой непогоды. Он почернел от вьюги или гроз.
        И на дощечке полустерли годы «Царь иудейский Иисус Христос».
        Проходят мимо люди поминутно, товары тащат, гонят на убой,
        Не замечая мук Его, как будто Он никогда не был Собой.
        И только в ночь удобренные кровью, засеянные трупами поля
        Целуют пальцы ног Его с любовью и ищут мертвых глаз Его, моля;
        За темноту земной могильной плоти, ее покорность мускулам
        людей;
        За то, что в мире, битве и работе не помнят люди горя матерей...
        Проходит ночь, как пролетают тучи, и открывает воздух голубой.
        Среди колосьев, проволок колючих висит Господь забытый и -
        немой.

        1

         В сухую трещину дорожного распятья засунул черт наскучившее платье и, скорчившись, у стоп Его издох, уставясь кверху мимо звездных пятен.
         Светало. Поле задержало вздох. И огненной небесною печатью между колен земли родился «бог». Тогда, гудя, лесов поднялись рати.
         Седой зеленый, отрясая мох, шел между сосен девок полоняти, жалевших деду домовому крох.
         И поп, увидев в церкви свет с кровати, пошел с ключом и, говорят, усох, окостенев и сморщась, как горох.

        2

         На митинг о религии плакаты прибыли в город. Дети и солдаты слыхали, как смеялся и грозил с трибуны страшным голосом щербатый.
         Один солдатик, проходя, вперил глаза в распятье, говоря: «Богатый!..» и в крест, нацелясь, пулей угодил. Все видели, был ей пробит Распятый.
         Ни простонал, ни вздрогнул, ни ожил. Обвисший, пыльный, на полей заплаты от вечной муки взора не открыл.
         И только к ночи в мышце узловатой у круглой ранки возле шейных жил смолистой каплей желтый сок застыл.

        3

         Простоволосой женщина чужая, крестясь и в голос дико напевая, пришла, и видел весь народ, толпясь, как плакала, распятье обнимая.
         Потом, зовя «мой сокол» и «мой князь», косой своей распущенной седая отерла рану у Христа, молясь и ни на чьи слова не отвечая.
         Когда же села на сухую грязь у подорожного пустого края, - горящим взглядом в лица уперлась.
         Все думали, что это Пресвятая, и так толпа над нею разрослась, что комиссар объехал их, грозясь.

        4

         Пошло в народе, будто божьи слуги к кресту слетают. Съехалась с округи комиссия.. Пришел патруль стеречь, затворы пробуя (шутя или в испуге).
         Народ растаял. Заревая печь потухла, раскалившись. В страдном круге тащила ночь, не думая отпречь, по краю неба тучи, словно плуги.
         Едва патруль успел, балуясь, лечь, как в поле черном, где сошлися дуги холмов, поднялся контур чьих-то плеч.
         Под ним и конь увязнул до подпруги. Донесся скрип кольчуги ржавой... речь, и виден был в руке упавшей - меч.

        5

         И сон нашел на сторожей, покуда они смотрели, замерев, на чудо. Тогда упала тень от трех людей, скользнувшая неведомо откуда.
         Они казались выше и черней в одеждах длинных: как края сосуда, внизу свивались складки их плащей, и вел один на поводу верблюда.
         То были боги, выгнанные ей - Россией буйной - на потеху людям, из усыпленных верой алтарей.
         Был Магометом тот, что вел верблюда; прямой и гибкий, как тростинка, - Будда и в седине и гриве - Моисей.

        6

         Перед Распятым молча боги стали, и, потрясая над собой скрижали, заговорил внезапно Моисей - и речь его была из красной стали.
         - «Ты, разделивший племя иудей, принесший миру бунты и печали! Ты, опьянивший, как вино, людей, чтобы себя как звери пожирали!
         - Тебе бы быть путем моих путей. Субботним вечером, как вечно сотворяли, творить молитву над плодами дней,
         - Не расточать того, что мы скопляли, не обращать бы на себя своей безумной мудрости и гордости речей».

        7

         К верхушкам пальцев, пахнувших степями, с улыбкой скользкой приложась губами, тогда сказал, склонившись, Магомет: «Муж из мужей, единый между нами!
         - Ты был среди земных могучих «нет» девичьим «да». Ты детскими руками хотел с победой обойти весь свет, как чадами кишащий племенами.
         Тебе бы быть мечом - ты был поэт! - огнем в лесу и львом между зверями! - Как медь, расплавив, лить в толпу завет!
         - Ты не хотел ей дать игрушкой знамя. Так вот, найдя в самой себе ответ, толпа встает - ей в средствах равных нет».

        8

         - «Грешивший Бог Любовью и страдавший! не лучше ли я поступал, признавший и дух и тело мыльным пузырем» - так начал Будда, до сих пор молчавший.
         - «Тебя мы в страшном виде узнаем - труп затвердевший, к дереву приставший; упрягом вечным - лезвием над сном повисшим молча над землей уставшей.
         - Как буря ночью с ливнем и огнем, проходит смерть над жизнью пожелавшей и разрушает этот хилый дом.
         - Боль победивший и любовь изгнавший и жизнь вне всякой жизни отыскавший, бесстрастный, - будет истинным вождем».

        9

         Змея тумана синеватым чадом кусала крест и обливала ядом. И Он с креста богам не отвечал ни дрожью мышц, ни стонами, ни взглядом.
         Залитый кровью от терновых жал, тряпьем повитый - нищенским нарядом, копьем и пулей раненный, молчал над новой стражей, так же спящей рядом.
         И, распростертый от Карпатских скал до мшистых тундр, опустошенным садом в молчаньи мир у ног Его лежал,
         тот мир, который княжеским обрядом Его нагое тело окружал,
        был искушен, оставлен и восстал.

404[Сборник русских поэтов в Польше. I. Выходит непериодическими выпусками (Львиград: Четки, 1930), стр. 37. Подборке предшествовала (стр. 36) автобиографическая заметка с фотопортретом Гомолицкого. Лев Гомолицкий   Я был еще мальчиком, когда началась революция и мой отец внезапно лишился имущества, почестей и привилегий. Но я бессознательно почувствовал не огорчение утраты, а освобождение от тяготевших уже и надо мною суда и ненависти тех, кто в прежнем мире не были господами положения. С этих пор никакие лишения нищеты и страдания грубого труда и унижения уже не пугали меня, <став> очищающим искуплением за всю среду, в которой прошло мое детство. Став же свободным, я ощутил себя господином своей жизни, и тогда впервые проснулось сознание, что есть настоящая, разумная и вечная жизнь, не вмещающаяся в рамки моего существования. И пришла первая огромная и потрясающая любовь - п. ч. моею первою любовью был - Бог. Она дала мне твердость, оградившую чистоту от чужой злой воли и своих недодуманных поступков, и определила направление всей моей последующей жизни.   Это та часть меня, которая м. б. интересна
каждому и потому является единственною настоящею биографией. Все же остальное есть только бесконечная вариация человеческой трагикомедии.
 Стихотворение перепечатано в кн.: Вернуться в Россию - стихами... 200 поэтов эмиграции. Антология. Составитель, автор предисловия, комментариев и биографический сведений о поэтах Вадим Крейд (Москва: Республика, 1995). ]
        Бог

         Мой Бог - Кто скрыт под
        шелухой вещей, Кого назвать
        боялся Моисей, о Ком скрывал
        на проповеди Будда, и Иисус -
        назвал Отцом людей.

         Мой Бог, Кто будет
        жив во мне, покуда я сам
        Его живым дыханьем буду;
        в начале шага, взора и
        речей, о Ком, во мне жи-
        вущем, не забуду;

         Кто не прибег еще
        для славы к чуду в тюрьме
        и смуте, в воздухе полей,
        в толпе, к ее прислушиваясь
        гуду, в возне плиты и воп-
        лях матерей;

         Кто делает все чище
        и добрей, открытый в жизни
        маленькой моей.

405[Там же, стр. 38. Перепеч.: Вернуться в Россию - стихами... 200 поэтов эмиграции. Антология. Люби неЯ, как тело любит душу - Ср. строку в Варшаве (№ 202, гл. 6): «люби, как тело любит душу». ]
        Любовь

         У звезд и трав, животных
        и вещей есть Плоть одна
        и Дух единый в ней.
         Он есть и в нас, - пусть
        цели и нажива нас гонят
        мимо жизней и смертей.
         Но ты смирись и уважай
        людей: что в них и с ними,
        жалко и красиво;
         ты сожалей и милуй все,
        что живо - не повреди, щади
        и не убей.
         Люби неЯ, как тело лю-
        бит душу: и соль морей, и
        каменную сушу, и кровь жи-
        вую, и в броженьи звезд
        земного шара золотую грушу.
         Как из птенцов, свалив-
        шихся из гнезд, дыши на
        всех: на выжатых как грозд,
        на злых и наглых, вора и кли-
        кушу, кто слишком согнут
        и кто слишком прост.
         Пусть твоего Дыханья
        не нарушит ни жизнь, ни
        смерть, ни почести, ни пост,
        который в ранах папиросы
        тушит. 

406[Там же, стр. 39. Перепеч.: Вернуться в Россию - стихами... 200 поэтов эмиграции. Антология. ]
        Земной рай

         Заря цветет вдоль не-
        ба, как лишай. Где труп
        кошачий брошен за сарай,
        растет травинкой жел-
        той и бессильной отве-
        шенный так скупо лю-
        дям рай.

         Вот проститутка,
        нищий и посыльный с по-
        датками на новый уро-
        жай. Перед стеной тю-
        ремной скверик пыльный,
        солдатами набитый через
        край...

         Есть тьма - есть свет,
        но, веря невзначай, они
        идут... разгадка непосильна,
        и не спасет ни взрыв, ни
        крест крестильный.

407[Там же, стр. 40. ]
        Голем

         Один раввин для мести
        силой гнева, слепив из
        глины, оживил голема. Стал
        человечек глиняный дышать.
         Всю ночь раввин учил
        его писать и нараспев
        читать от права влево,
        чтоб разрушенья силу
        обуздать.
         Но дочь раввина назы-
        валась Ева, а Ева - Ха-
        ва значит: жизнь и мать, -
        и победила старца муд-
        рость-дева.
         Придя для зла, не мог
        противостать голем люб-
        ви и глиной стал опять.

        ---

         Не потому ли, плевелы
        посева, боимся мы на жизнь
        глаза поднять, чтоб, полю-
        бив, не превратиться в пядь.

408[Там же, стр. 41. Перепеч.: Вернуться в Россию - стихами... 200 поэтов эмиграции. Антология. ]
        Наше сегодня

         Ночь, полная разрозненной
        стрельбой - комки мозгов
        на камнях мостовой - и над
        толпой идущие плакаты...
        все стало сном - пошло на
        перегной.
         Там, где висел у куз-
        ницы Распятый, где рылся
        в пашне плуг перед войной,
        вдоль вех граничных ходит
        не усатый и не по-русски
        мрачный часовой.
         Ведь больше нет ни
        там, в степи покатой,
        ни здесь... под прежней
        русской широтой, Ее, в
        своем паденьи виноватой.
         Огородясь казармой и
        тюрьмой, крестом антенны
        встав над курной хатой,
        на нас взглянул жестокий
        век двадцатый.

409[Москва (Чикаго), 1930, № 9 (19), октябрь, стр. 1. ]
        Бог

        1

         Те, что для Бога между крыш, как в чаще, дворцы возво-
        дят с роскошью разящей, в наитии наивной простоты ждут
        благ земных из рук Его молчащих.
         Но руки Бога скудны и пусты: дают бедно и отни-
        мают чаще... И как бы Он служил для суеты разнуздан-
        ной, пресыщенной и спящей!
         Бог - это книга. Каждый приходящий в ней от-
        крывает белые листы.
         Дела его вне цели и просты.

        2

         Антенны крест сменяет - золотой, и плещет ряса,
        призывая в бой, пока ученый бойни обличает, испуганный
        последнею войной.
         Так, распыляясь, вера иссякает.
         Над взбешенной ослепшею толпой идут плакаты -
        реют и... линяют. И липнет кровь, и раздается рой.
         История, изверясь, забывает, когда душистый теплый
        прах земной носил Богов - хранил их след босой.
         Но гул земной Кого-то ожидает в тот странный час,
        в который наступает по городам предутренний покой.

        3

         «Все ближе Я - непризнанный хозяин, и мой приход
        не нов и не случаен. Я тот, чей вид один уже пьянит,
        чей разговор о самом мелком - таен.
         Творец не слов, но жизни, Я сокрыт от тех, чей
        взгляд поверхностно скользит. В движеньи улиц, ярмарок
        и чаен мое дыханье бурей пролетит.
         И в том, кто стал от пустоты отчаян, кто вечно
        телом болен и несыт, Я оживу, от мудрецов утаен...
         Где зарево над городом стоит, где миг с тобою ра-
        достно нечаян, Я знаю - ждет надежда и язвит!»

410[За Свободу!, 1931, № 243, 13 сентября, стр. 2. Ср.: Д.В. Философов, «Человек без паспорта. Памяти Бориса Буткевича», За Свободу!, 1931, № 239, 9 сентября, стр.
2-4; № 240, 10 сентября, стр. 3-4. ]
        Памяти Бориса Буткевича

        Твоя судьба, великий трагик - Русь,
        в судьбе твоих замученных поэтов.
        Землей, намокшей в крови их, клянусь:
        ты не ценила жизней и сонетов.
         Пусть тех нашла свинцовая пчела,
        пусть в ураганах подломились эти -
        судьбой и скорбью вечною была
        причина смерти истинной в поэте.

         Черт искаженных - исступленный вид!-
        твоих жестоких знаков и волнений
        не перенесть тому, кто сам горит,
        сам исступлен волнами вдохновений...
         Не только душ, но их вместилищ - тел,
        горячих тел - ты тоже не щадила.
         Я трепещу, что высказать успел
        все, что молчаньем усмирит могила.
         В тот год, когда, разбужена войной,
        в коронной роли земли потрясала, -
        ты эти зерна вместе с шелухой,
        в мрак мировой рассыпав, растоптала...

         В чужую землю павшее зерно,
        раздавленное русскою судьбою!
        И утешенья гнева не дано
        нам, обреченным на одно с тобою.
         Наш гнев устал, - рождаясь вновь и вновь,
        он не встречает прежнего волненья,
        и вместо гнева терпкая любовь
        встает со дна последнего смиренья.

411[Молва, 1932, № 108, 14 августа, стр. 3. Включено в антологию: Якорь. Антология зарубежной поэзии. Составили Г.В. Адамович и М.Л. Кантор (Берлин: Петрополис,
1936), стр. 221-222 (Якорь. Антология русской зарубежной поэзии. Под редакцией Олега Коростелева, Луиджи Магаротто, Андрея Устинова (С.-Петербург: Алетейя,
2005), стр. 195). Ср.: № 383. ]

        Дни мои... я в них вселяю страх -
        взгляд мой мертв, мертвы мои слова.
        Ночью я лежу в твоих руках;
        ты зовешь, целуешь этот прах,
        рядом с мертвым трепетно жива.

        Греешь телом холод гробовой,
        жжешь дыханьем ребра, сжатый рот.
        Без ответа, черный и прямой
        я лежу, и гулкой пустотой
        надо мною ночь моя плывет.

        И уносит пустотой ночной,
        точно черные венки водой,
        год за годом, и встает пуста
        память, тьмой омытая... Зимой
        так пуста последняя верста
        на пути в обещанный покой.

412[Молва, 1933, № 195, 27 августа, стр. 3.]

        Дрожа, струится волнами бумага,
        к руке слетает меткая рука.
        Течет стихов молитвенная влага,
        как плавная воздушная река.

        Стучать весь день, и золотой и синий
        от солнечных, от раскаленных тем,
        разыгрывать на клавишах машины
        симфонии торжественных поэм.

        А за окном, где опустили выи
        ихтиозавры-краны над мостом,
        живут машины в воздухе стальные,
        кишат на камнях, сотрясая дом.

        Их скрежетом, ворчаньем, голосами
        наполнен мир - большой стальной завод,
        где вечный дух певучими стихами
        сквозь лязг машинных валиков течет.

413[Молва, 1933, № 207, 10 сентября, стр. 3.]

        Дрожишь над этой жизнью - а зачем?
        Трепещешь боли, горя - а зачем?..
        Ведь все равно непобедима жизнь-
        Твоей судьбе ее не изменить.

        Кричи в агонии; я жить хочу...
        В тоске моли: я умереть хочу...
        Умри... живи... непобедима жизнь -
        Твоим словам ее не изменить.

        Подобен мир нетленному лучу.
        Умри, ослепни, стань безумен, нем -
        он так же будет петь, сиять, трубить:
        непобедима и бессмертна жизнь!

414[Меч, 1934, № 28, 25 ноября, стр. 3. Вошло (без названия) в качестве вступления в ранний пространный машинописный вариант «Эмигрантской поэмы» - см. № 211 А и 211 В (Варианты). сикомора - дерево в Иудее и на Ближнем Востоке, в Библии - египетская смоковница; фигурирует в стих. Гумилева «Вероятно, в жизни предыдущей». стозевный - слово взято из «Тилемахиды» Тредиаковского.]
        Белые стихи

        Для глаз - галлиполийских роз,
        сирийских сикомор венки...
        Но жалит в ногу скорпионом
        эдема чуждого земля.

        Здесь чуждый рай, там ад чужой:
        стозевный вей, фабричный пал...
        На заводских покатых нарах
        и сон - не сон в земле чужой.

        Раб - абиссинский пьяный негр,
        бежавший с каторги араб
        и ты - одним покрыты потом...
        и хлеб - не хлеб в земле чужой.

        Черства изгнания земля...
        Пуста изгнания земля...
        Но что считает мир позором,
        то не позор в земле чужой.

        Вы, глыбы непосильных нош,
        ты, ночь бездомная в порту,
        в вас много Вечного Веселья -
        Бог - только Бог в земле чужой.

415[Журнал Содружества (Выборг),  1935, № 3 (27), март, стр. 22.]

        Пугливы дни безмолвною зимой.
        Чуть вспыхнет лед на окнах, уж страницы
        шевелят сумерки. На книге оттиск свой -
        - круг керосиновый - закрыла лампа. Лица
        разделены прозрачным колпаком.
        Шатаясь, ветер подпирает дом,
        скребет ногтем задумчиво карнизы.
        Наверно снятся голубые бризы
        ему, бродяге северных болот.
        Что ж, день, зевнем, перекрестивши рот,
        закрыв лицо листом газетным ломким,
        уткнемся где-нибудь от всех в сторонке -
        на старом кресле и, вздохнув, уснем.
        Пускай за нас дрожит в тревоге дом -
        развалина, упрямое строенье;
        пусть напрягает старческое зренье,
        чтоб разглядеть сквозь эту тишь и глушь,
        не скачет ли уже по миру Муж,
        испепеляя - огненным копытом
        войны последней - земли и граниты,
        в пар превращая гривы пенных вод
        и в горсть золы - земной огромный плод.

416[Напечатано в качестве первой части диптиха вместе со стихотворением «О, камни, солнцем раскаленные, в вас много...» (№ 166) в Журнале Содружества, 1935, № 9 (33), сентябрь, стр. 14. Ср. другой диптих под таким же название «Солнце» в газ. Меч (см. далее № 417, 418).]
        Солнце

        1

        В мире - о ночи и дни,
        прах, возмущенный грозой!-
        часто с безумной земли
        видел я лик огневой.

        Дымный Невидимый Зной
        шел золотою стопой,
        шел над землею в огне,
        шел, обжигая по мне.

        Видел его, как слепой,
        веки закрыв, только дым
        видя его золотой.

        Все мы слепые твои,
        Всеослепляющий Дым.
        Молча на камнях сидим,
        камнях, согретых тобой,

        лица подставив свои
        правде твоей огневой.

417[Меч, 1935, № 50 (83), 25 декабря,  стр. 6. ]
        Солнце

        1

        Благодатной тревогой
        колеблемый мир
        обольщал мою душу.
        Скрежет и вой
        с хаосом смешанных дней
        воздали ей громкую песнь,
        облистали безумным огнем.

        Но мечик июньского солнца просек
                                                      золотые пылинки,
        отсек
        прядь волос у виска,
        и я, вздрогнув, проснулся: в детской
                                               над книгой,
        где я уснул в солнечном детстве
        моем.

418[Ср.: № 378]

        2

        В эти опустошенные дни
        к краю неба все снова и снова под-
                                                  ходит,
        смотрит на землю
        зачать новую жизнь после второ-
                                                 го потопа,
        когда не воды стремились на землю,
                                       а ничто, пустота.

        Исполни же миром немеркнущим:
        новой любви
        беззаповедной, внегрешной
        и бездобродетельной также,
        имя которой просто и только
                                                 любовь.

419[Журнал Содружества, 1938, № 5 (65), май, стр. 3 - 5. Эта публикация была непосредственно связана с «Одой II», напечатанной здесь же, стр. 2. См.: № 248. ]
        Дополнение к ОДЕ II

        1

        И я был, в строках, направлен
        в ту пустынь рифм, и связь существ
        я зрел, в навершии поставлен
        одических и диких мест.
        Добротолюбия законом,
        российской светлостью стихов,
        в том облачном - отвечном - оном
        к богооткрытью стал готов.

        Врастающий в небооснову
        там корень жизни зреть дано,
        - исток невысловимый слова,
        - его гномическое дно.

        2

        Совидцев бледных поколенья
        богаты бедностью своей.
        Был вихрь российский, средостенье
        веков - умов - сердец - страстей.
        Из апокалипсиса в долы
        по черепам и черепкам
        трех всадников вели глаголы,
        немым неведомые нам.
        Я зрел: передний - бледный всадник
        скакал через цветущий сад,
        и белый прах цветов и сад сник
        в огнь, в дым, в сияние - в закат...
        Но поутру вновь пели пчелы,
        был страсти жалящий язык:
        следами Данта в гром веселый,
        в огнь вещный - вещий проводник.
        Лишь отвлекали кровь касанья
        стволистых девственниц - припасть,
        березе поверяя знанье:
        все - Бог, Бог - страсть.

        3

        Дано отмеченным бывает
        сойти в себя, в сей умный круг, -
        в такое в, где обитает
        тысяче-лик, -крыл, -серд и-рук
        царь нижнего коловращенья
        из узкого в безмерность вне
        путь указующий из тленья,
        в виденьи, в?деньи и сне.
        Не праотец ли, множа перстность,
        путь смерти пожелал открыть
        (чтоб показать его бессмертность
        и в светлость перстность обратить), -
        на брег опустошенной суши,
        в плеск герметической реки,
        где в отонченном виде души,
        неточной персти двойники...

        4

        Бессмертные все эти слоги:
        - Бог - страсть - смерть - я
        слагали тайнописью строгий
        начальный искус бытия.
        Но и в конце его - Пленира,
        дом, мед - я знал, как в годы те,
        пристрастия иного мира
        и милость к этой нищете.
        Когда любовь меня питает,
        по разумению хранит,
        когда она меня пытает,
        зачем душа моя парит,
        зачем речения иные
        предпочитает мой язык,
        ей непонятные, чужие
        (косноязычие и зык), -
        одической строкой приятно
        мне в оправданье отвечать,
        а если это непонятно, -
        безмолвно, гладя, целовать
        и думать:

        5

         сникли леты, боги,
        жизнь нудит, должно быть и я
        длю сквозь тяготы и тревоги
        пустынножитье бытия.
        Взгляну назад - зияет бездна
        до стиксовых немых полей,
        вперед взгляну, там тот же без дна
        провал, зодиакальный вей.
        Средь вещного опоры ищет
        здесь, в светлой темности твой зрак,
        и призраком сквозится пища,
        и плотностью страшит призрак.
        Чуть длится свет скудельной жизни:
        дохнуть - и залетейский сон,
        приускорен, из ночи брызнет:
        лёт света летой окружен.
        Но и в сей час, в вей внешний взмаха
        последний опуская вздох,
        просить я буду: в персты праха
        подай мне, ближний, Оду Бог.

        Рукописные тексты

420[420. Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi (Прага). Архив А.Л. Бема, стихотворения Гомолицкого. № 1. Автограф. По старой орфографии. ]

        1

         В дни, когда обессилел от оргии духа, слепой
        от сверкавшего света, глухой от ревевшего
        грома - пустой, как сухая личинка, ночной тиши-
        ной, я лежал, протянувши вдоль тела бессильные
        руки.
         И смутные грeзы касалися века, глядели сквозь
        веко в зрачки. Голос их бесконечно спокой-
        ный, глаза - отблиставшие, руки - упавшие, точно
        косматые ветви березы.
         Я думал: не нужно запутанных символов -
        «умного» света нельзя называть человеческим име-
        нем, пусть даже будет оно - «Беатриче».
         Не гром, не поэзия в свете, меня облиставшем,
        явились: сверкало и пело, пока нужно было
        завлечь меня, темного - наполовину глухого, отвлечь
        от святой мишуры... Не стремление, не «сладострастие
        духа», не оргия, даже не месяц медовый,
        но дни утомительной службы, но долг. И умолк мой
        язык, как старик, бывший... юношей.

421[421. Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi (Прага). Архив А.Л. Бема, стихотворения Гомолицкого. № 1. Автограф. По старой орфографии. ]

        1

         ... написана там от руки чорной тушью, знач-
        ками условными повесть. Прочтем.
         Дом просторный и светлый. Семья. Две сестры.
        Смех и песни от ранней зари до зари. Ночью -
        тайна в луне углублeнного сада. В луне...
        Верить надо надеждам и стуку сердец.
         Умирает внезапно отец. Распадаются чор-
        ные громы и катятся с туч на долину...
        Пахнет кровью. Колючий забор оплетает окопы.
        Слышен грозный глухой разговор отдаленных
        орудий... Вот рой пролетающий пуль. И все
        ближе, все ближе людей озверевшие лики и
        клики смущенной толпы...
         Не сдаются улыбки и смехи, а сны всe уносят -
        порою - в мир прежний, в мир тихий и светлый...
        Случайной игрою -: звон шпор... блеск очей и
        речей... и таинственный шопот... и звук
        упоeнного серца: оно не желает поверить,
        что нет ему воздуха, света и счастья... оно
        ослепляет неверной,  нежной надеждой... Венечной одеж-
        дой... ночами душистыми темными шаг его громче
        звучит. Рот не сыт поцелуями дня.
         От несытого рта отнимаются губы, чтоб
        ропот любовный сменить на глухую команду:
        «по роте...!» И где-то, в охоте (напрасной!?) людей
        за людями, ей-ей! - неизвестными днями - часами -
        - убит... И лежит на траве придорожной... и
        обнять его труп невозможно, поглядеть на за-
        стывшие взоры... штыки и запоры... заборы...
         Меж тем, первым днем мутно-жолтым
        осенним ребeночек слабенькой грудкой кричит...
        ... Ночь молчит; за окном не глаза ли Земли?..
         Дни бесцветные, страшные дни. Нету слез, глох-
        нут звуки. И руки Работы давно загрубелые
        грубо ласкают привыкшее к ласкам иным
        ее нежное тело. В глазах опустевших
        Рабoты - дневные заботы бегут беспокойно;
        спокойно и ровно над ней она дышит. И
        видит она испещренное сетью морщин,
        осветлeнное внутренней верой обличье, сулящее
        ей безразличие к жизни. И вот, припадает
        к бесплодной груди головой, прорывается скры-
        той волною рыданье с прерывистым хохотом, -
        с губ припухших, несущих ещо поце-
        луи давнишние жизни...

422[422. Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi (Прага). Архив А.Л. Бема, стихотворения Гомолицкого. № 1. Автограф. По старой орфографии. ]

         Я всe возвращаюсь в аркады замолкшие
        храма.
         Звучит, пробуждаясь, забытое старое эхо по сводам.
         И плачет мучительно серце и шепчет: не надо
        свободы - пусть годы проходят отныне в раскаяньях памяти.
         Только луна разрезает узоры резных орнамен-
        тов и лента лучей опускается в серые окна,
         мне кажется, где-то рождаются звуки шагов...
         С трепетом я ожидаю - безумие! - невероятной сжи-
        гающей встречи...
         Мечта?!. В переходах мелькнул бледнотающий
        облик. - Сквозь блики луны слишком ясно сквозило
        смертельною бледностью тело.
         Я бросился следом, хватая руками одежды, касаясь
        губами следов, покрывая слезами колени...
         Где встали ступени в святая святых, где скре-
        стилися тени святилища с тенями храма, - как рама,
        узорная дверь приняла его образ с сомкнутыми
        веками, поднятым скорбно лицом.
         Отдавая колени и руки моим поцелуям, он
        слушал прилив моих воплей о милости и о прощеньи.
         И губы его разорвались -: к чему сожаленья - ты
        видишь - я жив.
         Это звуки гортани его!.. Тепло его тела святое! И я
        могу пить пересохшим растреснутым ртом этот
        ветер зиждительный, ветер святого тепла... Мне дана невоз-
        можная радость!.. и это не сон? не виденье? не миги последние
        жизни?..

423[423. Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi (Прага). Архив А.Л. Бема, стихотворения Гомолицкого. № 1. Автограф. По новой орфографии. Стихотворение представляет из себя «сонет». ]

        ---

         Мир это - дом, весь сложенный непрочно
        из кирпичей полупрозрачных дней. Все приз-
        рачно, все непонятно, точно идешь по жа-
        лам тухнущих лучей.
         Зажав ладонью пламя робкой свечки,
        я подымаюсь в мир родного сна, где ждет
        меня с войны у жаркой печки, задумавшись
        над жизнью, Тишина.
         Мне хочется в припадке нежной лени,
        целуя руки тихие, уснуть.
         Но все рябят прогнившие ступени
        и тьма толкает в бездну вбок шагнуть.

424[424. Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi (Прага). Архив А.Л. Бема,cтихотворения Л. Гомолицкого, № 10. Автограф. По старой орфографии. Приложение № 2 к письму Гомолицкого от 7 июня 1926 г. ]

        1

         Вечно может быть рано и вечно может быть
        поздно все снова и снова касаться губами
        поющей тростинки и лить из горящего серд-
        ца все новые песни.
         Но с каждой весною чудесней скопляются
        тени, загадочней падают звуки на дно по-
        темневших озер и всплывает узор на
        поверхности водной, узор отдаленных созвез-
        дий.
         И тише становятся песни, ясней зажигаются
        взгляды, и рада стоглазая ночь покрывать меня
        тихим своим покрывалом, шептать, об-
        давая дыханьем, и меньше все надо проз-
        рачному теплому телу.

425[425. Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi (Прага). Архив А.Л. Бема,cтихотворения Л. Гомолицкого, № 10. Автограф. По старой орфографии. Приложение № 2 к письму Гомолицкого от 7 июня 1926 г. Во втором абзаце первая строка - слово «непонятно» вписано вместо вычеркнутого «невероятно». ]

        2

         От моих поцелуев трепещут и бьются
        пугливые руки. И звуки печальные слов я готов
        уронить - я роняю - в пустые глухие разрывы
        часов пролетающей ночи.
         Я вижу воочию лик непонятно святой, лик
        сияющий - той, что послушно отдaла безвольные
        руки рукам моим... Больно,мнебольно от
        скорби, склоняющей лик побледневший - почти
        потемневший от тайной тоски.
         Что же это такое?!.
         Мы рядом, мы близко... тела поднимают
        цветы, восклицая: эвое! в расцвете зари,
        разрывая кровавые тучи, срываются ветром
        веселые звуки тимпанов...
         и две устремленых души - точно трели
        цевницы - в мечте голубиной туманов...

         Зачем же бледны наши лица? Какая зловещая
        птица парит над уснувшею кровлей и бьется
        в ночные слепые и черные окна? Зачем пробе-
        гает по сомкнутым скорбным губам вере-
        ница улыбок - загадочных, странных, больных?
         Что скрываешь, о чем ты молчишь, непонятная
        девушка?
         Тело твое вдохновенное, тело твое совершен-
        ное здесь, рядом с телом моим - вот, я
        слышу шум крови, дрожание жизни; касаюсь
        его, изучаю черты, покрываю усталую голову
        жесткими косами, точно застывшее пламя
        лучей...
         Правда, - миг...
         но пусть будет он ночью, пусть тысячью и
        миллионом ночей, -
         разомкнутся ли губы, сойдут ли слова, пробе-
        гут ли случайные тени? взойдет ли нога
        на ступени, откроет ли робко рука двери
        храма, святая святых, полутемного, полупрох-
        ладного; возле ковчега склоню ли колени, ков-
        чега твоей плотно замкнутой тайны?

         Зачем так случайно, зачем так печаль-
        но меня повлекло к твоему непонятному телу?
         зачем так послушно ты мне протянула
        пугливые руки,
         несмелые звуки признаний прослушала молча?
         Вот, нету теперь ожиданий трепещущей
        радости,
         нету желаний влекущего грознокипящего
        злого предела!
         Пропела печальная флейта и нет уже
        звуков - в ответ - еле слышное эхо в ле-
        сах - над рекой.

         Я почти ощущаю широкие взмахи несущейся
        ночи.
         И точно вздымаются в страхе далекие дни, как кри-
        кливая стая, взлетая и падая вниз.

         Вот спокойно и твердо встаю - так пойду я
        навстречу опасности, полный сознанья ее.
         Голос тверд и отчетливы жутко движенья. Ты
        чувствуешь это и ты уронила: мне страшно...
        . . . . . . . . . . . . . . .
         Глухо закрылось крыльцо, сквозь стеклянную
        дверь потемнело склонилось лицо.

         Ухожу с каждым шагом все дальше...

 426[426. Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi (Прага). Архив А.Л. Бема,cтихотворения Л. Гомолицкого, № 10. Автограф. По старой орфографии. Приложение № 2 к письму Гомолицкого от 7 июня 1926 г. Этот набросок пьесы о Петруше, от которой сохранились лишь сцены второго акта, примечателен обращением к переходным формам от стиха к прозе. ]

3
        Из «Петруши» 
        Часть вторая

        сц. II

 Грязная кухонка. Большая печь. Грязные ведра, метла,
        связка дров. Корыто. В углублении засаленная
        штопаная постель.

 Тетка - старая, сухая, в мужниных сапогах.
        Входит Петруша.

 Тетка: куда только тебя черти носят? навязался
        на мою шею! красавец! Горб-то спрячь свой,
        чего выставил. Тетка старая, еле ноги воло-
        чит, а ему бы по полям шнырять. Сели на
        мою шею... Вынеси ведро.

 Петруша с трудом, кряхтя исполняет это.
        Ему, видимо, очень тяжело.

 Тетка: отец твой сегодня заявился...

 Петруша выронил ведро, мгновенно побледнел.

 Тетка: Чего стал? Пойди, поцелуйся. На дворе
        лежит. Предлагала ему в доме, на людях не
        срамиться - нет, потащил туда сено. Водкой
        так и дышит.

 Петруша (с трудом): Папа?

 Тетка: Да, папа... Гибели на вас нет с твоим
        папой. Сынок в отца пошел. Ну, чего стал?
        Смотри, что на плите делается.

 Сама ходит и тычется всюду, видимо, без дела.
        Ворчит.

 Петя: Сами, видно, тетушка, с утра...

 Тетка: Змееныш! Пошипи у меня... Да с вами
        не только что пить выучишься!.. Живуча как
        кошка, как кошка - не дохнешь. Смерти нету...
        Никакой жизни. (Роняет что-то)

 Петя: Пошли бы вы лучше на огород. Я тут
        посмотрю. Нечего вам толкаться. Мешаете
        только.

 Тетка: Ты что? Старой женщине указываешь
        (идет к постели) стара уже, чтобы такие вещи
        слушать. Господи, Господи! Теперь никого не слу-
        шают. (Ложится) О-о! О-о! Петька... Петюша!

 Петя: Чего?

 Тетка: Ты смотри, чтобы отец не как в
        прошлый раз... А то все вынесет - стара я,
        ноги меня не носят. Всю жизнь, всю жизнь!.. Ни-
        чего скоро не останется... Обворовали старую, обош-
        ли... Дура и есть. Похоронить не на что. Небось,
        умру - в огороде закопаете, как собаку.

 Петруша со страдальческим лицом быстро
        подметает. Выносит мусор. Ровно складывает
        дрова. Убирает посуду. Принимается за плиту.
        Сам на ходу отрезает кусок хлеба и ест -
        - видимо, голоден. В закрытое паутиной и
        грязное окно еле пробивается свет. На дворе
        темнеет.

 Тетка: В какое время пришел. Уже спать
        пора, а не есть.

 Петя (вполголоса): Откуда это взялось, что
        я все должен делать: и воду носить, и обед
        готовить. Минуты свободной нет...

 Тетка: Чего, чего?..

 Петруша поет очищая картофель. Плита
        разгорается.

 - Надо бы родиться,

 Чужим хлебом питаться,

 В церкви в праздник молиться,

 На войну призываться.

 А задумавшись сяду:

 Для кого это надо?

        сц. III

 Та же кухонка. Постель с теткой углубляется. Печь вы-
        растает. Она почти имеет человеческое лицо с
        закрытыми глазами и пылающей четырехугольной
        пастью. Морду свою она положила на лапы - подпорки.
        Кастрюли на стене позвякивают, мотаясь взад и
        вперед. Петруша отклонился на спинку стула. На
        его коленях раскрыта книга, но глаза его закры-
        лись и голова свесилась.

 Горшки на плите оживают в неверном свете
        сумерек. Толстый котел настраивает контр[а]бас.
        Высокий чайник с длинным носом и шарфом
        на шее что-то наигрывает на флейте. Старый
        кофейник, стоящий тут же, приготовляет скрипку.
        Маленькие котелки, присев, выбивают дробь на
        барабанах.

 Зайчики от огней печки пляшут по стене,
        меняя формы. Один из них, прыгнув на плиту,
        машет руками. Котлы смолкают. Зайчики-све-
        товки строятся в ряды, ожидая музыки.

 Дирижер-световка стучит палочкой. Барабаны начина-
        ют отбивать дробь. Световки сходят со стены
        и обходят комнату. Одежды их трепещут. Одни
        из них очень длинные, другие короткие. Ноги и
        руки непропорционально коротки или длинны. Самые
        причудливые и уморительные пары.

 В дробь барабанов входят тонкие звуки флейты.
        Она поднимается все выше-выше. Вслед за
        световками слетают легкие девочки с рас-
        пущенными волосами; они кружатся по комнате,
        бросая друг в друга цветами; их смех рассы-
        пается звонко.

 Вдруг контрабас начинает гудеть, то понижая,
        то повышая голос. Отстав на такт, за ним
        спешит скрипка.

 Световки топают ногами и, поднимая руки,
        кривляясь, пускаются в пляс. Девочки увиваются
        между ними. Все смешалось. Музыка невыразима. Му-
        зыканты играют различные мотивы и разным темпом.
        Барабаны трещат непрерывно.

 Внезапно все смолкает. Световки шарахаются к

 стене.

 Хор вдали: Голос сердец человеческих... голос
        сердец, осужденных дрожать, точно лист пожелтевший
        на ветке нагой.

 Твой отец, твой отец, утомленный, нагой, видишь -
        - манит рукой.

 Обведи свое сердце стеной, золотыми гвоздями
        забей его дверцу из кедра, - бесплодные недра
        Земли не раскрылись пока.

 Пусть, как мельница, машет рука твоего утом-
        ленного жизнью отца - укачайся на волнах,

 (музыка тихо повторяет мотив)

 на волнах огней золотистых...

 (Световки теряют личины. Стройные юноши и
        девушки в прозрачных одеждах окружают его)

 в одеждах сквозистых они проплывут.

 Световки танцуют странный торжественный
        танец. Темп музыки ускоряется. Световок делается
        больше. Одна отделяется и подходит к Петруше.
        Белые руки, голубые глаза, золотые волосы. Нежно за-
        глядывает в глаза.

 Световка: Милый, милый... Я тут.

 Петруша просыпается. Первое бессознательное движе-
        ние - улыбка ей.

 Световка: Точно синие крыльями бле-
        щут стрекозы, трепещут стыдливые взоры. Их танец дур-
        манит. Скорей поднимись, обними мое детское
        тело. Сквозь воздух, сквозь пламя оно пролетело,
        чтоб взгляды твои осветить. Что же веки твой
        взор от меня закрывают.

 Петя: Я рад, но мой горб не пускает. Нам с
        ним не расстаться.

 Световка (дотронулась до него, горб спадает): Спе-
        шим!

 Смешиваются с танцующими. Проходят
        пары.

 Первая пара:

 Она: Вы льстите, обманщики, вижу насквозь - неудачно.

 Он: Я думаю, трудно не видеть, когда мы прозрачны.
        И я сквозь прекрасные формы и ваши черты вижу пищу
        у вас и кишки.

 Другая пара:

 Он: И зачем притворяться и умную всю городить
        чепуху, чтобы после так скверно закончить пос-
        ледним и грубым хочу.

 Третья пара отбегает в сторону.

 Он: Поцелуй, умоляю, один.

 Она: Что за глупость.

 Он: Пусть глупость - она добродетель. Вот ску-
        пость - порок.

 Она вырывается. Он споткнулся о другую пару.

 Она: Вам урок.

 Петруша и световка.

 Петруша: Зачем это сделано? Кем? Им, все
        им? Одному тяжело, чтобы было еще тяжелее
        двоим!

 Световка: Тяжелее? Нет - легче. (Кладет
        ему на плечо голову).

 Петруша: Эх! Глупости, глупости это. Так
        много печали, страданья - и крошка упавшая
        света. Зачем?!. Человек - целый век... Век?
        Нет - несколько лет он налитыми кровью
        ногтями на кладбище роет могилу и строит
        свой дом с деревянным крестом на некра-
        шеной крыше. Глаза его красные смотрят упор-
        но, горят, - фонари, ищут счастья, любви и по-
        коя. Ищи!

 Световка; Не найдешь?

 Петруша: Не найти.

 Св.: Ха-ха-ха!

 П.: Как устал, как устал!

 Св.: Ха-ха-ха!

 П.: Ты смеешься.

 Св.: Ах глупый. А ну-ка, взгляни мне в глаза. Гу-
        бы, красные губы![Здесь в рукописи рисунок, изображающий губы (?)]

 Хочет обнять ее.

 Св.: Как руки твои неумелы и грубы. Ты долго стоял
        на большом сквозняке. Мок в воде слез своих и чужих.
        Мальчик, ты огрубел. Ты забыл, что все ласки - они
        целомудренны. Матери -

 П.: Матери!?

 Св.: Что?

 П.: У меня нету матери...

 Св.: Бедный. Теперь ты не веришь, что может быть
        все хорошо. Так светло.

 П.: Так светло?.. Нет, не верю. Исполни и дай
        моим жадным рукам все, чего я хочу, и тогда я
        поверю.

 Св.: Чего же ты хочешь?

 П.: Чего? (Растерялся) Залу...

 Св.: Залу?..

 П.: Дворец.

 (Все исчезает)

        Сц. IV.

 Огромная зала. Арабская архитектура. На стенах
        мозаичные орнаменты.

 Петруша беспомощно оглядывается. Ходит и
        притрагивается руками к предметам. Она хо-
        дит за ним, глядит на него. Он опускается на пол.

 Световка: Ну?.. Молчишь?

 Петруша: Я... не надо... Мне - маму увидеть.

 Из-за колонн выходит бледная женщина. Слег-
        ка сутула. На ней простое платье. Идет к нему.
        Он внимательно смотрит.

 П.: Так это... так это...

 Св.: Сильней напряги свою память, не то она
        в воздухе ночи рассеется.

 Он смотрит внимательно. Напрасно. Она тает и
        пропадает.

 П.: Нет, не могу... И не надо.

 С.: Ты грустен?

 П.: Ты видишь, мне нечего здесь пожелать.

 С.: А меня? (ластится к нему)

 П. (робко): Ты не призрак?

 С.: Я - сонная греза. А сон - половина положенной
        жизни. Зачем вы так мало ему придаете
        значенья. Вот ты говорил: жизнь - мученье. Да, жизнь
        наяву. Но во сне... Каждый радости ищет в себе. Мир в
        себе... Потому так и счастливы звери и травы... и лю-
        ди, которые проще, как звери. А ты - тоже можешь -
        в себе... (громко) Двери, двери!

 Со всех сторон появляются странные серые создания
        с красными глазами и лапками. Они катятся, пры-
        гают друг через друга.

 С.: Ну, что вы? сказала вам: двери.

 Они сметаются. Двери закрыты.

 П. (со страхом): Кто это?

 С.: А сторожи ваших жилищ. Охраняют людские
        жилища. Комки сероватые пыли. Не требуют пищи, дро-
        жа по углам. Призывают вас вечно к работе.
        В лучах золотого и доброго солнца играют...
        Взгляни же в себя. Глубже, глубже. Вот так... Что
        ты видишь?

 П.: Я вижу - колеса.

 С.: Колеса?

 П.: Цветные, в огнях... драгоценный узор. Ко-
        лесница несется, взвиваются кони. Их гривы
        сверкают... Мне больно, мне больно глазам.

 С. (Прижимается все ближе и ближе к нему): Ты
        дрожишь...
        ----

427[427. Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi (Прага). Архив А.Л. Бема,стихотворения Гомолицкого № 1. Автограф. По новой орфографии. Включено в подборку стихов, посланных А.Л.Бему при письме от 22 февраля 1926 г. Ср.: № 380,
396. ]
        Сын века
        (сонет)

         Насытившись блаженным видом снов
        своей жены, я целый день готов горсть
        хлеба выгрызать из скал с рычаньем,
        благодаря в молитве за ничто.
         Вы видите, каким пустым желаньем
        копчу я нынче наш небесный кров. Вы
        скажете, - устал я от познанья, от
        дерзости неслыханной и слов?
         Наверно, нет: когда ночным мерцаньем
        забродит мир, во сне я мерю то, что
        одолеть еще не мог дерзаньем,
         чтобы верней, скопившись сто на сто,
        вцепиться в гриву неба с ликованьем,
        прыжком пробивши череп расстоянья.

428[428. Послано в письме к А.Л. Бему от 27 августа 1927 с указанием, что это последнее стихотворение, созданное после «К Полудню». ]

         Я не один теперь - я вместе с кем-нибудь: со зверем,
        дышащим в лицо дыханьем теплым, щекочащим го-
        рячей шорсткой грудь, когда в ночи грозой сверкают
        стекла;
         и, только день омытый расцветет, я раскрываю
        миру свои веки - все, что живет, что движется, зовет:
        деревья, звери, птицы, человеки - мне начинает вечный
        свой рассказ, давно подслушанный и начатый не раз;
        и даже хор мушиный над столами, следы, в песке
        застывшие вчера... мне говорят бездушными губами
        все утра свежие, немые вечера.
         Их исповедь движения и слова мне кажется к шагам
        моим тоской. Спуститься серце малое готово к ним
        неизвестной разуму тропой.
         И иногда я думаю тревожно: когда скует бездвижье и
        покой, и будет мне страданье невозможно, - увижу ли
        сквозь землю мир живой? Какие грозы мутными дождями
        мое лицо слезами оросят, когда в земле под ржавыми
        гвоздями ласкать земное руки захотят!

429[429-432 - Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi (Прага). Архив А.Л. Бема, pукописи Гомолицкого. № 17. Автограф цикла стихотворений, посланный в составе письма к Бему от 15 марта 1928. Рукопись примечательна доведением до крайности орфографических новшеств Гомолицкого (он придерживался их и в своем письме к Бему): он не только перешел на новую орфографию (устранив яти и твердый знак), но и, не довольствуясь этим, устранил повсюду мягкий знак, заменив его апострофом; вдобавок он (хоть и непоследовательно) прибегает к «фонетическому» принципу, снимая «непроизносимые» согласные (серце, чуства), не обозначая мягкость после шипящих (лиш, тиш), ставя о (вместо е) после них (обнажонные, окружон, жосткие) и пользуясь на письме аббревиатурой (м.б. - вместо может быть). При публикации редакторы приблизили орфографию к нормальной.]
        Жатва

         В движеньи времени, лишь вспыхнет
        новый день, мы в прошлое отбрасываем
        тень, и наше прошлое под тенью ожи-
        вает (так ствол подрубленный от
        корня прорастает).

         Дай крепость зренью, слуху и словам,
         чтобы, прикрыв дрожащие ресницы,
        прошел в уме по прежним берегам, где
        теплятся потухшие зарницы.
         В моих блужданьях следуй по пятам,
        Ты, уронивший в эту пахоть мысли, - ды-
        ши дыханьем, ритмом серца числи.
         Пусть чувствует дыхание Твое и я,
        и каждый, кто страницы эти раскроет
        молча где-нибудь на свете, в котором те-
        ло таяло мое.

22.IX.27. Острог, Замок.

430[430. Ср.: № 399. ]

        1

        Ребенком я играл, бывало, в великаны:
        ковер в гостиной помещает страны, на
        нем разбросаны деревни, города; растут
        леса над шелковиной речки; гуляют мир-
        но в их тени стада, и ссорятся, воюя,
        человечки.
         Наверно, так же, в пене облаков с бле-
        стящего в лучах аэроплана парящие
        вниманьем великана следят за сетью
        улиц и садов и ребрами оврагов и холмов,
         когда качают голубые волны кры-
        латый челн над нашим городком пу-
        гающим, забытым и безмолвным, как
        на отлете обгоревший дом.
         Не горсть надежд беспамятными
        днями здесь в щели улиц брошена, в
        поля, где пашня, груди стуже оголя, зи-
        мой сечется мутными дождями. Сви-
        вались в пламени страницами года, за-
        пачканные глиной огородов; вроставшие,
        как рак, в тела народов и душным
        сном прожитые тогда; - сценарии,
        актеры и пожары - осадком в памяти,
        как будто прочитал разрозненных
        столетий мемуары.
         За валом вал, грозя, перелетал; сквозь
        шлюзы улиц по дорожным стокам с по-
        лей текли войска густым потоком,
        пока настал в безмолвии отлив. Змеится
        вех под лесом вереница, стеной проз-
        рачной земли разделив: там улеглась, во-
        рочаясь, граница.

        ---

         За то, что Ты мне видеть это дал,
        молясь теперь, я жизнь благословляю. Но и
        тогда, со страхом принимая дни об-
        нажонные, я тоже не роптал. В век за-
        каленья кровью и сомненьем, в мир испы-
        танья духа закаленьем травинкой
        скромной вросший, от Тебя на шумы
        жизни отзвуками полный, не отвечал
        движеньями на волны, то поглощавшие
        в мрак омутов безмолвный, то изры-
        гавшие, играя и трубя.

        ---

         В топь одиночества, в леса души
        немые, бледнея в их дыханьи, уходил, и
        слушал я оттуда дни земные: под
        их корой движенье тайных сил.
         Какой-то трепет жизни сладостраст-
        ный жег слух и взгляд, и отнимал язык -
        - был ликованьем каждый встречный
        миг, жизнь каждой вещи - явной и пре-
        красной. Вдыхать, смотреть, бывало, я
        зову на сонце тело, если только в силе;
        подошвой рваной чувствовать траву,
        неровность камней, мягкость теплой пыли.
        А за работой, в доме тот же свет: по
        вечерам, когда в горшках дрожащих зву-
        чит оркестром на плите обед, следил
        я танец отсветов блудящих: по стенам
        грязным трещины плиты потоки
        бликов разноцветных лили, и колебались
        в них из темноты на паутинах нити
        серой пыли.

        ---

         Но юношей, с измученным лицом -
        кощунственным намеком искажонным,
        заглядывал порою день будeнный на дно
        кирпичных стен - в наш дом: следил
        за телом бледным неумелым, трепещу-
        щим от каждого толчка - как вдохно-
        венье в серце недозрелом, и на струне кро-
        вавой языка сольфеджио по старым но-
        там пело.
         Тогда глаза сонливые огня и тиши-
        ны (часы не поправляли), пытавшейся над
        скрежетом плиты навязывать слаща-
        вые мечты, неугасимые, для серца поту-
        хали: смех (издевательский, жестокий)
        над собой, свое же тело исступленно жаля,
        овладевал испуганной душой. Засохший
        яд вспухающих укусов я слизывал горя-
        чею слюной, стыдясь до боли мыслей, чуств
        и вкусов.

        ---

         Боясь себя, я телом грел мечту, не раз
        в часы вечерних ожиданий родных со
        службы, приглушив плиту, я трепетал
        от близости желаний - убить вселен-
        ную: весь загорясь огнем любви, востор-
        га, без питья и пищи, и отдыха поки-
        нуть вдруг жилище; и в никуда с бе-
        зумием вдвоем идти, пока еще пи-
        тают силы и движут мускулы, пе-
        рерождаясь в жилы.
         То иначе -: слепящий мокрый снег;
        петля скользящая в руках окоченелых,
        и безразличный в воздухе ночлег, когда
        обвиснет на веревке тело...
         В минуты проблеска, когда благо-
        словлял всю меру слабости над тьмой
        уничтоженья - пусть Твоего не слышал
        приближенья, пусть утешенья слов не
        узнавал - касался м.б. я области про-
        зренья.

431

2
        Самосознанье

         Оно пришло из серца: по ночам я
        чувствовал движенье где-то там; шаги
        вокруг - без роста приближенья, как
        будто кто-то тихо по кругам бро-
        дил, ища свиданья или мщенья. Как
        пузырьки мгновенные в пенe, сжимая
        вздувшись пульс под кожей в теле. Всe не-
        доверчивей я жался в тишине ктому,
        чтo дышит на весах постели. По-
        том и днем его машинный ритм
        стал разрывать мелодию быванья
        и марши мнений.
         Только догорит днем утомленное
        от встреч и книг сознанье, и только
        вдоль Господнего лица зареют звез-
        ды - пчелы неземные, и с крыльев их по-
        сыпется пыльца в окно сквозь пальцы
        тонкие ночные, - я в комнате лежу, как
        тот кокон, закрытый школьником в
        табачную коробку, а дом живым ды-
        ханьем окружон, вонзившийся как диск
        в земное топко; и сеются по ветру
        семена, летят, скользя, в пространство
        эмбрионы, сорятся искры, числа, имена
        и прорастают, проникая в лона.

        --

         Дрожит небес подвижный перламутр,
        растут жемчужины в его скользящих
        складках.
         Черты земли меняются в догадках -
        - по вечерам и краской дымных утр.
         Здесь, в сонных грезах космоса, со-
        знанье нашло облипший мясом мой
        скелет - под мозгом слова хрип и кло-
        котанье, в зрачках, как в лупах, то ту-
        манный свет, то четкие подвижные
        картины (над ними - своды волосков
        бровей, внизу - ступни на жостких
        струпьях глины), и гул, под звуком, рако-
        вин ушей.
         Как сползший в гроб одной ногой с
        постели вдруг замечает жизнь на са-
        мом деле, - я, сотворенный вновь второй
        Адам, открытый мир открыть пытался
        сам: под шелухой готового привычки
        искал я корни, забывая клички, чтоб
        имена свои вернуть вещам.
         От пыльного истертого порога я
        паутинку к звездам протянул, чтоб
        ощущать дрожанье их и гул - и возвратил
        живому имя (:«Бога»).

        --

         Следила, как ревнивая жена, за каж-
        дым шагом, каждой мыслью совесть. С
        улыбкой выслушав неопытную повесть
        о прошлом, сняла крест с меня она. Ее
        любимца, строгого Толстого я принял
        гордое, уверенное слово и слушал эхо
        вызова: семья!.. там, где броженье духа
        и семян.
         Но, снявши крест, не снял личину
        тела: по-прежнему под пеплом мыслей
        тлела уродец маленький, запретная
        мечта, напетая из старой старой песни, где
        муж снимает брачной ночью перстень, спа-
        сая девственность в далекие места. И под
        ее таким невинным тленьем вдруг пламя
        вспыхнуло со свистом и шипеньем.

432

        3

         Однажды вечером у нас в гостях, на сла-
        бость жалуясь, от чая встала дама и при-
        легла на мой диван впотьмах, как береж-
        но ей приказала мама.
         Уже на днях случилось как-то так, что
        стали взору непонятно милы в ней каж-
        дый новый узнанный пустяк - то ша-
        ловливое, то скорбное лицо, давно на
        пальце лишнее кольцо и светлое - для близких
        имя - Милы.
         Когда чуть бледная, прижав рукой ви-
        сок, она на свет допить вернулась круж-
        ку, - тайком к себе переступив порог, я
        на диван согретый ею лег лицом в ду-
        шисто теплую подушку. И, прижимаясь
        нежно к теплоте и волоску, щекочаще-
        му тело, я в первый раз в блаженной
        темноте был так приближен и испуган ею.

        ---

         Ряд продолжающих друг друга длин-
        ных встреч, не конченных досадно разгово-
        ров; обмолвки, стыдные для краски щек,
        не взоров, и в близости, вне слов, вторая реч.
         Однажды понял я, как жутко неиз-
        бежно то, что скрывается под этим
        зовом нежным похожих мыслей, безмяте-
        жных дней; сравненье жизней, наших
        лет - во всей пугающей несхожести
        раскрылось, и на минуту мысль моя сму-
        тилась...

433[433. Послано в письме к Бему от 15 декабря 1928.]

         Войди в мой Дом, чтоб
        отделили двери от непонят-
        ного. С тобой одной вдвоем
        в словах и ласках, зная или
        веря, забыть и том, что
        окружает дом!
         Сквозь закопченные зарей и
        тленьем стены, закрытые
        весной листвой колонн, сле-
        дить цветов и формы пе-
        ремены и слушать птиц
        волнующий гомон.
         Когда лучи поймают пау-
        тиной и безмятежно жмешься
        ты ко мне, - мне кажется,
        с полей, размытой глиной
        свет приближается опять
        в цветущем дне.
         Гораздо тише, ласковей и
        проще целует волосы когда-
        то страшным ртом - пока-
        зывает пастбища и рощи,
        и капли в сердце маленьком
        твоем. 

434[434. Послано в письме к Бему от 15 декабря 1928.  Пылинка - я - ср. «Вечернее размышление» М.В.Ломоносова.]

         Пылинка - я в начале бы-
        тия, оторвано от божьей
        плоти звездной, комком
        кровавым полетело в бездну,
        крича и корчась, корчась и
        крича. Там, падая, моргая
        изумленно, оно
        кружилось, раз-
        личая сны, пока к нему из
        темноты бездонной Бог не
        приблизил звездной тиши-
        ны. Как пчелы жмутся на
        рабочем соте, к соскам -
        дитя, и муж - к теплу жены,
        как пыль к магниту, я
        прилипло к плоти прибли-
        женной великой тишины.
        Сквозь корни, вросшие в бо-
        жественные поры, в нем ста-
        ла бродить тьма - господня
        кровь! Оно томилось, откры-
        вая взоры и закрывая утомлен-
        но вновь.
         Так, шевелясь и двигаясь,
        томится, и утомится тре-
        петать и прясть - окон-
        чив двигаться, в господнем
        растворится, господней
        плоти возвращая часть.

435[435. Послано в письме к Бему от 15 декабря 1928.]

         Днем я, наполненный за-
        ботами и страхом за пу-
        стяки мелькающие дня, спо-
        коен, зная, что за тихим
        взмахом дверей в своей
        светелке - жизнь моя:
         в капоте - жолтом с бе-
        лыми цветами-, с ногами
        в кресле бархатном сидит,
        недоуменно ясными глазами
        за мной сквозь стены мыс-
        ленно следит.
         На мне всегда ее любви
        дыханье, и каждый миг
        могу, оставив путь, придти
        к ее теплу и трепетанью
        и в складках платья мяг-
        ких отдохнуть!

436[436. Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1668, машинопись, новая орфография. Возможно, относилось к попытке продолжения второго цикла «Притч». ]

        22

        ещо в палаццо захолустном
        среди кирпичных колоннад
        над плакальщицей меловою
        их сверстник лиственный шумит
        гулявшие на перевале
        гуманистических эпох
        что думали они о ветхих
        тиранах и своих грехах

437 [437. Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1668, машинопись по новой орфографии. ]

2
        Песня

        журавлиный грай колодца
        песнь и дым с туманом вьется
        скрипучи колеса
        вдоль крутого плеса
        в плесе месяц сучит космы
        от ветра белесый
        милозвучны и речисты
        в поле чистом косы
        скачет в поле жеребец
        с взъерошенной шерстью
        при дороге спит мертвец
        сиротливой перстью

438[438. Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1668. Машинопись по новой орфографии. По-видимому, относилось к группе антологических стихотворений и должно было быть связано с теми, которые вошли в «Дополнения к Ермию». Стихотворение описывает лицо, ставшее прототипом главного героя в рассказе «Смерть Бога»; ср. строфу 19 в «Святочных октавах» (1939-1940), № 315. философский камень - согласно средневековому алхимическому представлению, реактив, необходимый для превращения металлов в золото. По герметическим представлениям, процесс этот является символом последовательных стадий «посвящения» профана и превращения его в «мастера», обретшего внутренний свет. См.: Д. Странден. Герметизм. Его происхождение и основные учения (Сокровенная философия египтян) (СПб.: А.И. Воронец, 1914; Белград: Библиотека Сборника «Оккультизм и Йога», 1937), стр. 24-30. ]

4
        Полевой отшельник

        в рубахе красной и портках исподних
        босой стопой в огне колючем трав
        с почти безумным взглядом отвлеченье
        здесь в заточеньи полевом живет

        из ворота - седой крапивный мох
        на корточках в кирпичный кладень дует
        на очажок где пляшут саламандры
        вкруг котелка с крапивною похлебкой

        средь заржавелых проволок щипков
        в окопной сохранившейся землянке
        арабский аристотель птоломей
        война заглохшая и - философский камень

        в ту пустынку друг отшагал землей
        волнующейся синими холмами
        и юные венком седины друга
        обветрокрасных щок и лба вокруг

        рукой квадратной красной и распухшей
        в борьбе с пространством мыслью и ветрами
        юнец из рук учителя берет
        тайн олицетворенную колоду

        и сверху вниз протянуты три связи
        из ока неба: к другу в землю в грудь
        отшельника - три жолтые от краски
        сместившейся в наузах-узелках 

439[439. Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1665, отдельные страницы школьной тетради с автографами стихотворений (в том числе «Баллады» 1936 года), отражающими работу над задуманным сборником «Стихотворения и поэмы»; л. 19. Стихотворение относится, надо полагать, к 1942-1944 г. (периоду работы над второй тетрадью «Притч»).]

        30

        без малого ровесник веку,
        кто верил в мир, а жил в грозе,
        я видел гордый взлет машин,
        а после - страшное их дело.
        Но что забавней: пустота
        иви вне, и в том, что между:
        в самом усталом глупо теле
        и есть ли кроме что ещо!
        И на земле война: стреляют
        на улицах, а на столбе
        при свете спички ищут имя
        приговоренного на снос

440[440-443.  Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1668. Машинопись. Эти стихотворения, выдержанные в силлабической системе стихосложения, были написаны в
1942-1944 гг. 440. Филимон и Бавкида - в греческой мифологии благочестивая пара, спасшаяся от потопа благодаря Зевсу и Гермесу; им дарована была долгая жизнь и умерли они вместе. В книге Dzikiemuzy (стр. 313), вспоминая последнюю встречу с родителями летом 1937 г., Гомолицкий пишет, что, уезжая, увидел обоих в открытых дверях дома. «Так и сегодня вижу - как в последней сцене второй части “Фауста”, перед тем, как сожгли избу Филемона». Данное стихотворение подразумевает невстречу при бегстве из Варшавы на Волынь в сентябре 1939 года, и «сын Филимона» означает самого поэта. ]

8
        Сын филимона
        (силлабические стихи)

        1

        с пчелиных крыльев: ада
           предвеет зараза
        надежда теней вечных
           филимону - ласки
        белый лоб филимона
           платками повязан
        дикий лик филимона
           белее повязки
        войною полноводной
           кровью вихрем громом
        сбитый лист несся полем
           дорогой ночною:
        некогда филимону
           кровней чем бавкида
        открытка пала вестью
           в ящик над паромом
        не окрыленной вестью -
           как смерть жестяною
        сын мой дальний и блудный
           без крова и вида

441[441. Циприан Норвид (1821-1883) - великий польский поэт и прозаик. Ника - в греческой мифологии богиня победы, одно из определений Афины. Юзеф Чехович - польский поэт, друг Гомолицкого, погиб 9 сентября 1939 г. при бомбардировке Люблина немцами. Орфей - в греческой мифологии поэт и музыкант, сошедший в Аид, разорван на части вакханками. Виткацы - Станислав Игнацы Виткевич - писатель, философ и художник, покончил с собой 18 сентября 1939 г. глинка перстная - у Гомолицкого в стихах частое обозначение человека.]

2
        Polonia

        птицы-рок налетают
           мечут гром железный
        стай не пугает солнце
           и синий свод взорван
        полдень мрачнеет дымом
           ночь стала беззвездной
        в Польше черно от крыльев
           лавр Норвидов сорван
        он валялся в дорожном
           прахе где хромая
        шол офицер с повязкой
           опустивши веки
        над дорогою выла
           та стальная стая
        он же шептал не слыша:
           навеки навеки
        в Люблин спасая рифмы
           о измене ники -
        глупой девы победы -
           Чехович орфеем
        заблудившейся бомбой
           на части размыкан
        а под лесом Виткацы
           с заплаканным ликом
        где в глинке перстной слезы
           чернели хладея
        бритвой заката мерил
           глубь смертной затеи

442[442. бе - было (церковнослав.).]

3
        Облачный город

        град драконом змеится:
           у лавок - хвостами
        сандалий деревянных
           стуком легким полнясь
        так поэта когда-то
           досочки стучали
        так змеится сияньем
           обмирая полюс
        голод ненависть моры
           все все бе вначале
        на ремешки сандалий
           изрезан твой пояс
        от облака сверкая
           бомбовоз отчалил
        но древним культом мертвых
           травянится поле
        зачатья агонии
           вновь хлеба насущней
        хлеба нет и избыток
           вещих снов числ мыслей
        прозрачней ключа речью
           опасность несущей
        стали стихи: как птицы
           оперясь и числя
        голубь их из ковчега
           над чорною Вислой
        прокрылил бесприютный
           над потопной сушей

443

4
        поэту (13.8)

        негодующей тенью
           сливая ладони
        ропотом песен землю
           и смертность ославив
        дойдя до дня позора
           в безумья оправе
        на стола бесприютном
           простерся он лоне
        в тьме бетховенской маской
           оглохшею тонет:
        точно слышит в бессмертья
           и гармоний праве
        праху слышные громы
           о посмертной славе
        чей перст костлявый больше
           звуков не проронит
        дух проносится в воен
           косматые вои:
        над нишами двух крестных
           глубоких подлобий
        над усопшей последней
           несвязной строфою
        веков нелюбопытных
           погасшей в утробе
        и понурые стражи
           бредовые вои
        сторожат чтобы перстность
           не встала во гробе

444[444. Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1670. Машинопись в польской транслитерации. ]

        по свету розлетелась вата
        слежавшихся за рамой туч
        любовь весною синевата
        как в кровь раздавленный сургуч

                                          (во сне). 

        Варианты

76[76.  Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi v Praze. Архив А.Л. Бема, Рукописи Гомолицкого. № 16. Рукопись, переписанная каллиграфически, с украшенными заглавными буквами главок. 1927. В сокращенном виде - № 135. Петровы-батоги - солнцева сестра, голубой цикорий (Даль).]

        Среди моря полей холмистого
        встретил Миша Милу Алек-
        сеевну.
        Улыбнулась приветно его моло-
        дости - до самого сердца вож-
        глась улыбкой.
        Под кумачами зорь, под парча-
        ми ночей, над бархатом зеле-
        ным лугов -
        смущала его Мила Алексеев-
        на, целовала его поцелуйчи-
        ками.
        Точно пчелка ее губы возле губ
        его увиваются. И однажды стала
        и ужалила.
        Говорит ей Миша восторжен-
        но: «Нынче будет великий день -
        - записать его надо и празд-
        новать -: Огонь-небо сошло на
        меня, Огонь-небо взорвало небеса,
        и случились со мной чудеса. -
        «Ничего мне в жизни больше не
        надо; ничто меня в жизни не
        прельстит - не очарует, кроме
        света духовного. - Познал я сегод-
        ня смерть.
        «Открой, Мила Алексеевна, свою
        шею нежную, вынь за пазушки
        теплый серебряный крест -
        «здесь же хочу ему помолиться,
        к нему приложиться, ему посвя-
        титься, с тобой ради него про-
        ститься. Хочу из мира уйти».
        Улыбнулась Мила Алексеевна
        Мишиной ребячливости.
        А Миша впрямь становится хо-
        лоден - от людей затворяется,
        молится, лампаде кланяется,
        с грехами борется, с чертя-
        ми в чехарду играется.

        Умирают люди, рождаются,
        на разные дни пасхи приходятся,
        улицы с лица меняются.
        Миша больше ночами не молит-
        ся: у него больше грехов не на-
        ходится.
        Далеко до неба, к аду близко.

        Тучи над полями пустынными низко.
        Сходит Миша в поля, дышит
        Миша полями; ложится на тра-
        вы прошлогодние, к небу руки
        протягиваются. Горло сжимается,
        слезы из глаз текут.
        Слезы в траву падают.
        Где слеза упадет - цветок рас-
        цветет, голубой как кусочек
        неба.
        Расцветает, тянется к небу, как
        в море капелькой, а жизни ему
        один день - не дотянется, свянет,
        сморщится. А на месте его но-
        вым утром уж новый цветет.
        И так до поздней осени.
        Не сорвать его, как человечьей
        души, не вложить в букет, как
        печали. Зовут его Петровыми
        батогами - цикориев цвет.

        Вернулся Миша к сонцу - чело-
        вечеству.
        Бродит полями.
        От мысли пугается, от мысли
        встретить там Милу Алек-
        сеевну.
        Да нет ее, не находит.

        Только во сне видится лицо ее,
        только в памяти сквозит
        она, по-прежнему - ясная.

        По лугам, по пустырям: раз-
        ные травы от ветра мота-
        ются, качаются, дрожат, шеве-
        лятся. Острые - шершавые при-
        гибаются.
        Коварные - ползучие,
        точечки-сережки-кружевные
        дрожат, перепонки колючие
        татарника шевелятся.
        Разорвалось небо огненное, заня-
        лись руна облачков - бежит
        объятое пламенем стадо, клоч-
        ки шерсти разлетаются, го-
        ря, - на луга, на травы.
        Раскрывает объятия заря, по-
        гружает в свое тело - свои
        ароматы.
        От счастья застывшая земля
        оглупевшая, бледная, смежила
        черные ресницы
        в обонянии стра-
        сти; трепещет, поворачива-
        ется, погружается в счастли-
        вый сон.
        Две слезинки - две звездочки
        копятся, загораются, стекают
        по матовой коже неба.
        Страсть у дня вся выпита;
        разжимаются руки сквозиться,
        руки - белые облачки, опадают
        вдоль лесов, вдоль покосов.
        Вырастает пропасть черная
        между грудей земли и неба.

        «Травы! Росы! По пустырю, из
        колючих татарников не стыд-
        но мне подглядывать ласки за-
        ревые земные-небесные. Мне обид-
        но, жутко, зaвидно.
        «Росы! Травы! мои следы целу-
        ете! Мне одиноко».

        Кто-то ходит, кто-то плачет
        ночью.
        Моет руки в росах, моет, об-
        резая травами.
        Жалуется: «Никому больше не
        пришлось мое сердце, никого
        больше не видят мои глаза,
        никто больше не сожжет мое
        тело.
        «Травы! Ваши цветы над землею
        с ветрами шепчутся; всем
        открыты, названные, известные;
        ваши корни тянут соки земные
        пресные.
        «Не слыхали вы чего о Миле?
        Моей ясной, теплой, единствен-
        ной?»

        Шепчутся травы, качаются; с
        другими лугами, с хлебами
        переговариваются, советуются.
        Сосут молча землю, грозят паль-
        цами небу прозрачному.
        Думают, перешоптываются,
        сговариваются, как сказать,
        как открыть истину:
        что давно могила раскопана,
        давно могила засыпана, оста-
        лось пространство малое, где
        доски прогнили - комочки зем-
        ли осыпаются от шагов че-
        ловеческих, от громов небесных.

        Екнуло что-то в земле и от-
        кликнулось.
        Прошумела трава.
        Веют крылья - ветры доносят-
        ся.
        С пустыря через колючие заросли
        кличет Мишино сердце пред-
        чувствие в дали ночные - глубокие.
        Свищет ветер в ложбину, как
        в дудочку, зазывает печали,
        развевает из памяти дни одинокие,
        высвистывает.
        Черной птицей несут крылья
        воздушные, вертят Мишу по
        полю - полю ночному - серому.

        Глазом озера смотрит ночь,
        шевелит губами-лесами чер-
        ными. В ее гортани страш-
        ное слово шевелится:
         Xha-a-ah-xha-с-с-смер-
                          ерь -
        слушает Миша, отвечает ночи:
        «Что ты меня пугаешь, ночь, стра-
        щаешь-запугиваешь?
        «Разве я мотыль однодневка? Я
        не видел, как зори меняются,
        не слышал, как дни рождаются?
        Сколько дней-ночей на моей
        памяти!»

        Конвульсивно дышит ночь, с
        трудом выговаривает:
        «Xha-a! Дни и ночи на твоей
        памяти! А сколько жизней на
        твоей памяти? Человек родится
        состариться. Когда человек об-
        новляется? Куда память о нем
        девается?»

        «Что ты меня стращаешь, ночь,
        морочишь-запутываешь. Раз-
        ве я зеленый юноша? Давно
        разные мысли замечены, кро-
        вью ответы отвечены, горем
        уроки пройдены».

        Ахнула ночь, покатилася.
        Око ночи в озеро-лужицу пре-
        вратилось, пьяные губы ночные -
        - в лес.
        Очутился Миша под книгой не-
        бес, ее звездными страницами,
        где сосчитано истинное время,
        установлена единственная жизнь.
        Две слезинки навернулись.
        Звезды лучиками протянулись -
        - посыпались серебряным дож-
        дем.
        Весь пронизанный голубым све-
        том, весь осыпанный звезд-
        ным снегом, стоит Миша и
        видит чудо необычное:
        Разбегаются холмистые леса,
        раскрываются земные телеса,
        из мглы улыбается лицо - ми-
        лое, знакомое - неподвижной за-
        стывшей улыбкой -: «Возвра-
        тился, мальчик! Да и я тебя
        не забыла: о тебе все думала,
        предвидела; о тебе позаботилась.
        «Чтобы понял ты скорей других:
        для чего жизнь нам отмеряна,
        на что сердце отпущено, зачем
        глаза даны;
        «Чтобы ты не покидал дорог, что-
        бы правду и себя найти мог, ус-
        транила я единственный соб-
        лазн: положила в землю мое те-
        ло жадное.
        «Так-то лучше с тобой говорить,
        так спокойней тебя наставить.
        «Погляди, какая ночь прекрасня!
        «Ощути свое живое тело.
        «Ты вернись сейчас в свою ком-
        нату; помолись, в постель ло-
        жись. Я тебя тепленько уку-
        таю, над тобой песенку спою,
        чтобы глазки твои слаще ста-
        ли, сердечко лучше отдохнуло,
        успокоилось -: будет горе, а
        будут и радости».

209[209. Молва, 1933, № 148, 2 июля, стр. 3.]

        Не научившись быть вполне земным,
        я не умею быть еще жестоким.
        Мои слова оглушены высоким,
        неуловимым, тающим, как дым.

        На этот кров - наш шаткий тесный дом -
        не ринутся слова мои обвалом, -
        хотят светить прозрачнящим огнем,
        возвышенным в униженном и малом.

        Горевшее то тускло, то светло,
        косноязычное от сновидений тело,
        ты никогда справляться не умело
        с тем, что в тебе клубилось и росло.

        И вот, теперь молитвою-стихами,
        чем до сих пор преображались мы,
        как рассказать о том, что нынче с нами:
        о этих камнях и шатре из тьмы,

        о радости дыхания ночного,
        о непрозрачном, теплом и простом,
        о близости телесной, о родном...
        Как воплотить в комок кровавый слово!

211[211. А, В.  Машинопись расширенного варианта «Эмигрантской поэмы» Гомолицкий послал летом 1935 года А.Л. Бему и Д.В. Философову. Вариант текста (№ 211 А) приведен по экземпляру в архиве Бема (Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi v Praze. Архив А.Л. Бема, стихи Гомолицкого, № 3), а вариант № 211 В - по экземпляру в архиве Философова (ныне - собрание Петра Митцнера, Варшава).] А
        ЭМИГРАНТСКАЯ ПОЭМА

        Для глаз - галлиполийских роз,
        сирийских сикомор венки...
        Но жалит в ногу скорпионом
        эдема чуждого земля.

        Здесь чуждый рай, там ад чужой:
        стозевный вей, фабричный пал...
        На заводских покатых нарах
        и сон - не сон в земле чужой.

        Раб - абиссинский пьяный негр,
        бежавший с каторги араб
        и ты - одним покрыты потом...
        и хлеб - не хлеб в земле чужой.

        Черства изгнания земля...
        Пуста изгнания земля...
        Но что считает мир позором,
        то не позор в земле чужой.

        Вы, глыбы непосильных нош,
        ты, ночь бездомная в порту,
        в вас много Вечного Веселья -
        Бог - только Бог в земле чужой.[Под названием «Белые стихи» опубл.: Меч, 1934, №
28, 25 ноября, стр. 3. Ср.: № 414. ]

        I

         В пределах черных Сомали,
        в Париже, Праге и Шанхае
        он, черный горечью земли
        и потом пьяный, мирный парий
        в Напоминанья час и день
        с семьей за чистый стол садится
        - когда есть стол, семья и сень! -
        за ним трапезовать - молиться.
         Здесь раб для мира - господин,
        воскресший дважды - трижды в сыне.
        И тихо спрашивает сын,
        уже рожденный на чужбине
         - дитя, великого росток,
        дитя, великая надежда,
        но смирен, хил и бледноок,
        пришедший и возросший между
        великих лет, всегда один,
        с самим собой в игре и плаче -
         и тихо спрашивает сын:
        «отец, что этот праздник значит?»
         И слышит сын ответ отца,
        необычайно и сурово -
        от измененного лица
        неузнаваемое слово:
         «Мой друг! привык ты называть,
        всю жизнь скитаясь вместе с нами,
        нас - двух людей - отец и мать:
        увы! не теми именами.
        Но знай теперь; твой род высок,
        ты вовсе сын не человека.
        Отец твой это он - наш Рок,
        дух жатв таинственного века.
        А Мать твоя - не смею я
        произносить такое имя!-
        Отчизна наша - мать твоя.
        В небытии... в разделе... в дыме...
        Но за ее высокий час
        возмездья или воскресенья
        проходим мы теперь как раз
        день казни нашей, день плененья;
         как сон, проходим пустоту,
        скитанья в мире и раздумья.
        Храним безмолвную мечту,
        блюдем смиренное безумье...»[Напечатано в пасхальном номере Меча за 1935 год (№
17), 28 апреля, стр. 2, под заглавием «Из эмигрантской поэмы», с дополнительным четверостишием в начале: Весь долгий год - чужой урок, в трудах - и пот, и униженья. Но есть в году счастливый срок - надежды, Пасхи, Воскресенья!]

        Первая

        1

         Все богоделанно в природе:
        бoгорасленные сады,
        плакущей ивой в огороде
        укрыты нищие гряды;
        мироискательные воды
        у пастбищ мирное гремят;
        кровосмесительные годы
        отходят дымом на закат;
        звуча распевно, полноречно,
        сгорает купола свеча.
        И человеку снова вечно
        в дороге пыльной у ключа.
         Как можно было в этом мире
        слезонеметь, кровописать,
        где в среброоблачной порфире
        луна на небе, как печать,
        над ночью черною блистает;
        где белокрылые сады
        метелью летнею слетают
        в обвороженные пруды;
        где златоогненная благость
        великолепствует и жжет,
        где загорает смугло нагость:
        блаженный в праздности народ!

         В веках таинственней, чудесней
        самозабвенный мир твердит
        все те же пьянственные песни,
        сильнее возгласов обид.
        И самовидец дней жестоких,
        былинки тростью шевеля,
        блуждает в мире долуоких
        и видит в первый раз:земля!
        Неисследима коловратность
        безумных лет. Где явь? где сон?
        И на судеб земных превратность,
        очнувшись, жалуется он.
         Вот между белыми камнями
        лучами высушенных плит
        зеленой ящерицы пламя
        из трещин пористых сквозит.
        Спешит согреться и не слышит
        ударов трости по плите:
        так мелко, задыхаясь, дышит,
        прижавшись к камня теплоте...
        И узнает в себе он эту
        нечеловеческую страсть:
        к окаменяющему свету,
        дыханьем только став, припасть.

        2

         Рассыпан пепел, чай расплескан,
        с цепей сорвались голоса  -
        с ожесточением и треском
        под кров политика вошла.
        Во имя блага ненавидя,
        кричат, встают... лишь он один,
        как воскрешонный Лазарь, видит
        поверх смятенных лбов и спин.
        И мыслит: где найдет такую
        вершину мирный человек,
        куда не доплеснет, бушуя,
        кровокипящим кубком[Кровокипящий кубок - отсылка к «громокипящему кубку» в стихотворении Тютчева и заглавии стихотворной книги Игоря-Северянина.] - век!
         Не это крайнее кипенье
        умов - и знаменье и страсть! -
        не дерзость мысли, но смиренье -
        геройства праведного часть.
        Теперь герой, - кто здесь селится:
        на погребе пороховом,
        взорваться или провалиться
        готовом, строит шаткий дом;
        кто на неверной почве зыбкой -
        на черном порохе земном
        встречает путь лозы улыбкой
        и знает мудрое о нем.

        3

         «Пятнадцать лет тому могли мы
        еще ждать чуда...» - и умолк.
        Восходят облачные дымы
        от папирос на потолок.
        Рука с дымящей папиросой
        равняет новый веер карт.
        «Все это древние вопросы,
        а на дворе - который март?»
        И карты меткие взлетают
        над душной пылью меловой,
        и марты лет пустых блуждают
        пустыней людной мировой.
         Но вот, из воздуха азарта
        невольный бражник и игрок
        - еще в глазах летают карты -
        вздохнуть выходит на порог.
        Расстегнут ворот, дышит тело
        - плоть распаленная - теплом.
        А в мире за ночь побелело:
        овеян белый сад и дом.
        Упорный ветер охлаждает
        медь раскаленных щек и век.
        И по полям ночным блуждает
        один, в раздумьи, человек.

        4

         Отсюда, с кладбища чужого
        видна граница. Часто он
        следит дорогу часового,
        земной прорезавшую сон.
        То, что стремится стать всемирным
        - всепотопляющий прибой -
        теснится вех чертою мирной -
        воздушнокрепкою стеной.
        Взлетев, дымятся стайкой птицы,
        ползет оратай вдоль оград...
        Но в полночь гулок мир границы,
        в тумане выстрелы звучат.
         От плошки огненного флага,
        зигзагом вех, змеей брегов,
        болотом, где темнеет влага...
        он изучать ее готов,
        и в сизый дым лесов за нею,
        облокотясь о влажный склон
        холма могильного, бледнея,
        он неподвижно погружон.
        От безответной, недвижимой,
        широкотлеющей страны
        восходят облачные дымы
        неопалимой купины.

        Вторая

        1

         Порой сойдутся обвинить
        друг друга - в прошлом, настоящем:
        кого теперь боготворить
        и чем гордиться - говорящим!
         Порою вспомнят времена -
        те героические годы...
        пересчитают имена,
        могилы братские свободы.
         Но с каждой новою весной,
        осенней черной годовщиной
        бесстрастнeй говор круговой -
        бледнеют доблести и вины.
         Все чаще хочется неметь -
        судьба все глуше, неизвестней...
        и души просятся допеть
        тогда лишь сложенные - песни.
         Все неизбежней для живых
        последнее предначертанье:
        не дом, но мiр - не мир, но вихрь:
        судьба и выбор и призванье.

        2

         О вы, снесенные листы!
        Чтo бурей сорванные птицы!
        Мететесь в шумные порты
        и европейские столицы.
        Что им до ваших крыл - и так
        земля в разливах душ и кликах! -
        до ваших трой или итак,
        крушений, подвигов великих...
        Им ничего не говорят
        судьба и опыт побежденных.
        Еще и трои не горят,
        моря не кличут разоренных.
        И только новый одиссей
        занять бы мог рассказом длинным
        о древних ужасах морей,
        о поднебесии пустынном;
        о перейденных им словах,
        о передуманных им лицах;
        о тюрьмах, трюмах; о мешках
        нетамли груженной пшеницы;
        о аде доменных печей,
        легчайших душах - клубах пара;
        о тьме пастушеских ночей,
        о черном поте кочегара;
        мечтах под грузом портовым
        в Марселе, Фриско,[Фриско - Сан-Франциско.]  Санта Лючье,
        о царской гордости своим
        великим неблагополучьем;
        средь возмущений и речей,
        опять колеблющих народы, -
        о новой мудрости своей
        безмолвной мысленной свободы.
         С холмов калипсиной страны[калипсиной - от Калипсо - нимфа (древнегреч. мифология), жившая на острове, на котором очутился спасшийся Одиссей на обломке корабля.]
        над понтом пaдыма и мака
        ему отчетливо видны
        холмы соседнего - итака!
        Но сколько странствий и морей
        его от дома отделяет!
        Пусть виден дом, как Одиссей
        к нему дороги он не знает.

        3

         Зыбь - половицы. Громов бой.
        О сердце, в стекла - крест нательный.
        Нарушен утренней грозой,
        расторгнут - тесный мир постельный.
        Гудит металл - громовый стон.
        С ним голос тайного смущенья
        в бессонном духе соглашен.
        Ревет ветвей вихревращенье.
         Где гибнет в выстрелах душа,
        где буря космы косит векам, -
        дыханьем огненным дыша,
        неcутся с кликами и смехом
        Освобожденные от Пут,
        метутся, скачут, сотрясают, -
        глазницы яростью сверкают,
        бросают молнии и жгут.
         А в этих сотрясенных стенах -
        дыханье детское жены,
        гуденье сонной крови в венах,
        броженье мысленное - сны;
        всю ночь первоначальным полны
        тела, забывшие века;
        дыханья медленные волны,
        на них уснувшая рука.
         То - зыбь над бездной затаенной
        - застынь - не мысль - полудыши! -
        то бред и жалость полусонной
        полуживой полудуши.
        И днем, когда умы и души
        не так уж мирны, как тела,
        когда им кажется - на суше
        их совершаются дела, -
         восхищен мысленным виденьем,
        ночную с демонами брань
        дух вспоминает и - волненье
        колеблет жизненную ткань.
        Не так легка за эту жалость
        к дыханью смертному - борьба.
        Совидцу грозных дел осталась
        сновидца зыбкая судьба.

211 В
        ЭМИГРАНТСКАЯ ПОЭМА

        -----

        Для глаз - галлиполийских роз,
        сирийских сикомор венки...
        Но жалит в ногу скорпионом
        эдема чуждого земля.

        Здесь чуждый рай, там ад чужой:
        стозевный вей, фабричный пал...
        На заводских покатых нарах
        и сон - не сон в земле чужой.

        Раб - абиссинский пьяный негр,
        бежавший с каторги араб
        и ты - одним покрыты потом...
        и хлеб - не хлеб в земле чужой.

        Черства изгнания земля...
        Пуста изгнания земля...
        Но что считает мир позором,
        то не позор в земле чужой.

        Вы, глыбы непосильных нош,
        ты, ночь бездомная в порту,
        в вас много Вечного Веселья:
        Бог - только Бог в земле чужой.

        I

         В пределах черных Сомали,
        в Париже, Праге и Шанхае
        он, черный горечью земли
        и потом пьяный, мирный парий
        в Напоминанья час и день
        с семьей за чистый стол садится
        - когда есть стол, семья и сень! -
        за ним трапезовать - молиться.
         Здесь раб для мира - господин,
        воскресший дважды - трижды в сыне.
        И тихо спрашивает сын,
        уже рожденный на чужбине
         - дитя, великого росток,
        дитя, великая надежда,
        но смирен, хил и бледноок,
        пришедший и возросший между
        великих лет, всегда один,
        с самим собой в игре и плаче -
         и тихо спрашивает сын:
        «отец, что этот праздник значит?»
         И слышит сын ответ отца.
        Hеобычайно и сурово -
        от измененного лица
        неузнаваемое слово:
         «Мой друг! привык ты называть,
        всю жизнь скитаясь вместе с нами,
        нас - двух людей - отец и мать:
        увы! чужими именами.
        Но знай теперь: твой род высок,
        ты вовсе сын не человека.
        Отец твой это он - наш рок,
        дух жатв таинственного века.
        А мать твоя - не смею я
        произносить такое имя!-
        Отчизна наша - мать твоя.
        В небытии... в разделе... в дыме...
        но за ее высокий час
        возмездья или воскресенья
        проходим мы теперь как раз
        день казни нашей, день плененья;
         как сон проходим пустоту,
        скитанья в мире и раздумья.
        Храним безмолвную мечту,
        блюдем смиренное безумье...»

        Первая

        1

         Все богоделанно в природе:
        благорасленные сады,
        плакущей ивой в огороде
        укрыты нищие гряды;
        мироискательные воды
        у пастбищ мирное гремят;
        кровосмесительные годы
        отходят дымом на закат;
        звуча распевно, полноречно,
        сгорает купола свеча.
        И человеку снова вечно
        в дороге пыльной у ключа.
         Как можно было в этом мире
        слезонеметь, кровописать,
        где в среброоблачной порфире
        луна на небе, как печать,
        над ночью черною блистает;
        где белокрылые сады
        метелью летнею слетают
        в обвороженные пруды;
        где златоогненная благость
        великолепствует и жжет,
        где загорает смугло нагость:
        блаженный в праздности народ!

         В веках таинственней, чудесней
        самозабвенный мир твердит
        все те же пьянственные песни,
        сильнее возгласов обид.
        И самовидец дней жестоких,
        былинки тростью шевеля,
        блуждает в мире долуоких
        и видит в первый раз:земля!
        Неисследима коловратность
        безумных лет. Где явь? где сон?
        И на судеб земных превратность,
        очнувшись, жалуется он.
         Вот между белыми камнями
        лучами высушенных плит
        зеленой ящерицы пламя
        из трещин пористых сквозит.
        Спешит согреться и не слышит
        ударов трости по плите:
        так мелко, задыхаясь, дышит,
        прижавшись к камня теплоте...
        И узнает в себе он эту
        нечеловеческую страсть:
        к окаменяющему свету,
        дыханьем только став, припасть.

        2

        Рассыпан пепел, чай расплескан,
        с цепей сорвались голоса
        - с ожесточением и треском
        под кров политика вошла.
        Во имя блага ненавидя,
        кричат, встают... лишь он один,
        как воскрешонный Лазарь, видит
        поверх смятенных лбов и спин.
        И мыслит: где найдет такую
        вершину мирный человек,
        куда не доплеснет, бушуя,
        кровокипящим кубком - век!
         Не это крайнее кипенье
        умов - и знаменье и страсть! -
        не дерзость мысли, но смиренье -
        геройства праведного часть.
        Теперь герой, - кто здесь селится:
        на погребе пороховом,
        взорваться или провалиться
        готовом, строит шаткий дом;
        кто на неверной почве зыбкой -
        на черном порохе земном
        встречает путь лозы улыбкой
        и знает мудрое о нем.

        3

         «Пятнадцать лет тому могли мы
        еще ждать чуда...» - и умолк.
        Восходят облачные дымы
        от папирос на потолок.
        Рука с дымящей папиросой
        равняет новый веер карт.
        «Все это древние вопросы,
        а на дворе - который март?»
        И карты меткие взлетают
        над душной пылью меловой,
        и марты лет пустых блуждают
        пустыней людной мировой.
         Но вот, из воздуха азарта
        невольный бражник и игрок
        - еще в глазах летают карты -
        вздохнуть выходит на порог.
        Расстегнут ворот, дышит тело
        - плоть распаленная - теплом.
        А в мире за ночь побелело:
        овеян белый сад и дом.
        Упорный ветер охлаждает
        медь раскаленных щек и век.
        И по полям ночным блуждает
        один, в раздумьи, человек.

        4

         Отсюда, с кладбища чужого
        видна граница. Часто он
        следит дорогу часового,
        земной прорезавшую сон.
        То, что стремится стать всемирным
        - всепотопляющий прибой -
        теснится вех чертою мирной -
        воздушнокрепкою стеной.
        Взлетев, дымятся стайкой птицы,
        ползет оратай вдоль оград...
        Но в полночь гулок мир границы,
        в тумане выстрелы звучат.
         От плошки огненного флага,
        зигзагом вех, змеей брегов,
        болотом, где темнеет влага...
        он изучать ее готов,
        и в сизый дым лесов за нею,
        облокотясь о влажный склон
        холма могильного, бледнея,
        он неподвижно погружон.
        От безответной, недвижимой,
        широкотлеющей страны
        восходят облачные дымы
        неопалимой купины.

        Вторая

        1

         Порой сойдутся обвинить
        друг друга - в прошлом, настоящем:
        кого теперь боготворить
        и чем гордиться - говорящим!
         Порою вспомнят времена -
        те героические годы...
        пересчитают имена,
        могилы братския свободы.
         Но с каждой новою весной,
        осенней черной годовщиной
        бесстрастнeй говор круговой -
        бледнеют доблести и вины.
         Все чаще хочется неметь -
        судьба все глуше, неизвестней...
        и души просятся допеть
        тогда лишь сложенные - песни.
         Все неизбежней для живых
        последнее предначертанье:
        не дом, но мiр - не мир, но вихрь:
        судьба и выбор и призванье.

        2

         О вы, летучие листы!
        Чтo бурей сорванные птицы!
        Мететесь в шумные порты
        и европейские столицы.
        Что им до ваших крыл - и так
        земля в разливах душ и кликах! -
        до ваших трой или итак,
        крушений, подвигов великих...
        Им ничего не говорят
        судьба и опыт побежденных.
        Еще их трои не горят,
        моря не кличут разоренных.
        И только новый одиссей
        занять бы мог рассказом длинным
        о древних ужасах морей,
        о поднебесии пустынном;
        о перейденных им словах,
        о передуманных им лицах;
        о тюрьмах, трюмах; о мешках
        нетамли груженной пшеницы;
        о аде доменных печей,
        легчайших душах - клубах пара;
        о тьме пастушеских ночей,
        о черном поте кочегара;
        мечтах под грузом портовым
        в Марселе, Фриско, Санта Лючьи,
        о царской гордости своим
        великим неблагополучьем;
        средь возмущений и речей,
        опять колеблющих народы, -
        о новой мудрости своей
        безмолвной мысленной свободы.
         С холмов калипсиной страны
        над понтом пaдыма и мака
        ему отчетливо видны
        холмы соседнего - итака!
        Но сколько странствий и морей
        егоотдома отделяет!
        Пусть виден дом, как Одиссей
        к нему дороги он не знает.

        3

         *Из опрокинувшихся чаш
        туч дождевых - дымящей влаги
        столпы бегущие, вдоль чащ -
        от них кипящие овраги
        - то пала солнечного вихрь! -
        и демонов ночные встречи:
        сквозь зыбь оконную - гул их
        все приближающейся речи.
        Их спор - металлом - к рубежам
        страны, им отданной, - доносит.
        Над кем сейчас враждуют там,
        где буря космы вехам косит,
         где возле сердца беглеца
        шипят - спеша к пределам - оси,
        над серой бледностью лица
        где пуль граничных вьются осы,
        и хлябь болотная в кругу
        вихревращенья и восстанья...
        На этом мирном берегу -
        священные воспоминанья.
        Освобожденные от пут
        уже - над кровлей... сотрясают,
        глазницы яростью пылают,
        бросают молнии и жгут.*[Между астерисками - автограф, рукописный текст, вписанный поверх заклеенного машинописного.]

         А в ими сотрясенных стенах -
        дыханье детское жены,
        гуденье сонной крови в венах,
        броженье мысленное - сны;
        всю ночь первоначальным полны
        тела, забывшие века;
        дыханья медленные волны,
        на них уснувшая рука.
        То - зыбь над бездной затаенной
        - застынь - не мысль - полудыши! -
        то бред и жалость полусонной
        полуживой полудуши.
         И днем, когда умы и души
        не так уж мирны, как тела,
        когда им кажется: на суше
        их совершаются дела, -
         восхищен мысленным виденьем,
        ночную с демонами брань
        дух вспоминает, и - волненье
        колеблет жизненную ткань.
        Неотменяемое карой
        возмездье - память о веках.
        И понуждает мыслью вялой
        он тело к жизни, к делу - страх.
         Не так легка за эту жалость
        к дыханью смертному - борьба.
        Совидцу грозных дел осталась
        сновидца зыбкая судьба.

        Третья

        1

        Мир юн - ему еще дана
        соблазном бездны - неизвестность.
        Адамуветхому нужна
        плоть умудренная - телесность.
        Устал адам от бездн - высот,
        от - исторических волнений.
        Но мира нет - его несет
        по воле скрещенных течений.
        То внешний вихрь, то буря из
        ума ли, духа ли - уносит.
        Остановись! остановись!
        он мир и дух напрасно просит.

         И счастлив тот, кто сам избрал
        вихрь внешний: кто среди волненья
        стихий стремленье предузнал,
        нашел свое предназначенье
        Плывут недвижные мосты
        полетов головокруженья.
        Но подчинись волне и - ты
        уже повиснешь без движенья.
        Нет неподвижнее часов,
        когда в продолженном стремленьи
        уже утеряно миров
        во-мне и вне сокосновенье.
         У ног - торопится трава.
        Плывет - воздушное приволье.
        Святы пустынные слова:
        пустынножитье! пустополье.
        Плавущий дом воздушных рек:
        меж нeбом место и меж небом, -
        в нем больший лад, чем злее век,
        чем человек беднее хлебом.
        Не мир, но душ созревший строй;
        не хлеб, но мысленная пища.
        Пустынножитель! рушь и строй!
        В уме - миры и пепелища.

        2

         Не имена вождей седых,
        не речи нового витии -
        пустынножителей таких
        еще нужны дела России.
        Когда я с легкостью менял
        места и судьбы и заботы, -
        я часто малых сих встречал,
        свершавших те же перелеты.
        Случалось обок с ним стоять,
        шоссейные трамбуя плиты;
        случалось вместе с ним таскать
        бродячей труппы реквизиты.
        В часы свободные потом
        он мне рассказывал спокойно
        скупым и грубым языком
        о вечных подвигов достойном.
        И если б мог забытых лир
        себе эпическую меру
        ямб возвратить - века и мiр
        опять вместить в свои размеры, -
        я тот рассказ бы передал
        - геройств и малых дел смешенье -,
        я б жизни рифмы подсказал
        к делам грядущим поколений,
        не дав им перетлеть в уме...
         В пути с работ на лесопильне
        мы с ним однажды на холме
        стояли. Помню воздух пыльный,
        тяжелодымно облака
        горевшие... Внизу - река
        застывшим омутом блестела.
        Он одуванчики срывал
        и дул, и по ветру летела
        их золотая шерсть. Взлетал
        клок, опрозрачненный зарею, -
        чем выше - ярче, и седым
        скользил сквозь тень. И этот дым
        я с нашей сравнивал судьбою.
        Я думал: вей, посевный дух!
        зерном крылатым самосева
        лети, несомый ветром пух,
        пустыней странствия и гнева!
        Чужая почва, как зола,
        как камень огненный, бесплодна.
        Ветров летучие крыла
        широковейны и свободны.
        Эскадра душ - их тень, их вей -
        в последнее четверостишье,
        туда, где трепетных корней
        посевных жаждет пепелище.
        май-июнь <1935>

212[212. Ранний вариант печатается по машинописи под названием «Смерти» - Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi v Praze. Архив А.Л. Бема. Рукописи Л.Гомолицкого, № 12. В Архиве А.Л. Бема (там же, Рукописи Л. Гомолицкого,
№13) хранится мимеографическая книжка с ксилографией Гомолицкого на обложке - первый законченный текст под заглавием «Оды Смерти. тысяча девятьсот тридцать шестой», выпущенный «На правах рукописи в двадцати экземпл.» - экземпляр № 1 (в конце текста дана дата - 1-6-9 янв. <1936>). Начальный кусок «Оды» (начиная со слов «На стол - символ игральной карты» до строки «в ком умер мир живой - тот мертв» включительно) напечатан в газете Меч, 1937, № 1, 5-7 января, в подборке
«Молодая русская поэзия за рубежом», включавшей также стихи Т. Ратгауз, А. Несмелова, А. Ладинского, покойного Б. Поплавского, А. Штейгера и В. Мамченко. Существуют два машинописных варианта «Оды» и в архиве Л.Гомолицкого в Muzeum Literatury im. A.Mickiewicza. Sygn. 1665, лл. 37-44 и Sygn. 1670, лл. 18-20. Вторая машинопись сделана на польской машинке, «прозаической» сплошной записью, и явно предназначалась в подготавливавшееся Гомолицким издание его русских стихотворений. В ней имеется примечание: «Это медитативное лирическое стихотворение появилось под названием Ода смерти в 1937 г. в издании “Священная лира”. Его польскую версию автор вставил в книгу Terapia przestrzenna».]
        СМЕРТИ

        [Зияет время...

        Семижды ложем океанов
        был сей равнинный круг осок
        пал за хребет левиофанов
        здесь первый ноев голубок,
        пласт мела прободен могучим
        здесь бивнем с повестью рун о
        том, как на небо взято тучам
        вод мезозойское руно
         плывет в земных веков жилища
         стадами белых черепах
         и катятся уже с кладбища
         копытам козьим черепа,
        как шла по черепам, по рунам
        невысловима и вся страсть,
        как я пред видом страсти рухнул,
        в пасть страсти осужденный пасть...

        Нет, осужденный, но не рухнул
        еще: нещадна и слепа
        лишь близится по ветхим рунам
        по ржавым в прахе черепам.][Вычеркнутый в машинописи кусок. Эпиграф - из стих. Державина «На смерть кн. Мещерского». Первые 12 строк этого куска, вошедшие во вторую главку «Сотом вечности» (№ 214), появились как отдельное стихотворение в
«Ермии» - № 219.]

        Ода

        На стол, символ гадальной карты,
        слетаешь призраком порой,
        в игральные вмешавшись карты -
        скелетом с поднятой косой.
        Тогда как вихрем шевелятся
        у суеверия власы:
        как травам, жизням колебаться
        от приближения косы.

        Но не такой ты мне: нещадной,
        с косой игрушечной тупой,
        марионеткою площадной
        над ширмой красной, над толпой.
        Не скрежетом уничтоженья,
        не ересью о тишине, -
        начальной тайною нетленья,
        при жизни предлетавшей мне.
        Тогда еще телесно отрок
        тобой тысячелетен стал,
        вместив все видимое от рог-
        ов зверя, от копыт и жал
        до плави на разбельной тверди,
        до цыри брызжущих лучей.
        Большая лествица, бессмертье
        моих бесчисленных смертей.

        *

        Есть средства горькие забвенья,
        но трезвым благостно принять
        суровой смерти посвященья,
        ее бессмертную печать.
        Телолюбивы, маловерны,
        не видим ночи мы с утра.
        Стремимся горстью взмах безмерный -
        в пространствах удержать ветра.
        Но ждет удар в могиле грома -
        земли о гроб, ждет тлен, ждет кость.
        Все совлечет с тебя, из дома
        родного вынесет твой гость.
        Чтоб понял ты коловращенье,
        его слепой круговорот,
        свою - о смерти небреженья
        ошибку смертную... И вот -:
        избегнуть срока не старайся,
        знай, смерть - ковчег твой, новый ной,
        и вечности воспламеняйся
        взволнованною тишиной.

        Как благодатен тот иаков,
        чтос нейпри жизни спор имел,
        на ком следы остались знаков
        объятий, огненных для тел.
        Богонетленны эти знаки
        косноязычья, хромоты -
        духопрозрачнящие паки
        природы темные черты.

        Порой иным, но сродным, слогом
        - в нем та же бледность, тот же свист -
        она является к порогам
        сознаний тех, кто прост и чист:
        как воспаленным точкам близко
        двух сопрягающихся тел
        от сфер сиянья, травам низким
        душистым - от духовных дел;
        пусть только воспаленья токи,
        возникнув, после не найдут
        другого тела, в кости, в соки
        проникнут огненно, пройдут.
        В столь трудной радости высокой
        в час новопламенных минут
        к сто-ликой, -сердой, -умной, -окой
        телесным знанием придут,
        и им откроется прозренно
        в какой-то серый день - листва
        б. м. только вспыхнет тленно -
        простая тайна единства.
        Под шелест трав у ног, под пенье
        в заборе ветра - свист и звон -
        о жизне-смерте-становленьи
        преобращающий закон.

        Мы, кто сомыслить ей не смеем,
        - от душ, от трав, до пыли плит -
        светильник, сытимый елеем,
        в котором общий дух горит.
        Пока еще то пламя тлеет,
        всепроникая естество,
        в светильнике не оскудеет
        духовной плоти вещество.
        Не тот, кто бренного дыханья
        с благоуханием ветров
        сорастворил благоуханье, -
        в ком умер мир живой - тот мертв.

        *

        Невинно веруют живые,
        что нет мертвее неживых,
        не видя тени гробовые,
        дыхания не чуя их.
        И если мертвых целованье
        почувствуют на лбу своем,
        воскликнут только: наказанье
        - кто дверь! (- окно!) - со сквозняком!..
        Но - сами этого не знают! -
        путеводимы волей их,
        солюбят с ними, сострадают,
        соделатели неживых.
        Как часто сам, уже у цели
        опасных дел, я постигал:
        те помыслы, что мной владели,
        мне в разум мертвый перст влагал.

        Перенасыщенную землю
        я вижу: тленьем персть пьяна.
        В ночном молчаньи часто внемлю -
        пылает зренье тьмой -она!
        Ловлю я тени без предметов,
        свечение вкруг них травы;
        - слова таинственных советов:
        стань вне и утвердишься в.
        И просвещается сознанье:
        чтосмерть игдеее предел?
        ее ли наименованьем
        определил я свой удел!
        И тело к тленью приближая,
        остря пять помыслов, пять жал,
        волненьем сердце утомляя,
        не смерть ли жизнью почитал.

        Не новой плотью (воскрешенья!)
        кость мертвая веками ждет.
        В веках мы копим дух - не тленье.
        Для смерти этот род живет.
        Искусство смерти, план предвечный:
        не прекращая плоть ее,
        стать в духе жизнью бесконечным;
        очищенное бытие.
        Когда шепчу жене любимой
        перволюбви первослова, -
        я тот же огнь неополимый,
        не убивающий едва.
        Когда я предков тайнослышу:
        стань вне и утвердишьсяв, -
        все тем же внешним солнцем пышет
        от этой перстной головы.
        Сын - по плоти отца - я перстен,
        духовен - в Прадеде - я внук.
        Чту обручальный стертый перстень
        на мудрости усопших рук.
        И не понять, в его сияньи,
        тот, кто носил его, - рожден
        или покинул мира зданье?
        и кто ты, смерть:онаильОн?

        Строку у жизни, как поэту,
        огнепригубит день до дна,
        и вот уже течет по эту
        явлений сторону - луна.
        Землетрясется мир трехмерный
        - трамвай промчался в дальний парк -
        не лязг ли ножниц непомерных,
        атропа, старшая из парк!
        Концом грозящих лязгом рань же,
        нацеливаясь ими в нить.
        Подруга, я ль услышим раньше
        твое старушечие:внидь!

        От шестигранья этой сени,
        где сыпятся шажки минут,
        сквозь стены, темные ступени
        широкой лествицы ведут.
        Из восхождений - нисхождений
        встает гномическая кручь.
        Двухмерные метутся тени
        внизу, разбрызгивая луч.
        Спешат. Куда спешат? - не знают:
        Гром улиц множит вихри лиц.
        Сутулясь, дробью пробегают
        и падают, исчезнув, ниц.
        Вся в пламени, дрожа от звона,
        стремится в дребезгах ладья
        по черным волнам ахерона,
        и в ней качаюсь в лад ей - я.
        Куда? в забвение? в бессмертье?
        Но вот толчок и все вокруг -
        без измерения, без смерти,
        качающийся теней круг.
        Что, это стикс уже? Из века
        на остановке выходить?
        Нет. Раздавили. Человека.
        Так просто: колесо - и нить.
        И видно теням: тень - виргилий
        надтем, прозрачен и поник.
        Над перстной грудой сухожилий
        венчанный лавром проводник.
        Наутро молвью шелестящей
        расскажет огненный петит.
        Весть о нещадной, настоящей,
        плеща, под небом полетит.
        В кофейной, опершись о столик
        над кем-то согнутым, шепча,
        безгласный перечень - синодик
        читает смерть из-под плеча.
        И шелест переходит в громы,
        в космические гулы тьмы.

        Уступами нисходят домы
        от - Неизвестное, до - мы.
        январь - февраль  <1936>

214[214. Текст «Сотом вечности», опубликованный в кн.: Священная лира (<Варшава>, Зарубежье, <1937>). Сборник, напечатанный тиражом 200 экземпляров, состоял из трех циклов: А. Кондратьев, «Вертоград небесный» стр. 3-8, Л. Гомолицкий, «Сотом вечности», стр. 9-16, и Георгий Клингер, «Жатва Божия», стр. 17-30.]
        Сотом вечности

        Три племени - три поколенья:
        не временем разделены -
        в стихиях, в буре по колени
        ведущие раздел - они.
        Три поколения - три дела:
        судьбою старшего стал меч,
        судьбою младшего стал матч -
        в ристалищ пыль - и лавр и тело;
        а нам достался луч, высот
        над миром чистые скрижали:
        Мы шли из века в век, мы знали
        высокий горный переход.

        На диком отрочестве нашем
        срок выжег огненный печать.
        О, смерти - кроющие пашни,
        тяжелокрылая - печаль.
        Был черноогненного феба
        дыханьем страх земли палим.
        А нам - волчцы златые: неба
        стезя: по ней ступали мы.
        Два черных кратера созвездных
        страж времени держал. Был ток
        меж ними огненный: не тек, -
        разил, соединяя бездны.

        Мы ждали жизни, а пока
        не в жалобу, не в мрак, не в плети,
        но в мудрость шли нам апока-
        липсические годы эти.
        Прозрачнясь, мы теряли вес,
        пока учился смертник ползать.
        Нашли божественную пользу,
        вне-временье открыли в без-.
        Мы знали труд: на трут ударом
        кидать в прозрачный крин-ладонь
        свет, и труда высоким даром
        фаворский высекли огонь.

        Обвившись диким виноградом,
        на острове лежали мы,
        цари желаний, вертоградом
        всех мудростей услаждены.
        Тот - руки погружая в воды,
        тот - погружаясь в облака, -
        о том, что перстность, как река,
        о том, что дух - венцом свободы...
        Томящее к полету прах,
        предведенье, предвоспаренье!
        Пир символов, тайнореченья
        кимвалы - крыл словесных взмах.

        Взлетает камнем тяжкобелым
        на бездный край ночной луна,
        над понтом лунным точно мелом
        черта земли обведена.
        Там между дымными холмами
        в полях посеяно зерно:
        уже касается костями
        земли, до них обнажено.
        Но прорастает в воскресенье
        росточек, мысленная тень,
        давая знать о том волненьем,
        тревожащим живущих день.

        Пласт связок - кровеносных стеблей
        - с душой неразделенный труп -
        я чую ночью влагой губ
        то веянье: грядут, на мебель
        садятся, видятся, шуршат,
        листают на столе страницы;
        сияний мысленных праща
        творя в молитвенном творится.
        И сей костей живых орган
        гремит симфонией в селенья,
        где воскресенья чает круг
        в меня вселившейся вселенной.[Вошло, как самостоятельное стихотворение в «Ермий»,
№ 240.]

        Тут область вечности цветенья.
        Из лоз библейских бьют ключи
        молитвенного омовенья:
        врат галахических ключи.
        С чертами ликов человечьих
        львы ариэли стерегут
        нестрастие замшелой речи,
        сей взмах - в благословеньях - рук.

        Воочию нетленье дыма
        могильного растет в слова,
        в орнамент - и уже над ними:
        - в шум: бури лиственной права.
        И агадическою серной
        символ резвится в голубом,
        ползет на небо точкой с?рной
        знак древний, ставший светляком.

        Уставший Богом род: иаков,
        уставший с Богом спор вести.
        Нам, новым - солнц пустынных, знаков
        синайских молний не снести.
        Арф вавилонских также внове
        нам тяжесть в тяжести оков.
        Они же, ветхие в сионе,
        для них все это - пыль веков.

        *

        Семижды ложем океанов
        был сей равнинный круг осок.
        Пал на хребет левиафанов
        здесь первый ноев голубок.
        Пласт мела прободен могучим
        здесь бивнем с повестью рун о
        том, как в небо взято тучам
        вод мезозойское руно:
        плывет в земных веков жилища
        стадами белых черепах,
        и катятся уже с кладбища
        копытам козьим черепа.
        И желтым зеркалом - веками
        над понтом рунным отражен,
        ковчег здесь вел вчера над нами
        к парнассу туч девкалион.[Вошло как отдельное стихотворение в «Ермий» - № 219.]

        Теперь на россыпь кучевую
        кронидом окремненных волн
        в свою пустыню кочевую
        с семьей нисходит молча он.
        Прозрачнодымным блюдом яблок
        всплывающий парнасский склон.
        Ковчег отчаливает, в облак
        редеющий преображен.
        Мельчает понт. Из вод уступы
        растут - гранитновлажный сон.
        И родину - сей ил, те трупы -
        не узнает девкалион.
        Вот на брегах своих воздушных,
        семьею белой окружен,
        поник омытой влажной суше
        девкалион, дев - кали - он.

        Зодиакальным поворотом
        лоб холодит отзвездный ветр,
        смертельным покрывают потом
        соитья вещие планет.
        Космический застывший хаос,
        доличный огненный песок,
        коловращенья тайны на ось
        земли наброшенный поток.
        А разум! кто какою силой
        взял пятипалой и поднес
        и бросил над пустым в воскрылый,
        дабы висеть ему по днесь!

        Где гадов клуб - корней кишащий,
        где глинка божья, человек
        в аллегорические чащи
        стремит олений мыслей бег,
        там только - сердцем перстным девий
        пред вечным ужасом спасен:
        ему объятьями деревья,
        ему и звезды - токмо звон.
        Валов, прохлад благоуханье,
        земли отдохновенный мех,
        волов тяжелое дыханье,
        вихрь солнечный от вздохов тех;
        и в расколдованные чащи,
        в лес, от фиалок голубой,
        псалмы бормочущим, парящим
        незащищенною стопой -:

        *О, обиталище движенья, *виталище
        для тихих крыл! *полутелесные ра
        стенья *Ты благом взмахов усладил.
        *За гусли дикие природы, *цветник
                небес, несмертье трав -
                *отмеривший дыханью годы,
                    *аминь,
                  во веки, в роды
                      прав.[Начиная с «Где гадов клуб...» с изменениями - как отдельное стих. включено в «Ермий», № 239.]

1936

237[237. Журнал Содружества, 1937, № 6 (54), июнь, стр. 2.]

        Вращеньям лиственным внемли,
        ласкай стволы живые рощи:
        ты сам исходишь из земли,
        чем исходить ее берешься.
        Два корня белых - две ноги!
        бежавшие недвижья вечных,
        премудрой мысленной туги
        и с тайною нетленья встречи.

        Сколь те, стволистые, мудрей.
        Величественное дыханье
        (подобное телам морей,
        застывшим в мерном колыханье)
        качает, вознося, стволы
        в неисследимые просторы,
        где пирные цветут столы
        для трапезы бессмертных - горы.

        Примечания

        К разделу

«Стихотворения, не вошедшие в печатные и рукописные сборники или циклы и извлеченные из периодических изданий и рукописей»

        Кусок 1. Ср.: № 248, 229. Первые шесть строк повторены также в «Совидце».
        Кусок 2. Ср.: № 220.
        Кусок 3. Ср.: № 225.
        Неточная (персть) - здесь, видимо, образовано от «нет», а не от «точная».
        Кусок 4. Первые 4 строки - Ср.: № 229.
        Кусок 5. Строки 14-16 повторены в 6-м куске № 215 («Новоязычник»). 

        СОВИДЕЦ

[СОВИДЕЦ]

[Bариант неоконченной поэмы]

«...высоких зрелищ зритель»

    Тютчев

        Глава первая

        с Екатеринина канала[строка из «Возмездия»]
        взрыв прогремел - на мостовой
        след крови царской часовой
        стерег и кровь не просыхала
        дымок прошол проткал туман
        в нем бродят мрачно часовые
        Россия ж спит: в веков дурман
        опущены ресницы вия
        спит гоголевским страшным сном
        спит осужденново веселым
        витают карты над сукном
        чернеют вдоль дороги села
        неверна эта глуш шипят
        бубнят с перстом подъятым слухи
        идет недоброе шалят
        пугают в полноч люди - духи
        и вот опасною ночной
        той столбовою озорной
        закончив сделку взявши плату
        гостиниц опасаясь в ноч
        спешит в именье орендатор
        и с ним в пути меньшая доч
        любимица - отец бровастый
        жмет девочку: что Пузик! спиш?
        а ей забавен путь опасный
        коварная ночная тиш:
        гуляет в лицах отсвет медный -
        эскортом скачут факела
        глушится брички дребезг бедный
        мелькают призраки села

        в большой семье отцовской тенью
        она живет: все можно ей
        из вcех лиш в день ее рожденья
        ребенка! полон дом гостей
        по русской старине радушной
        стол ломится и казачок
        в косоворотке непослушной
        вихрастый потный сбился с ног:
        таскает взад вперед посуду
        и успевает между дел
        в саду как диск подбросить блюдо
        подкинуть жучке в хлебе мел
        как совладать хозяйке с домом
        все взять под глаз и на учот
        без рома пудинг но несет
        от повара пьянчужки ромом -
        а гости уж сидят в столовой
        вниз к взрослым доч сойти готова
        оправив первый кринолин
        от страха в губках нету крови
        на смуглой бледности одни
        ресницы детские да брови
        да взоры дикие черны
        и уж конечно предводитель
        холеным погрозив перстом
        не может щечки - жон ценитель
        не потрепать рукой с перcтнем
        да что ж и батюшка продушен
        моленной свежестью кадил
        вперед качнувшись грозно тушей
        ей в бок козою угодил
        тут и акцизник грузный туго
        в корсет затянут и мешком
        засевший Сабакевич в угол;
        на глыбе галстук голубком
        и ксендз из Пензы - прибауток
        любитель в карточных боях -
        простак мишень армейских шуток
        он в реч мешает бо и як
        по воздуху взметнув сутаной
        читает к случаю стишок
        слезу скрывает перед панной
        сморкаясь в клетчатый платок

        лиш выросши не без смущенья
        узнает доч зачем отец
        так праздновал ее рожденье
        ей станет ясно наконец
        и многие ево уроки
        ксендза наезды ну и так
        все недомолвки и намеки:
        отец католик был - поляк
        с Литвы мицкевичевской родом
        а день тот просто совпадал
        с неправославным новым годом
        отец по родине скучал
        был прадед или дед причастен
        к восстанью - внук же ренегат
        посмев предаться жизни частной
        на русской по любви женат
        в шкатулке с купчими до смерти
        он будет сохранять в конверте
        накрест завязано тесьмой
        с проклятьями семьи письмо
        в нем отрекалась мать от сына
        в гроб унося свой приговор

        но возвратимся к именинам
        на половину где простор
        для молодежи за гитарой
        в дыму от первых папирос
        где юн задор а речи стары
        где разрешается вопрос
        в неразрешимую проблему
        и где вплетается стишок
        в вольномыслительную тему
        в нигилистический смешок
        вот новым Писаревым Саша
        студент в высоких сапогах
        взлохмачен он нарошно страшен
        дам чопорных губернских страх
        о! дамы пензенские эти
        все примут навсегда всерьез
        а в сущности ведь это дети
        до Боклей Саша не дорос
        тут те же детские романы
        да то же Горе от Ума
        и Саша в робости картавит:
        - то Софья Паллна болна -
        и Лиза так же не по роли
        пусть сквозь лукавство а робка
        фраз грибоедовских пароли
        не сходят после с языка

        что ждет их: жизнь полна тумана
        как знать! меньшая доч одна
        гадает ночью как Светлана
        храбрей Татьяны хоть бледна
        вот колоннадой светлой свечи
        построилися в зеркалах
        в ушах запечной вьюги речи
        глаза слезятся дрож в руках
        и уж туманным коридором
        приближен суженый в упор
        он в красной феске с чорным взором -
        скорее зеркало о пол
        ещо дрожа моя Светлана
        как мертвенно в стекле лицо!
        перед свечой на дно стакана
        кидает легкое кольцо
        возникнул пузырек в колечке
        тончайшем огненном - слеза
        застлала (стонут духи в печке)
        прозрачным золотом глаза
        провеялась и вот в тумане
        двоящемся предстала ей
        картина: в белых одеяньях
        евангельских толпа людей
        глядят: из чрева гробовово
        мертвец выходит в пеленах
        исчезло и в тумане снова
        картина: вьется снежный прах
        косится крест забытый нищий
        в сугроб безвидный водружон
        вкруг деревенское кладбище -
        мой Бог! что значит этот сон
        сулит недоброе или свадьбу
        реши сновидец суевер!
        меж тем ее летучей прядью
        восхищен щоголь офицер
        звенящий шпорой адъютантик
        о ком с презреньем нигилист
        уж буркнул убежденно: глист
        отец же выразился: франтик

        да! франтик - только он сличон
        со всеми всех умней танцует
        и во вращенье вовлечон
        мир жуткое волненье чует
        пускай с презреньем штатским брат
        над ним смеется за плечами
        и дразнит щолкнув каблуками
        и изгибаясь: плац парад!
        пусть и отец - всево страшнее! -
        загадочно заговорит:
        что ж Пузик! Бог тебя простит
        но сердце девичье вольнее
        и ветра - так поют - полей
        вот послано уже о ней
        письмо влюбленным офицером
        но мать ево - не хочет знать
        не хочет слышать: всем химерам
        шлет грозно запрещенье мать!
        что кажется ему любовью
        то перед кровью - ветер чуш
        нельзя играть своею кровью
        их прадед министерский муж!
        был Константина адъютантом
        в Варшаве дед - поляков страх
        чей брат за барские таланты
        прославлен Пушкиным в стихах
        их род со знатью лиш роднится -

        и впрямь сказать сих двух кровей
        мешать бы не годится
        но как остановить детей
        они истории не знают
        и не желают вовсе знать
        препятствия лиш разжигают
        мечту - велят сильней желать

        тут романтической эпохи
        пристал герою смерти хмель
        иль на дела сменивши вздохи
        похитить милую в метель
        и обрученной обречонным
        венчаться в тайной облечонном
        полночном храме где пурга
        под куполом призраки носит
        и матери признаться после
        к суровым бросившись ногам

        но мой герой жил в век иной
        привык он с матерью тягаться
        упрямства подступом - тоской:
        он обещает помешаться
        иль пулю в лоб себе пустить
        и мать сердито пишет: быть
        по твоему но сделай милость
        невестки мне не представляй
        и вот заветное свершилось -
        открыт сердцам домашний рай
        но из семьи большой свободной
        в безлюдье перенесена
        казармы мужниной жена
        болеет скукою бесплодной
        муж ревностью ее томил
        боясь слепых ево припадков
        она скрывалась всех: не мил
        ей стал и дом отца - украдкой
        сначала плакала - потом
        привыкла: деньщика бранила
        бренчала на рояли шила
        скучая обходила дом
        томяся ожидала мужа
        он поздно приходил со службы
        ругал начальство и опять
        день новый начинал сначала
        все то же в круг: рояль бренчала
        шитье деньщик обедать спать

        однажды мужа сослуживец
        у них обедал - он привез
        из Крыма феску им в гостинец
        морской янтарь для папирос
        вот муж шутя встает с дивана
        пришла примерить феску блаж
        идет смеясь к жене - она ж
        вскочила вскрикнула
                                             Светлана
        ты вспомнила засветный страх
        и суженово в зеркалах
        исполнилось! прошол по коже
        нездешний холодок
                                           а он
        к ней - в феске все ещо - и тоже
        ее испугом поражон - -
        небытия тут покрывало
        упало на ее лицо -
        она сознанье потеряла

        а что пророчило кольцо
        злoвещим и нездешним вея!
        но жизни сон ещо страшнее:

        коптит тоскливая свеча
        вдруг от свекрови телеграмма
        муж пробежал и промолчав:
        в Яблонну приглашает мама
        нельзя ослушаться она
        не спит не дышит замирает
        как пред экзаменом бледна
        молитву тупо повторяет
        чем ближе встреча тем трудней
        тем длительнее дни и миги
        кипит Варшава перед ней
        театр - музей в тумане - книги
        в гостиннице чужая ноч
        и снова толкотня вокзала
        и голос сквозь туман из зала
        отрывист резок: эта? доч!
        в чепце старушка - точно по льду
        она идет к ее руке
        в руке клюка и на клюке
        висит платок - глаза кобольда
        холодный неподвижный взор
        в упор и изрекает строго
        невестке страшный приговор:
        ну поживи со мной немного

        уехал муж она одна
        живет с свекровью: под допросы
        ее подходит но вопросы
        не все понятны ей - вредна
        глуш пензенская так решает
        старуха и ее клюка
        в столицу сына направляет
        летают письма а пока
        невестка учится вязанью
        сопровождает на гулянье
        в набитый детворою парк
        еврея встретив с бородою
        старуха наровит клюкою
        ево задеть - бормочет: парх
        еврей в халате вид ужасный
        вид неизбежный этих стран
        он к вере приобщон опасной
        питаясь кровью христиан
        и с непривычки их боится
        невестка - вчуже жутко ей
        она придумала молиться
        чтоб не украл ее еврей
        из дома ни ногой - до ночи
        сидит и вяжет у окна
        иль чтицею - газету точит
        печать же русская полна
        рассказами о папе римском
        о Льве тринадцатом - почил
        и вдруг ей дурно - низко низко
        склоняется - летят ключи
        старуха с хладною заботой
        виски ей хладным камнем трет
        и сыну пишет: Ада ждет

        лампадка тлится у киота
        часов старинных отражон
        стеною стук - на них с косою
        фигуркой бронзовой косою
        Сатурн как смерть изображон
        как тишина зловеща эта!
        в ней жизнь готовится для света
        а свет каков он свет а мир
        все тщетно в нем - крушится прахом
        и призван он - совидец страхов
        уж к небожителям на пир 

        Глава вторая

        в передвечерний час когда
        уже склонялись в ноч светила
        а в Водолее восходила
        Сатурна грозная звезда
        да незаметно стал в зените
        жизнь разоряющий Уран -
        хотите ль вы иль не хотите
        рожденные под ним - из стран
        кидающий из жизней в жизни
        лишающий друзей - отчизны
        взлетающий перстом меча
        от постоянства отуча -
        в час тот с совидцами такими
        пришол на землю человек
        в морщинках с баками густыми
        со сросшеюся пленкой век
        мать на подушках приподнялась
        взглянуть на сына в первый раз
        и приглядевшись испугалась:
        слепой - совсем не видно глаз
        тут доктор ножницы кривые
        с комода помрачнев берет
        и делая шаги большие
        к младенцу сгорбившись идет
        мать вскрикнула а он смеется
        и ножниц ужас отложив
        на веки пальцы наложив
        их раскрывает - не придется
        прорезывать дитяти глаз
        подайте грудь ему сейчас -
        решает мать - забота снова
        как научить сосать такова
        но ткнувшись и поймав сосок
        сын присосался и без спроса
        грудь ручкой давит - наконец
        краснеет пуговочка носа
        отпал насыщенный -
                                             отец
        меж тем под дверью отирает
        глаза счастливые платком
        и курит в форточку потом
        на небо серое взирает:
        ноч петербургская бела
        под фонарем стоит прохожий
        бредет другой из-за угла
        на привидение похожий

        переведен в столицу в полк
        обзаведясь своей квартирой
        он понял в жизни легкой толк
        столичново пустово мира
        толк в кутежах гонящих сон
        в приемах шумных но отныне
        в сем вихре будет помнить он
        о кротко спящем в детской сыне:
        в предутренний вернувшись дом
        походкой непослушно тяжкой
        взглянуть придет он перед сном
        как дышет спинка под рубашкой
        рукой неметкой крест чертить
        и николаевской бородкой
        поцеловав ощекотить
        затылка вздрогнувшево щотку

        а жизнь свой движет круг и вот -
        в столице смутно муж на службе
        в кастрюльке геркулес растет
        спиртовки огонечек в луже
        молочной - пляшет голубой
        сын рад ему вдруг грохот вой
        под окнами копыта крики
        погаснул свет - наперевес
        опущены мелькнули пики -
        и опрокинут геркулес
        рукой хладеющей неловкой:
        с ребенком в кухню и на двор
        в швейцарскую а от спиртовки
        огнь ящерицей на ковер -
        слетел двоится разбегаясь
        предупреждением дымок
        провеял - спешно возвращаясь
        звонит отец и на порог
        едва ступив - тут стало глуше
        откуда гарь - поняв все вмиг
        он николаевкою тушит
        огонь и ищет где же Мик -
        где сын где мать и вот с кухаркой
        вниз чорной лестницей бежит -
        в коморке дворничихи жарко
        на блюдечке свеча дрожит
        в чаду завернут в плед поспешный
        ребенок в жениных руках
        их вид в трагическом потешный
        в нем смехом заглушает страх
        заботливо полунахмурясь
        он с ношей спящею домой
        идет с испуганной женой

        так первая промчалась буря

        и дальше чертит жизни круг
        как в осемнадцатом писали -
        коловращается: из рук
        отцовских на небесной дали
        меж дачных голубых осин
        кометы косу видит сын
        и бабушка в суровой муке
        к ним приезжает умирать
        благословляя молча внука
        ещо умеет крест послать
        с высокой точно стол постели
        ее костлявая рука
        (как ногти страшно посинели
        и вена вздулась как река)
        в квартире жутко и просторно
        звонки и шопот а потом
        ево в карете валкой чорной
        отвозят в хладный страшный дом
        где примут бабушки кузины
        старухи строго: их пасьянс
        стол мраморный с ногою львиной
        запретный лед - паркетный глянц
        лоб запрокинуть - над пуками
        люстр бронзовых круги картин
        ему готовят балдахин
        постель холодную как камень
        и он не дышит и не спит:
        гуляет ветер пол скрипит -
        с какою быстротою к маме
        он бросится когда она
        за ним приедет - за ушами
        потрогает тиха бледна
        нет дома бабушки и ново
        пуст незапретен кабинет
        где бабушка жила - в столовой
        в часах старинных жизни нет
        (потом узнает он: в час смерти
        остановилися часы)
        спокойно все но холод чертит
        круг тайны взмахами косы
        и чуя этот холод в паре
        с тревогой безотчотной в сон
        зловещий первый погружон
        он видит бабушку в кошмаре:
        клубок от кресла откатясь
        чернеет - бабушка на кресле
        все ближе неживей чудесней
        вдруг ставши вдвое - раздвоясь
        уж с двух сторон теснит - пылают
        глаза - круглятся и растут -
        проснувшись с криком подымает
        он дом - родители бегут
        лоб щупают - на свет спросонок
        кривясь в себя приходит он
        но свет погас и - тот же сон

        так фантастический ребенок
        растет - он вечно одинок
        (у матери все на примете:
        чтобы болезнь или порок
        не занесли другие дети)
        она товарищей ему
        игр хочет заменить собою
        следит что детскому уму
        занятно - вот в ночи луною
        ребенка поразился глаз
        она спешит уже тотчас
        к нему на помощь и рисует
        на стенах лунные моря
        небес таинственные земли
        вот к клавишам подсел даря
        импровизацией и внемля
        ему уж приучает мать
        слух детский к времени и звуку
        вот научился он читать
        и мать ему готовит муку:
        в ядь жизни подсыпает яд -
        отравленные им глядят
        со стороны на все явленья
        все приучась переживать
        - всеотвержения печать! -
        лиш силою воображенья

        столица хладная зимой
        прогулки с матерью в гостинный
        в час летний - финский брег морской
        парк павловский полупустынный:
        там на холме в древах семья
        стояла белых изваяний
        меж них резвилися смеясь
        не знавшие ещо страданий
        лиш отрок хиленький следил
        веков на ликах отраженье
        перстов у лир орлиных крыл
        полузастывшие движенья
        и руны каменных страниц
        и свиток циркулем пронзенный
        и слепота высоких лиц
        томили дух неискушонный
        потом и петербургский дом
        их тайной жизнью населился -

        а в доме заняты винтом
        бросая карту отклонился
        отец - неглядя отложил
        - пасс - папиросу - пасс - качаясь
        всплывали дымные ужи
        тиш - вдруг стакан простывший чая
        подпрыгнул на столе звеня
        смешалось в крике все и стуке
        и снова тиш - пасс-пасс - скользят
        по картам - мыслят мыслят руки

        уже по новому речист
        тут над сукном испачкан мелом
        сошолся бывший нигилист
        теперь чиновник - с офицером
        сначала - у сестры приют
        найдя - с брезгливостью с надрывом
        он жил: спор возгоревшись тут
        грозил окончиться разрывом
        не мог не побледнев взирать
        одним лиш видом разъярившись
        как Новым Временем накрывшись
        зять любит в кресле подремать

        (тогда мечтал он: как синица
        зажеч российский океан
        и приезжал отец в столицу
        спасать: попавши в ураган
        меж казаками - простирая
        свой зонтик пробивая бреш
        стоял бровями помавая
        шепча: са-баки его еш-)

        недоучась рожденный поздно
        таким шол в жизнь идеалист
        а в жизни: неудачи - мглист
        чиновный петербургский воздух
        им надышавшийся устал
        погряз в раздвоенности в частном
        и незаметно сам он стал
        таким акцизником бровастым
        и вышло что он был из тех
        на ком ненужности трагичной
        печать - не вкусит кто утех
        стыдясь удачи в жизни личной
        кто целомудрием своим
        понятием опасным долга
        врагам наскучил и своим -
        испортив жизнь себе надолго
        надолго или до конца
        племянник помнит взор склоненный -
        в движеньях бледново лица
        над карточным сукном зеленым
        зловещий ломберный отсвет
        и в лёте тех же помнит лет
        взметенный как костром зарею
        над миром красный облак-дым:
        пылало небо и под ним
        стояли дети не игрою
        сим зрелищем поражена
        была душа их - в этот вечер
        истории провеял ветер
        услышал мир: война -
                                               жена
        готовит мужа в путь походный
        мать сына в вихрь свинцовый шлет
        за годом чорным год голодный
        землистоликий настает
        в столице пасмурно и скупо
        лиш речи дерзки и вольны

        раз гость обедавший (за супом
        за кофэ тот же дух войны
        тень неотступная) как дети
        рассказывал бегут на фронт
        потом закрывшись в кабинете
        отец шагает взад вперед
        и курит в кресло погрузившись
        а со стены на мир озлившись
        поднявши правый эполет
        насупясь клочит баки дед
        портрет поблекнувший за синью
        полудымка ещо бледней
        вот сын вошол с отца очей
        не сводит и привлекши сына
        отец как с равным первый раз
        совет житейский начинает -
        он сгорблен - ус растрепан - глаз
        над смятою щекой блуждает:
        он мог бы - глухо говорит:
        здесь совершенствуясь чинами
        жить в безопасности и с вами
        но что ж - он убедился -: вы
        и без меня - а мне чины
        не нужны -
                             мало понимая
        слова ловя их звук глухой
        сын хочет что-то отвращая
        в судьбе - закрыть отца собой

        но произвел уж разложенье
        в нем книжный яд: отделено
        от дела в нем ево волненье
        как в грезе сковано движенье
        косноязычно и темно
        и безучастливый наружно
        стоит а перед ним отец
        твердит серея как мертвец:
        я не могу - расстаться нужно -
        осудиш сам меня потом

        и в хлопотах о переводе
        уже отец - уже в походе
        и брошен прежний мир и дом
        к кузине бабушки в именье
        сын с матерью приглашены
        вот Петроград зловещей тенью
        как призрак отплывает в сны

        ещо России лик мелькает
        в окне вагонном перед ним
        вот берег Волга раздвигает
        клокочет пароходный дым
        воззрившись ночью в темень в оба
        в огнях течот дракон речной
        на пристанях сухая вобла
        гармоника и женщин вой
        вой матерей что провожают
        хмельных рекрутов на войну
        а лодки с песней рассекают
        взлетая чайками - волну
        с икон огромных черноликих
        сурово тьма времен глядит
        и та же тьма во взорах диких
        тех провожающих стоит

        ещо увидит он усадьбу
        в ней бабы Оли силует
        в старинном траурном наряде
        из белой колоннады в свет
        одной ногой вперед ворчливо
        ступает - жолтая рука
        указывает палкой сливу
        упавшую в траву с сука
        столичному ребенку в диво
        все: ветер парк и эта слива
        ездой утешен верховой
        забыл он чорный час военный
        но в поле вот - австриец пленный
        пасет коров - в тростник пустой
        он дудку смастеривши свищет
        свирель сверлит - все дальше тише -
        постукивая в кость копыт
        пыльцу взвивая конь бежит
        деревнею опустошонной
        и обездоленной войной
        конь времени - из жизни сонной
        несет - проносит в строй иной 

        Глава третья

        ночами колыхался флаг
        багровый неба - там циклопы
        кидались громами -- в окопы
        ещо в которых не был враг
        прожекторы сникали: в тучах
        их обоюдоостра синь
        и в терны проволок колючих
        врастала пыльная полынь
        земля дрожала - эшелоны
        шли днями серые в пыли
        колесный скрип обозов - стоны
        из них как бы из под земли
        и тут же в местечковой грязи
        теленок жалобно мычит
        на сучковатом перелазе
        мальчишка пяткою сучит
        большеголовый белобровый
        жует свирепо хлеб воззрясь
        с вниманьем неземным коровы
        и в серый эшелон и в грязь
        этапный комендант шагает
        простукал палкой подскочил
        лавируя среди пучин
        текучих луж - сопровождает
        ево забавно семеня
        такс белый с видом адьютанта
        и бледный мальчик - сын: семья
        гостит сейчас у коменданта

        этап обходит он с отцом
        вот рапортует каптинармус -
        бросок - ладонь под козырьком
        тень на висок броском и на ус
        котел где варится горох
        усатый повар открывает
        и ложкой длинной вынимает
        на пробу порцию - не плох
        куда душистей и сочистей
        горох солдатский скучных блюд
        когда на скатерти их чистой
        в столовой чинно подают
        хоть не всегда в столовой чинно:
        все чаще тыловой народ
        бросает в пар спиртной и винный
        свой чорный непонятный рок
        всю ноч доносится в покоик
        где отрок спит - неладь попоек
        гитарный плач недружный крик
        нелепой ссоры вопль и грохот
        рыданье выстрелы и хохот
        и тиш повисшая на миг
        та тиш что громы заглушает
        в ней серце детское шагает
        споткнулось падает - отец
        во тьме нетвердою походкой
        бредет наткнулся наконец
        и николаевской бородкой
        колючей мокрой ищет лоб
        рукой дрожащей шаря крестит
        - не забывай отца по гроб
        и помни он не продал чести
        и сын босой за ним во след:
        - куда ты папа - «Бог с тобою»
        и разрешается слезою
        горючей пьяной пьяный бред

        иною ветряною ночью
        он пробуждается - воочью
        пред ним виденье предстает:
        у зеркала свеча сияет
        и дама косы оправляет
        со шпильками во рту поет
        кос незнакомки тишина
        и электрический их шорох
        сквозит эолова волна
        в соломенных наружных шторах
        но незнакомка кос извив
        последний вкруг чела обвив
        встает склонилась у постели -
        закрыв глаза не дышит он
        вдруг на щеке ево сквозь сон
        ее уста запечатлели
        душистый поцелуй - потом
        в прокуренной пустой столовой
        сидит он днями бледный новый
        послушает гитарный гром
        струны коснувшись неумело
        иль новое придумав дело
        шлифует ногти на руках

        а серая течот река
        солдатской лавы - извергаясь
        вулкан войны дрожит гремит
        мир лавой залитый горит
        и рушится с оси сдвигаясь

        вот мать вернулась из столицы
        (в назад ещо поездка) там
        перед отъездом помолиться
        в пустой зашла случайно храм:
        сквозь сероту забот дорожных
        припомнился враждебный ряд
        последних лет и дней тревожных
        (уже был смутен Петроград)
        жизнь прожитая безответно -
        и в жалости к себе слеза
        промглила сладко незаметно
        полузакрытые глаза
        в сей влажной мгле она не сразу
        увидела сквозь голубой
        луч на стене перед собой -
        как в саване воскресший Лазарь
        из тьмы пещеры выходил
        перед толпою поражонной -
        откуда так знаком ей был
        библейский вид толпы - в смущонной
        вдруг всплыло памяти кольцо
        гаданье девичье - кто знает -
        и помертвевшее лицо
        она в ладонях укрывает
        язык гаданья темен: вид
        простово образа сулит
        зловещее нездешним вея
        но жизни сон ещо страшнее

        был труден путь ее на фронт
        за поездом ее последним
        шли вести странные и вот
        в местечке служатся обедни
        гуляет красным ветром флаг
        над чорной улицей - толпою
        гвоздит в толпу сулитель флаг
        стуча в пустой помост пятою
        и вопли марсельез кружат
        все вкруг: посул топ пенье банты
        а в тыловом мирке кутят
        похмельный сон у коменданта
        здесь ежика в саду открыв
        и в чепчик детский нарядив
        совет потешный держат вместе
        как окрестить и спиртом крестят
        один советует назвать
        Рево тот - Люцией а крестник
        от спирта и заздравной песни
        пыхтя топочет под кровать
        след оставляет мокрой лапой
        волочит кружевной шелом
        меж тем на станции этапной
        бушует пьяный эшелон

        с кого то сорваны погоны
        кровь топот ног в пыли и стоны
        а комендант - докончен спирт -
        накрывшись полотенцем спит
        вдруг в дверь приклад солдатский ухнул
        и вваливаются на кухню
        в руках винтовки мрачный вид
        блуждает взгляд растерзан ворот
        оглядываются - где ворог:
        где кровопийца! - папа спит
        сын дверь от кухни притворяет
        идет будить: пап! пап! и груз
        безжизненный плеча качает
        а! что! - привстал: растрепан ус
        ево расправивши гребенкой
        покрыв охотничьей шубенкой
        продолговатость плеч встает
        и посреди солдат идет
        с привычным видом коменданта
        в окошке бледная семья:
        за ним потешно семеня
        такс белый с видом адьютанта
        в окно вдали толпа видна
        там рева грозново прибои
        смолкают грозно перед боем

        вот бурей - ротново жена
        на ней плащ детский перелетный
        в руке большой фонарь (свечи
        в нем только нет) - бежать в ночи!
        а ротный - невозможен ротный:
        он пьян кричал в толпу ура
        но слава Богу! писарь старший
        ево ведет - давно пора!
        бормочет ротный: бей - монарший -
        вперед - - в столовой под ключем
        теперь он заперт - писарь водит
        глубокомысленно плечом -
        ни в чем он смысла не находит:
        зачем полковник говорит
        в толпу - там щолкают затворы
        как раз на пулю налетит
        на шалую за разговоры - -
        меж тем в столовой стук окном
        все к двери - возятся с замком:
        дрожащих рук не чтут запоры
        но вот подался ключ и что ж
        в столовой никово лиш шторы
        воздушная проходит дрож
        и руки ротная ломает
        а под стеною пробегает
        с оглядкой бледный деловод
        за ним - они: их страх ведет
        дверями кухонными садом
        кладбищем полем в лазарет
        где в темных окнах сестры рядом
        стоят - лица на бедных нет
        тут фельдшер к ним - толстяк: круглятся
        глаза дрожит губастый рот
        вбегает - ну спасайтесь братцы
        смерть! началось - и сам вперед
        мячом танцует под ногами
        от пули воротник подняв
        туманом вьется над полями
        полусновидческая явь
        сквозь терны проволок колючих
        по тернам высохшей травы
        как призраки над ними тучи
        летят касаясь головы
        одна сестра платок пуховый
        поспешно с головы - в комок
        дороже головы платок
        прострелят жаль - платок то новый
        за руку сына мать влечот
        а сын так странно безучастен
        считает серце: нечет-чот
        разрознен разобщон на части
        среди живых он одинок
        их извне хладно наблюдает
        и лиш безвесный холодок
        ево - прозрачня - проникает
        тот внешний холодок потом
        в сновидческом глухом инертном
        хоть зрячем оснует свой дом
        и над одром провеет смертным

        бегут навстречу им окоп
        чертою ломанной змеится
        они в окоп как в тесный гроб
        сползают в черноту - укрыться
        чу выстрелы или сучок
        под чьей то тяжкою ногою
        и присвист и знакомый чмок
        и над окопною дырою
        зашолся лаем такс - за ним
        на лёте сизых туч - утесом
        тень - уголечком папиросным
        черты едва озарены
        и голос -: вот вы где сидите
        а этот дурачок - смотрите!
        - отец смеется - вас нашол
        от дома вам по следу шол
        заметлешился вдруг у сада
        зафыркал и пошол стрелой
        что вы тут делаете! Ада
        ну вылезай идем домой
        да все спокойно: страж до утра
        сам буйный эшелон несет -
        все хладнокровия расчот
        а ведь была одна минута
        я шол в толпу толпа ревет
        я ж с палочкой - - передается
        спокойствие в толпе волной
        и увязался такс за мной
        ему зачмокали он жмется
        а вот передние дают
        дорогу и круги идут
        затишья - тут еврейку тащут:
        как продают под властью вашей!
        за спекуляцию карать!
        я лезу медленно в карман
        ключ вынимаю открываю
        свой стол в нем ножик - разрезаю
        неспешно хлеб и им с плеча
        разрез с изюмом кулича:
        не хлеб - кулич и кто то сзади
        уж через головы: пошол!
        мой мой кулич! и смех прошол
        и все прошло  в ево разряде -

        ещо тревожна ноч хоть след
        не чертит в ней свинец залетный
        но бродит где то пьяный ротный -
        погибнет натворит он бед
        но у каково то солдата
        в руке винтовка и расплата
        за необорный грех веков
        невытравимый след оков

        та ноч откроет ряд опасный
        дней - только отрок им причастный
        на все глядит как сквозь туман
        как Достоевсково роман
        жизнь душу эту разъедает -
        он Достоевсково читает
        и все внедряется порок
        сновидных дней ночей бессонных
        призраков недовоплощонных
        укрытых демонов меж строк
        за окнами меж тем гранаты
        и выстрелов шальных раскаты
        там серый дезертир мелькнул
        и воют в пламени погромы
        горят усадьбы скачут громы
        кругом круглится око дул

        однажды пропылив задами
        к калитке самоход и вот
        в папахах - у папах цветет
        верх огненными языками -
        в углу винтовки прислонив
        на стол револьвер положив
        с отцом таинственные гости
        таинственный совет ведут
        невнятно голоса растут
        и наконец отец с часами
        к семье: оденьтесь пусть возьмет
        Мик теплый плед и в самоход
        а я на лошадях с вещами -
        не объясняя больше им
        их крестит и мешая дым
        автомобильный с пыльной тучей
        ощерясь дулами семью
        проносит самоход летучий
        с этапной кассою семью
        деревни и мосты мелькают
        под вечер пыльный городок
        их мостовою сотрясает
        и стихла тряска смолк гудок
        у цели - от ограды тени
        провеялись: фонарь потух
        и за оградою виденье -
        луною воплощонный дух
        цветущей яблони: там облак
        под лунной радугой и тут
        тово же естества и оба
        богорасленные цветут. 

        Глава четвертая

        был дивен этот переезд
        в кругу винтовок гайдамаков
        был дивен в темном блеске звезд
        вид снежных древ и чорных маков
        из щели тротуарных плит
        процвел веночек - мак багровый
        но вот начальник участковый
        полковник грузный семенит
        калитка хлопнула радушно
        радушный говорок на о
        герой польщон что клонит уши
        полковник к лепету ево
        меж тем тарелки подставляя
        рукою пухлою с кольцом
        а доч полковника - босая
        склонилась тут же над чулком
        домашней милой суматохой
        оказан путникам почот
        и сон уж новою эпохой
        на новом месте настает

        вот улицею пропыленной
        роится городок пред ним
        чугунный островок балконный
        над быстриною недвижим
        толкуют группки ротозеев
        подошвы шаркают гуляк
        и огненным с папахи вея
        мчит дыбя лошадь гайдамак
        герой наш после горькой соли
        выходит с пледом на балкон
        от Байрона и жолчной боли
        в себя впервые погружон
        до недр невнятных человека
        всему земному первый враг:
        библиотека и аптека
        на новой почве первый шаг
        те дни уже не повторятся
        когда тягучий перевод
        умел заставить задыхаться
        когда тяжолый переплет
        хранил страничный вей мятущий
        когда весна свой ствол цветущий
        из снов тянула и стихов
        к садам воздушным облаков
        когда со стен старинной башни
        предстал впервые кругозор
        и ветер этих мест всегдашний
        свой оперенный поднял спор
        и встали над низиной нишей
        на четырех холмах кладбища
        и белым голубем собор

        вон там в овраг сползает в паре
        с кустом с могильново чела
        с арабской надписью чалма:
        тут жили пленные татаре
        и до сих пор ещо монгол
        в чертах широких лиц мелькает
        тут конь стреноженный с могил
        траву колючую срывает
        за ветхой крепостной стеной
        другое дикое кладбище
        в дупло протлившееся нишей
        врос камень от веков седой
        с чертами ликов человечьих
        львы на надгробьях стерегут
        иероглиф библейской речи
        символ благословенных рук
        а по брегам оврага диким
        стоят враждебные гроба
        крестов грозят наклонно пики
        и здесь с могильново горба
        там ангел над стишком рыдает
        и омертвевшево Христа
        тысячекратно распинает
        крестов спаленных высота
        в овраге же слоится глина
        в колючих травах козий сад
        иософатова долина
        среди кладбищенских оград
        у мертвых области все шире
        над крышами живых листвой
        шумит о иномирном мире
        прапращур выросший ветлой
        на тленность вечность наступает
        как исполинский мавзолей
        с холма высоково взирает
        бойницей замок - в нем музей
        теперь пропыленный архивный
        недавно же руиной дивной
        стоял он - на камнях трава
        росла и плакалась сова
        тут кость с камнями участь делит
        лом разбивая улиц грязь
        пласт исторический шевелит
        где грузный след печатал князь[князь Константин Острожский - известный поборник православия в Польше XVI века - отец ево гетман литовский прославился своими победами над татарами]
        величьем прошуршав прозвякав
        в толпе линялополых жаков[жаками называли учеников академий - в Остроге была основана кн. Острожским первая греческая академия в противовес латинским иезуитским]
        канонов византийских страж
        в друкарню[друкарня - типография]  шествовал под липы
        взирать - приняв на лоб витраж -
        на гутенберговские типы[типы - печатные знаки]
        отец ево рубил татар
        тяжолым шаршуном отвесно
        а он оружием словесным
        бьет иноверное - друкарь
        с ним беглый Федоров[острожская типография была основана первопечатником Федоровым после ево бегства из Москвы]  в советах
        бессонных но сникают леты
        и деда дело слабый внук
        предаст чтоб снова коловратный
        истории поток превратный
        вернул стенам заглохший звук
        напев восточной литургии
        князь в гробе каменном давно
        ево дела вершат другие
        куют возмездия звено
        на католических руинах
        граф Блудов воздвигает тут
        оплот российский - институт
        святово братства[Кирилло-Мефодиевское братство несшее миссию просветительную и политическую: граф Блудов известный государственный деятель вел в юго-западном крае политику руссификации] - в пелеринах
        питомиц блудовских взрастет
        братчанок долуоких племя
        но и сей дуб лихое время
        военным вихрем просечот

        вот посреди гуляк зевак
        взлетая как по ветру листик
        уже гарцует гайдамак
        величественный гимназистик
        что в класс приходит со штыком
        гранату прячет в парту важно
        и романтическим огнем
        чей взор полутомится влажно
        ему влюбленные персты
        ласкают клавиш пасть - чисты
        в вечернем таинстве квартиры
        пускай ночуют дезертиры
        в могильных склепах шевеля
        средневековых мумий кости
        пускай уже дрожат поля -
        грядут неведомые гости

        просвищет первый соловей
        весной какой то в жизни каждой
        и лепестков душистых вей
        в предчувствии любовной жажды
        кладбищенский покроет сад -
        в сосне дремучей лунный взгляд
        геометрическое око
        и над раскидистой сосной
        над одинокой головой
        звезда провисшая высоко

        открыт толпе заветный парк
        парк в тихих парочках таится
        под шелестом древесных арк
        рябь лунная на лицах тлится
        наш отрок хиленький - герой
        тем временем с огромной книгой
        библиотечною веригой
        один справляется с весной
        с посюсторонним в пререканьи
        и входит в вечные слова
        величественные деянья
        в круженьи эта голова
        ему уже не плоть - не пенный
        плечей девических овал
        но образ гетовской Елены
        о любострастьи толковал
        и в гимназической пустыне
        на вечеринке где от ног
        скрипит и гнется потолок
        где в окнах парк дремучесиний
        куда один лиш барабан
        доходит - бухая - до слуха
        братчанке в розовое ухо
        он любомудрый вьет туман
        потертый локоть укрывая
        Платона бедной изъясняя

        когда приходит новый век
        все ветхое круша уносит
        недальнозоркий человек
        сей вещей тяжести не сносит
        все кажется ещо ему:
        вот он помыкавшись по миру
        вернется в милую тюрьму
        обжитую свою квартиру
        и все по прежнему пойдет
        мир непреложный служба гости
        но день пройдет пройдет и год
        чужбине обрекая кости
        возможно ли! воскликнет он
        в надежде беженской дорожной
        судьбой скитальца награжден
        не смея подтвердить: возможно
        так наша малая семья
        на берег выброшена чуждый
        все ждет на чемоданах - нужды
        лет полубеженских деля
        [(расформированный этап
        давно сдан в ящиках в казармы
        и нет давно казарм пожары
        и грабежи гуляли там)]
        давно с весами ювелира
        сдружилось золото колец
        вторая сменена квартира
        заметней горбится отец
        и мать - скрывая что седеют
        виски - все ниже все серей
        дни тянутся ночей страшней
        петлей затягивая шею
        пока однажды пулемет
        в ладоши плоские забьет
        плеснет как из ведра водою
        вдоль окон и зайдется лес
        окрестный пушечной пальбою
        такс за снарядом точно бес
        срывается - к нему взывают
        из погреба где ожидают
        борьбы сомнительной конца
        соседка с видом мертвеца
        поспешно крестится на взрывы
        - на грома летнево порывы
        так бабы крестятся - но вот
        утихли громы настает
        молчанье - кончилось! - и к чаю
        зовет сосед не замечая
        молчанье чем населено
        а кто то мучаясь задачей
        безмолвья заслонил окно
        и став за занавеской зрячей
        прислушивается - висок
        томит нездешний холодок
        ево блуждать не долго взору:
        вдали пролился плеск копыт
        солдат с оглядкою бежит
        приникнул сгорбившись к забору
        тут всадник: взмах и блеск - и вмиг
        шинель солдатская упала
        и шашки отирая жало
        глядит гарцуя всадник - лик
        монгольский страшен и немирен
        улыбкой торжества расширен

        опасна буря но тревожней
        ещо - затишье перемен
        когда все глуше все возможней
        непредставимый новый плен
        несокрушимою стеною
        жизнь окружает и растет
        что может новою весною
        внезапно рухнет через год
        дождется ль этово крушенья
        тот ротмистр что нашол приют
        на кладбище под склепа сенью
        иль пули дни ево сочтут
        и выведен из гроба ночью
        увидит звезды под стеной
        и прах взаправду гробовой
        покроет смеркнувшие очи

        а наш герой лиш начал жить
        порою этой необычной
        впервые начал он учить
        себя работой непривычной -
        ходить на склады: чорный труд
        потом покоя отупенье
        и два осталось впечатленья
        открытые случайно тут:
        он ранним утром ждал других
        рабочих - склад стоял высоко
        с ево холма в полях далеко
        был виден дождь: в столбах косых
        он шол в холмах прозрачной тенью
        и созерцая дымный ход
        под облаков стоящих вод
        герой познал самозабвенье
        сознанья проблеск пронеся
        в просекшем здешнее нездешним
        до разделения на ся
        до растворения во внешнем -
        на складе в тот же день герой
        клал на хомут хомут крутой
        из них кривую стену строя
        и вдруг строение такое
        неопытным возведено
        крушится на нево оно
        и что же - он без перехода
        в небытие перенесен
        и пробуждаясь мыслит он:
        жив но не смертной ли природы
        испытанная тьма и вот
        неощутимый переход
        ее от жизни отделяет
        движенья чувства дни места
        все горстью праха отлетает
        взять - дунуть и ладонь пуста

        неведомово ожиданье
        безбытья глуш и тишина
        приглохшее существованье
        знакомы тем чья жизнь полна
        вот как у нашево героя
        истории лихой игрою
        в такие дни сновидец ждет
        не дней загадок - ночи тайны
        лиш в сонной чепухе встает
        мир для сознанья не случайный:
        в смещонных планах отражон
        предавшись в опрометном мигу
        весь день он предвкушает сон
        как увлекательную книгу
        от снов туманится и явь
        в тумане он по жизни бродит
        как нежить вековая навь
        и правду дикую находит:
        а что как все что вижу я
        вокруг - премены и движенья
        создание воображенья
        игра двойная бытия
        закрыть глаза и вновь открыть
        и оборотней мир сметется
        и человек в ничто очнется
        как призрак оставаясь быть:
        та правда кажется в природе
        не только этих лет - окрест
        разлита в сумрачном народе
        в туманах этих диких мест
        в дыханьи вечером полыни
        Горыни плоских берегах
        в оврагах где белеет в глине
        людской ноги не знавший прах
        в недвижной дикости разлита
        в - движеньи быстрых перемен:
        наездов некогда копыта
        звучали возле этих стен
        шли орды мчалися казаки
        сменялись русские - поляки
        и нынче наш совидец уж
        следил как гимназистик - муж
        здесь в виде гайдамака мчался
        как шол немецкий здесь патруль
        петлюровец скрывался пуль
        как в самоходе здесь метался
        в мундире синем генерал
        как он под тем же кровом спал
        где через час над картой сонный
        сидел нахмуренный Буденный
        и шли буденовцы - три дня
        поток струился их багровый:
        кто в красном сам а кто коня
        покрыл попоной кумачовой
        семь раз равнинный круг осок
        был дымным зрелищем сражений -
        как исторических движений
        гулял здесь смертный ветерок
        и укачалася волна
        надолго ли - почти навеки:
        на 20 лет усмирена
        кровавой желтизной мутна
        и исторические реки
        вспять потекли в века в назад
        отмстит истории возврат
        опять здесь Польша - пролегает
        до этих пастбищ и холмов
        и космы вехам ветр качает
        среди болотных тростников
        с холма замковово крутово
        за их чертою виден флаг
        на зелени горит как мак
        и слышен выстрел часовово
        и мнится русским что они
        - кто их превратностей достоин! -
        не между двух великих воен -
        двух революций стеснены 

        Глава пятая

        все прошлое - места и лица
        граница змеем сторожит
        лиш изредка письмо как птица
        через границу прокрылит
        в нем дедушка рукой слепою
        любимой дочери ещо
        каракульку привета шлет
        но вот уж с траурной каймою
        неотвратимая пришла:
        от жизни - горсткочкой зола
        в письме портрет - старик бровастый
        да связка жолклая листков
        вязь неразборчивая слов
        строк польских дождик блеклый частый -
        проклятье матери - письмо
        что сын хранил до самой смерти
        (так дождалось оно в конверте
        накрест завязано тесьмой -
        возмездья: в правнуке обиды
        отмстятся рода) старый ксендз
        в костеле служит - панихидой
        чужой не облегчая слез
        так - что недавно было близко
        отходит поглощаясь тьмой
        и мать встревожена другой
        трагическою перепиской
        оборванный вдруг писем ряд:
        из ссылки пишет Саша-брат
        ещо он в памяти речистым
        в косоворотке нигилистом
        потом студентом и потом
        зеленой тенью за винтом
        теперь в засветной переписке
        обрел простую гореч ран
        рассказ безхитростный о близких
        преполовляется в роман:
        кто памятью ещо хранится
        младенцем - нынче уж успел
        полутрагически жениться
        он сам устал и постарел
        заметив старость вдруг - поникнул
        шол улицей ево окликнул
        возница с козел: эй старик
        и этот разбудивший крик
        вдруг все сказал и в самом деле
        старик - так просто: жизнь прошла
        вчера рожден а у купели
        уж плещут смертные крыла

        был с юности несчастен дядя
        любви неискупленной ради
        черта трагической любви
        наследуется нам в крови
        в своей жестокости дороже
        победной легкости чужой
        и первой буре роковой
        наш отрок предается тоже
        и повторяется беда
        в племяннике - горят сгорая
        начальной страстию года
        свой след на жизни оставляя

        все началось обычно: дама
        на слабость жалуясь в гостях
        бледна - ей предлагает мама
        минутку полежать впотьмах
        и в комнату ведет героя
        там на диване головою
        склонясь в измятой куртки ком
        она лежит - в ночи потом
        он долго в немоте вдыхает
        забытый ею аромат
        волос - уста ево горят
        он ими к куртке приникает
        насыщен мир видений чувств
        зарницы токи пробегают
        по телу - тускло озаряют
        в окне сирени чорный куст - -
        уж отрок пылкий жар влюбленья
        жар безнадежный познавал
        готов он снова на томленья
        на яд жестокий тайных жал
        но тут: нечаянным сближеньем
        неуяснимым подарен
        сердечным исполняясь пеньем
        нежданным чудом потрясен -
        все мало им теперь друг друга
        из тесново двойново круга
        не выходя они кружат
        по пустырям среди оград
        где липнет белена светами -
        точа чуть слышный аромат
        цветы татарника шипами
        в крапиве ржавыми грозят
        там в сорной огородной куче
        желтеет дикий помидор
        и плод они ево пахучий
        съедают - близости символ
        в развалинах стены как лозка
        сгибается цветя березка
        почти телесная бела
        и это тайный знак влюбленных -
        роднит он души а тела
        томит в мечтах неизречонных

        источник светлово тепла -
        - она с собой в поля брала
        растрепанную Раджа Йогу -
        так с компасом идут в дорогу!
        была та книга из таких
        зачитанных до дыр до пятен
        помадных оттисков руки
        но был таинственно приятен
        герою книжки этой вид
        она впервые отворит
        пред ним ево сознанья недра

        однажды вечером гроза
        застигла дома их лоза
        в окне сновала лились ведра
        струй по омолнийным кустам
        по стеклам - поминутно там
        то сада призрак появлялся
        то призрак комнаты где он
        рассказы дамы потрясен
        все ниже перед ней склонялся:

        превратный страшный человек
        муж: лик с небесными глазами
        в нем сочетался со страстями
        жестокими - ее побег
        с ребенком в армию сестрою
        она прошла войну и тот
        что смертью кажется второю
        безумный ледяной поход
        от кутежей кровавой корпии
        меж трупов бредовых дежурств
        разрозненность тупую чувств
        спасал блаженный отрок морфий
        в бреду столпотворился миф
        в оставленной больнице тиф
        - не отрасла ещо рунится
        коса: руна пушистый зверь
        над ликом где упрямо тлится
        свет опрозрачнивший теперь
        сквозь одиноческую стужу
        - она не подчинится мужу -
        пусть отнят сын чернит молва
        и слабостью порою слезы
        рождают горькие слова -
        символ таинственный березы
        в ней жив: как свет он вечно рос
        тушили а он рос упрямо
        от раджа йоги запах роз
        молитва пост - смолкает дама
        поникла - вот ее рассказ
        не отводя горящих глаз
        от лика бледново бледнея
        весь напряжонный он встает
        ладони на груди немея
        крестом стесняются и вот
        он опускается пред нею
        лбом к половице тяжелея
        чело как дар кладя свое
        не ей страданию ее

        гроза прошла душе не спится
        во тьме он своево лица
        блеск чует - в позе мертвеца
        лежит не пробуя забыться
        под утро он нагой встает
        сквозь спальню темную крадется
        родителей и в кухне льется
        вода - студеную он льет
        на плечи остужая тело
        вдруг легкие шаги - слетела
        на солнечный свободный плат
        в окне открытом тень - назад
        нет отступленья: он хватает
        край зановески начинает
        борьбу как Кадм стыдливо наг
        сквозь полотно он видит дамы
        взор удивленный - сжавши мак
        в ладони пробует упрямо
        она край плата ухватить
        но полотно не поддается
        и лиш на шве протлившись рвется
        от времени гнилая нить
        дыру руками расширяя
        в мрак кухни глаз ее глядит
        и поле битвы оставляя
        он расплескав кувшин бежит
        из смежной комнаты всем телом
        горя - лицом же смертно белый
        он наблюдает как она
        смутясь отходит от окна
        тут быстро быстро начинает
        он одеваться: как догнать!
        но слышит голос - это мать
        ево из спальни окликает
        мать недовольна уж давно
        сим увлечением опасным
        - к добру не приведет оно -
        впервые с сыном не согласна
        и не умеет он вместить
        как может детских превращений
        союзник - первых бурь влечений
        ево волнений не делить
        теперь в ево святой напасти
        необоримейшей - она
        враждебна первой взрослой страсти
        и ей в жестокости равна
        как объяснить: не верит мама
        что сыну явлена та дама
        с большово д и сын спешит
        вот под окном прошол - бежит
        весь день опять он пропадает
        под вечер с дамой отдыхает
        в тьме на диване - так молчат
        часами - вдруг как взрыв - свеча
        их всполошонных освещает:
        мать на пороге и встает
        скандал постыдный несуразный
        он онемевший бледный ждет
        конца сей бури безобразной
        от вещей дремы пробужден
        из планов внешних о земь кинут
        еще видения в нем стынут
        а дух нездешним сотрясен - -

        с высот пятами вверх полет
        на землю: плачущая дама
        слеза вдоль горьких губ течот
        в капоте со свечою мама -
        от вечностей как мелок шаг
        в фарс огорчонных смертных благ!
        и ночью темным огородом
        в оградах он бежал за ней
        в слезах - потом среди полей
        шла с узелком - на жизнь? на годы?
        скрывалась с шопотом: прощай
        касалась с ропотом: за что же
        а он твердил ты всех дороже
        решился я - за что! прощай
        решился я - прощай! иди же
        решился я - ушла но ближе
        ближайших - кровных - чем тогда
        ушла из жизни навсегда
        а он свой смертный лиш решает
        в обличьи Бога и людей
        невидимых: прелюбодей
        спор первый с Богом начинает
        в полях он эту ноч прожил
        и день - вторые сутки третьи
        колючих трав и бьющих крыл
        стрибожьих - кто то гонит плетью
        сквозь терны звездные шипы
        сквозь воздух золотой и синий
        жжет совесть горечью полыни
        горят гортань глаза стопы
        он весь в жару изнемогает
        но вызов некий принимает:
        ты давший душу отними
        бичуй провиснувший над нами
        палач с небесными глазами
        наляг коленом умертви
        в нейнет греха:онаберезка!
        и воплощая снов игру
        к березе он припал и слезка
        летит на лунную кору
        стоит размыканный бессонный
        на искупленье обречон
        греховности едва вкушонной:
        он здесь готов на смертный сон
        и в самом деле засыпает
        не смертным правда - мертвым сном
        измокшево в росе лучом
        ево рассветным пробуждает
        богозарея высота
        но где ж решонная где та
        кому моленья мысли жертвы
        ее уж ни живой ни мертвой
        пронизан горестью герой
        в продленной яви не увидит
        и только сонною мечтой
        но в темном измененном виде
        порою явлена она
        - то демон опрометный сна
        личиной милою пугает:
        вот лик ее в толпе мелькает
        вот тень сквозится на виске
        в гробу в соборе под свечами
        и он влечот ее в мешке
        по острым будякам песками
        споткнувшись падает под склон
        груз мертвенный за ним катится
        и стоном сотрясая сон
        он не умеет пробудиться
        над ним в сорочке со свечой
        отец сутулится: плечо
        он гладит спящему с опаской
        непонимающею лаской
        тень от пылающей свечи
        рукой по белым стенам водит
        отец растерянно молчит
        будильник с музычкой заводит
        чтобы утешилось дитя
        : ну что ты успокойся мальчик!
        и такт мучительно крутя
        дрожит от бешенства органчик

        так не минут эоны - лет
        раскручивается пружина
        отец стоит над горем сына
        и видно как он жалко сед
        как дряхл - от ставшей в нем повадкой
        неловкости дрожащих рук
        до наскоро надетых брюк
        смешной топорщащихся складкой

        Глава шестая

        в волчцах татарника свисает
        колдуя рыжим клоком шерсть
        где дух трагический блуждает
        лаская плачущую персть
        свершилось разделенье это
        как двойники стоят два света
        расщепленное страстью ся
        на в и вне двоится я
        пределы жития сдвигая
        себя противополагая
        коловращенью бытия

        язык обычново сознанья
        в том видит срок миропознанья
        когда дотоле детский дух
        мир принимающий как травы
        испив познания отравы
        во вне откроет зрак и слух
        испив познанья каждый отрок
        взволнованный взвихренный от ног
        до вихря взвеянных волос
        гуляет в пустоте адамом
        меж сонц омолнийных и гроз
        веков перепыленным хламом
        мир наг зияет в дырах твердь
        имен протлели одеянья
        и ищет новые названья
        адам встречая в поле жердь! -
        не имя наименованье:
        не жердь языческое жреть
        и в жерди древний бог косится
        так миф из имени творится
        так мир из имени растет
        так в имени дух новый дышит
        и персть атомную сечот
        и в ней иероглифы пишет
        но чтобы с Богом в спор вступить
        повелевать мирам царить
        над изменяющейся перстью
        достигнуть крайнево бессмертья
        и с ангелами говорить -
        миропознанья мига мало
        миропознанье лиш начало:
        биясь с молитвою о пол
        дух силится растет томится
        дрожа от хлада спать ложится
        плоть в позе мертвеца на стол
        в духовном деле не устанет
        и тут - мертвя сознаньем персть[упражнение в развитии концентрации внимания: лежа в покое исключать из сознания тело начиная от пальцев ног все выше - когда доходит до серца слышны в тишине ево удары но и оно уничтожается - так до головы - голова плавает в ничом - так и с головой - лицом тяжестью черепа вплоть до сознания которое само себя исключить не может: это переживание освобождения от тела превращение в дух - когда достигается легкость отвлечонная свобода]  -
        шипом язвящим грудь тиранит
        из розы многожалый крест
        но сон все так же неспокоен
        и влажно воспален и жгуч
        над спящим иномирный воин
        меж тем в руке сжимает луч
        зрак врубелевский полудикий
        полусвятой из тьмы вперен
        и просыпается дух с криком
        сном любострастным искушон

        он в облачном отвечном оном
        ум очищая вновь и вновь
        Добротолюбия законом
        российской светлостью стихов
        не очищается нимало
        напрасно все! молчит Господь
        ненасыщонной страсти жало
        кусает бешеную плоть
        и как помешаный он скоро
        оставит книги искус дом
        пойдет бродить - в углу собора
        падет распластанный крестом
        уже без мысли без надежды
        без чуда без любви без слов
        недавний бого-чтец и -слов
        теперь темнее тьмы невежды

        -------

        меж тем с трагедией в разладе
        гимназии тоскливый плен
        чьей зевоты не переладит
        миротрясенье перемен
        пускай с усердием не книжки
        но отсыревшие дрова
        зимою тащат в класс мальчишки
        чтоб ими поиграв сперьва
        - игра веселая: по классу
        поленья с грохотом летят -
        потом растапливать по часу
        свой класс - дрова пенясь шипят
        и заскорузевшие руки
        засунув в рукова сидит
        словесник - взгляд мутя молчит
        томясь от холода и скуки
        жестокой мрачною чертой
        обведена ево наука:
        родной словесности герой -
        злой лишности российской мука
        уничиженья вещий рок
        и сатирической трубою
        всеистязующий смешок
        над незадачливой судьбою:
        страшней он - формул - перемен
        когда стеснившись групкой жадной
        толпятся школьники у стен
        смакуя анекдот  площадный
        от них украдкой отдалясь
        герой наш уши зажимает
        ища таинственную связь
        меж тем чем дух ево сжигаем
        и непристойностью - в тоске
        что класс марает между делом
        на перемаранной доске
        исчерченной до глянца мелом

        ничто тоски той не взорвет:
        ни взрыв взаправдашный гранаты -
        находку школьник в класс несет
        блаженно пряча под заплаты
        пока на переменке толк
        он с другом между парт недрится
        вдруг гром все в класс: там: дым клубится
        и палец вбитый в потолок - -
        ни взрыв иной - извне: теснится
        из года в год здесь русский быт
        бедней ущербней и грозит
        судьба гимназии - закрыться
        вот в округ едет комитет
        родительский - отец оратор
        уж реч заводит но куратор
        бледнея обрывает: нет
        о ручку ручку потирая
        - то месть истории - сечот
        ладонью воздух повторяя:
        то месть истории! и вот
        нет русской школы мрачный школьник
        он предан лени на потоп
        в заборы упирает лоб
        иль в дымный потолок - затворник
        но и без школьных стен тоска
        сугубо душит как доска
        в покоик выцветший нисходит
        в дым папиросной пустоты
        взгляд выпуклый бесцветный бродит
        на струнах жолтые персты
        открыточки над головами
        тоскливой лишности печать
        гитара - топкая кровать
        и: га ва рила мени мать
        не-е ва дись сво ра ми
        а ночью стадко сжавши рот
        протопывая в темность с мыком
        - тот за трамбон тот за фагот -
        в круженьи семенит безликом
        бессловным стадком в улиц круг:
        сопенье топот и мычанье

        но в этой ночи одичанья
        герою послан странный друг:
        ни с кем не схожий он мечтатель
        от отрочества мудр и сед
        теософический читатель
        в юродстве мистик и поэт
        йог - практикует пранаяму[упражения в подчинении воле дыхания - жизненной энергии]
        маг - неподвижный пялит взгляд
        глаза вперенные упрямо
        слюдою чорною блестят
        он совершенств для плоти чает
        и избавления от тьмы
        язык санскритский изучает
        древнееврейские псалмы
        в углу ево светильник тлеет
        и мирро умащон чернеет
        беззубый череп и плита
        с санскритской тайнописью темной:
        любомудрящие места
        в микрокосмическом огромный
        космический надумный мир
        словесный непрерывный пир -
        с любомудрящими речами
        тревога духа входит в слух
        взволнованный томится дух
        сидят сближаясь головами
        друзья и нежась чорный кот
        в знак таро[таро-тарока древнейшая карточная игра занесенная в Европу через Испанию от арабов - теософам нравится производить ее из Египта на что нет достаточных оснований - колодой тароки пользовались для гадания знаменитые гадальщики маги и мистификаторы разных времен - четыре масти ее символизируют стихии: жезлы - огонь чаши - воду диски или бубенцы (отсюда бубны) - землю и мечи (пики) - воздух кроме тово в колоде имеются 22 символа собственно тарок - это: 1. фокусник (маг) 2. папесса (София) 3. императрица 4. император 5. папа (Вера) 6. влюбленный (Любовь) 7. колесница (Надежда) 8. правосудие 9. отшельник 10. колесо счастья 11. сила 12. повешанный (вниз головой) 13. смерть 14. терпение (время) 15. дьявол 16. дом Божий (молния) (гнев Божий) 17. звезда (звездное влияние) 18. луна (ужас) 19. сонце (близнецы) 20. суд (ангел воскресения) 21. мир (синтез тароки) 0. безумный (беспечно идущий над разверстыми пропастями и среди страхов - за плечами его котомка с мирским имуществом подверженным тленью)]  коготок вонзает
        и с улицы где ноч течот
        мык бессловесный долетает
        да друга мать - шуршит старушка
        страшит ее гробовый тлен:
        обходит вещую игрушку
        грозу житейских перемен

        дела бесед всенощных - службы
        духовной гордость головы
        он необычностью той дружбы
        доволен: аглицкое вы
        теснее их соединяет
        их все сближает: хлад зимы
        они трудятся - дровосеки
        от инея белеют веки
        у печки ночью тайна тьмы -
        на корточках среди фиалок
        в лесу весной они сидят
        и ноч своим пустым фиалом
        в мир изливает звездный град
        весь неба-свод законов звездных
        гороскопических ключей[ключом гороскопа называется зодиакальный знак стоящий на восходе]
        что льет на перстность водолей
        что замыкают книгу «э!»[друг предполагал «книгу великово э!» нечто вроде екклезиаста]
        гремя у бедер молний грозно -
        пред книгою небесной друг
        седины юные склоняет
        кощунственно перстом бодает
        таинственных символов круг -
        вот день и нагость процвела
        где сонце мечет знойным градом
        на пастбище где дышит стадо
        алеют дальние тела
        бьют над купаньем женским в небо
        по ветру белые крыла
        а их загар чернее хлеба
        нагой как дикий эфиоп
        в пределах ветреново рая
        друг - юный седовласый - лоб
        в жердь рулевую упирая
        плывет омыт и обожжон
        стих бормоча бхагавадгитый[Бхагавадгита - божественная песнь - мистико-законодательная песнь из индуссково эпоса Махабхараты - священная книга браминов]
        среди купающихся жон
        пусть прячут гневные ланиты
        плывут на остров голубой
        в необитаемый покой

        бежит река времен в извивах
        под их рукой теченье вод
        премудро и неутомимо
        так род течот столетьям в рот
        в пасть времени - и сбросив пояс
        ветр бродит берегом нагой
        плескаясь в тростнике ногой
        в песке перегоревшем роясь
        бежит река меж черепков
        прибрежных дынных черепов
        меж дымных огородных станов
        древесных голубых фонтанов
        бежит прохладная река
        тела людские омывая
        густея к вечеру пока
        игра на небе заревая
        в чугун поток не превратит
        тяжелый бронзовокипящий
        и он метафорою вящей
        в полночный стикс не побежит
        и потекут в том чугуне
        в каемке заревой тростинки
        и снова жердь шуршит на дне
        туман ложится вдоль долинки
        остужен тел горячих пыл
        и после поля улиц пыль
        мешаясь с пудрой в лица дышит
        визг женский шарканье вдоль плит
        тут руфь под дверью хатки спит
        и ноч косой ее колышит
        друзья молчащие идут
        в молчаньи продолжая труд
        их совершенново общенья -
        обменново мыслетеченья

        но трещинка уже сквозит
        у коловратности на службе:
        в их хладной в их надумной дружбе
        залог вражды горячей скрыт
        герою кажется все чаще:
        последней тайною богат
        друг укрывается молчащий -
        и подозрительностью вящей
        он уходя в себя - объят
        их разделяют не манеры:
        пусть друг играет в маловеры
        кощунственник среди «друзей»
        бестрепетный богохулитель -
        он тайны так хранит обитель:
        порочности ему мерзей
        лик плоский пошлости ушастой
        им соблазнительны контрасты:
        герой что не нарушит слов
        нечистой мысли не изринет
        в кругу их диком пьяном принят
        у богохулов богослов
        но без нево в попойках мрачных
        чреваты тайнами друзья
        и их чудачества удачны
        им в даре отказать нельзя
        ево ж бездвижность неизменна
        он бдит одной ноздрей дыша[при упражнениях в пранаяме по заветам йогов жизненная энергия впускается с дыханием через одну ноздрю и обойдя по кругу все тело выпускается в другую]
        но отвлечонная душа
        все так же неблагословенна
        и «святость» чувствует свою
        не в серце он - на плоском лбу
        и зависть ликом побледневшим
        в подвижнике уж процвела
        они ж в грехе своем кромешном
        творят веселые дела

        меж них один: в ланитах мохом
        покрытый рыжезолотым
        приветствует библейским вздохом
        и златоустый веет дым:
        в скрепленных проволокой латах
        штанов - очитый и крылатый
        в хитрописаньях искушон
        хранит (аскет хранитель жон)
        обет суровово молчанья -
        молчанья в юродстве мычанья
        забором ляжку ободрав
        нагой под мышкой смявши платье
        рысит в лесок мыча проклятья
        дивя базарных встречных баб
        и псы катятся под ногами
        с дымящимися языками
        то говорящий в нос: Декарт
        то отыскав колоду карт
        (всех уверяющий - крапленых) -
        то вновь гуляющий в эонах
        слова скандируя на изм
        (науки дряхлой утешенье)
        открыл векамуединизм-
        практическое становленье
        богов и равных им ученье

        и впрямь в сем юродстве заложен
        смысл протлевающих времен:
        в пучинах жизни непреложен
        отъединения закон:
        проявленный в живом и смерти
        отъединенный грустный дух
        все тлится в тленной бедной персти
        глубинный напрягая слух:
        скит или чолн уединенья[друг писал:  я сел в унылый чолн уединенья  и тихо тихо засвистал  уж бледный призрак разделенья  давно мне знаки подавал  вот ещо образцы писаний друга:  синеет даль - чернеет сталь - звенит хрусталь - а мне не жаль   залезть под стол мне хочется   мне хочется заснуть   но преспапье тяжолое   переграждает путь  в шкафу темно - стоит вино - открой окно - хочу на дно
                                        -----   мое сердце разбито в куски   как хрустальная ваза с цветами   и я клялся я клялся до чорной доски   упиваясь приливами жолчной тоски   не касаться предметов руками
                                       -----   я обошол пугливо стол   где труд нарядный серебрился   я в темный угол сел на пол   и трепетно беззвучному молился
  коротких мигов чорная рука   меня схватила за лопатки   и тонкий запах паука   напомнил мне что время кратко]
        тень Бодхи[священный платан Будды под которым Будда в уединении победил все искусы Майи]  или тень весла
        все пустынки ево спасенья
        где нет столетию числа

        вот созванный уедсобор[уединистический собор происходил в Остроге 14-20 апреля
1925 года - стенограммы ево сохранялись до последнево времени ]
        в набитой кухонке капустой
        сидят - семьею златоустой
        стоят - сосредоточен взор
        из тьмы пропахшей чорной кашей
        из бездн колеблющихся вер
        вперяясь в голубиность сфер
        над юродством крылящих нашим
        три друга - между них герой
        они - апостолами знанья
        пред ними - лиц суровый строй
        с печатью мрачново вниманья
        вот отрок с гривой золотой
        в руке евангелье? Толстой?
        нашедший истину познанья -
        когда решится говорить
        для регулярности дыханья
        попросит форточку открыть
        вот - с выцветшево снимка лица -
        за ним напружился борец:
        вперяется в свечу «отец» -
        с большим перстнем самоубийца -
        глубокомысленный юнец -
        и утомясь от умной гили
        и задышав ноздрями вдруг
        прикрыв ладонью чертит друг:
        сказать? друзья! - мы пошутили

        среди забавников зловещих
        тяжелодум честолюбив
        забаву в скуку обратив
        трактатом о духовной вещи -
        себя почувствовал герой
        на сем чудачливом соборе
        в дурачимых угрюмом хоре
        отсюда путь ево ночной
        в последнее отъединенье
        себе он предоставлен вновь:
        и дружба так же как любовь
        относится жизнетеченьем
        в проклятье памяти и в сны:
        один - в тьме внутреннево слуха
        (родители исключены
        телесные из жизни духа)
        он погружает в тьму томов
        богочитающее око
        в мечтехотя быстать пророком
        смесив писанья всех веков -:
        Да Хио Манавадхармашастра
        Коран Абот Таотекинг[Да Хио - Великое Учение Конфуция - - Манавадхармашастра - книга законов Ману - - Пирке Абот - главы принципов - агадический трактат (единственный) - Таотекинг - книга приписываемая Ляотсе]
        в вазончике очится астра
        преломлены воскрылья книг -
        от лествицы высот пылится
        зодиакальных чудищ твердь
        ведро тяжолое кренится
        скрипит колодезная жердь
        и в гул подземных струй стекает
        - где любострастия огонь
        авва Евагрий утишает[авва Евагрий подвижник IV века автор замечательново трактата о демонах (Добротолюбие т. I) - он до глубокой старости так был подвержен припадкам страсти что ночью спускался в колодез где лиш под утро застывший по пояс в воде освобождался от преследований бесов]  -
        веревка жгущая ладонь

        и вот в один осенний день
        листвой процветший но туманный
        он ощутил предотблеск странный
        и в нем - рентгеновидно тень
        своей полупрозрачной формы -
        тот отблеск рос в сиянье в свет
        и мира возгорелись формы
        прозрачнясь и меняя цвет:
        дымились полыхая травы
        звенела медная листва
        от этой непомерной славы
        кружась звенела голова
        все ослепительней жесточе:
        с каемкой огненною очи
        вжигались полевых цветов
        как угольки треща горели
        во сне же выстрелы гремели
        и речи непонятных слов
        так в муку обращаясь длилось
        но свет погас мир отгорел
        и время в нем остановилось:
        ни чувств ни памяти ни дел
        как будто все испепелилось
        застыло в мировой золе -
        над тьмою сонца светит точка
        и нет души лиш оболочка
        пустая ходит по земле

        не лишность как бывало в прошлом
        от скуки сером плоском тошном
        не гоголевский страшный сон
        в тоске перетомленной века
        но нетости оксиморон
        из конченново человека:
        бес-словный -весный весь сквозной
        тот на ково идет прохожий
        не замечая - кто похожий
        на всех: всем - левой стороной
        зеркальным плоским хоть трехмерным
        не существуя существом
        и бродит в мире тень пустом
        тень белая кровавя терны
        сидит на камне - неживой
        благословенней камень серой
        без-движья -душья -жизья мерой
        согретый сонцем под стеной:
        не греет сонце окружонных
        величьем книжных мудрецов
        души лишившихся и слов
        от близости с неизречонным

        Глава седьмая

        живет вне времени и мира
        блуждает нетый человек
        в посюстороннем дне - а век:
        давно оставлена квартира
        и как пещерники живут
        они в старинной башне: своды
        здесь точат слизкий пот и воды
        по стенам вековым текут -
        бездомных беженцев приют:
        в полу с решоткою окошко
        над бездной чорной гнется пол
        а лица в мраке - точно плошка
        дымит коптилка: пламень гол
        гол человек в постели парной -
        ветшает тлится нить белья
        дымок под своды самоварный
        течот от чадново угля
        укрывшись в самый чорный угол
        герой наш вздув коптилки уголь
        там занят магией: урок -
        пасьянс зловещий из тарок
        высчитывает гороскопы
        дух занимает вещий счот
        видений сна дневник ведет
        ткет безнадежней пенелопы
        из строк священных книг узор
        цветник - гномический ковер
        персть духом слова заряжая
        магнитным полем окружон
        во сне он видит тайны рая
        богов - прелюбодейных жон
        как ни клади магнита тела
        на север юг ли - тот же сон:
        плоть раскаленная до бела -
        в пяту язвящий скорпион
        в ключе он страшном гороскопа
        снов голубой цветет цветник:
        пир горний - возлежат циклопы
        тароки символы и дик
        надумный пирный их язык
        их пирной речью отуманен
        от страстной грезы сам не свой
        идет он бледен дик и странен
        по знойно белой мостовой
        чтоб у витрины фотографа
        где выцветает лбов забор
        случайно встретить географа
        вперившего блестящий взор
        во все что пыточно постыло
        в мир выцветающий окрест -
        и призрак-педагог уныло
        на мир подъемлет грозный перст:
        о месте сторожа мечтает
        завидном - в городском саду
        но непривычный перст к труду
        все наставительно блуждает
        над ним над городом глухим
        - с крыш безантенных вьется дым -
        волна в эфире пролетает
        проносит голос мировой -
        над сном космический прибой
        поющий голос вопиющий
        глаголющий о жизни сущей
        а здесь насупилась глуха
        чумная дич дрожит ольха
        белеет камень пыль курится
        и мертвый выглянув на свет
        шлет шляпой мертвому привет
        в душе желая провалиться:
        не видься - сгинь! и вурдалак
        призрак унылый педагога
        творится в водухе - дорога
        свободна мир постылый наг
        но снова чья то тень мелькает
        из прошлово мертвец встает
        упав в нем серце узнает
        тень милую - она! святая
        лучится нимбом голова
        виденье! -: улица пустая
        рябится сонцами листва
        и снова белой мостовою
        бредет не сущий нетый страх

        под ослепительной стеною
        соборной на пустых камнях
        нагретых сонцем утюгах
        отец крапивную цигарку
        жжот лупой но рука дрожит
        он полувидит полуспит
        рукав разорванный торчит
        а рядом такса - зверю жарко
        лик изможденный белый спит
        клюет он мудрым старым носом
        сфинксообразново лица
        уставясь в пустоту с вопросом
        но обоняя папиросу -
        и в дреме - чадную отца
        так с видом вещим мудреца
        дух безглагольный и безвестный
        клевал он днями у стены
        потом стучал в свой ящик тесный
        костями - воздыхая: сны
        предсмертные ево томили
        и в судорогах наконец
        скончался на полу мудрец
        ево под башнею зарыли
        в текущий и зловонный гной
        и после размышлял герой
        гностические размышленья -
        о переменах воплощенья

        и в размышленьях в мира ширь
        за 20 пыльных верст мечтатель
        пустился в ближний монастырь
        (бытописатель описатель
        тут показал бы: синь горе
        в березках холмиков отроги
        как из струения дороги
        столп водружон в монастыре -)
        но там искал вольномыслитель
        не умиленную обитель
        не буколический постой
        в семье священника (покой
        щемящий - ранний росный хмельник
        к пруду студеному босой
        крапивной стежкой - гудкий пчельник
        пустынножитья идеал
        что был излечен карой жал)
        нет - еретический писатель
        жил там в деревне: богочтец
        смутитель или врач сердец
        писанья вольный толкователь:
        народом полный сад и он
        в расстегнутой косоворотке
        в руке с евангельем: муж кроткий
        о чуде слово и - закон
        и на стихе от Иоанна
        покоя палец - недвижим
        (ввиду волынсково тумана
        холмов отображонных им)
        сей вдохновенный проповедник
        беседу-исповедь ведет:
        мягчайший братский исповедник
        сейчас в евангельи найдет
        текст нужный отповедь благую
        и губы братские целуя
        усов ласкание дает

        так услаждаясь отдыхая
        герой глядится в светлый лик
        и на прощанье удружая
        берется взять охапку книг
        провидца городскому другу
        (провидец дружбой окружон:
        все братья все друзья друг другу)
        и просветленный книги он
        - тяжолые томищи были -
        влечот в обратных планах пыли

        как много отроческих лет
        вершинных юных как вериги
        таскал на теле хилом книги
        философ богобор поэт
        и тяжкодум и легкосерд!
        запретных ведений красоты
        начальный любострастья класс
        каким порокам учат нас
        те переплеты и полеты
        их неразжованная жуть
        проглоченная вмиг страница
        прокрыливает память птица
        метафору - житейский путь! -
        но та пандорина шкатулка
        книг неразвязанный тючок
        привел ево в покой заулка
        на огражденный цветничок
        где не цветы екклезиаста
        цвели не гномы - просто астры
        да травки жидкое кольцо -
        на одряхлевшее крыльцо:
        старик сосед таким кащеем
        два шкафа под ключом хранил
        бывало вытянувши шею
        зацепит книжку хмур и хил
        и стоя мусля перст листает
        так сутки мог стоять подряд
        так говорят стоял Сократ
        вдруг посреди толпы смятенной
        восхищен виденьем вселенной
        так что ево ученики
        свои постельные тюки
        у ног ево расположили
        а он очнувшись мудр и тих
        перешагнувши через них
        продолжил путь в базарной пыли

        ужель возможен чистый ток
        ещо в стихах повествованья
        свирельный этот голосок
        онегинских времен преданья
        в цевнице рифм сквозистый вей
        предбытий жизней и любвей!
        печален страшен и отвратен
        разложенный на части вид
        в осколках лиры - пиерид
        и тот поэт нам непонятен
        и неприятен и смешон
        кто силится очарованья
        вернуть стихам повествованья
        ево осмеянный закон -
        но как же быть когда событий
        нам задан небольшой урок:
        любить со смертью спорить быть и
        сей властный презирать поток
        несущий разные явленья
        из мира нижнево вращенья!

        у старика соседа доч
        она присутствует с вязаньем
        при разговорах их - с вниманьем
        в метафизическую ноч
        взирается или не слышит
        на нитку нитку молча нижет
        порой лиш - мыслью смущена
        два слова проронит она
        и вот старик уже ревнует
        наклочась горбится и дует
        на пальцы и оставив доч
        и гостя убегает проч
        в обиде бормоча вздыхая
        пыль с книжки ручкой отряхая - -
        она молчит герой молчит
        крючок в крючок блестя стучит
        клубок под стол котенком скачет
        собравшись с силами герой
        ее забавит слов игрой
        и разговор от шутки начат
        он неожиданно растет
        они уже к реке гуляют
        их ветры вьюжные встречают
        мир белым инеем цветет
        она с открытой головою
        горя румянцами - вреда
        разгорячившимся собою
        не причиняют холода
        он в руковах ей руки греет
        он бледен замкнут говорит:
        что мертв весь выжжен и несыт
        ни жить ни верить не умеет
        и подойдя к речным брегам
        холодным прахом заметенным
        роняет ей: зачем я вам
        нет в мире пристани рожденным
        как я - под проклятой звездой!
        неубедительно и книжно
        звучит та правда - неподвижно
        она глядит в нево: герой!
        и вновь гуляют вспоминая
        встречались где уже они:
        в библиотеке сближены
        бывали руки их не зная
        друг друга - на балу большом
        сидели рядом - так тароки
        так числа вещи в мире сем
        тасуются владеют сроки
        таинственные той игрой -
        мистический вселенной строй!
        но в мистику не верит дева
        ребро адамовое - ева
        адаму в плоть возвращена
        и тут кончается она

        горят обветренные лица
        она глотает порошок -
        от ветра голова ломится
        за печкой пропищит сверчок
        и стон такой же долетает
        сквозь дверь из спальни старика
        и поцелуи разлучает
        из Блока темная строка
        потом с зимой сменяет Блока
        луны кладбищенской в кустах
        геометрическое око
        вперенное без мысли в прах
        поля их стерегут пустуя:
        герой боится посвящать
        теперь оплошно в тайны мать -
        свой первый опыт помятуя:
        кладбище поле лес овраг
        места их бесприютной встречи
        с оглядкой кутает он плечи
        соразмеряя с девой шаг
        не успевая соразмерить
        лиш слов порою и она
        уж замыкается бледна - -
        ему ж легко: не нужно мерить
        себя величием времен
        и в бурях сих целится он

        любовь их тлится задыхаясь
        уж не довольствуясь собой
        среди чужих домов скитаясь
        побег обдумывая свой
        и больше нету сил томиться
        от ложных планов ум кружится:
        в широкий мир вниз головой
        решает броситься герой
        скачок опасный неизбежным
        им кажется - она в слезах
        в разлуки горе безнадежном
        они прощаются в кустах
        но свершено - в окне вагонном
        несется в омуте бездонном
        кругла зловеща и хладна
        пустая белая луна
        в ее призрачные туманы
        (в них вещ уже не вещ а вей)
        уходят жизней и полей
        геометрические планы:
        вещественное тот же прах
        так спички обгоревшей взмах
        восьмерку оставляет в зреньи
        но все тусклей никлее след -
        так жизнь была и жизни нет
        в я новом тень воспоминанья
        лиш протечот порой бледна
        как сквозь дорожные мельканья
        зловещеликая луна 

        Глава восьмая

        вот он чертежник вот актером
        с бродячей трупой ездит он
        на полустанке мрачным взором
        в горящий семафор вперен
        на сквозняке за кассой сонной
        с дырявым пледом на ногах
        над зала пропастью бездонной
        бессонный укрощая страх
        он видит: ложной был мечтою
        сей путь и вот уж перед ним
        Варшава - тупо недвижим
        он под чугунною пятою
        повисшей с чорново седла
        стоит на площади бездомный
        пред ним холодный мир огромный
        чужой и каменный встает
        куда идти? но он идет
        среди цветных реклам шипящих
        средь улиц празднично кипящих
        идет: кружится голова
        от голода - бездомной ночи
        но мысль надменная жива
        горят безумной верой очи:
        он здесь лишеньем и трудом
        свой возведет на камнях дом
        и впрямь возводит но далеко
        ещо: в труде не видно прока
        пока ж на почте пострестант:
        отчаянные утешенья
        и Вислы мелкое движенье
        и сыпь песка и ток лопат
        и снов туманный вертоград
        вот он лопатою ломает
        замерзлый каменный песок
        сломав в пустую тьму бросает
        и рядом тот же плеск и ток
        сосед невидимый вздыхает
        лопату чистит и затем
        как он - безвидное бросает
        в метафизическую темь
        за Вислой первая сирена
        стенает скорбная - у ног
        белеет изморозь иль пена
        иль белый брошеный чулок
        и в облаке тумана сером
        уж различим двухмерный брат
        и слева та же тень за делом
        и плеск и снова стук лопат

        так в мраке утреннем лопатой
        ссыпатель висленских песков -
        под вечер в галстуке крылатый
        речей слагатель легкослов
        в собраньях тесных эмигрантских
        он принят равным только реч
        ево дика в диспутах братских:
        им избран мир а ими меч
        он к ним из планов иномирных
        нисходит прямо: богослов
        в гром политических немирных
        в толк поэтических в брань лирных
        страстей - смешение умов
        за чаем прений и стихов
        они решают: он толстовец
        они прощают: он юнец
        и он смолкает наконец
        хлебает чай непрекословясь
        под тенью меловых божков
        немой протоколист собраний
        хранитель их речей и брани
        потерянных низатель слов

        тут перед ним сквозь чьи-то строфы
        садясь за шумный ликий стол
        с улыбкой хладной Философов21
        фигурой сгорбленной прошол:
        сжав в пальцах острых папиросу
        уж острой речью обнажил
        все лицемерные вопросы - -
        он острый взгляд остановил
        на новом госте: улыбаясь
        преувеличенно склоняясь
        с неясной лаской руку жмет
        впрямь или в шутку - кто поймет

        так мрится жизни навожденье
        но в этих бедах в этих снах
        в тяжолых ноющих плечах
        идет благое становленье:
        душа становится видна
        и он с волненьем замечает
        с какой свободою она
        беседует за чашкой чаю
        знакомясь - твердо помнит звук
        своей фамилии незвучной
        с какою зоркостью научной
        своих не смешивает рук
        с руками разными чужими
        в пожатий встрясе и зажиме
        заклятьем внешней пустоты
        заклят призрак недавний нетый

        и вот сбываются мечты
        мирочком суетным газеты:
        оплаты нищенской закал
        петитом чья то кровь и беды
        в столовке даровой обеды
        где рядом бывший генерал
        с чужой тарелки доедает
        украдкой слизкую марковь - -
        в решимости герой наш бровь
        чернильным палцем протирает
        и шлет - зовя в неверный рай -
        отчаянное: приезжай

        уже вокзал колебля птице-
        -центавро-змей парит-ползет
        уж в ленте окон реют лица
        бегут носильщики вперед
        уж извергая пар из зева
        вздохнуло обогнув перон
        тогда посыпалось из чрева
        помчалося со всех сторон
        в коловращении дорожном
        стоит затерян он но вот
        - и невозможное возможным -
        желанный образ узнает:
        как эти белые морщинки
        между бровей загладил зной
        на складках кофты кружевной
        ещо волынские пылинки -
        стран невозвратных перепев
        и он в слезах лицо воздев
        влечот тугие чемоданы
        в свои изученные планы

        их извергает лязг вокзальный
        в рев улиц шип рекламных жал
        отброшенный билет трамвайный
        дорогу им перебежал
        ее смущает вихрь движенья
        кругля глаза от изумленья
        она глядит на домы: там
        мираж сникающих реклам
        вот из бутылки непомерной
        огнями полнится бокал
        и сник и вновь призрак неверный
        огонь в пустоты расплескал
        все здесь минутно смертно зыбко
        мелькает бледный круг личин
        и тень размыканной улыбки
        секут блудящие лучи

        окружены призраков кругом
        они бегут она с испугом
        не отпуская рукава
        ево за ним спешит едва
        ее беспомощность упреком
        всех чемоданов тяжелей
        на нем повисла - нежно к ней
        склонясь глядит он ненароком
        провидя свой великий грех -
        вину за жизнь ее - за всех:
        вот пред женою наречонной
        не обручонной: так велит
        их бегства тайна - обречонный
        он открывает нищий быт
        от глаз родителей укрытый
        ветрами рока перевитый:
        этаж возвышенный в нем дом
        воздушный неправдоподобный -
        ну растворится в вихре сем!
        в нем - страх зачатия утробный
        от слов зависимые дни -
        газетных вымученных знаков
        но сны исполнились: они
        в сем фантастичнейшем из браков
        вдвоем но как же дух несыт
        как страшно тела насыщенье
        над бездной тютчевской висит
        их общей жизни навожденье

        но все - спеша в домашний час
        мнит серце -: вечно будет то же:
        сквозь дверь - хозяйки бдящий глаз
        за шкафом тесненькое ложе
        шипящий примус сад обой
        с метлой над горсточкою сора
        жена смущонная судьбой
        слезой развязанная ссора
        и в горечи - словесный сот:
        какой то фетик или кротик
        живот без жал живети - вот
        тож ума(и)лительное: вотик
        язык ласкательный благой
        что в поцелуях возникает
        в какой-то час обрядовой
        за мойкою волос за чаем
        с пеною мыльной поцелуй
        (все разрешая - долуокий)
        мешается: текут потоки
        вдоль губ солено-мыльных струй
        от плеска их не слышны громы
        не видно как во внешний понт
        армада полунощи - домы
        меж бездных ужасов плывет

        но исполняется тревога -
        все злей черней была она:
        вторично дрогнул дух - война
        уж мир от неба до порога
        горит: дрожит шатаясь дом
        крушатся исчезают страны
        крылатых чудищ ураганы
        карают громом и огнем
        вокруг все хаосом объяты
        бегут их кроет мрак ночной
        пылают дымные закаты
        пожарищ вещих над толпой
        спасая жизнь свою от грома
        с женой и наш герой спешат
        успел он захватить из дома
        фигуры чура - лар - пенат
        кривой раскрашенный их корень
        второю трапезою сыт
        из меда творога и зерен[обрядовая языческая трапеза которую живые разделяли с умершими предками - пережитки ее сохранялись в простом народе до последнево времени]
        теперь он их в пути хранит
        чур - вещей тенью прародитель
        и бледной смертной тенью внук
        пред кем Сатурн путеводитель
        и разрушенья дикий круг:
        равнины бомбами изрыты
        сожжонный поезда скелет
        края дороги свеже взрыты:
        могилы торопливой след
        вот опрокинутые пушек
        торчат призраки - вот поля:
        как белым пухом из подушек
        архивом устлана земля
        вокруг рассыпаны патроны
        и покатился под ногой
        шлем пустотою жестяной
        с ним - шляпа дамская вот стоны
        где лошади раздутый труп
        вот вырван с корнем мощным дуб

        скрываясь днем от стай железных
        в кустах - они в ночи точ в точ
        в подземных закоцитных безднах
        скитаются: безлунна ноч
        лиш знаки гороскопов звездных
        да вспышки дальних взрывов грозных
        да зарева сквозь дич и жуть
        опасный освещают путь
        бегут безумные тароки
        их страхи стерегут вокруг
        кому судьбы известны сроки?
        где путь где жизнь кто смерть кто друг?
        бегут спасая жизни тленье
        в своих заплечных узелках
        в движеньи мнится им спасенье
        но всюду неподвижный страх
        их окружает: смерть гуляет
        в дороге грабят умирают
        за самоходом самоход
        их обгоняет обдавая
        бензином - в мраке исчезая
        спеша как и они вперед
        они завидуют их крыльям
        но чаще все - к чему усилья!
        им попадаются задрав
        колеса в омуте канав
        как Дух низвергнутый - машины
        превращены - бензин сгорел -
        в железный мертвый груз махины
        и с них уж открутить успел
        колеса ближний хуторянин

        все диче вид ночных дорог
        и топкий под ногой песок
        но соглашается крестьянин
        их подвезти - пора! жена
        уж падает истомлена
        уж мужа - за нево в тревоге
        ее оставить на дороге
        молила: слезы при звездах
        стоят в расширенных глазах
        теперь она на воз взмостившись
        клюет на чьих-то узелках
        а муж - на жерди в воз вцепившись
        глотает сзади пыльный прах
        так вот где счастье Цицерона
        о коем Тютчев говорил:
        он на пиру богов он пил
        бессмертие из чаши оной
        что ж смертный! ты бы предпочол
        судьбу безвестную - крушеньям
        сон - смерти грозной дуновеньям
        и нектару - напиток пчол!
        а жердь седлать совсем не дурно:
        бдит мыслит нудит дух в беде
        подставив бледный лоб звезде
        он смотрит в тусклый глаз Сатурна
        куда ведет ево звезда
        зловещий жизни разрушитель?
        где смысл в судьбе такой? когда
        умилостивится гонитель
        ево неведомый - но вот
        пред ними быстрый Буг течот
        за быстриною неизвестной
        Волынь и там в избушке тесной
        ево родители живут
        живут ли что сулит свиданье
        уж не исполнилось ли тут
        девичье матери гаданье:
        средь нищих чуждых диких мест
        бугор и наклоненный крест
        и как пред материнским домом
        он явится беглец с такой
        запретной тайною - женой!

        так мыслит он перед паромом
        снует меж берегов паром -
        в местечке мертвом переправа
        на бреге беглецов орава
        с ксендзами воз - подвижный дом
        катится на паром накренясь
        за ним - они: плывут и пенясь
        меж брегом и паромом вал
        песок волынский облизал

        поля в кустах лесок сосновый
        песчаный путь кряжистый вяз
        вопят колеса - груз пудовый:
        ковчег с духовными увяз
        сутаны подобравши скачут
        ксендзы толкают свой ковчег
        герой решает: вот удача -
        попутчики и с ними бег
        сквозь лес по корням продолжают
        сутаны плещут помавают
        картина дантова совсем
        ксендзов он просит между тем
        взять их с собой: не служат ноги
        и страшен путь - жену на воз
        а сам он может у колес
        бежать за возом вдоль дороги
        но совещаются ксендзы:
        нет - труден путь а воз тяжолый
        в нем много клади и казны
        тут расступился лес и голый
        открылся путь шоссейный им
        ксендзы седлают воз хлестнувши
        коней - молитву затянувши
        во тьме скрываются лиш дым
        провеял пыли - призрак ночи
        да воз вдали дорогу точит

        жена стоит: в ее глазах
        уж не мольба не боль не страх -
        какой то древнею личиной
        лицо застыв искажено:
        как в маске жуткою пучиной
        глаза темнеют и пятно
        от жажды чорных уст кривится
        полубеззвучным пить и вот
        ему сквозь маску эту мнится
        довечный огненный исход
        он лоб пылающий губами
        ласкает - двое под звездами
        на сотрясаемых камнях
        под громом вьющим нижний прах!
        подруга верная в скитаньи
        в бездомьи мировом! вот в чом
        нерукотворный смертных дом:
        предвестий вещих оправданье
        дом странствий в гороскопе - в нем
        судеб неведомых игрою
        полны - нездешним мраком кроя -
        посюсторонние поля
        дом странствий - ветхая земля 

        Примечания составителей

        Совидец. Печатается по машинописи, посланной автором В.Ф. Булгакову 7 декабря 1940 г. (собрание Русского культурно-исторического музея, ГАРФ, ф. 6784, оп. 1, ед. хр.
48, лл. 13-25 об). Новая орфография (с индивидуальными изменениями Гомолицкого). Ср. также машинопись с рукописными поправками автора (1940), Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi (Прага). Архив А.Л. Бема, cтихотворения Л. Гомолицкого. Рукописи Гомолицкого. №15.
        Эпиграф - Тютчев, «Цицерон».

        Гл. 1
        ресницы вия - отсылка к повести Гоголя «Вий».
        Сабакевич - отсылка к «Мертвым душам» Гоголя.
        Бокли - Генри Томас Бокль (1821-1862), историк, автор знаменитой «Истории цивилизации в Англии», последователь позитивизма в методологии общественных наук.
        Софья Паллна болна - отсылка к «Горю от ума» Грибоедова.
        гадает ночью как Светлана...- отсылка к балладе В.А. Жуковского и ее преломлению в
«Евгении Онегине» Пушкина.
        Дядя Саша и оба описываемых здесь гадания фигурируют также в святочном рассказе: Г. Николаев <Л. Гомолицкий>, «Бабушкина елка», Меч, 1939, № 2, 8 января, стр. 8.
        похитить милую в метель - отсылка к пушкинской «Метели» («Повести Белкина»).
        Яблонна - пригород Варшавы.
        парх еврей - пархатый еврей (жид).
        кобольд - безобразный карлик-домовой.
        Лев XIII - римский папа, умерший 20 июля 1903, за несколько недель до рождения Льва Гомолицкого.
        к небожителям на пир - реминисценция стих. Тютчева «Цицерон».

        Гл. 2
        Сатурн и Уран - управители Водолея. Уран, рождавший детей-уродов, был отстранен от продолжения рода богов-чудовищ оскопившим его Кроносом. От каплей крови Урана родились богини мщения - эринии. Гомолицкий здесь вступает в диалог с поэмой Блока
«Возмездие».
        николаевка - водка.
        Мик - домашнее имя мальчика-героя поэмы.
        кометы косу видит сын - по-видимому, комета Галлея, наблюдавшаяся вблизи в
1910-1911 гг.
        бабушка в суровой муке к ним приезжает умирать - ср.: Г.Николаев, «Бабушкина елка», Меч, 1939, № 2, 8 января, стр. 8.
        винт - карточная игра.
        Новое Время - название газеты А.С. Суворина, являвшейся рупором правых, реакционных кругов общества.
        синица - отсылка к басне Крылова «Синица».
        ломбер - старинная карточная игра.
        баба Оля - пребывание в гостях у фрейлины «бабы Оли» описано в рассказе Гомолицкого (за подп.: Г.Николаев) «Навья трапеза»,Меч, 1937, № 1, 5-7 января, стр. 7-8.

        Гл. 3
        такс - один из главных персонажей в рассказе Г. Николаева «В такие дни...», Меч,
1938, № 16, 24 апреля, стр.5-6, в истории, повторенной и в данной главе поэмы.
        покоик - уменьшительная форма от «покой» (комната).
        эолова волна - ветер (Эол - властитель ветров в мифологии).
        в саване воскресший лазарь - отсылка к  11-й гл. Евангелия от Иоанна.
        Марсельеза - революционный гимн. Описывается обстановка Мартовской революции 1917.
        самоход - автомобиль.
        богорасленые растут - ср. строку «Богорасленые сады» в Эмигрантской поэме (Таллинн, 1936, стр. 5).

        Гл. 4
        гайдамаки - повстанцы на Правобережной Украине.
        радушный говорок на о - окающий говор.
        роится городок пред ним - описано прибытие в Острог в октябре 1917 г.
        иософатова долина - правильней Иосафатова долина - упом. в ветхозаветной книге Иоиля (III, 2, 12); кладбище для низших слоев.
        канонов византийских страж... князь в гробе каменном давно - речь идет о кн. Константине (Василии) Константиновиче Острожском (1527-1608). См. о нем: Митрополит Iларiон. Князь Костянтин Острозький i його культурна праця. Iсторична монографiя (Вiнiпег, 1958); Петро Саух. Князь Василь-Костянтин Острозький (Рiвне: Волинськi обереги, 2002).
        братчанок долуоких племя - ср. строку «блуждает в мире долуоких» в Эмигрантской поэме (стр. 6).
        гетовская Елена - Елена Прекрасная, прозреваемая Фаустом в колдовском зеркале, идеал женской красоты.
        Платона - во второй редакции первой части «Романа в стихах» (1938) было: Плотина.
        расформированный этап - это четверостишие вычеркнуто пером в машинописи.
        ротмистр что нашол приют на кладбище - Ср. упоминание о покойном Масловском в рассказе Льва Гомолицкого «В завоеванной области» (Журнал Содружества, 1935, № 11, стр. 14) и аналогичный эпизод в повести «Ucieczka» (Бегство).
        синий генерал - польский генерал.
        С.М.Буденный - командующий красной 1-й Конной армией.
        за их чертою виден флаг на зелени горит как мак - установленная мирным договором
1921 г. граница между Польшей и советским государством проходила в Остроге внутри города.

        Гл. 5
        все началось обычно: дама... - Ср. № 431.
        Раджа йога - одна из ступеней совершенствования в учении йоги, наука обретения управления собственным умом, путь самопознания, ведущий к достижению «великого самоуглубления». См.: Йог Рамачарака. Раджа-Йога. Учение йогов о психическом мире человека. 2-е изд. (Петроград: Новый человек, 1915), стр. 59. Ср. письмо Гомолицкого к А.Л.Бему от 22 февраля 1926.
        Ледяной поход - также Первый Кубанский, первая кампания Добровольческой армии против большевистского правительства (февраль-май 1918), начало Гражданской войны.
        меж трупов бредовых дежурств - возможно, намек на «Бредовский поход» 1920 г., ознаменовавшийся высокими человеческими потерями из-за эпидемии тифа.
        и в кухне льется вода - студеную он льет на плечи остужая тело - по-видимому, ироническая параллель к попыткам аввы Евагрия усмирения плоти.
        начинает борьбу, как Кадм, стыдливо наг - аллюзия на рисунок в книге Рене Менара Мифы в искусстве, старом и новом (С.-Петербург, 1900), изображавший Кадма, пришедшего нагим с амфорой за водой и замахнувшегося камнем на дракона.
        стрибожьих - Стрибог - бог ветра в восточнославянской мифологии.
        эон - «Вездесущее», «вечное» (древнегреч.), в системе гностической философии в эонах проявляется сокровенная сущность непознаваемого первоначала.

        Гл. 6
        зрак врубелевский полудикий - возможно, отсылка к работам Врубеля на темы лермонтовского «Демона».
        бежит река времен - отсылка к стихотворению Державина «Река времен в своем стремленьи...» (1816).
        Добротолюбия законом - Ср. автобиографическую заметку «Эмигрантские писатели о себе. IV. Л.Н. Гомолицкий»,Молва, 1934, № 5, 6 января, стр. 3 и статью:  Л. Гомолицкий, «Блок и Добротолюбие», Меч. Еженедельник, 1934, № 11-12, 22 июля, стр.
6-28.
        Да-Хио - Та-iо (Да Хио) - книга Конфуция «Великое учение». См.: «Та-iо, или Великая Наука Конфуция (Кунг-Фу-Тсеу). Первая священная книга китайцев. (Перевод с французского)», в кн.: П.А. Буланже. Жизнь и учение Конфуция. Составил П.А. Буланже. Со статьей гр. Л.Н. Толстого «Изложение китайского учения» (Москва: Посредник, 1903) (Мудрость народов Востока. Вып. 1), стр. 95-105. О своих занятиях Конфуцием в 1941 году, чтении этого трактата в оригинале и собственном переводе его на русский язык Гомолицкий писал В.Ф. Булгакову.
        Тао-те-кинг (Дао-де-дзин) - книга Лао-Цзы, фундамент даоистского учения. См.: Беттаки и Дуглас. Великие религии Востока. Перевод с английского Л.Б. Хавкиной. Под редакцией и со вступительной статьей профессора А.Н. Краснова (Москва, 1899), стр. 108-126; Н. Дмитриева, «“Пути и праведности устав”. Книга Лао-Тзе», Вестник Теософии, 1915, № 1-3.
        дымились полыхая травы - ср. стих. «Предгрозовые электрические травы» в Цветнике (Таллинн, 1936), стр. 7.
        родной словесности герой - злой лишности российской мука - речь идет о «лишнем человеке», герое русского реалистического романа XIX века.
        без-движья -душья -жизья мерой. - По-видимому, правильнее было бы: (без)-жизнья.
        грозит судьба гимназии - закрыться - русская гимназия в Остроге была закрыта в
1924 году, и Гомолицкий не смог пройти в ней полного курса обучения и получить аттестат зрелости. См. его письмо к А.Л.Бему.
        герою послан странный друг - Речь идет о Михаиле Рекало. Образцы стихов Рекало Гомолицкий приводит в своих примечаниях в этом романе.
        бежит река времен в извивах - см. примеч. к гл. 6.
        стикс - река Стикс, отделяющая землю от царства ночи.
        Руфь - праведница, героиня Пятикнижия, прабабушка царя Давида и праматерь Иисуса Христа.
        предотблеск странный - ср. : Л. Гомолицкий, «В завоеванной области», Журнал Содружества, 1935, № 11, стр. 14-18; № 12, стр. 17-20.

        гл. 7
        Декарт - французский философ (1596-1650), исходивший в своей философии из дуализма души и тела.
        Пенелопа - отсылка к «Одиссее» Гомера.
        там занят магией: урок - пасьянс зловещий из тарок - в «Святочных октавах» (1939,
№ 315) рассказывается о прототипе «Боженьки» в рассказе «Смерть Бога», который и приобщил автора к занятиям магией.
        гномический - относящийся к гноме (стихотворному изречению, афоризму).
        сей вдохновенный проповедник - возможно, речь идет о посещении В.Ф. Марцинковского.
        пандорина шкатулка - ящик Пандоры, источник всех людских бедствий.
        мусля - мусоля.
        пиериды - музы.
        но все тусклей никлее след - «никлее», по-видимому, образовано от «сникнуть»,
«поникнуть».

        Гл. 8
        пострестант - до востребования.
        мрится - замирает (?)
        где рядом бывший генерал с чужой тарелки доедает украдкой слизкую морковь - эпизод это включен в очерк:  Л. Гомолицкий, «Архитектурная Шехерезада», Меч, 1934, № 8,
24 июня, стр. 11-12.
        и невозможное возможным - отсылка к стих. А.А. Блока «Россия».
        понт - море.
        бездные ужасы - (прилагательное от «бездна») бездонные.
        закоцитные - адские.
        таро - древнеегипетская система тайных знаков, легшая в основу совокупностей (54 и
22) игральных и гадальных карт. См.: Эзотеризм. Энциклопедия (Минск: Интерпрессервис; Книжный Дом, 2002), стр. 815. Ср.: Папюс. Предсказательное таро, или ключ всякого рода карточных гаданий. Полное восстановление 78 карт египетского Таро и способа их толкования. 22 Старших и 56 Младших арканов. Составил доктор Папюс (С.-Петербург: Тип. «Печатный труд», 1912); Антонина Величко. Карты Таро. Без мистики и тайн (Москва: Скрин, 1998). См. также Лена Силард, «“Зангези” Хлебникова и Большие Арканы Таро», в ее кн.: Герметизм и герменевтика (С. Петербург: Издательство Ивана Лимбаха, 2002), стр. 312-323.

        Аннотации к авторским примечаниям

15.  Польский перевод последнего из процитированных здесь («Я обошел пугливо стол») Гомолицкий дал(1963) как свое собственное стихотворение (Czasobranie, P1,
271).

20.  Ср. Г. Николаев, «Навья трапеза»,  Меч, 1937, № 1, 5-7 января, стр. 7-8 и Г. Н-в, «Праздник Рождества», Меч, 1938, № 1, 7 января, стр. 7.

        Набросок начала 10-й главы «Совидца» (1940 г.)

        глава десятая
        (начало)

        землетряслись миры иные
        в прах обращался вавилон
        но снова каменные выи
        упрямо в небо вспучит он
        и вновь быть может балагана
        вход хором истин сотрясен
        мигнет неоном из тумана
        скользнет авто: спешит диана
        в кафэ где спит эндимион
        за чашкой нектара где мило
        бессмертный затвердив стишок
        следить в окно как брат мой иов
        прохожим тянет черепок

        и рядом в холодке кофейном
        свой освежает тонкий ум
        зоил страж муз перстом лилейным
        стихов размеривая шум
        - стихи! - смирeнные витии
        расщепленный атомный прах
        на: словоер-тихи - (с)тихи-с
        а тут они всe о стихиях!
        истории! -: роман? в стихах?
        стихи - черта воспоминанья
        непрочный лунный материал
        безумье - - и в стихах? роман?

        молньерезвяся и играя
        над линолеумом стола
        блестит злорадное стило
        небрежность рифмы отмечая
        тут - ритм стандартный там - вонзая
        с нажимом восклицанья кол
        се в архаический глагол

        вотще: зоилов кол смывает
        волна - роман в прибое строк
        ево поверхность ветерок
        метафорический взрывает
        то - колесо имеет ось
        он - льется влажный многобокий
        несметноокий все слилось
        в пучин разболтанном потоке
        и только скобки берегов
        кичатся равенством мудреным
        меж любомудрием богов
        и смертным им не умудренным

        перескажи ж нам богослов
        сих волн кощунственные кручи:
        изволь: на трапезе богов
        где взвеявши седины тучам
        ямб возливал из кубка Тютчев
        где смех Владимир Соловьев
        - гром гомерический - бросая
        набрасывал проекты рая
        где мрамор вдохновенных лиц
        сиял в потусторонней сини -

        зерном кормила голубиц
        розовоперстой длань богини
        и покатилося зерно
        на нижнего вращенья дно:
        сквозь все потопные глубины
        громопронзенные веков
        пророс убогий колосок
        у Бога из волынской глины
        и вот в ладонях растерев
        зерно внучатое бессмертью
        вкусил его не умерев
        подверженный любви и смерти? -
        бог? - отрок русский - -
                        на любомудрия отрог
        кого влечот от нив от рек
        где рог коровы воду пьющей
        крушит плеща тростник цветущий

        где холмики украсил град
        барашками покрытый яблонь
        где круглый розоватый облак
        садился в гесперидов сад
        и латинист с брюшком сократа
        снимал курчавою рукой
        солнцепронзенный плод ранета
        под град копыт по мостовой:
        там ливень конницы вздвоенной
        в машине обгонял Буденный
        а дщери сбор плодов златой
        в подол ловили выступая
        розовоперстою стопой
        бакхической
                            на поле рая
        средь огнеголубых цветов
        плыла с улыбкой беатриче
        и в юной философской диче
        Пан возлежал среди холмов
        и обращались гороскопы
        тайн недовоплощенных тропы
        созвездных чудищ и богов
        небесных пламенных кругов
        под хладным веяньем отзвездным
        дубы сгибалися лозой
        органом воздыхали бездны
        блистая нижнею грозой
        все шире все быстрей движенье
        в круговращенье вовлечон
        зря в волнах молний отраженья
        и буре поверяя чолн
        волненесется смертный слоги
        молитвы направляя в
        все соживущее: мир боги
        места двухдневный цвет любви
        бесплотная улыбка дружбы
        века дом собственные я
        все бездный вихрь сметая кружит
        развоплощая бытия

        круг жизни диче одиноче
        посюсторонее вокруг
        пустеет смертный рок пророча
        и смертный поднимает рук
        прозрачные от молний стебли:
        в них остов в перстности сквозит
        и оглушонный роком - внемля
        гроз рокотанью - говорит:

        кто ты свирепый мой гонитель
        откройся назовись кто ты
        и если ты за прошлых мститель
        насыться - те отомщены
        если божественный ты зритель
        на гомерическом пиру -
        пора: перемени игру
        если же лик твой обречонность
        та роковая предречонность
        слепой стихии с прахом спор
        будь справедлива - мутный взор
        свирепый дикий необорный
        усмешкою проясни чорной:
        и ноч - сменяя вещий страх -
        виденьем соблазняет прах

        так смертный молит
                                    но стихия -
        все злее молнии лихие -
        что ей до малости такой
        что он зовет своей судьбой:
        она веками сотрясает
        а человек - едва ль он сам
        природу счастья понимает:
        о если б языком громам
        подобным небо вопросило:
        что нужно вам? быть! спать!
                                                терпеть!
        как он ответствовал бы силам?
        ну вот вверху гремит - ответь

        Примечания составителей

        Печатается по машинописи, посланной Гомолицким В.Ф. Булгакову с письмом от 5 марта
1941 года, хранящейся в собрании Русского культурно-исторического музея, ГАРФ, фонд 6784, оп. 1, ед. хр. 48, лл. 26-27. Текст наброска предваряла просьба автора:
        вариант главы восьмой

      конец главы:
        после строк:

        «во тьме скрываются лиш дым
        провеял пыли -  призрак ночи
        да воз вдали дорогу точит»
        вместо 24 заключительных строк
        следующие четыре:

        одни под небом на камнях
        одни они стоят над бездной
        в ночи в которой вей отзвездный
        мятет смятенный нижний прах

        СОВИДЕЦ  II

        те дни уже не повторятся
        когда тягучий перевод
        умел заставить задыхаться
        когда тяжолый переплет
        хранил страничный вей мятущий
        когда весна свой ствол цветущий
        из снов тянула и стихов
        к садам воздушным облаков
        когда со стен старинной башни
        предстал впервые кругозор
        и ветер этих мест всегдашний
        свой оперенный поднял спор
        и встали над низиной нишей
        на четырех холмах кладбища
        и белым голубем собор

        вон там в овраг сползает в паре
        с кустом с могильново чела
        и с рабской надписью чалма:
        тут жили славные татаре
        и до сих пор ещо монгол
        в чертах широких лиц мелькает
        тут конь стреноженный с могил
        траву колючую срывает
        за ветхой крепостной стеной
        другое дикое кладбище
        в дупло протлившееся нишей
        врос камень от веков седой
        с чертами ликов человечьих
        львы на надгробьях стерегут
        иероглиф библейской речи
        символ благословенных рук
        а по брегам оврага диким
        стоят враждебные гроба
        крестов грозят наклонно пики
        и здесь с могильново горба
        там ангел над стишком рыдает
        и омертвевшево Христа
        тысячекратно распинает
        крестов спаленных высота
        в овраге же слоится глина
        в колючих травах козий сад
        иософатова долина
        среди кладбищенских оград
        у мертвых области все шире
        над крышами живых листвой
        шумит о иномирном мире
        прапращур выросший ветлой
        на тленность вечность наступает
        как исполинский мавзолей
        с холма высокого взирает
        бойницей замок - в нем музей
        теперь пропыленный архивный
        недавно же руиной дивной
        стоял он - на камнях трава
        росла и плакалась сова
        тут кость с камнями участь делит
        лом разбивая улиц грязь
        пласт исторический шевелит

        но и сей дуб лихое время
        военным вихрем просечот

        вот посреди гуляк зевак
        взлетая как по ветру листик
        уже гарцует гайдамак
        величественный гимназистик
        что в класс приходит со штыком
        гранату прячет в парту важно
        и романтическим огнем
        чей взор полутомится влажно
        ему влюбленные персты
        ласкают клавиш пасть - чисты
        в вечернем таинстве квартиры
        пускай ночуют дезертиры
        в могильных склепах щавеля
        средневековых мумий кости
        пускай уже дрожат поля -
        грядут неведомые гости

        просвищет первый соловей
        весной какой-то в жизни каждой
        и лепестков душистых ней
        в предчувствии любовной жажды
        кладбищенский покроет сад -
        в сосне дремучей лунный взгляд
        геометрическое око
        и над раскидистой сосной
        над одинокой головой
        звезда провисшая высоко

        открыт толпе заветный парк
        парк в тихих парочках таится
        под шелестом древесных арк
        рябь лунная на лицах тлится
        наш отрок хиленький - герой
        тем временем с огромной книгой
        библиотечною веригой
        один справляется с весной
        с посюсторонним в пререканьи
        и входит в вечные слова
        величественные деянья
        в круженьи эта голова
        ему уже не плоть - не пенный
        плечей девических овал
        но образ гетовской Елены
        о любострастьи толковал
        и в гимназической пустыне
        на вечеринке где от ног
        скрипит и гнется потолок
        где в окнах парк дремучесиний
        куда один лиш барабан
        доходит - бухая - до слуха
        братчанке в розовое ухо
        он любомудрый вьет туман
        потертый локоть укрывая
        Платона бедной изъясняя
        пока однажды пулемет
        в ладоши плоские забьет
        плеснет как из ведра струею[исправл. из:  плеснет как из ведра водою.]
        вдоль окон и зайдется лес
        окрестный пушечной пальбою
        такс за снарядом точно бес
        срывается - к нему взывают
        из погреба где ожидают
        борьбы сомнительной конца
        соседка с видом мертвеца
        поспешно крестится на взрывы
        - на грома летнего порывы
        так бабы крестятся - но вот
        утихли громы настает
        молчанье - кончилось! - и к чаю
        зовет сосед не замечая
        молчанье чем населено
        а кто-то мучаясь задачей
        безмолвья заслонил окно
        и став за занавеской зрячей
        прислушивается - висок
        томит нездешний холодок
        [его блуждать не долго взору:
        вдали пролился плеск копыт
        солдат с оглядкою бежит
        приникнул сгорбившись к забору
        тут всадник: взмах и блеск - и вмиг
        шинель солдатская упала
        и шашки отирая жало
        глядит гарцуя всадник - ][Весь этот кусок в квадратных скобках зачеркнут автором, а затем зачеркивание зачеркнуто.]

        семь раз равнинный круг осок
        был дымным зрелищем сражений -
        как исторических движений
        гулял здесь смертный ветерок
        и укачалася волна
        надолго ли - почти навеки:
        на 20 лет усмирена
        кровавой желтизной мутна
        и исторические реки
        вспять потекли в века назад
        отмстит истории возврат
        опять здесь Польша - пролегает
        до этих пастбищ и холмов
        и космы вехам ветр качает
        среди болотных тростников
        с холма замковово крутово
        за их чертою виден флаг
        на зелени горит как мак
        и слышен выстрел часового

        [все прошлое - места и лица
        граница змеем сторожит
        лиш изредка письмо как птица
        через границу прокрылит
        в нем дедушка рукой слепою
        любимой дочери ещо
        каракульку привета шлет
        но вот уж с траурной каймою
        неотвратимая пришла:
        от жизни - горсткочкой зола
        в письме портрет - старик бровастый
        да связка жолклая листков
        вязь неразборчивая слов
        строк польских дождик блеклый частый -
        проклятье матери - письмо
        что сын хранил до самой смерти
        (так дождалось оно в конверте
        накрест завязано тесьмой -
        возмездья: в правнуке обиды
        отмстятся рода) старый ксендз
        в костеле служит - панихидой
        [чужой][вымарано слово: чужой.]  не облегчая слез][Весь этот кусок перечеркнут, затем перечеркивание отменено. Далее вырезан кусок текста.]

        в волчцах татарника свисает
        колдуя рыжим клоком шерсть
        где дух трагический блуждает
        лаская плачущую персть
        свершилось разделенье это
        как двойники стоят два света
        расщепленное страстью ся
        на в и вне двоится я
        пределы жития сдвигая
        себя противополагая
        коловращенью бытия

        язык свободного[исправл. из: обычного.]  сознанья
        в том видит срок миропознанья
        когда дотоле детский дух
        мир принимающий как травы
        испив познания отравы
        во вне откроет зрак и слух
        испив познанья каждый отрок
        взволнованный взвихренный от ног
        до вихря взвеянных волос
        гуляет в пустоте адамом
        меж сонц омолнийных и гроз
        веков перепыленным хламом
        мир наг зияет в дырах твердь
        имен протлели одеянья
        и ищет новые названья
        адам встречая в поле жердь! -
        не имя наименованье:
        не жердь языческое жреть
        и в жерди древний бог косится
        так миф из имени творится
        так мир из имени растет
        так в имени дух новый дышет
        и персть атомную сечот
        и в ней иероглифы пишет
        но чтобы с Богом в спор вступить
        повелевать мирам царить
        над изменяющейся перстью
        достигнуть крайнего бессмертья
        и с ангелами говорить -
        миропознанья мига мало
        миропознанье лиш начало:
        биясь с молитвою о пол
        дух силится растет томится
        дрожа от хлада спать ложится
        плоть в позе мертвеца на стол
        в духовном деле не устанет
        и тут - мертвя сознаньем персть8-[В фигурные скобки поставлены сохранившиеся номера авторских примечаний. В данной машинописи наличествует текст только двух авторских примечаний.]
        шипом язвящим грудь тиранит
        из розы многожалый крест
        но сон все так же неспокоен
        и влажно воспален и жгуч
        над спящим иномирный воин
        меж тем в руке сжимает луч
        зрак врубелевский полудикий
        полусвятой из тьмы вперен
        и просыпается дух с криком
        сном любострастным искушон

        он в облачном отвечном оном
        ум очищая вновь и вновь
        Добротолюбия законом
        российской светлостью стихов
        не очищается нимало
        напрасно все! молчит Господь
        ненасыщонной страсти мало
        кусает бешеную плоть

        уже без мысли без надежды
        без чуда без любви без слов
        недавний бого -чтец и -слов
        теперь темнее тьмы невежды

        -------

        меж тем с трагедией в разладе
        гимназии тоскливый плен
        чьей зевоты не переладит
        миротрясенье перемен
        пускай с усердием не книжки
        но отсыревшие дрова
        зимою тащат в класс мальчишки
        чтоб ими поиграв сперьва
        - игра веселая: по классу
        поленья с грохотом летят -
        потом растапливать по часу
        свой класс - дрова пенясь шипят
        и заскорузившие руки
        засунув в рукава сидит
        словесник - взгляд мутя молчит
        томясь от холода и скуки

        но и вся школьных стен тоска[исправл. из:  но и без школьных стен тоска.]
        сугубо душит как доска
        в покоик выцветший нисходит
        в дым папиросной пустоты
        взгляд выпуклый бесцветный бродит
        на струнах жолтые персты
        открыточки над головами
        тоскливой лишности печать
        гитара - топкая кровать
        и: га ва  рила мени мать
        не-е ва дись сво ра ми
        а ночью стадко сжавши рот
        протоптывая в темность с мыком
        - тот за тромбон тот за фагот -
        в круженьи семенит безликом
        бессловным стадком в улиц круг:
        сопенье топот и мычанье

        но в этой ночи одичанья
        герою послан странный друг:
        ни с кем не схожий он мечтатель
        от отрочества мудр и сед
        теософический читатель
        в юродстве мистик и поэт
        йог - практикует пранаяму9
        маг - неподвижный пялит взгляд
        глаза вперенные упрямо
        слюдою чорною блестят
        он совершенств для плоти чает
        и избавления от тьмы
        язык санскритский изучает
        древнееврейские псалмы
        в углу ево светильник тлеет
        и мирро умащон чернеет
        беззубый череп и плита
        с санскритской тайнописью темной:
        любомудрящие места
        в микрокосмическом огромный
        космический надумный мир
        словесный непрерывный пир -
        с любомудрящими речами
        тревога духа входит в слух
        взволнованный томится дух
        сидят сближаясь головами
        друзья и нежась чорный кот
        в злак таро10 коготок вонзает
        а с улицы где ноч течот[исправл. из: и с улицы где ноч течот.] мык бессловесный долетает
        да друга мать - шуршит старушка
        страшит ее гробовый тлен:
        обходит вещую игрушку
        грозу житейских перемен

        дела бесед всенощных - службы
        духовной гордость головы
        он необычностью той дружбы
        доволен: аглицкое вы
        теснее их соединяет
        их все сближает: хлад зимы
        они трудятся - дровосеки
        от инея белеют веки
        у печки ночью тайна тьмы -
        на корточках среди фиалок
        в лесу весной они сидят
        и ноч своим пустым фиалом
        в мир изливает звездный град
        весь неба - свод законов звездных
        гороскопических ключей11
        что льет на перстность водолей
        что замыкает книгу «э!»12
        гремя у бедер молний грозно -
        пред книгою небесной друг
        седины юные склоняет
        кощунственно перстом бодает
        таинственных символов круг -
        вот день и нагость процвела
        где сонце мечет знойным градом
        на пастбище где дышит стадо
        алеют дальние тела
        бьют над купаньем женским в небо
        по ветру белые крыла
        а их загар чернее хлеба
        нагой как дикий эфиоп
        в пределах ветреново рая
        друг - юный седовласый - лоб
        в жердь рулевую упирая
        плывет омыт и обожжон
        стих бормоча бхагавадгитый13
        среди купающихся жон
        пусть прячут гневные ланиты
        плывут на остров голубой
        в необитаемый покой.

        бежит река времен в извивах
        под их рукой теченье вод
        премудро и неутомимо
        так род течот столетьям в рот
        в пасть времени - и сбросив пояс
        ветр бродит берегом нагой
        плескаясь в тростнике ногой
        в песке перегоревшем роясь
        бежит река меж черепков
        прибрежных дынных черепов
        меж дымных огородных станов
        древесных голубых фонтанов
        бежит прохладная река
        тела людские омывая
        густея к вечеру пока
        игра на небе заревая
        в чугун поток не превратит
        тяжелый бронзовокипящий
        и он метафорою вящей
        в полночный стикс не побежит
        и потекут в том чугуне
        в каемке заревой тростинки
        и снова жердь шуршит на дне
        туман ложится вдоль долинки
        остужен тел горячих пыл
        и после поля улиц пыль
        мешаясь с пудрой в лица дышит
        визг женский шарканье вдоль плит
        тут руфь под дверью хатки спит
        и ноч косой ее колышит
        друзья молчащие идут
        в молчаньи продолжая труд
        их совершенново общенья -
        обменново мыслетеченья

        но трещинка уже сквозит
        у коловратности на службе:
        в их хладной в их надумной дружбе
        залог вражды горячей скрыт
        герою кажется все чаще:
        последней тайною богат
        друг укрывается молчащий -
        и подозрительностью вящей
        он уходя в себя - объят
        их разделяют не манеры:
        пусть друг играет в маловеры
        кощунственник среди «друзей»
        бестрепетный богохулитель -
        он тайны так хранит обитель:
        порочности ему мерзей
        лик плоский пошлости ушастой
        им соблазнительны контрасты:
        герой что не нарушит слов
        нечистой мысли не изринет
        в кругу их диком пьяном принят
        у богохулов богослов
        но без нево в попойках мрачных
        чреваты тайнами друзья
        и их чудачества удачны
        им в даре отказать нельзя
        его ж бездвижность неизменна
        он бдит одной ноздрей дыша14
        но отвлечонная душа
        все так же неблагословенна
        и «святость» чувствует свою
        не в серце он - на плоском лбу
        и зависть ликом побледневшим
        в подвижнике уж процвела
        они ж в грехе своем кромешном
        творят веселые дела

        среди забавников зловещих
        тяжелодум честолюбив
        забаву в скуку обратив
        трактатом о духовной вещи -
        себя почувствовал герой
        на сем чудачливом соборе
        в дурачимых угрюмом хоре
        отсюда путь его ночной
        в последнее отъединенье
        себе он предоставлен вновь:
        и дружба так же как любовь
        относится жизнетеченьем
        в проклятье памяти и в сны:
        один - в тьме внутреннего слуха
        (родители исключены
        телесные из жизни духа)
        он погружает в тьму томов
        богочитающее око
        в мечтехотя быстать пророком
        смесив писанья всех веков -:

        и вот в один весенний день
        листвой процветший но туманный
        он ощутил предотблеск странный
        и в нем - рентгеновидно тень
        своей полупрозрачной формы -
        и отблеск рос в сиянье в свет[исправл. из: тот отблеск рос в сиянье в свет.]
        и мира возгорелись формы
        прозрачнясь и меняя цвет:
        дымились полыхая травы
        звенела медная листва
        от этой непомерной славы
        кружась звенела голова
        все ослепительней жесточе:
        с каемкой огненною очи
        вжигались полевых цветов
        как угольки треща горели
        во сне же выстрелы гремели
        и речи непонятных слов
        так в муку обращаясь длилось
        но свет погас мир отгорел
        и время в нем остановилось:
        ни чувств ни памяти ни дел
        как будто все испепелилось
        застыло в мировой золе -
        над тьмою сонца светит точка
        и нет души лиш оболочка
        пустая ходит по земле

        не лишность как бывало в прошлом
        от скуки сером плоском тошном
        не гоголевский страшный сон
        в тоске перетомленной века
        но нетости оксиморон
        из конченного человека:
        бес - словный - весный весь сквозной
        тот на кого идет прохожий
        не замечая - кто похожий
        на всех: всем - левой стороной
        зеркальным плоским хоть трехмерным
        не существуя существом
        и бродит в мире тень пустом
        тень белая кровавя терны
        сидит на камне - неживой
        благословенней камень серый
        без-движья -душья -жизья мерой
        согретый сонцем под стеной:
        не греет сонце окружонных
        величьем книжных мудрецов
        души лишившихся и слов
        от близости с неизречонным

        над ним над городом глухим
        - с крыш безантенных вьется дым -
        волна в эфире пролетает
        проносит голос мировой -
        над сном космический прибой
        поющий голос вопиющий
        глаголющий о жизни сущей
        а здесь насупилась глуха
        чумная дич дрожит ольха
        белеет камень пыль курится
        и мертвый выглянув на свет
        шлет шляпой мертвому привет
        в душе желая провалиться:
        не видься - сгинь! и вурдалак
        призрак унылый педагога
        творится в водухе - дорога
        свободна мир постылый наг
        но снова чья-то тень мелькает
        из прошлого мертвец встает
        упав в нем серце узнает
        тень милую - она! святая
        лучится нимбом голова
        виденье! -: улица пустая
        рябится сонцами листва
        и снова белой мостовою
        бредет не-сущий нетый страх

        под ослепительной стеною
        соборной на пустых камнях
        нагретых сонцем утюгах
        отец крапивную цигарку
        жжот лупой но рука дрожит
        он полувидит полуспит
        рукав разорванный торчит
        а рядом такса - зверю жарко
        лик изможденный белый спит
        клюет он мудрым старым носом
        сфинксообразного лица
        уставясь в пустоту с вопросом
        но обоняя папиросу -
        и в дреме - чадную отца
        так с видом вещим мудреца
        дух безглагольный и безвестный
        клевал он днями у стены
        потом стучал в свой ящик тесный
        костями - воздыхая: сны
        предсмертные его томили
        и в судорогах наконец
        скончался на полу мудрец
        его под башнею зарыли
        в текущий и зловонный гной
        и после размышлял герой
        гностические размышленья -
        о переменах воплощенья

        и в размышленьях в мира ширь
        за 20 пыльных верст мечтатель
        пустился в ближний монастырь
        (бытописатель описатель
        тут показал бы: синь горе
        в березках холмиков отроги
        как из струения дороги
        столп водружон в монастыре -)
        но там искал вольномыслитель
        не умиленную обитель
        не буколический постой
        в семье священника (покой
        щемящий - ранний росный хмельник
        к пруду студеному босой
        крапивной стежкой - гудкий пчельник
        пустынножитья идеал
        что был излечен карой жал)
        нет - еретический писатель
        жил там в деревне: богочтец
        смутитель или врач сердец
        писанья вольный толкователь:
        народом полный сад и он
        в расстегнутой косоворотке
        в руке с евангельем: муж кроткий
        о чуде слово и - закон
        и на стихе от Иоанна
        покоя палец - недвижим
        (ввиду волынского тумана
        холмов отображонных им)
        сей вдохновенный проповедник
        беседу-исповедь ведет:
        мягчайший братский исповедник
        сейчас в евангельи найдет
        текст нужный отповедь благую
        и губы братские целуя
        усов ласкание дает

        так услаждаясь отдыхая
        герой глядится в сладкий лик[исправл. из: герой глядится в светлый лик.]
        и на прощанье удружая
        берется взять охапку книг
        провидца городскому другу
        (провидец дружбой окружон:
        все братья все друзья друг другу)
        и просветленный книги он
        - тяжолые томища были -
        влечот в обратных планах пыли

        как много отроческих лет
        вершинных юных как вериги
        таскал на теле хилом книги
        философ богобор поэт
        и тяжкодум и легкосерд!
        запретных ведений красоты
        начальный любострастья класс
        каким порокам учат нас
        те переплеты и полеты
        их неразжованная жуть
        проглоченная вмиг страница
        прокрыливает память птица
        метафору - житейский путь! -
        но та пандорина шкатулка
        книг неразвязанный тючок
        привел его в покой заулка
        на огражденный цветничок
        где не цветы екклезиаста
        цвели не гномы - просто астры
        да травки жалкое кольцо -
        на одряхлевшее крыльцо:
        старик сосед таким кащеем
        два шкафа под ключом хранил
        бывало вытянувши шею
        зацепит книжку хмур и хил
        и стоя мусля перст листает
        так сутки мог стоять подряд
        так говорят стоял Сократ
        вдруг посреди толпы смятенной
        восхищен виденьем вселенной
        так что его ученики
        свои постельные тюки
        у ног его расположили
        а он очнувшись мудр и тих
        перешагнувши через них
        продолжил путь в базарной пыли

        ужель возможен чистый ток
        ещо в стихах повествованья
        свирельный этот голосок
        онегинских времен преданья
        в цевнице рифм сквозистый вей
        предбытий жизней и любвей!
        печален страшен и отвратен
        разложенный на части вид -
        в осколках лиры - пиерид
        и тот поэт нам непонятен
        и неприятен и смешон
        кто силится очарованья
        вернуть стихам повествованья
        его осмеянный закон -
        но как же быть когда событий
        нам задан небольшой урок:
        любить со смертью спорить быть и
        сей властный презирать поток
        несущий разные явленья
        из мира нижнего вращенья!

        у старика соседа доч
        она присутствует с вязаньем
        при разговорах их - с вниманьем
        в метафизическую ноч
        взирается или не слышит
        на нитку нитку молча нижет
        порой лиш - мыслью смущена
        два слова проронит она
        и вот старик уже ревнует
        наклочась горбится и дует
        на пальцы и оставив доч
        и гостя убегает проч
        в обиде бормоча вздыхая
        пыль с книжки ручкой отряхая - -
        она молчит герой молчит
        крючок в крючок блестя стучит
        клубок под стол котенком скачет
        собравшись с силами герой
        ее забавит слов игрой
        и разговор от шутки начат
        он неожиданно растет
        они уже к реке гуляют
        их ветры вьюжные встречают
        мир белым инеем цветет
        она с открытой головою
        горя румянцами - вреда
        разгорячившимся собою
        не причиняют холода
        он в рукавах ей руки греет
        он бледен замкнут говорит:
        что мертв весь выжжен и несыт
        ни жить ни верить не умеет
        и подойдя к речным брегам
        холодным прахом заметенным
        роняет ей: зачем я вам
        нет в мире пристани рожденным
        как я - под проклятой звездой!
        неубедительно и книжно
        звучит та правда - неподвижно
        она глядит в него: герой!
        и вновь гуляют вспоминая
        встречались где уже они:
        в библиотеке сближены
        бывали руки их не зная
        друг друга - на балу большом
        сидели рядом - так тароки
        так числа вещи в мире сем
        тасуются владеют сроки
        таинственные той игрой -
        мистический вселенной строй!
        но в мистику не верит дева
        ребро адамовое - ева
        адаму в плоть возвращена
        и тут кончается она

        горят обветренные лица
        она глотает порошок -
        от ветра голова ломится
        за печкой пропищит сверчок
        и стон такой же долетает
        сквоз дверь из спальни старика
        и поцелуи разлучает
        из Блока темная строка
        потом с зимой сменяет Блока
        луны кладбищенской в кустах
        геометрическое око
        вперенное без мысли в прах
        поля их стерегут пустуя:
        герой боится посвящать
        теперь оплошно в тайны мать -
        свой первый опыт памятуя:
        кладбище поле лес овраг
        места их бесприютной встречи
        с оглядкой кутает он плечи
        соразмеряя с девой шаг
        не успевая соразмерить
        лиш слов порою и она
        уж замыкается бледна - -
        ему ж легко: не нужно мерить
        себя величием времен
        и в бурях сих целится он

        любовь их тлится задыхаясь
        уж не довольствуясь собой
        среди чужих домов скитаясь
        побег обдумывая свой
        и больше нету сил томиться
        от ложных планов ум кружится:
        в широкий мир вниз головой
        решает броситься герой
        скачок опасный неизбежным
        им кажется - она в слезах
        в разлуки горе безнадежном
        они прощаются в кустах
        но свершено - в окне вагонном
        несется в омуте бездонном
        кругла зловеща и хладна
        пустая белая луна
        в ее прозрачные туманы[В машинописи Бема: призрачные.]
        (в них вещ уже не вещ а вей)
        уходят жизней и полей
        геометрические планы:
        вещественное тот же прах
        так спички обгоревшей взмах
        восьмерку оставляет в зреньи
        но все тусклей никлее след -
        так жизнь была и жизни нет
        в я новом тень воспоминанья
        лиш протечот порой бледна
        как сквозь дорожные мельканья
        зловещеликая луна[снято заглавие: глава восьмая.]

        вот он чертежник вот актером
        с бродячей трупой ездит он
        на полустанке мрачным взором
        в горящий семафор вперен
        на сквозняке за кассой сонной
        с дырявым пледом на ногах
        над зала пропастью бездонной
        бессонный укрощая страх
        он видит: ложной был мечтою
        сей путь и вот уж перед ним
        Варшава - тупо недвижим
        он под чугунною пятою
        повисшей с чорного седла
        стоит на площади бездомный
        пред ним холодный мир огромный
        чужой и каменный встает
        куда идти? но он идет
        среди цветных реклам шипящих
        идет: кружится голова
        от голода - бездомной ночи
        но мысль надменная жива
        горят безумной верой очи:
        он здесь лишеньем и трудом
        свой возведет на камнях дом
        и впрямь возводит но далеко
        ещо: в труде не видно прока
        пока ж на почте пострестант:
        отчаянные утешенья
        и Вислы мелкое движенье
        и сыпь песка и ток лопат
        и снов туманный вертоград
        вот он лопатою ломает
        замерзлый каменный песок
        сломав в пустую тьму бросает
        и рядом тот же плеск и ток
        сосед невидимый вздыхает
        лопату чистит и затем
        как он - безвидное бросает
        в метафизическую темь
        за Вислой первая сирена
        стенает скорбная - у ног
        белеет изморозь иль пена
        иль белый брошенный чулок
        и в облаке тумана сером
        уж различим двухмерный брат
        и слева та же тень за делом
        и плеск и снова стук лопат

         [так в мраке утреннем лопатой
        ссыпатель висленских песков -
        под вечер в галстуке крылатый
        речей слагатель легкослов[Это четверостишие вычеркнуто.]
        [они решают: он толстовец
        они прощают: он юнец
        и он смолкает наконец
        хлебает чай непрекословясь
        под тенью меловых божков
        немой протоколист собраний
        хранитель их речей и брани
        потерянных низатель слов

        тут перед ним сквозь чьи-то строфы
        садясь за шумный ликий стол
        с улыбкой хладной Философов
        фигурой сгорбленной прошол:
        сжав в пальцах острых папиросу
        уж острой речью обнажил
        все лицемерные вопросы - -
        он острый взгляд остановил
        на новом госте: улыбаясь
        преувеличенно склоняясь
        с неясной лаской руку жмет
        впрямь или в шутку - кто поймет][Кусок перечеркнут, но перечеркивание отменено.]

        так мрится жизни наважденье
        но в этих бедах в этих снах
        в тяжолых ноющих плечах
        идет благое становленье:
        душа становится видна
        и он с волненьем замечает
        с какой свободою она
        беседует за чашкой чаю
        знакомясь - твердо помнит звук
        своей фамилии незвучной
        с какою зоркостью научной
        своих не смешивает рук
        с руками разными чужими
        в пожатий встрясе и зажиме
        заклятьем внешней пустоты
        заклят призрак недавний нетый

        и вот сбываются мечты
        мирочком суетным газеты:
        оплаты нищенской закал
        петитом чья-то кровь и беды
        в столовке даровой обеды
        где рядом бывший генерал
        с чужой тарелки доедает
        украдкой слизкую морковь - -
        в решимости герой наш бровь
        чернильным пальцем протирает
        и шлет - зовя в неверный рай -
        отчаянное: приезжай

        уже вокзал колебля птице-
        -центавро-змей парит-ползет
        уж в ленте окон реют лица
        бегут носильщики вперед
        уж извергая пар из зева
        вздохнуло обогнув перон
        тогда посыпалось из чрева
        помчалося со всех сторон
        в коловращении дорожном
        стоит затерян он и вот[В машинописи Бема: стоит затерян он но вот.]
        - и невозможное возможным -
        желанный образ узнает:
        как эти белые морщинки
        между бровей загладил зной
        на складках кофты кружевной
        ещо волынские пылинки -
        стран невозвратных перепев
        и он в слезах лицо воздев
        влечот тугие чемоданы
        в свои изученные планы

        их извергает лязг вокзальный
        в рев улиц шип рекламных жал
        отброшенный билет трамвайный
        дорогу им перебежал
        ее смущает вихрь движенья
        кругля глаза от изумленья
        она глядит на домы: там
        мираж сникающих реклам
        вот из бутылки непомерной
        огнями полнится бокал
        и сник и вновь призрак неверный
        огонь в пустоты расплескал
        все здесь минутно смертно зыбко
        мелькает бледный круг личин
        и тень размыканной улыбки
        секут блудящие лучи

        окружены призраков кругом
        они бегут она с испугом
        не отпуская рукава
        ево за ним спешит едва
        ее беспомощность упреком
        всех чемоданов тяжелей
        на нем повисла - нежно к ней
        склонясь глядит он ненароком
        провидя свой великий грех -
        вину за жизнь ее - за всех:
        от слов зависимые дни -
        газетных вымученных знаков
        но сны исполнились: они
        в сем фантастичнейшем из браков
        вдвоем но как же дух несыт
        как страшно тела насыщенье
        над бездной тютчевской висит
        их общей жизни навожденье

        но все - спеша в домашний час
        мнит серце -: вечно будет то же:
        сквозь дверь - хозяйки бдящий глаз
        за шкафом тесненькое ложе
        шипящий примус сад обой
        с метлой над горсточкою сора
        жена смущонная судьбой
        слезой развязанная ссора[Далее снято четверостишие.] язык ласкательный благой
        что в поцелуях возникает
        в какой-то час обрядовой
        за мойкою волос за чаем
        с пеною мыльной поцелуй
        (все разрешая - долуокий)
        мешается: текут потоки
        вдоль губ солено-мыльных струй
        от плеска их не слышны громы
        не видно как во внешний понт
        армада полунощи-домы
        меж бездных ужасов плывет

        и разряжается тревога -[исправл. из: но исполняется тревога.]
        все злей черней была она;
        вторично дрогнул дух: - война
        уж мир от неба до порога
        горит: дрожит шатаясь дом
        крушатся исчезают страны
        крылатых чудищ ураганы
        карают громом и огнем
        вокруг все хаосом объяты
        бегут их кроет мрак ночной
        пылают дымные закаты
        пожарищ вещих над толпой
        равнины бомбами изрыты
        сожжонный поезда скелет
        края дороги свеже взрыты:
        могилы торопливой след
        вот опрокинутые пушек
        торчат призраки - вот поля:
        как белым пухом из подушек
        архивом устлана земля
        вокруг рассыпаны патроны
        и покатился под ногой
        шлем пустотою жестяной
        с ним - шляпа дамская вот стоны
        где лошади раздутый труп
        вот вырван с корнем мощный дуб

        скрываясь днем от стай железных
        в кустах - они в ночи точ в точ
        в подземных закоцитных безднах
        скитаются: безлунна ноч
        лиш знаки гороскопов звездных
        да вспышки дальних взрывов грозных
        да зарева сквозь дич и жуть
        опасный освещают путь
        бегут безумные тароки
        ох страхи стерегут вокруг
        кому судьбы известны сроки?
        где путь где жизнь кто смерть кто друг?
        бегут спасая жизни тленье
        в своих заплечных узелках
        в движеньи мнится им спасенье
        но всюду неподвижный страх
        их окружает: смерть гуляет
        в дороге грабят умирают
        за самоходом самоход
        их обгоняет обдавая
        бензином - в мраке исчезая
        спеша как и они вперед
        они завидуют их крыльям
        но чаще всё - к чему усилья!
        им попадаются задрав
        колеса в омуте канав
        как Дух низвергнутый - машины:
        превращены - бензин сгорел -
        в железный мертвый груз махины
        и с них уж открутить успел
        колеса ближний хуторянин

        все диче вид ночных дорог
        и топкий под ногой песок
        но соглашается крестьянин
        их подвезти - пора! жена
        уж падает истомлена
        уж мужа - за него в тревоге
        ее оставить на дороге
        молила: слезы при звездах
        стоят в расширенных глазах
        теперь она на воз взмостившись
        клюет на чьих-то узелках
        а муж - на жерди в воз вцепившись
        глотает сзади пыльный прах
        так вот где счастье Цицерона
        о коем Тютчев говорил:
        он на пиру богов он пил
        бессмертие из чаши оной
        что ж смертный! ты бы предпочол
        судьбу безвестную - крушеньям
        сон - смерти грозной дуновеньям
        и нектару - напиток пчол!
        а жердь седлать совсем не дурно:
        бдит мыслит нудит дух в беде
        подставив бледный лоб звезде
        он смотрит в тусклый глаз Сатурна
        куда ведет его звезда
        зловещий жизни разрушитель?
        где смысл в судьбе такой? когда
        умилостивится гонитель
        его неведомый - но вот
        пред ними быстрый Буг течот
        за быстриною неизвестной
        Волынь и там в избушке тесной
        его родители живут
        живут ли что сулит свиданье
        уж не исполнилось ли тут
        девичье матери гаданье:
        средь нищих чуждых диких мест
        бугор и наклоненный крест
        и как пред материнским домом
        он явится беглец с такой
        запретной тайною - женой!

        так мыслит он перед паромом
        снует меж берегов паром -
        в местечке мертвом переправа
        на бреге беглецов орава
        с ксендзами воз - подвижный дом
        катится на паром накренясь
        за ним - они: плывут и пенясь
        меж брегом и паромом вал
        песок волынский облизал

        поля в кустах лесок сосновый
        песчаный путь кряжистый вяз
        вопят колеса - груз пудовый:
        ковчег с духовными увяз
        сутаны подобравши скачут
        ксендзы толкают свой ковчег
        герой решает: вот удача -
        попутчики и с ними бег
        сквозь лес по корням продолжают
        сутаны плещут помавают
        картина дантова совсем
        ксендзов он просит между тем
        взять их с собой: не служат ноги
        и страшен путь - жену на воз
        а сам он может у колес
        бежать за возом вдоль дороги
        но совещаются ксендзы:
        нет - труден путь а воз тяжолый
        в нем много клади и казны
        тут расступился лес и голый
        открылся путь шоссейный им
        ксендзы седлают воз хлестнувши
        [коней - молитву] затянувши[зачеркнуто: коней - молитву.] во тьме скрываются лиш дым
        провеял пыли - призрак ночи
        да воз вдали дорогу точит

        жена стоит: в ее глазах
        уж не мольба не боль не страх -
        какой-то древнею личиной
        лицо застыв искажено:

        как в маске жуткою пучиной
        глаза темнеют и пятно
        от жажды чорных уст кривится
        полубеззвучным пить и вот
        ему сквозь маску эту мнится
        довечный огненный исход

        в пространствах пустоты надзвездной
        они стоят бежит над бездной
        дорога в чорные поля
        дом странствий - ветхая земля
        от дома остается пепел
        на прахе печ за ней горшок
        не узнавая мира петел
        трубит ероша гребешок
        кровати закопчонный остов
        насестом кажется ему
        плывет по небу дымный остров
        ночную раскаляя тьму
        расставлены столпами дымы
        их круг в холмах неопалимый
        мерцает: день и ноч видны
        пометки грозные войны
        и днем и ночью вдоль дороги
        сопровождают мертвецов
        немые гробы - холм убогий
        крест безымянный из сучков -
        смущая их недоуменьем
        превратность беглецов хранит:
        их гибель кажется спасеньем
        спасенье тем что им грозит
        испепелен их путь обратный
        сулит им неизвестный быт

        в судьбе напрасной и превратной
        как труп обугленный лежит
        еще дымящийся безглавый
        столицы мир: и сер и дик
        в ожогах искажонный лик
        над черной Вислою Варшавы
        тут в лавку загорожен вход
        могилой свежею безкрестной
        в огнях кладбищенских цветет
        там площадь: мертвым стало тесно
        и тесно на земле живым
        они на улицы выходят
        торгуют покупают бродят
        вдыхая трупный дух и дым
        а рядом с уличным кладбищем
        уж осажденное толпой
        кафэ где смешан враг и свой -
        лопочет джаз из пепелища
        [неистребляемый в огне
        один лишь смертник добровольный
        в своей пустыне своевольной
        в последнем дремлет полусне:
        близь висленских песчаных плесов
        в лесу сквозит сосновом дом
        где в сад сутулясь Философов
        ещо выходит сжавши том
        Бальзака в колпаке китайском
        с рукой повязанной глядит
        уснувшим взором - семенит
        к невидимой поляне райской
        в тень закоцитных берегов
        обломок века золотого
        просеменив над тьмой веков
        не вспоминает он былого
        он усыпает - лиш в бреду
        к нему ещо приходят тени
        и окружон толпой видений
        готовит смутный дух к суду

        обросший жосткой бородою
        косноязычною рукою
        отекшей хладною накрыв
        благословляет
        он героя
        над сей трагической судьбою
        вздох вещим стоном проронив] [Весь этот кусок был зачеркнут пером, а затем зачеркивание отменено. Страница начинается с рукописной вставки, заменившей собой вычеркнутые и изъятые строки. Вставка непосредственно продолжает вычеркнутый было, но возвращенный кусок машинописи о Философове.]
        показывает византии
        французский хиленький альбом
        «вот всё что вывез я с собой»
        косят суровые святые
        последний слепо ищет лист:
        «и оборвалось!» дальше - чист
        (показывает) мир - в нем пусто
        «труба времён - а где искусство»
        (достойное!) в конце ж листов
        альбома - вырезки стихов
        «где тут молитвенник» перчаткой
        он шарит те перепечатки
        «провал и здесь лиш - » но потух
        и усыпает гордый дух.[Дальше продолжается машинописный текст, прерванный рукописной вставкой. Таким образом, Гомолицкий первоначально считал необходимым убрать весь кусок, потом пришел к выводу о целесообразности его сохранения, но в середине, говоря о Философове, убрал из машинописи не известный нам кусок и заменил его новым рукописным, по-видимому, заново сочиненным.]
        [теперь протянутый и чорный
        по христиански приобщон
        ум приобщив мечте соборной
        посмертной ночи предан он
        над ним свеча желтея тает
        псалмы славянские читает
        герой наш - тоненький завет
        с крестами редкими помет
        вот стих покойного рукою
        отчерчен вещею чертою:

        дней наших семь десятков лет

                 (как точно! мыслит чтец: мы просим
                  и буква нам дает ответ)

        при большей крепости же восемь
        и лучшая пора в них

                                               (с ним
                  нас правды смертные находят)

        труд и болезнь ибо проходят
        быстротекут и мы летим21 [Отсылка к псалму ХС (в русской Библии - псалом 89). Ср. : Леон Гомолицкий, «Воспоминания о Дмитрии Философове» (1981). Перевод Натальи Горбаневской. Публикация Петра Мицнера.Новая Польша, 2006, № 9, стр. 34.]
        на Воле - звалось так кладбище
        и впрямь нет воли в мире сем!
        один в простой могиле нищей
        под низким с кровлею крестом[Исправл. из: под низким северным крестом.]
        дубовым (как просил при жизни)
        лицом к невидимой отчизне
        к далеким гробам обращон
        теперь вкушает путник сон

        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

                                        над землей
        безмолвясь холод гробовой
        творился в полумрака дыме
        и сжавшись посерев герой
        поплелся призрак нелюдимый
        в свой обездоленный покой][Здесь кончился вычеркнутый и восстановленный кусок машинописи.] спешил из бурь беглец в свой мир
        дом уцелел - дом пуст дом сир
        все тут ещо напоминает
        семейный разоренный быт
        чур-лар домашний помавает
        рукою: дарит иль грозит
        во тьме не зажигая света
        герой стоит: упрямо он
        чего-то ждет но нет ответа
        ни в ни вне и в чорный сон
        ложится он не раздеваясь

        над крышей громом разлетаясь
        негрозный больше самолет
        мчит громкогласный и победный
        в диск неба ударяясь медный

        и влага звездная течот
        из чащи чорной водолея:
        нагой и чорный ганимед22
        нагой на крыше став развея
        свой пояс сквозь тела планет
        он точит звездные влиянья
        на гороскопы мирозданья
        и видит: звездная волна
        от бездны одного окна
        отвеялась в окне же призрак
        на крышу лезет - мертвеца
        он в сюртуке но без лица
        скользит лунатик по карнизу
        и каркнув в птицу обратясь
        крылом созвездий спутав вязь
        хватает в когти ганимеда:
        парит сквозь тучи водолей
        и вот уже среди полей
        где из волны выходит леда
        где строй гигантов за столом
        грохочет возлежа сверкая
        из чаши нектар возливая
        в пиру для смертных роковом
        и смертный водит диким взглядом
        пирующих он узнает:
        Конфуций Кришне подает[Конфуций Кришне подает - ср. стих. «На травах огненных земного ложа» (Цветник, 1936).] плод лунный тут же плещет рядом
        веселый старец Ляотсе
        собравши скатерть Магомету
        ключом он чертит схему света
        сидит в младенческой красе
        Муж точно в Галилейской Кане
        и Геба утопив в стакане
        лазурный локон дразнит птиц
        седых всклокоченных орлиц
        черты паросские застыли
        и смертный узнает сей ряд
        пока грохочут говорят:
        то боги что его томили
        среди земных напрасных бед!
        теперь он призван в их совет

        он хочет говорить но видит:
        с руки богининой
        зерно
        скатилось в огнезарном виде
        на нижнего вращенья дно
        следя за ним в его паденьи
        он видит снизу повторенье
        земной истории своей:

        вот из зерна среди полей
        сквозь все потопные глубины
        громопронзенные веков
        пророс убогий колосок
        из трещинки волынской глины
        в ночи в ладонях растерев
        зерно внучатое бессмертью
        вкусил его не умерев
        подверженный любви и смерти
                             на любомудрия отрог
        кого влечот от нив от рек
        где рог коровы воду пьющий
        крушит плеща тростник цветущий
        где холмики украсил град
        барашками покрытый яблонь[Барашки - по Диодору Сицилийскому («Историческая библиотека»), Геспериды владели отарами овец.]
        где круглый розоватый облак
        садился в гесперидов сад[гесперидов сад - Геспериды (Атлантиды) нимфы, дочери Геспера (Вечерней Звезды) и Ночи, охраняющие золотые яблоки гипербореев (др.греч. мифология).]
        и латинист с брюшком Сократа
        снимал курчавою рукой
        солнцепронзенный плод ранета
        под плеск копыт по мостовой:
        там ливень конницы вздвоенной
        в машине обгонял Буденный
        а дщери сбор плодов златой
        в подол ловили выступая
        розовоперстою стопой
        бакхической
                         на поле рая
        средь огнеголубых цветов
        плыла с улыбой беатриче
        и в юной филoсофской диче
        Пан возлежал среди холмов
        и обращались гороскопы
        тайн недовоплощенных тропы
        созвездных чудищ и богов
        небесных пламенных кругов
        под хладным веяньем отзвездным
        дубы сгибалися лозой
        органом воздыхали бездны
        блистая нижнею грозой
        все шире все быстрей движенье
        в круговращенье вовлечон
        зря в волнах молний отраженье
        и буре поверяя чолн
        волненесется смертный слоги
        молитвы направляя в
        всё соживущее: мир боги
        места двухдневный цвет любви
        бесплотная улыбка дружбы
        века дом собственные я
        всё бездный вихрь сметая кружит
        развоплощая бытия

        круг жизни диче одиноче
        посюстороннее вокруг
        пустеет смертный рок пророча
        и смертный подымает рук
        прозрачные от молний стебли:
        в них остов в перстности сквозит
        и оглушонный роком - внемля
        гроз рокотанью - говорит:

        кто ты свирепый мой гонитель
        откройся назовись кто ты
        и если ты за прошлых мститель
        насыться - те отомщены
        если божественный ты зритель
        на гомерическом пиру -
        пора: перемени игру
        если же лик твой обречонность
        та роковая предречонность
        слепой стихии с прахом спор
        будь справедлива - мутный взор
        свирепый дикий необорный
        усмешкою проясни чорной:
        и ночь - сменяя вещий страх -
        виденьем соблазняет прах

        так смертный молит но стихия -
        все злее молнии лихие -
        что ей до малости такой
        что он зовет ее судьбой!
        она веками сотрясает
        а человек - едва ль он сам
        природу счастья понимает:
        и если б языком громам
        подобным небо вопросило:
        что нужно вам? быть! спать! терпеть!
        как он ответствовал бы силам?
        ну вот вверху гремит - ответь
        - - - - - - - - - - - - - - - - -
        очнулся смертный от виденья:
        он в горнем на пиру богов
        в куреньях видит их движенья
        он слышит грохот дивный слов
        от ликов молнии сверкают
        он чашей нектара почтен
        бессмертьем мёдным опьянен
        он тоже руку поднимает
        он возвышает голос свой

        вдруг смолкли громов разговоры
        все лики нимбы лавры взоры
        паля бессмертной чистотой
        на дерзкий вызов обратились
        и в смертном чувства помутились
        он немотою поражон
        качнулся и средою звездной
        пятами в верх взметнув над бездной
        свой криком пресекает сон - -
        6. V. 40 - 14. IV. 41

        Примечания

12.  Друг предполагал «книгу великого э!», нечто вроде екклезиаста.

15.  Друг писал:

                              я сел в унылый чолн уединенья
                              и тихо тихо засвистал
                              уж бледный призрак разделенья
                              давно мне знаки подавал

 вот ещо образцы писаний друга:

                             синеет даль, чернеет сталь
                             звенит хрусталь, а мне не жаль
                             залезть под стол мне хочется

        Примечания составителей

        СОВИДЕЦ  II - Машинопись на листках малого формата. Muzeum Literatury im. A. ickiewicza. Sygn. 1669, k. 1-55. Начинается с текста гл. 4-й. 

        Материалы к переделке «Совидца»

        По трем мирам был вей дорожный.
        Лиш перед смертью бросить взгляд
        в туманы памяти, вназад
        отважиться, зажмурясь, можно,
        где мать вязала у окна -
        молчит, бывало, так до ночи
        иль чтицею газету точит,
        печать же русская темна:
        не слышит выстрелов, не видит
        рабочих в дыме барикад,
        с винтовкой; - в непривычном виде
        в роеньи пуль, в пыли крылят,
        как в барельефе обелиска,
        над чорной кровью кумачи...
        А в доме глуш вдруг - дурно, низко
        склоняется, летят ключи.
        Свекровь с холодною заботой
        виски холодным камнем трет
        и сыну пишет: Ада ждет.
        Фитиль всплывает у киота.
        Часов пришопот отражон
        стеною. На часах с косою
        фигуркой бронзовой косою
        Сатурн как смерть изображон.[Ср. с концовкой 1-й гл. в машинописи Бема 1940 г.]

        С косою маятника сжилась
        нить детства в сонной духоте.
        Сквозь щелку ставни на листе
        мир перевернутый (- как милость...)
        как пена сдунутый войной,[Ср. концовку 2-й гл. в машинописном тексте 1941 г. ]
        и первый выезд верховой,
        украденный у жизни пленной, -
        лощиной, где австриец пленный
        пасет коров, в тростник пустой
        он - дудку смастеривши - свищет.
        свирель сверлит - все дальше, тише.
        Постукивая в кость копыт,
        пыльцу взвивая, конь рысит
        деревнею опустошонной
        и обездоленной войной
        конь времени из жизни сонной
        (в рождения (этап) второй)[Приводим далее черновой текст (написанный пером, с карандашными исправлениями и зачеркиваниями) на том же листе. ]

        с тех пор что по утрам в постели
        я эти главы... а жена
        так тем была раздражена...
        прошли века с тех пор - метели,
        пучины, тьмы веков. Не вдруг
        смыкался смерти страстный круг,
        и из объятых стен восстаньем
        и пламенем, под взвизги пуль
        мы вышли, обманув патруль.[Варшавское восстание 1 августа - 2 октября 1944 г.]
        Ты одного тогда хотела
        леч на траве. А нынче вот -
        опять растит причуды тело,
        придуманных полно забот.
        И дождь со снегом вперемежку
        сей мартовский сучит в окне,
        заладил скользких капель спешку
        назло победе и весне.
        Их суету на память зная,
        я вижу, заслонив глаза, -
        не только стала жизнь иная,
        стал мир иной... была гроза
        метафизические грозы
        в сравненьи с ней - символ пустой.
        Искусство красок, звуков, прозы
        наряд теряет нынче свой,
        напрасной кажется затеей
        надуманных опасных тем.
        В картинную ли галерею
        вхожу - претит мне нагость тел.
        Что обнажал палач над ямой
        могилы братской - навсегда
        связь сохранит с кровавой драмой.
        Нет больше в нагости стыда,
        но мстящее напоминанье,
        связующее жест, язык.
        Возьму ль стихи - иносказанья
        мне смысл второй враждебно дик.
        Нагроможденьем нарочитым
        понятий спутанных - пади!
        вновь говорочком ядовитым
        взорвется мир того гляди.
        Вхожу ли в театральном зале
        в журналистический мирок -
        легко забыли, снова пали...
        но первый легкий сквознячок,
        подувший из раскрытой ложи,
        и - дуло чувствует висок,
        и вей годов проклятых ожил!..

        -----

        Но дома засверлит жужжа
        вдоль стекол ручеек падучий -
        и переносит снова в тучи
        природа влажная дождя.
        Он кровь смывал с камней и тепел
        от жара стужи огневой
        нес покоробившийся пепел
        за угоняемой толпой...
        кровавый спуск каменоломни,
        к расстрелу стадный знойный путь...
        твердит он помни, помни, помни
        по капле веской наизусть.
        Он прав, нельзя еще забвенью
        позволить далеко зайти,
        нельзя сознанья воплощенью
        остановиться на пути.
        Жизнь как всегда есть жизнь, поскольку
        всегда задача в жизни есть,
        поскольку может и в осколке
        мир полной радугой процвесть.
        Но не в осколочном карате
        преломленных мы ждем светил, -
        мы человеческих гарантий
        за кровь и за позор хотим.
        За то, что вечное начало
        как тонкой позолоты прах
        у новых варваров осталось
        на липких от убийств руках.
        Прейдут статистик интегралы,
        потонут призраки в годах,
        в природе времени несытой,
        как сделать снова ядовитой
        пролившуюся кислоту.
        Что несколько злодеев значат,
        суду открывших наготу
        злодейств! Неравная задача
        судить, кого за рвы в костях,[Исправл. из: судить, за что? за рвы в костях,]
        душ, тел и памяти увечья,
        и в мыловаренных котлах
        обрубки трупов человечьих!..
        следы обугленных людей,
        окровавленных рубищ стоги
        уничтоженья лагерей
        оставили нам полубоги.
        Злодейства, тупость, тьма и гром,
        и лженаука и лжеправо
        прошли над миром. Где был дом,
        на камнях колосятся травы.
        Не без последствий же душа
        опустошенная кипела,
        под гнетом гибели дыша,
        свободы начинала дело.
        И не напрасно же позор
        сквозь сито пуль сочился тенью
        и если уж глядел с презреньем,
        то точно дулами в упор.

        Примечания составителей

        Материалы к переделке «Совидца». Muzeum Literatury im. A.Mickiewicza. Sygn. 1665, на стр. 21 об. - 23 об. - продолжение «Совидца», автограф. Набросан, по-видимому, весной 1945 г.

        РОМАН В СТИХАХ

        Глава первая
        редакция первая

        1.

        На горней трапезе богов,
        где, взвеявши седины тучам,
        ямб возливал из кубка Тютчев,
        где смех Владимир Соловьев
        - гром гомерический - бросая,
        (набрасывал) проекты рая,
        где мрамор (вдохновенных) лиц
        сиял в потусторонней сини, -
        зерном кормила голубиц
        розовоперстой длань богини.
        И (покатилося) зерно
        на нижнего вращенья дно.[Ср.: № 216.]

        2.

        Сквозь все потопные глубины,
        пласты отслоенных веков
        пророс убогий колосок
        у Бога - из волынской глины.
        И вот, в ладонях растерев
        зерно, внучатое бессмертью,
        вкусил его, не умерев,
        подверженный любви и смерти -
        бог? - отрок русский!..
                на любомудрия отрог
        кого влечет от нив, от рек,
        где рог коровы, воду пьющей,
        крушит, плеща, тростник цветущий;

        3.

        ?   ? ? ?  ? ?  ?  ?   ? ? ?  ?  ?   ? ?
        ?   ?  ?   ? ? ?  ?  ?  ? ?  ? ?  ? ?   ? ?
        где холмики украсил град,
        баршаками укрытый яблонь;
        где круглый розоватый облак
        садился в гесперидов сад,
        и латинист с брюшком Сократа
        снимал курчавою рукой
        солнцепронзенный плод ранета
        под град копыт по мостовой,
        где ливень конницы вздвоенной
        в машине обгонял Буденный;

        4.

        а дщери яблок золотой
        в подол ловили, выступая
        розовоперстою стопой
        бакхической. На поле рая
        средь огнеголубых цветов
        плыла с улыбкой беатриче
        и в юной философской дичи
        Пан возлежал среди холмов
        разбросанных на пал заборов -:
        от заслоненных божьих взоров
        (дымком взрываемых гранат)
        был полон светом умным сад.

        5.

        Хлопушки близкого расстрела
        цевница заглушала, пела,
        а в судный день дымил закат.
        Шла молнией - из ночи зева,
        шла - шаровидная - луна,
        и полудревополудева
        в саду бывала мне видна:
        с округлою невинно грудью,
        с ветвями лиственных перст(ов),
        и вел Франциск на длинной уде
        осла - мохнатый символ - (персть).[Св. Франциск Ассизский.]

        6.

        Растут премудрости фиалки,
        пуская корни в глупый тлен.
        На мертвой перегнившей палке
        струится, в бликах лужи, тень.
        Ручьит в руке железной шашка,
        а у пустынника нога
        играет пыльною ромашкой.
        блестит разбойничья серьга. -
        Из тьмы, века где коренятся,
        до света, веки в чем слезятся,
        познаний мира лепестки
        с брегов сновидческой реки

        Глава первая
        редакция вторая

        1.

        ........................Весной
        цветут черемухи, и цвет их
        срывает ветром и пальбой...
        А я средь вымыслов и ветхих:
        лавровенчания Шекспира,
        мерноречивости Омира,
        величественные слова,
        слов, звезд, душ древнее бессмертье,
        в астрономические тверди
        плывет в круженьи голова...
        Везде величества и чуда,
        рост не корней - стихий, начал...

        2.

        Так с детства хиленькое чадо
        я лишь величья замечал.
        И отроку не взоров плены,
        не плеч девических овал,
        но образ гетовской Елены
        мне любострастье толковал.
        Когда ж пришло другое время -
        философический полет -
        ................
        ................
        Бывало принимает бремя
        мазурок ветхонький паркет.

        3.

        По гимназическим пустыням,
        по переходам, где от ног
        скрипит и гнется потолок,
        где в окнах парк дремучесиний;
        куда один лишь барабан
        доходит бухая до слуха,
        братчанке в розовое ухо
        свой любомудрый вью туман:
        потертый локоть укрывая,
        Плотина бедной изъясняя.
        .......................
        .......................

        4.

        Не дивно вовсе, что когда
        любовью первою года
        молниезарой воскурились, -
        смесилась явей-снов река,
        рентгеновидно озарились
        растенья - камни - облака,
        пришли потрясшие виденья,
        потом кощунства, озаренья,
        потом безумье и в ночи
        сияющее привиденье
        и ноющая медь свечи.

        5.

        Но цвел в миру еще орешник,
        темнел загар, космател смех,
        и любомудрый, - страстный грешник
        вкушал учетверенный грех:
        мечтание (зри; искус) это -
        мечта косматого аскета
        повелевать - мирам - царить
        над тетраформою, над перстью,
        достигнуть крайнего бессмертья
        и с ангелами говорить.
        ... Илихотя быстать пророком,
        смесив писанья всех веков...

        6.

        И погрузил я в тьму томов
        богочитающее око, -:
        ..................
        где взвешивают на весах
        плоды досмысленного сева,
        где бытия Асватха-древо
        змеится корнем в небесах,
        где белая зарится дева.
        ......................
        ......................
        ......................
        ......................

        7.

        Сказать Манавадхармашастра
        скороговоркой; эльмут'фсир...
        в вазончике очится астра,
        лучится преломленный мир.
        А я величия сличаю,
        я диаграммы изучаю:
        кьен-тоеи-ли-тшенн-суан-
        -кьян-кенн-кьюнн, пью цветособранья
        пиркеабот благоуханья,
        рабба мешая с ляо-тан.
        ....................................
        .....................................

        8.

        В многоязычии глагол
        единый огненный Баткол:
        Абот ди раб Нафн, таннаиты,
        и дхаммапада татхагаты,
        ковер из сур, цветник агад,
        букв-числ-иносказаний сад -
        и меламед в лачужке душной,
        кнутищем указуя в гимн,
        гремит, и хор визжит послушно
        за ним: алэф-
               бэт-бэт -
                  гимл-гимл;

        9.

        от этой лестницы пылится
        зодиакальных чудищ твердь.
        Ведро тяжелое кренится,
        скрипит колодезная жердь;
        и в гул подземных струй стекает
        - где любострастия огонь
        авва Евагрий утишает -
        веревка, жгущая ладонь.
        .....................
        10-летия ученьем,
        умом и солнечным сплетеньем,
        проникновеньем...

        10.

        Голод встреч
        с еретиками толмачами,
        с витражными лучей мечами,
        в старьевщика каморке речь
        новоеврейского пророка -
        Все: главы принципов урока
        моих разрозненных предтеч.
        ............................
        ............................
        ............................
        И что ж... величьем окруженным
        от близости с неизреченным! -:

        11.

        на крыльях восковых икар...
        душ восковых исходит пар...
        и солнца золотая дочка
        дымится в голубой золе.
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        И нет души, лишь оболочка
        пустая ходит по земле.

        12.

        Не лишность, как бывало в прошлом
        прохладном, серенком и тошном,
        но нетости оскиморон -:
        не стиль осьмнадцатого века:
        «сплю в яви, бодрствую во сне» -
        оксиморон из человека.
        Бессловный, марлевый, сквозной,
        тот, на кого идет прохожий,
        не замечая; кто похожий
        на всех: всем - левой стороной,
        зеркальным, плоским, хоть трехмерным,
        несуществуя существом.

        13.

        А в мире белом и пустом
        налились ягодами терки
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................

 В Упанишаде сказано: «у вечного древа Асватха корни вверху, а ветви внизу» (Талавакара 2, в.6). Параллельный текст из Бхагаватгиты: о древе жизни сказано:
«оно неразрушимо; корни его вверху, а ветви его внизу. Цвет его - предметы чувствования, а стволы - правила человеческой деятельности» (Разг. XV).

 Манавахдармашастра - книга законов Ману.

 Эльм по-арабски наука. Существует 20 толкований этого слова. Эльм уль калям - догматическое богословие, эльм уль усул - законоведение; лексологи, грамматики толковали в смысле этой науки; толкователи алькорана (эльмур-тафсир) - богословия.

 Кьен, тоеи, ли и т.д. названия китайских диаграмм Тшанга (1090 до Хр. эры). Это основные элементы бытия: небо, воды,  солнце, гром, ветер, проточная вода (текущая в страны предков?), горы, земля.

 Перек - глава, Пирке Абот единственный талмудический трактат не галахического, но агадического рода. Пирке Абот значит: главы принципов, это ан[т]ологическое собрание изречений и гномов. Известны два варианта апокрифического Пирке Абот под названием Абот ди рабби Иафан.

 Ляо тан по-китайски приблизительно имеет то же значение, что еврейское Рабба.

 Бат Кол - библейское Глас Божий.

 Дхаммапада - путь или учение истины, буддийское собрание изречений.

 Татхагата - Совершенный, эпитет Будды.

 Меламед учитель древнееврейского. В школке его - хедере ученье начинается так: стуча кнутом по молитвеннику, меламед возглашает названия букв, повторяемые за ним учениками хором.

 Авва Евагрий - один из замечательнейших церковных писателей. Творения его можно найти в 1 томе «Добротолюбия». Из жития аввы известно, что уже в преклонных летах он был столь мучим бесом «похоти», что заставлял учеников своих опускать себя на веревке в колодец, где проведенная ночь только была способна укротить в нем огонь любострастия. По-видимому, это были возвращающиеся приступы юношеской преодоленной любви, ставшей толчком к подвижничеству. О авве можно найти несколько строк в переписке А.Блока -: «Я достал первый том того “Добротолюбия” - Филокалия - любовь к прекрасному (высокому), о которой говорила О.Форш. Это, собственнно, сокращенная патрология - сочинения разных отцов церкви, подвижников и монахов (5 огромных томов). Переводы с греческого не всегда удовлетворительны... Тем не менее, в сочинениях монаха Евагрия (IV века), которые я прочел, есть гениальные вещи. Он был человеком очень страстным, и православные переводчики, как ни старались, не могли уничтожить того, действительного реализма, который роднит его, напр., с Стриндбергом. Таковы, главным образом, главы о борьбе с бесами - очень
простые и полезные наблюдения, часто известные, разумеется и художникам того типа, к которому принадлежу и я. Выводы его часто неожиданны и (именно по-художнически) скромны... Мне лично занятно, что отношения Евагрия к демонам точно таково же, каковое мое - к двойникам, например в статье “О символизме”...» (Биография Блока Бекетовой, стр. 210-211, изд. Алконост, 1922 г.)

        Глава вторая

        1.

        за 20 пыльных верст мечтатель
        таскался в ближний монастырь
        (бытописатель, описатель
        тут показал бы даль и ширь,
        в березках разные отроги,
        мельканье - долу, синь - горе;
        как из струения дороги
        столп водружен в монастыре...)
        но там искал вольномыслитель
        не умиленную обитель,
        не идиллический постой
        в семье священника (покой

        2.

        щемящий, ранний росный хмельник
        к пруду студеному босой
        крапивной стежкой, гудкий пчельник -
        пустынножитья идеал,
        что был излечен карой жал:
        оплывшее ужалом око
        не вдохновенно уж, язык
        ужаленный уже не рык,
        но писк; «смешное не высоко»), -
        ........................................
        ........................................
        .........................................

        3.

        там проповедник-богочтец
        жил - еретический писатель,
        смутитель или врач сердец,
        Писанья вольный толкователь.
        Народом полный сад и он
        в расстегнутой косоворотке
        в руке с евангельем: муж кроткий,
        о чуде слово и - закон.
        И на стихе от Иоанна
        покоя палец, недвижим
        (ввиду волынского тумана,
        холмов отображенных ив),

        4.

        сей вдохновенный проповедник
        беседу-исповедь ведет:
        мягчайший братский исповедник
        сейчас в евангельи найдет
        текст нужный, отповедь благую,
        и губы братские целуя,
        усов ласкание дает.
        Так услаждаюсь, отдыхая;
        мне богословит светлый лик.
        И на прощанье, удружая,
        берусь отдать охапку книг

        5.

        соседу нашему и другу
        его - все братья и друзья -
        и, просветленный, книги я
        - тяжелые томищи были -
        тащу в обратных планах пыли.
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................

        6.

        Как много отроческих лет,
        лет юных, зрелых, как вериги
        таскал на теле хилом книги!
        Философ, богохул, поэт,
        и тяжкодум, и легкосерд,
        стихов классические глоссы
        и их преступный перевод,
        вопросов грозные утесы,
        до дыр затертый переплет
        и белый в ней страниц полет,
        запретных ведений красоты,
        начальный любострастья класс, -

        7.

        каким порокам учат нас
        те переплеты и полеты!
        Их неразжеванная жуть,
        проглоченная вмиг страница, -
        прокрыливает память птица,
        метафору - житейский путь.
        .......................
        .......................

        но та пандорина шкатулка -
        - книг неразвязанный тючок
        привел меня в покой заулка
        на огражденный цветничок,

        8.

        где не цветы экклезиаста
        цвели, не гномы - только астры,
        да травки жидкое кольцо,
        где под скамейкой сыроежка
        жила и шла с оглядкой стежка
        на одряхлевшее крыльцо.
        .......................
        .......................
        .......................
        Сосед старик таким кащеем
        два шкафа под ключем хранил.
        Бывало, вытянувши шею,

        9.

        зацепит книжку, хмурый хил,
        и стоя, мусля перст, листает.
        Так сутки мог стоять подряд,
        как, говорят, стоял Сократ,
        вдруг посреди толпы смятенной
        восхищен виденьем вселенной,
        так что его ученики
        свои постельные тюки
        у стен его расположили;
        а он, очнувшись, мудр и тих,
        перешагнувши через них,
        продолжил путь к базарной пыли.

        10.

        Ужель возможен чистый ток
        еще в стихах повествованья -
        свирельный этот голосок,
        онегинских времен преданья,
        в цевнице рифм сквозистый вей
        событий, жизней и любвей!
        Печален, страшен и отвратен
        разложенный на части вид
        в осколках лиры - Пиерид,
        и тот поэт нам непонятен
        и неприятен и смешон,
        кто силится очарованья

        11.

        вернуть стихам повествованья,
        его осмеянный закон.
        ..........................
        Но как же быть, когда событий
        нам задан небольшой урок!
        Любить, со смертью спорить, быть и
        сей властный презирать поток,
        несущий разные явленья
        из мира нижнего вращенья!
        На мысленных его волнах
        шкафы соседа выплывают,
        места, качаясь, занимают,

        12.

        поленом подпершись, в углах,
        и белятся чуть пеной окна,
        и тянутся луны волокна
        прозрачной тиной вдоль страниц,
        слов, строчек, междустрочий, лиц,
        в лице единственном сникают...
        уж волны только вздох качают (-ет)[Обыгрывание равноправности обоих вариантов.]
        за дверью - в спальной старика...
        и поцелуи разлучает
        из Блока темная строка
        .......................
        .......................

        13.

        И вот уже сменяет Блока
        луны кладбищенской в кустах
        геометрическое око,
        вперенное без мысли в прах.
        .......................
        Любовь не вопрошает персти,
        в ней дух, как дуб растущий, есть ли, -
        она сама и дух и дуб:
        где хочет, властно провевает
        и мир стволистый воздымает -
        с земли воздетый к небу перст,
        корнями просекая персть.

        14.

        Между чужих домов скитаясь,
        бездомный дом пророча свой,
        таится, нудит, задыхаясь,
        уж не довольствуясь собой.
        И больше нету сил томиться, -
        от ложных планов ум кружится...
        Грех райский слез, безумье дел,
        и паровоз свое пропел.
        И переплет скороговорки
        переплетаемых колес
        меня из дум всемирных норки
        в открытый ветрам мир пронес,

        15.

        где на камнях я жизнь построю,
        все перемерю, перестрою,
        пока ж - на почте пострестант,
        отчаянные утешенья,
        и Вислы мелкое движенье,
        и сыпь песка о ток лопат,
        и снов туманный вертоград...
        .......................
        Но в этих бедах, в этих снах,
        в тяжелых ноющих плечах
        идет благое становленье:
        душа становится видна, -

        16.

        и я с волненьем замечаю,
        с какой свободою она
        беседует за чашкой чаю;
        знакомясь, твердо знает звук
        своей фамилии незвучной;
        с какою зоркостью научной
        своих не смешивает рук
        с руками разными чужими
        в пожатий встрясе и зажиме
        .......................
        .......................
        .......................

        Матерьялы к третьей главе

1. В планах

        1.

        Метафоры, облекшись в громы,
        на шинах розовых скользят, -
        и городские ипподромы
        сознанье громами разят.
        Вход мирового балагана
        органом истин сотрясен.
        Плывет авто. Спешит Диана
        в кафэ, где спит Эндимион,[Диана (миф.) - богиня охоты, олицетворение Луны. Эндимион (миф.) - юноша-пастух или охотник, получивший от Зевса дар вечного сна, с бессмертием и юностью. ]
        за чашкой нектара, где мило,
        советский повторив стишок,
        следить с сочувствием, как Иов
        прохожим тянет черепок.

        2.

        И рядом в холодке кофейном
        свой освежает тонкий ум
        Зоил, страж муз, перстом лилейным
        стихов размеривая шум.
        - Стихи! - смирeнные витии,
        расщепленный атомный прах
        на: словсер-тихи - тихи-с...
        А тут они все о стихиях!
        - истории! - роман?! в стихах?!
        Стихи - черта воспоминанья,
        непрочный лунный матерьял,
        безумье... и в стихах! роман!

        3.

        Конечно, это начинанье
        пустое - барабанный бой,
        провинциальное незнанье,
        невыносимый тон дурной...-
        молньерезвяся и играя,[Аллюзия на стих. Тютчева «Весенняя гроза» (1828).]
        над линолеумом стола
        блестит злорадное стило,
        небрежность рифмы отмечая,
        тут - ритм стандартный, там вонзая
        с нажимом восклицанья кол
        се в архаический глагол.
        .......................

        4.

        Я ж аватаром Ариона
        на берег спасшийся певец -[Арион - певец; отсылка к пушкинскому стихотворению.]
        пишу средь уличного звона,
        ненужных истин новочтец...
        Жилец торжественных собраний
        под сенью меловых божков,
        протоколист речей и брани,
        потерянных низатель слов,
        под утро согнутой лопатой
        ссыпатель висленских песков,
        под вечер, в галстуке, крылатый
        речей слагатель и стихов...

        5.

        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        Благие, мудрые пустоты
        ниспосылает жизнь уму.
        О смертный, глинка Божья!кто ты,
        не позволяй решать ему.
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................

        6.

        И, у кофеен пробегая,
        черчу в туманах улиц круг,
        оксиморонов огибая
        торчащие углы вокруг.
        Как польский некогда скиталец,
        виденьем светлым ослеплен,
        взношу, водя по небу, палец -
        свой мысленный оксиморон -:
        освобождаю вертограды,
        венчаю, воплощая, сны...
        В моей отчизне будут грады
        крылатыми населены...

        7.

        Полет орлиный, голубиный.
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        И упадая в мир с высот,
        провижу дикие картины:
        порхая, дворник двор метет,
        вспорхнул пожарный страж на вышку,
        крылом прохожий гонит зной,
        крылатого настиг воришку,
        гребя крылом, городовой... 

2. Язык

        1.

        5-6 необходимых слов,
        смешных ласкательных прозваний,
        гул быта, голоса из снов,
        реченья наименований
        полутаинственных...
        ................. и вот:
        какой-то фетик, или кролик;
        животбез жал живет ивот,
        то ж - ума(и)лительноевотик.3
        .......................
        .......................
        .......................

        2.

        Язык мгновенный и живой,
        что в поцелуях возникает
        в какой-то час обрядовой
        за мойкою волос, за чаем;
        .......................
        речей испорченная речь
        от учащенных варваризмов
        .......................
        .......................
        .......................
        и очищающий все меч
        боговнушенных архаизмов.

        3.

        Еще - таинственных познаний
        глагол заумный, львиный рык,
        ерусалимский, обезьяний
        глас мусикийских глоссолалий,
        искусства будущий язык:
        .......................
        .......................
        Представим, что векам актеры
        - их поясняют тон и жест,
        котурны, маски и уборы -
        так говорят: ...
        .......................

        4.

        .... вот магов речь
        с любовной спутав, Маргарите
        так Фауст: «генох андро плеч
        сирин альф хохма лалеп-итет!»
        иль на трапезе в цветнике,
        цветособраньи горнем боги
        в венках такие диалоги
        ведут на пирном языке:
        «Апострон сирма петасефи
        аргонсафетон уранисма
        сладкогласующая манис
        свирель приятная тэсфир».

        5.

        В бесовский пляс метельной пыли,
        в век мрачных демонских проказ,
        суровый ангельский наказ -
        словесных веденье обилий
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        ....................... 

3. Домик в Коломне [Ср.: № 249.]

        1.

        в тот домик вещих навождений,
        опасных шуток Пиерид,
        .......................
        куда был завлечен Евгений,
        сей предок невских привидений,
        где бес, приняв служанки вид,
        тайком щетину брил с ланит,[Аллюзии на «Медный всадник» и «Домик в Коломне» Пушкина. ]
        где и поныне простодушно
        картонный самовар радушно
        вьет пар бумажный...
        ............. и за ним
        где мнится Пушкиным Тувим;

        2.

        в тот домик, смытый наводненьем,
        прибитый стиксовой струей
        к несуществующим селеньям -
        кочующим в земле чужой;
        .......................
        .......................
        пир иностранных философов
        и разных непростых гостей
        сзывает нынче Философов, -
        .......................
        .......................
        в сень зыбкую родных теней.

        3.

        Идет, улыбки расточая,
        жмет руки, лица примечая.
        За ним выносит Коваль плэд.[Коваль - прислуживающий в квартире Философова, где проходили собрания Домика в Коломне. ]
        На нем по-старчески берет,
        без пальцев старые перчатки, -
        но сей скитальческий наряд
        венчают гордые повадки.
        Но резка речь. Но. Зорок. Взгляд.[Ср. подобную «парцелляцию» в «Приглашении на казнь» В. Сирина.]
        Он сам собраньем руководит,
        калач сам режет он и уж,
        готовя выговор, находит
        философическую чушь.

        4.

        круг неучтивейших проделок:
        зачем оратор вздор понес;
        зачем на донышках тарелок
        картонных Чапский чертит нос;
        Чехович ловит эпиграмму,
        я "протокол" строчу упрямо,
        а Заводинский глаз косит
        через плечо на чьи-то косы,[Чапский, Чехович и литературный критик В.К.Заводинский - поляки-участники собраний «Домика в Коломне».]
        .......................
        когда решаются вопросы
        времен последних, - в нас вперен
        глазвопиющего, с испугом,

        5.

        .......................
        и мировой оксиморон
        топорщится квадратным кругом
        .......................
        Вонзен пытливо хладный взгляд
        в сей строй идей, им здесь сличенных,
        соединенных в дивный ряд
        и без пощады обличенных.
        Не буколический приют, -
        пресс умозрительной машины
        все исторические вины,
        все тени ожидает тут.

        6.
        .......................
        .......................
        Так посреди своих скитаний,
        .......................
        укрытый мглой богини дланей,
        .......................
        глубин познаний новых из
        .......................
        смотрел на пир чужой Улисс.
        .......................
        .......................
        ....................... 

4. Из писем, дневников...

        1.

        ... предутренний и незнакомый
        час негативный: смерть ли, жизнь?
        Повисшие безвесно домы[Строка повторена в гл. 5, строфа 4.]
        и голубиный шорох ниш.
        Шаги мои бегут по крышам,
        растут шуршащею травой.
        Громогремит навстречу: свыше -
        в мир - первый рушится трамвай.
        При вспышках чинит недра улиц
        таинственных кобольдов круг, -
        домов испуганные лица
        тень гнома превышает вдруг.[Ср.: № 300.]

        2.

        Нагроможденные как гробы
        такси! и женщина, убогий
        свой шлейф влача, вдоль пыльных плит
        бредет походкою нетвердой.
        Реклама меркнет и шипит,
        мигая огненною мордой.
        .......................
        .......................
        Стою с лопатой и ломаю
        замерзший каменный песок -
        в пустую тьму его бросаю,
        и рядом тот же плеск и ток.

        3.

        Сосед невидимый вздыхает,
        лопату чистит и затем,
        как я, безвидное бросает
        в метафизическую темь.
        За Вислой первая сирена
        стенает скорбная, у ног
        белеет изморозь, иль пена,
        иль белый брошенный чулок.
        И в облаке тумана сером
        уж различим двухмерный брат,
        и слева тоже тень за делом -...
        и плеск и снова стук лопат.

        4.

        .......................
        .......................
        Бесплотные мелькают лица,
        всплывая, падая на дно.
        Меж них сейчас, дрожа, струится
        блаженная моя ладонь.
        Стремитесь, струи, бей, живая,
        от внуков вестью в мир иной.
        И зачерпнув, я возливаю
        прозрачную на прах земной.[Cр. № 295. Этот текст включен как строки 5-12 в газетную публикацию стихотворения в Мече, 1937, № 38, 3 октября, стр. 6.]
        .......................
        .......................

        5.

        Летят из вагонеток плиты
        в сухое гравия зерно.
        Булыжника солнцеповито
        недвижной мыслию чело.
        .......................
        Их лижет языками пламень
        из недр пылающей травы,
        и тянет преклонить их камень
        груз поднебесной головы.
        .......................
        .......................
        ....................... 

        Глава четвертая 
        Дом

        1.

        .......................
        .......................
        .......................
        .......................
        За шкафом тесненькое ложе,
        шипящий примус, бдящий глаз
        хозяйки, мрак подводный в нас
        гнусавящий певцом захожим...
        Бывало, в праздник мы бежим
        днем наслаждаться настоящим.
        День раскален и недвижим,
        день пахнет утюгом шипящим.

        2.

        Скрежещет остовом трамвай,
        Варшава за город стремится.
        Вдоль обмелевших ветхих свай
        спортсмен над веслами трудится,
        нас обгоняет грузовик,
        сосед в подтяжках давит ногу,
        готический зарится пик,
        дворняжка подбежала к догу,
        и дама в ужасе, а дог...
        но все уже за поворотом,
        и тощий нас дарит лужок,
        открытым обливая потом.

        3.

        Среди осколков кинув плэд,
        скелет сомнительного пола
        расположился полуголый,
        на череп натянув берет.
        В купальном чем-то полосатом
        там парочка, застыв, сидит
        перед фотографом усатым,
        морской воображая вид.
        Тут дева спит, мозоль ощупав,
        прикрыв от солнца сапожок.
        Оркестрик безработных трупов
        обходит с полькою лужок.

        4.

        И быстро насладясь простором,
        мы дальше продолжаем бег.
        Вот здесь за крашеным забором
        моих трудов недавний брег.
        Еще пасутся вагонетки,
        разбросаны на пустыре;
        вот эти высохшие ветки
        варились в утренней заре.
        И так же плоско перед нами
        (с романса вязкими словами
        мешаясь) за рекой лежит
        затверженный без мысли вид:

        5.

        с крестом в отрогах колоколен
        совидец тайный вознесен,
        (любовь! я был опасно болен,
        высоким, вечным соблазнен)
        пасомой стадною породой
        тавро реклам дома несут,
        (ты двойственной своей природой,
        там коренясь, цветя же тут,)
        в туманы, в дымы остов шаткий
        мостом пропячен над рекой,
        (меня лечила лихорадкой,
        как тифом лечат ум больной.)

        6.

        и паровозик в запредельный
        попыхивает мир дымком,
        (Для нашей хилости скудельной
        я обещал трехмерный дом,)
        где трюму черному, невежде,
        шлепки отмеривает вал,
        (и вот, достиг, чего я прежде
        с таким упорством убегал:)
        спина рабочего в движеньи,
        гребущего песок со дна,
        (соединенья, воплощенья;
        и в первый же остаток дня

        7.

        нацеловаться мы успели
        до горьких истин на устах),
        на вылинявшем плоском теле
        песка, в ободранных кустах
        (а там, вкусить противоречий
        - как говорят для рифмы - яд...)[Ср. сходный прием в пушкинском «Евгении Онегине», гл. 4 («Читатель ждет уж рифмы: роза»).]
        у лодыря краснеют плечи,
        лопатки пыльные торчат...
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................

        8.

        Ну что ж... назад: в плеск тот же свайный,
        в зной улиц, зуд рекламных жал...
        .......................
        .......................
        И брошенный билет трамвайный
        дорогу нам перебежал...
        Цементный дворик и все то же
        из мрака восстает на нас:
        шипящий примус, бдящий глаз,
        за шкафом тесненькое ложе
        .......................
        .......................

        Глава пятая

        1.

        Мы все уверены, что время
        проточною водой течет,
        растение растет из семя
        и стрелка метит все вперед,
        ведя по кругу круглый счет.
        Но знает часовщик за чисткой
        пружинки вечности стальной:
        напутанной телеграфисткой
        довольно часто запятой,
        чтоб посолонь поплыли стрелки,
        чтоб закружились время белки
        назад...................

        2.

        .... понесло бы вспять
        широкой бурностью теченья:
        в обратном образе опять
        поплыли прошлого явленья,
        но только призрачней, чудней,
        размеры встречных усекая,
        как бы входя в них, просекая
        толпу теней, поток вещей,
        в незыблемом порядке сущих,
        орбитой общею текущих.
        .......................
        .......................

        3.

        Еще я жил как все вчера,
        посматривал на циферблатик,
        и днями правила игра -
        сверчка притворного тиктактик.
        Но раньше принятого въявь
        встав нынче в утренние мраки,
        уже времен я спутал знаки:
        иду не в будущее - в навь
        .......................

        Не то, чтоб в прошлом, но оно
        так с настоящим сплетено,
        так в будущем сквозясь таится,

        4.

        в нем воплощаясь копошится, -
        как в сказке страшной чародей,
        что вырастает, удаляясь.
        И в мраки утра углубляясь,
        я погружаюсь в мрак ночей,
        чуть измененных узнавая:
        реклама хмурится, мигая,
        в мир первый рушится трамвай;
        громогремит навстречу свыше,
        растут шуршащею травой
        шаги мои, бегут по крышам.
        И голубиный шорох ниш,
        повисшие безвесно домы.

        5.

        Мир негативный - смерть ли? жизнь? -
        предутренний и незнакомый.
        и также всадник указал
        мечом чугун рассвета плавкой...
        .......................
        .......................
        И только я иду с поправкой:
        не к черной Висле - на вокзал.
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................

        6.

        Уже вокзал колебля, птице-
        центавро-змей парит-ползет.
        Уж в ленте окон реют лица,
        бегут носильщики вперед;
        уж извергая пар из зева,
        вздохнуло, обогнув перон.
        Тогда посыпалось из чрева,
        помчалося со всех сторон.
        .......................
        .......................
        .......................
        .......................

        7.

        И вот, в окне уж заревая,
        смеясь, кивая, узнавая -
        мой лепомудрый, молодой
        лик светлый, Божьей данный глинке!
        Как эти белые морщинки
        между бровей загладил зной!
        Все это было уж: предтеча
        сей встречи - сердца перепев,
        реминисценцией и встреча
        и речи. ............
        .... И лицо воздев,
        тащу тугие чемоданы
        уже в изученные планы.

        8.

        Как после той, большой разлуки
        разлука летняя утла.
        .......................
        А за окном уж утра звуки:
        скребется дворника метла.
        Опаснейшие поцелуи,
        когда из чайника крутую
        лью в чашку кипятка струю,
        готовясь, заспанный, к бритью.
        И диалог -:
                          На небе боги
        тебя мне указали...

        9.

                         - Верь!!
        то были черти, а не боги...
        .......................
        И эти были диалоги...
        .......................
        Вот самодельный шкафчик вер:
        коллекция нравоучений,
        перед которой глупый гном
        еще порой
        забудет дом
        для гномов мирности ученья:
        лучится преломленный мир,
        в вазончике очится астра.[Строка перенесена сюда из гл. 1, 2-й редакции, строфа 7.

        10.

        Скороговоркой: эльмульт'фсир
        сказать, манавадхармашастра...[Сp.: гл. 1, 2-я редакция, строфа 7.]
        Сим поведеньем возмущен
        глазвопиющего, с испугом
        в нас разных, любящих вперен.
        И мировой оксиморон
        топорщится квадратным кругом.[Сp.: № 249.]

        .......................
        И вот квадратами кружков
        его повсюду отраженья:
        в осколках мира черепков,
        в чертах неузнанных влюбленья...

        11.

        Слова враждуют, но уста
        всегда готовы к целованью, -
        такою Книгой Живота
        (по детскому истолкованью)
        раскрыта праведно любовь -
        такою близостью (жи)вотой,
        роднoю, рoдной, кровной, плотой
        (от плоть, от родинка, от кровь).
        Не страсть, таинственная мирность,
        шатер раскинутый в песках
        (см. в трактате о шатрах),
        где шествует смерчками мiрность

        Из трактата о шатрах
        (переложение)

        ...План гемисферы голубой,
        с эмблемами духовной тверди;
        отрог гремящий жестяной,
        топорщащий антенны жерди;
        персть - для бессмертных смертный дом;
        ладони женской кров и - гроба:
        все, что нам явлено шатром,
        в себе являет мир особый.
        А над шатром - премудрый век,
        а в пастбищах - ложбины рек,
        где рок коровы, воду пьющей,
        крушит, плеща, тростник цветущий;
        там - любомудрия настой
        (и мирром пахнущий и серой),
        и - просто этот камень серый,
        нагретый солнцем под стеной...

<19>38[См.: № 396.]  

        Примечания составителей

        Роман в стихах. 1938.  Literarni archiv Pamatniku Narodniho pisemnictvi (Прага). Архив А.Л. Бема,cтихотворения Л. Гомолицкого, № 11. Машинопись.

        ПРИЛОЖЕНИЕ

        СТИХОТВОРЕНИЯ 
        Льва Николаевича Гомолицкого

1916-1918

1[Протогор, греческий философ, первый стал отвергать многобожие и дал понятие о единстве Божества, за что его литературный труд был присужден к публичному сожжению, а сам Протогор к изгнанию из отечества.]

        И где отвергнуты мифы, сказанья,
        И где отвергнут подземный Аид.
        И в том пергаменте первые строки,
        Первые строки о Боге Небесном Одном
        И в том пергаменте первая вера,
        Первая вера о Назарянине том.
        Но не отчаивайся, бедный мыслитель,
        И не плачь над погибшим трудом:
        Пройдут года, тысячелетья, столетья
        И об ученьи твоем вспомнит весь мир,
        Все живое на суше. И в честь твою
        Польются стихи и баллады
        И наполнят собою эфир.
        III. 1916. Петроград

2
        Тучка

        Солнце скрылось за горами,
        Ночка темная пришла,
        А по небу на просторе
        Тучка черная плыла.
        «Ой ты тучка, тучка черная,
        Ты откудова плывешь?
        Ой, ты тучка, тучка мрачная,
        Мирны ль вести ты несешь?
        Расскажи, где ты пролилася
        Каплей крупною, дождем,
        Как трава вся оживилася
        И расцвело все кругом?
        Расскажи про земли дальние:
        Есть ли рожь там на полях?
        Расскажи про люд тот славный:
        Есть ли мир в их городах?
        Расскажи, как люди добрые,
        В счастьи и деньгах живут?
        Расскажи, как в холе, в доволе,
        Люди жизнь свою ведут?
        Расскажи, много ли счастья
        В мире и на всей земле?
        Расскажи, довольны ль люди
        В своей счастливой доле?»
        Но вдруг тучка понахмурилась
        И вся съежилась во мгле,
        И ответила вся мрачная:
        «Много ль счастья на земле?
        Я была, мой милый молодец,
        Во всем мире и везде,
        И не видела, мой миленький,
        Того счастьица нигде.
        Во всем мире люди плачутся,
        Жалуются на судьбу,
        Везде горе, везде слезы,
        Нигде счастья не найду...
        Уж давно та тучка хмурая
        Тихо скрылася во тьме,
        А я мрачно, очи потупя,
        Все еще стоял во мгле.
        III. 1916. Петроград

3

        Светлые воды холодной струей
        Тихо бегут все вперед подо мной;
        Тихо, так тихо мимо бегут
        И счастие мира с собою несут.
        Нежный едва ветерок порывает,
        Едва лишь коснется, вперед улетает,
        И лишь порою былинку пригнет,
        И лишь порою пыльцу пронесет.
        Жаркое солнце палит не щадя,
        Медленно путь свой по небу ведя.
        Крупный, горячий песок под ногой
        Слегка омываем игривой волной...
        А бор горделивый, от речки далек,
        Стоит молчаливый в степи одинок.
        IV. 1916. Петроград

4

        Новая жизнь мне дала вдохновенье,
        Новые силы воскресли во мне
        И вновь я дышу таланта стремленьем,
        И всем я обязан грядущей весне.
        II. 1917 г. м. Лановцы

5

        Доселе я не знал, что значит опьяненье
        Таланта, счастия и строки вдохновенья,
        Все это было чуждо мне,
        И я не узнаю души моей в себе.

        Так жаждет и она стремлением упиться,
        Как жаждет и актер пред пьесой вдохновиться.
        И хочется скорей ей в жизни получить
        Все, что в ней радостно и с чем ей легче жить.

        Так и цветок весны старается цвести
        Во всей красе скорей, хоть скоро отцвести,
        Но получить к весне все счастье и отраду...
        А дальше ни ему, ни мне и жить не надо.
        III. 1917 г. м. Лановцы

6

        Чудесный день глядит с небес,
        Лаская темный, мрачный лес.
        Луч, пробираясь сквозь листву,
        Златит могучую кору.
        И ветер листьями шумит,
        Когда порою налетит.
        Но солнце лес не веселит,
        Он мрачно меж стволов глядит.
        Но что нам лес? Кругом простор,
        Поля, - вдали цепь темных гор,
        Как будто дымкою они
        От наших глаз отделены.
        Далеко тянутся брега.
        Блестит и искрится вода.
        Туда, под самый горизонт
        Дорога светлая ведет.
        Мелькает чайка под волной,
        Кружится над ее пеной,
        А там веселой змейкой вод
        Река широкая течет,
        Течет, врезаяся в поля,
        Промеж лесов, холмов журча.
        IX. 1917 г. Село Новостав.

7
        Парус

        Чудесное море, спокойное море,
        Какою-то негой объят небосклон.
        По волнам спокойным корабль одинокий
        Плывет между дремлющих волн.

        Белеет на небе над водной пустыней,
        Как чайка, над снежной пеной,
        Один его парус, бесстрашно, пустынно,
        Испытанный в битве морской.

        Вокруг точно дремлет пучина живая,
        Как гордый орел на скале,
        И, смирно добычу свою поджидая,
        Чуть плещет волною к волне.

        Куда ты несешься, корабль, и откуда?
        Зачем ты летишь, почему?
        Зачем не боишься пучины бездонной?
        Валы презираешь к чему?

        О, ты не ответишь, бессловный, бесстрашный,
        Ты так далеко от меня,
        А я здесь вдали, одинокий, забытый,
        Стою и смотрю на тебя.
        Х. 1916. м. Шумск.

8
        Парус

        Между ясных вод,
        По пустыне их,
        По сребристым волнам
        С перекатами,

        Белый парус вдали,
        Далеко вдали
        Будто чайка летит,
        Белогрудая.

        Ты, бесстрашный, куда
        И откуда летишь?
        Ты откуда плывешь
        Средь утихнувших,

        Средь утихнувших
        Бурных вод морских,
        Как орел в гнезде,
        Тихо дремлющих?

        Ах, не доброе
        Предвещает тишь.
        Берегися их,
        Белопарусный.

        Про лукавство их
        Знает целый мир,
        Знает целый мир,
        Знать недаром весь.

        Налетит волна,
        Захлестнет за борт,
        Белой пеною перекинувшись,
        И пойдешь ко дну,
        Смелый парус, ты,
        Не поможет твое
        И бесстрашие.

        Над тобой вверху
        Будет вал ходить,
        Будет вал ходить,
        Меж собой плеща,
        Перекатываясь.

        А ты будешь спать
        Глубоко на дне
        Вечным сном своим,
        Сном, тяжелым сном.

        И не вспомнит никто,
        Как белелся ты
        Далеко вдали,
        Будто чаюшка
        Белогрудая.
        Х. 1917. м. Шумск

9

        Ночь раскинула полог над спящей землей,
        Замерцали блестящие звезды.
        Тени кинул с небес серп луны золотой
        И заискрил суровые воды.
        Ветер листьями тополя тихо играл;
        Лес наполнился жуткою тенью
        И так жутко и страшно порою шептал,
        Замолкал, вновь шептал по мгновенью.
        Х. 1917. м. Шумск

10

        Ночь мрачно лежит над землею,
        Нависла и душит собой.
        Огромные, темные тучи
        Ползут над суровой водой.

        Все полно зловещим молчаньем:
        Ни ветра, ни звука... прибой
        Лишь плещет в холодные скалы
        Такой же холодной пеной.
        Х. 1917. м. Острог

11
        Сон

        Светлое солнце глядело с небес
        И шептался таинственно лес.
        И река, и весь мир, будто сном упоен,
        Погружались в таинственный сон...

        Я сидела в тени, над журчащей рекой,
        Склоняясь над светлой водой,
        А в воде отражались кустарник и лес
        На фоне лазурных небес.

        И мне снились в тиши и под шепот листов
        Масса чудных, таинственных снов,
        Но один я запомнила лучше других, -
        Он из тьмы налетел и затих.

        То был юноша стройный, в кудрях золотых,
        Будто ангел он радостен, тих...
        И манил он и звал бирюзою очей
        И устами, что розы алей.

        Говорил он: «желанная муза, приди!
        Дай упасть мне в объятья твои
        И лобзать, и лобзать, и лобзать без конца,
        Обнимая, что пурпур уста;

        Мы с тобой улетим далеко от земли,
        Скинь печали и слезы твои!
        В небесах мы как бабочки будем порхать
        И со счастьем любовь призывать».
        II. 1918 г. г. Острог

12

        Где же друзья, о которых везде говорят?
         Облака ведь и те, что летят,
        Иногда да сойдутся в лазури небес,
         Орошая и землю и лес;
        И цветы, переплетшись стеблями, растут
         И так пышно и ярко цветут;
        Вот и ветки деревьев, шепчась меж собой,
         Обнимают друг друга порой.
        Почему ж у меня нет друзей? Ведь и мы
         Как цветы и трава созданы,
        Или то только ложь, или то лишь на вид
         Чудной дружбой и счастьем глядит?
        Или правда, когда набегут облака
         И сойдутся клубами, всегда
        Дождь польется на землю и гром загремит
         И огонь в них мерцает, горит.
        Или правда, когда так сплетутся цветы,
         Будто меркнут и вянут они.
        Или правда, что ветки, шепчася, когда
         Обнимают друг друга, - листва
        Опадает и грустно шуршит по земле,
         Вспоминая о прошлой весне.
        Если так, то зачем же поют о друзьях
         Те певцы на роскошных пирах?
        Если правда их нет, то как пуст этот мир,
         Как ничтожен, как зол и как сир.
        II. 1918 г. г. Острог

13
        Цветочек

        Как цветик этот
        И жизнь людская:
        Чуть показался,
        Растет над клумбой,
        Бутон-малютка
        Глядит из листьев.
        Вот дождик прыснул
        И Феб ласкает,
        Ах, распустился
        Глазочек желтый!
        Поднял головку,
        Чуть зеленеет.
        И все так светит
        И радость всюду.
        Качнет ли ветку
        Борей суровый,
        Роса ль игриво
        Сверкает в чашке,
        Иль молнья грозно
        Из рук Зевеса
        На землю прянет,
        На все малютка
        Глядит, проникнуть
        В природы тайну
        Умом стараясь...
        Ах, роза близко
        Стройна и чудна,
        Подняв головку,
        Так грациозно
        Качает веткой.
        И шевелится
        В груди малютки
        Впервые чувство
        Любви великой.
        Чуть встанет зорька,
        Уж он, поднявшись,
        Глядит на розу:
        Та спит, реснички
        Свои закрывши;
        Пылают щечки,
        Чуть дышет грудка
        И губки сладко
        Полураскрыты...
        Пора, проснися,
        Гелиос несется;
        Ужо разбудит
        Лучем игривым.
        Луч пронесется,
        Блеснет слезинка,
        Луч снова прыгнет
        На перси к чудной,
        Прижмется крепко
        И будит, в щечки
        И в глазки, губки
        Ее целуя.
        Откроет глазки,
        Вкруг оглянется,
        Качнет головкой
        Своей прелестной,
        Манящей сладость...
        А мой малютка
        Из-под кусточка
        Скромнее травки
        Все наблюдает.
        Ему не надо
        Ни поцелуев
        И ни объятий,
        Он так доволен,
        Ему бы видеть...
        Но что за буря
        В груди мятется,
        Бурлит, клокочет, -
        Один он знает.
                    Но дни несутся.
        Он поровнялся
        С чудесной розой
        Своей головкой;
        Развилась чашка.
        Ужель утехой
        Лишь созерцанье?
        Он слышал песни:
        Любовь, лобзанье
        Там воспевают,
        Друзей прекрасных.
        Он тоже хочет:
        Прижаться грудью
        К другой кипучей;
        Поближе видеть
        Пурпур-ланиты;
        В глаза зарницы
        Глядеть и сердца
        В груди кипящей
        Услышать бьенье
        Любви ответной.
        Но так шалунья
        Горда, надменна,
        Как приступиться?
        Эол порывом
        Цветок в объятья
        Прекрасной кинул.
        Ах, укололся!
        Шипы так остры,
        Обнять не дали...
        И плачет бедный,
        На жизнь сетует,
        Что не родился
        И он знатнее,
        Чтоб наравне с ней
        Стоять и греться;
        А вкруг смеются
        Цветы, шепчася,
        И колют сердце
        И колют душу
        Своею злобой.
        За что смеетесь,
        О злые, злые?
        Любови чувство,
        Порыв высокий
        За что вы злобно
        Так осмеяли!..
                  А время быстро
        Весну уносит.
        Гелиос палящий
        Так жжет лучами, -
        Ни капли влаги.
        Свернулся бедный,
        Поникнул долу,
        Желтеет, вянет...
        «Прости ты, травка,
        Прости ты, небо,
        Прости, шалунья!»
        Упал на листик,
        Приник холодный
        Сухою щечкой,
        Не бьется сердце,
        Что так любило...
        «Прости навеки!»

29.III. 1918 г. г. Острог

14

        Посмотри - ручей веселый
        Брызжет, скачет по камням,
        И ковер лежит зеленый
        По полям и по горам.
        Солнце с неба голубого
        Светит, блещет в ручейке.
        Так святой молитвы слово,
        Как бриллиант, горит в душе.

29.III. 1918 г. г. Острог

15

        Печальное небо, печальные тучи...
        Над речкою тихой стою в тишине.
        Бесцветна равнина и горные кручи;
        Ни ветра, хоть зыбь по ненастной реке.

        Стою, и в душе пустота и ненастье:
        Ни слез нет, ни смеха, желания нет,
        К всему в ней земному одно безучастье,
        Постылы ей люди, природа и свет.

29.III. 1918 г. г. Острог

16
        Вперед

        По тропинке узкой и тернами
        Перевитой острыми, по храму
        Юноша младой едва ступает,
        Рвет ногами терний без разбору;
        Из подошв струится кровь ручьями;
        Изорвался длинный плащ об ветки.
        Ничего не видит пред собой безумный, -
        Рвется к храму, что пред ним сияет.
        Вот уж близко, куст остался только,
        Отстраняет он его рукою
        И, едва ступая по поляне,
        В дверь стремится храма огневого...
        Но ему костлявая фигура
        Заградила вход к сиянью храма
        И, сверкнув очами, сумрачно спросила:
        «Ты проникнуть хочешь в храм чудесный?
        Ты прельстился радужным сияньем?
        Не жалеешь молодость свою ты,
        Не жалеешь страшныя утраты».
        - «Что тебе, суровый призрак, надо?
        Пропусти меня в преддверье храма.-
        Отойди, прочь руку от сиянья!
        Для того ль я мучился в дороге,
        Для того ль я не жалел ни тела,
        Ничего, что было свято в жизни,
        Чтоб стоять у самого сиянья
        И, с мольбою руки простирая,
        Умолять тебя, бездушный призрак,
        Я измучился, устал под солнцем жгучим,
        Жажду струйки, - губы пересохли;
        И изранены шипами ноги,
        Исцарапано суками тело.
        Пропусти, упиться дай покоем;
        Дай прильнуть мне к струйке серебристой;
        Дай уснуть спокойно в травке мягкой, -
        Отдохнуть умом своим и телом.
        Я стремился с чудною надеждой,
        И сиянье, предо мной блистая,
        Придавало силы слабой плоти.
        Не слыхал ни жажды я, ни боли,
        И теперь, когда так близко радость,
        Ты закрыл собою светлое сиянье.
        О, почто надежду отнимаешь?
        О, почто безумца тяжко мучишь?
        Тебе мало, вижу, непреклонный,
        Слез и жалоб... Вот же, на колени
        Я упал и плащ твой обагряю
        И слезами, и кровавым потом.
        Призрак мрачно отклонился, очи
        Засверкали в щелях под бровями
        И улыбка тихо расползлася.
        «О безумец! Думаешь, в сияньи
        Ты покой получишь и усладу?
        Знай, свой путь ты лишь наполовину
        Прострадал, пройдя по нем досюда.
        Жаждал ты, - там нет ни капли влаги;
        Ты устал, - и там не отдохнешь ты;
        Ты в крови, - и там шипы и камни,
        Нет травы там, нет дороги гладкой.
        Ты вокруг увидишь только злобу,
        Только зависть, клевету людскую;
        За заслуги перед всей землею
        Тебя грязью, камнями обсыплют.
        Ты проклянешь всех и все земное;
        Ты зажаждешь смерти непреклонной.
        Отойди, пока еще не поздно.
        Возвратись дорогою спокойной».
        - «Нет, пусть там опять еще страданья,
        Пусть еще несчастья ожидают,
        Пропусти меня ты, мрачный призрак,
        Пропусти к сиянию златому!
        Я веленьем неба призван, - волю
        Я исполню, должен я достигнуть
        Славы; - дан талант, я разовью в несчастьи, -
        Что б ни было - мне девизом будет:
        «К славе вечной, к свету и сиянью».
        И прошел я полдороги страшной -
        До конца дойду по горю и несчастью,
        Брошусь свету я в объятья; кверху
        Вознесусь в сиянии к престолу».
        - «О безумец! О мечтатель бедный!
        Но для славы все забыть ты должен:
        Не должно быть для тебя ни жизни,
        Ни веселья, радости и смеха.
        Ни любовь улыбкой не согреет,
        Смех не оживит души усталой,
        Вечно только горе и заботы.
        Не увидишь же ты славы этой, -
        После смерти только засияет
        Ее луч, тепло распространяя.
        И всего из-за пустого
        Повторенья имени потомством
        Собой жертвовать, на пытку обрекая
        Жизнь младую с юною душею.
        Отойди, пока еще не поздно,
        Возвратись дорогою спокойной».
        - «Прочь с дороги! Ты не испугаешь,
        Хоть бы пытки мне сулил Нерона.
        Не хочу я больше слушать речи.
        Отойди, пусти меня в преддверье.
        Говори, что хочешь, образ темный -
        Ты гонец, ниспосланный от ада.
        Я воскликну, речи прерывая:
        «К славе! Боже подкрепи, настави!»
        «Я пущу, но после сам платися
        И кляни себя и жизнь за пылкость,
        Необдуманность младого сердца.
        Вот гляди: ты видишь ту дорогу,
        Видишь терний, видишь зной и злобу?
        Безотрадность там царит и горе,
        Заточенье с звонкими цепями.
        Жалко мне тебя, юнец. Ревниво
        Охраняешь ты свое желанье,
        Весь проникнут им и яркою надеждой;
        Но ведь пыль пройдет, глаза увянут,
        Что так блещут молньей вдохновенья,
        Опостылит жизнь и все несчастья
        И запросит так душа покою.
        Красота твоя увянет в горе;
        Отцветет цветок бесцельно чудный:
        Не прижать его к груди любимой,
        Не лобзать в уста его и очи.
        И душа высокая и чувства
        Благородные, что бьются в сердце, -
        Все бесцельно пропадет для славы,
        Что ждет имя громкое за гробом.
        Если хочешь - упади в объятья
        Мглы суровой с горестью и мукой,
        Иль иди, пока еще не поздно,
        По дороге тихой и спокойной.
        Брось желанья, - ты упейся счастьем,
        Отдохни в объятиях любови
        И познай земную радость чувства;
        Утоли ты жажду, отдохни ты».
        - «Прочь! Вперед ко славе и ко свету!»
        Принимайте бури и несчастья!
        И воздаст сторицею Небесный
        За мученья адские при жизни,
        Нет, достигну я предназначенья!»
        И отпрянул призрак и растаял...
        Юноша рванулся к двери храма
        И пропал во тьме его и мраке.

30.III. 1918 г. г. Острог

17[Муза - олицетворение поэзии, Нимфа - природы, Киприда - красоты. Дорида - подводная грация Полубогиня - подразумевается муза «На ветвях и скалах нежные тела» - Нимфы Дриада - Нимфа лесов; Ореада - Нимфа гор]
        Смертный и полубогиня

        Смертный

        Надо мной сгустились мрачно тучи,
        Ветер рвет и мечет их покров,
        И мятутся, лижут пеной кручи
        Подо мною полчища валов.

        Все постыло, сердце замирает,
        И душа сжимается в тисках;
        Пусть и жизнь, как листья, опадает
        И несется в призрачных клубах.

        Гибни все, что ждать еще отрады?
        Пусть мой труп омоется в струях.
        Только шаг - и «ничего не надо»,
        И забьется тело на валах.

        Прочь, оставь меня, моя Киприда,
        Замолчите, Нимфы, - полно слез.
        Там зовет меня к себе Дорида,
        Бьется, плача, о крутой утес;

        Вон в волнах ее власы мятутся,
        Вон поднялась из пены рука.
        Пусть же волны бурно разойдутся,
        Захлестнет холодная волна.-

        И склонюся к персям юной девы,
        Утону в златых ее кудрях
        И усну под нежные напевы,
        Убаюкан на ее руках.

        Полубогиня

        Подожди, не призывай еще забвенья,
        Удержи безумный шаг туда вперед.
        Расползутся эти черные виденья,
        Ветер быстро бурю с ними унесет.

        И заблещут страстно на луне далекой,
        На ветвях и скалах нежные тела;
        И раздастся песня Нимфы черноокой,
        И застонет трелью мрачная гора.

        Не обресть покою на руках Дориды,
        Там, где буря вечно волны в скалы бьет.
        Перед троном только музы и Киприды
        Сердце рай небесный и покой найдет.

        Только не мечтай о будущем далеком,
        Позабудь о прошлом, скинь свою печаль
        И отдайся мигу, - он в порыве легком
        Унесет от горя в сказочную даль.

        Оглянись, опомнись! Не в руках холодных,
        Но в горячих, страстных обрети покой.
        Насладись Дриадой на ветвях зеленых,
        С Ореадой стройной поразись красой.

        И как сладко Нимфы песнь вдали утонет,
        Как уснешь, обвеян легким ветерком,
        И внизу Дорида ревностно застонет,
        Разметутся кудри над крутым валом,

        А вверху Диана осенит страдальца
        Своим взглядом - чистым серебром - лучем,
        Даст упиться мигом и увидеть счастье,
        Позабудь же горе, насладися днем.

2.V. 1918 г. г. Острог

18
        Радостная весть

        Ко мне, малютка, милый луч,
        Дай насладиться мне тобою.
        Прильни, дитя, ко мне на грудь
        Своей златистою главою;

        И снова жить хочу, желать,
        И грудь трепещет вдохновеньем,
        И песня просится опять
        На волю, - ввысь из заточенья.

2.V. 1918 г. г. Острог

19
        Он и она

        Она.
        Милый, помнишь ту чудную ночь, -
        Мы сидели вверху на террасе?

        Он.
        А под нами раскинулся сад,
        Утонув и уснув в аромате.

        Она.
        И лила свет луна золотой,
        И вдали песнь дрожала трелями.

        Он
        И обнял я тебя... «Дорогой»
        Ты шептала своими устами.

        Она.
        Ты меня целовал без конца.
        Все в довольстве кругом утопало.

        Он.
        А чудесная песнь соловья
        Вдалеке, трепеща, замирала.

        Она
        И тогда, обнимая тебя,
        Я шептала: «как ночь хороша».

        Он.
        Много время прошло... Все не то, -
        Наглость хищная ум затемнила.

        Она.
        И где имя звучало одно, -
        Кровью залила грубая сила.

        Он.
        Зарябила на море волна,
        Захлестали о берег глубины.

        Она.
        Налетела нежданно гроза,
        Закружилися темные силы.

        Он.
        Как свирепое стадо зверей,
        Поднялись ослепленные груди.

        Она.
        Все погибло, что раньше людей
        Возвышало и жили чем люди.

        Он.
        Срублен сад, дом погиб и сожжен,
        И спаслися от смерти мы чудом...

        Она.
        И занес нас суровый циклон
        Из довольства к осколкам и грудам...

        Он.
        Снова чудная летняя ночь,
        Снова песнь разлилася трелями.

        Она.
        Перед нами запущенный сад;
        Мы сидим - обвилися руками.

        Он.
        И опять шепчешь мне: «Дорогой!»
        И горим мы, любовью взаимной.

        Она.
        И раскинулось небо над мной;
        Сад простерся вдали сиротливо.

        Он.
        Всюду бедность. Мы свергнуты вниз.
        Что же в этом, чем хуже мы стали?

        Она.
        Где природы прекрасная жизнь,
        «Как счастлива», там шепчешь устами.

        Он.
        Разве можем мы плакать, когда
        Сердце бьется, - так сладко трепещет.

        Она.
        И чудесная песнь соловья
        Будто страстью и негою блещет.

        Он.
        И опять обнимая тебя,
        Я шепчу: «Ах, как ночь хороша».

2.V. 1918 г. г. Острог

20
        Вакханка

        Вот полунагая на скамью упала:
        Утомясь, чуть дышит, теребит цветок;
        И коса вакханки, как поток, ниспала;
        И дрожит на персях из цветов венок.
        В беспорядке платье, в беспорядке косы,
        Чуть раскрыты губы и усталый взгляд.
        Все там дышит страстью, как и эти лозы,
        Как бесстыдный этот праздничный наряд.

        А над нею Веста с целомудрым взглядом
        В величавой позе в тишине стоит.
        И как дико видеть эту кротость рядом
        С этой страстной девой, что внизу лежит.
        И как грустно думать, до чего, Эллада,
        Ты умом великим целых стран дошла!
        И от этой Весты до того разврата
        Как могла спуститься - нежная душа!

        И вакханка Весте одевает лозы,
        И богине шепчет сладострастный бред,
        И рукой бесстыдной ее гладит косы,
        И пятнает кроткий наглым взглядом свет.
        А вдали чуть слышно громкие тимпаны
        Повторяют страстный, бешеный мотив,
        И несутся в пляске толпы черни пьяной,
        А заря, как факел, в небесах горит.

4.V. 1918 г. г. Острог

21[Классические розы - олицетворяют красоту античного духа. ]
        Классические розы

        Они с Кипридою прекрасной расцвели.
        Когда она из моря выходила
        И капля брызнула на чахлый куст с руки,
        В кусте родилася божественная сила,
        И вы, блистая на луне красой,
        Напоены дыханием амброзьи,
        Благоухали в тишине ночной,
        О розы чудные, классические розы!
        И кто с тех пор ваш аромат вдохнет,
        Забьется сердце в том и зародятся грезы,
        И он захочет жить, любить, кричать «вперед»,
        И страстно закипит, шепча безумный бред.
        Хвала же вам, классические розы!

22[Трилогия жизни - три века: 1) классические розы - древний век; 2) Лилия (олицетворение чистоты и благородства) - средние века; 3) Нарцисс (соединяющий запах розы и цвет Лилии) - наш век.]
        Трилогия жизни

        I
        Классическая роза

        Прочь! Надоело притворство, любезности, ложь и обманы.
        Это зовется людьми и это зовется любовью!
        Разве могу полюбить заводную я куклу из камня,
        Вместо лобзаний горячих, лекцию слушать о людях!
        Прочь мишура! Только ночь надо мной загорится звездами,
        Только заблещут луной перекатные волны морские,
        Я опущуся на берег песчаный с крутого утеса
        И прокрадусь по рокочущим волнам пенистым на остров.
        Там, где песок под ногой обмывает игривая струйка,
        Там, где пенa, разливаясь, таинственно шепчет с камнями,
        Ждет меня грация моря, сестра Галатеи, Дорида,
        В чудной из чудных одежд в наготе грациозного тела.
        Кудри волною рассыпались с плеч на спину и на перси;
        Мокрое тело, блестя, страсть зовет и забвенье красою;
        Нежная ручка играет песком и меж плещущих струек
        Милая ножка дрожит и мелькает за белой пеною.
        Там обойму я живое, горячее, нежное тело,
        Склонит головку она мне на грудь, изгибаясь изящно;
        Будет под пальцами биться моими порывисто сердце;
        Будет дыханье ее жечь мне плечо и ланиты.
        И, утопая в кудрях, как в волнах океана пенистых,
        Я наслажусь и упьюся красой неземною Дориды;
        И, сознавая, что нежное это и гибкое тело
        Только во власти моей, к ней прижмуся теплее и крепче;
        И, упоенные страстью, сольемся в лобзании страстном;
        Буду шептать ей под рокот волны я мечтанья о счастье;
        И погруженный в блаженство, в объятьях Дориды прекрасной,
        Тихо смеяться над пасмурной жизнью людскою.
        А под ногами, все так же плескаяся, детища моря
        Будут сверкать, отливаясь на светлой и гордой Селене.
        И меж пеной серебристой, от ревности плача и горя,
        Будет вздыматься, блестя чешуей и косой, Нереида.

        II
        Лилия

        «Я весь в крови и ранах, нанесенных
        Мне варварами, чуть дошел, графиня,
        До ваших ног и на колени пал.
        Мне лик великий ваш сиял на поле брани,
        Когда я с маврами и варварами бился,
        Когда я подымал наполненный вином,
        Украшенный алмазами и златом, кубок,
        Я жизнь и подвиги отдал обетом вам;
        Украсил щит инициалом вашим,
        И предо мной сияли только вы, -
        Лишь только лик графини Триполийской.
        Я положил стремленьем видеть вас
        И труп сложить свой, истекая кровью,
        У ваших ног, прекрасная графиня.
        Перед последним боем подкреплял
        Себя молитвой я и меч свой, заклиная,
        Я вынул из ножен и вновь поклялся чести,
        Что будет он служить моим святым обетам.
        Труба раздалася, вскочил я на коня;
        Под мной метался конь, почуя запах крови;
        Я имя прошептал и смело в бой понесся;
        И щит блестел прекрасным инициалом,
        И рвался крик из уст, произнося его.
        И лязгнули мечи. Копье мое
        С стремян сшибало варваров презренных;
        Носились стрелы и лилася кровь;
        Метались люди с криком и стенаньем.
        Я отозвал из боя храброго бойца,
        Сразиться предложил по-рыцарски на воле.
        Мы разошлись, и я, звеня щитом,
        Ему попал копьем под самое забрало,
        Он полетел с стремян, но у меня
        Осталося в плече противника копье.
        И, с болью вырвав прочь его, скорее
        Ладонью рану я закрыл большую.
        Но тут толпа врагов, несясь за нашей,
        Со мною поравнялась. Я схватил
        Свободною рукой свой меч и, вверх
        Взглянув, вскричав: «за честь и славу», -
        Вдруг ринулся на них; но их копье
        Вонзилось в руку мне, другое сняло
        Мой шлем, а третие вонзилось в шею.
        И я упал в свою же лужу крови
        И корчился от мук, но ваш же лик
        Святой и чистый мне унял мученья
        И снесть их силу дал.
                                            Я небеса
        Благодарю и восхваляю Бога,
        Что дал он мне увидеть этот лик
        И умереть у ваших ног, графиня.
        Обет исполнен мой, чиста душа,
        Спокоен дух, - все, что я мог желать,
        Исполнено... Прими же Бог меня!
        Я, верный раб, Тебя хваля, смиренно
        Исполнив долг, в блаженстве умираю».
        И он сорвал безжалостно повязки,
        И кровь из ран потоком полилась.
        И он молил: «Прекрасня богиня,
        Мне дайте розу в гроб из ваших кос».
        И он схватил протянутую розу
        И крепко лепестки прижал к своим губам.
        Взор помутнел его и ослабели пальцы;
        Упала роза в кровь, окрасилася ей,
        А он с блаженством, навзничь, в луже крови
        Уснул спокойно-счастливо навек. 

        III
        Нарцисс

        Ночь. Один на лодке одинокой
        Я плыву по плещущим волнам.
        Спит земля в объятьях черноокой,
        Спит река, чуть плещется к брегам.

        Всюду тишь. Покоем тихим веет.
        Только нет покою на душе;
        Только сердце ночь мое не греет
        И кипит отчаянье во мне.

        Ах, могу ли я смеяться ветру
        И смотреть на реку в тишине,
        Если губы горько шепчут: «где ты?»
        И кипят сомнения во мне.

        Если призраки передо мной проносят
        Гибкий стан и глубину очей
        И уста лобзаний жарких просят, -
        Грудь кипит и сердце ноет в ней.

        Но уста лобзают ветер теплый,
        Руки воздух обняли мои...
        А река несет меня под ропот
        С струйкой нежной пенистой волны.

9.V. 1918 г. г. Острог

23[Heinrich Heine, «Die Lotosblume angstigt...»  (десятое стихотворение цикла 
«Lyrisches Intermezzo»). ]
        Лотос
        (из Гейне)

        Спит лотос под жаркими солнца лучами,
        Поникнув головкой, и бредит ночами.

        Но только подымется кверху луна,
        Воспрянет он чашкой, - трепещет она,

        И слезы любови в его лепестках
        Играют огнями на дальних звездах.

13.V. 1918 г. г. Острог

24

        Как лотос чашку раскрывает
        Навстречу ночи и звездам,
                        Так и талант благоухает
                        Там, где нет выхода слезам.

13.V. 1918 г. г. Острог

25

        Что, человек, ты? прах! Что жизнь твоя? мгновенье!
        И ты еще стремишься к горним небесам;
        Еще клянешь таких, как сам, творений;
                 Летишь к идеям гордым и мечтам;
                 Где счастье, - там создашь страданья...
        И где ж конец всему? Здесь - тлеющим костям!

14.V. 1918 г. г. Острог

26

        Я сидел. Надо мною витали
        Звуки чудные дивной игры
        И, мечася, у ног рассыпали
        Разноцветные грезы - цветы.

        То они утихали, то бурно
        И гремели и рвалися прочь,
        То металися волнами шумно,
        То лилися спокойно, как ночь.

14.V. 1918 г. г. Острог

27

        Видишь, - там вдалеке над водою луна,
         В небесах тихо светит, бледна
        И блестит Нереид над пеной чешуя;
         И шумит над Дриадой листва.
        Вот плывет по реке меж больших камышей
         Тихо лодка, качаясь в волнах;
        В ней задумался юноша. Кольца кудрей
         Вьются золотом змей на плечах.
        И колышутся волны, и бьется пена,
         И поднялась Дорида на гладь,
        И плывет рядом с лодкой, смеяся, она:
         Блещет пламенным бархатом глаз.
        Берегися, гребец, правь свой к суше челнок
         И спасайся в зеленой листве,
        А не то разнесется, маня, голосок,
         Страсть забьется в горячей душе
        И ты бросишься в волны Дориде на грудь.
         Но расспыпется струйкой она;
        Захлестнут тебя гребни - в струях понесут;
         Зашипит над тобою пена.
        И напрасно ты будешь спасение звать,
         Буря голос собой заглушит;
        И напрасно ты будешь гребни умолять, -
         Захлестнет он и жизнь улетит.

15.V. 1918 г. г. Острог

28

        Думы вы черные, что вы так давите,
         Что окружили вы черной толпой?
        Прочь вас гоню, но опять налетаете,
         Кружитесь мрачно, носясь надо мной.
        Что же хотите вы? Душу несчастную?
         Мало вы, знать, истерзали ее!
        Мало давили вы грудь безотрадную!
         Мало, - вам надо еще и еще.
        Вот же, берите, терзайте, печальные!
         Видите - плачу горючей слезой,
        О, не оступитесь вы, беспощадные,
         В мраке кружася зловещей толпой.

15.V. 1918 г. г. Острог

29

        Я хочу жить - желать,
        Не хочу умирать!
        Вспоминать не хочу
        Про могилу мою.
        Пусть все в прахе лежит,
        Пусть все прахом летит!
        Предо мной Божий мир,
        Я в нем счастлив, не сир.
        Что же больше желать?
        Не хочу умирать!

15.V. 1918 г. г. Острог

30
        Подражание Горацию

        Забудьте горе, свои несчастья;
        Налейте кубки кипучей влагою;
        На час упьемся красою счастья, -
        Ее прекрасной волшебной сагою.
        В глаза смотрите судьбе ужасной,
        Бесстрашным взглядом без содрогания!
        Пусть гордой смерти, пусть смерти страшной
        Рука простерта всеумерщвления.
        Пусть плащ суровый судьбы печальной
        Навис над ними и душит горечью;
        Пускай всемирный, пусть погребальный
        Мотив несется и веет смертию;
        Забудьте горе, свои несчастья....
        На час упьемся красою счастия.

18.V. 1918 г. г. Острог

31[Перевод «Дiвичiї ночi» (1844) (Кобзар).]
        Девичьи ночи
        (из Шевченки)

        Расплелась коса густая
        И на грудь волной ниспала,
        Грудь раскрылась молодая,
        Сердце бурно трепетало.
        И уста полураскрыты
        И дрожит рука младая...
        Ах, как крепко, обнимая,
        Целовала бы ланиты!
        Но уста целуют воздух
        И рука его обняла -
        И бесцельно на подушку
        Грациозная упала.
        «Что коса мне, что мне очи,
        Красота моя младая,
        Если некого любить мне,
        К сердцу крепко прижимая.
        Сердце, сердце, - тяжко бьешься
        Одинокое в груди ты;
        С кем мне жить, кого любить мне?
        Мне ответь и мне скажи ты?
        Что краса мне, что мне слава!
        Жить хочу, любить хочу я!
        Сердцем жить, - не красотою,
        Веселяся, не тоскуя.
        А еще меня же злою,
        Гордой люди называют,
        А того, что в сердце этом
        Я скрываю, и не знают.
        Что ж, пускай так называют.
        Грех им будет, Бог судья им!
        А скорей бы ночь летела,
        День воспрянул бы сияньем.
        Днем душой живу с природой.
        Днем все ж пташками пою я.
        Только ночью налетают
        Думы черные, тоскуя...»
        И из глаз полились слезы
        И на грудь росой упали,
        А над сердцем перси девы
        Подымались, трепетали.

20.V. 1918 г. г. Острог

32

        Далеко, где небо сияет звездами,
        Где воздух прозрачен и чист, как слеза, -
        Там дева в постели рыдает слезами
        И плачет, и руки ломает она.
        Она в целом мире, как ветер одна,
        Никем не любима, покорно-грустна.

        И там, где туманы, снега покрывают
        Усталую землю глухой пеленой, -
        Там юноши очи поток изливают
        В бессонные ночи горячей слезой.
        Он в свете с печалью своею один,
        Не видевший ласки, никем не любим.

21.V. 1918 г. г. Острог

33

        Что ты ноешь, сердце?
        Прошлое ль толпою
        Поднялося снова,
        Клокоча слезами,
        Новое ль несчастье
        В будущем ты видишь, -
        Новые волненья,
        Разочарованья?
        Успокойся, сердце, -
        Что прошло, - не будет,
        А что ждешь, - волненьем
        Прочь не отворотишь.
        Успокойся, сердце.
        Еще мысль мятется
        И душа трепещет
        Пламенным потоком.
        Не теряй мгновений,
        А возьми у жизни
        Все, что только можешь, -
        Что приносит счастье.

21.V. 1918 г. г. Острог

34[Goethe, «Beherzigung» («Ah, was soll der Mensch verlangen?»).]
        Размышление
        (из Гете)

        Что ты требуешь, ничтожный,
        Беспокойный человек?
        В бурях ищешь ты отрады,
        В грозном вихре ждешь утех.
        Ах, не лучше ли в покое
        Отдохнуть своей душой
        И в житейском бурном море
        Уголок найти святой.
        Ах, не лучше ли привыкнуть
        К одному и труд найти;
        Отыскать свое призванье
        И с сознаньем в путь идти.

26.V. 1918 г. г. Острог

35

        Гроза в душе и ад в груди.
        Клокочет в ней негодованье.
        Готов отдать я все мечты,
        Чтоб искупить свои страданья.
        Да, да, играй! Пусть грудь моя
        От этих звуков разорвется!
        Ад усмирив, пускай слеза
        Из глаз истерзанных прольется.

36
        Глаза

        Везде со мной - в душе, в груди;
        Проникнув в сердца глубину,
        Вы дали мне одни мечты,
        Взамен отняв всю жизнь мою.
         Забуду ль эти я глаза?
        В них жизнь горит и смерть моя.

        И все готов я вам отдать;
        За миг блаженства - жизнь мою.
        Но вас я должен покидать,
        А с вами светлую мечту!
         Забуду ль эти я глаза?
        В них жизнь горит и смерть моя.

        Простите! Не увидел вас.
        Вы все отняли у меня,
        Но этот блеск любовный глаз
        До смерти сохранит душа.
         Нет, не забуду никогда
        Я эти страстные глаза.

26.V. 1918 г. г. Острог

37

        Простерлось поле... Надо мной
        Луна сребристая плывет...
        Несися, конь, лети стрелой,
        От бурь, стараний и невзгод
        Все прочь, назад... Вперед, вперед!
        Я этой бешеной ездой
        Хочу страданья потопить
        И бурю адскую в душе
        Волненьем новым заглушить.

29.V. 1918 г. г. Острог

38
        Посвящается труженикам типографии Ц. Шейнерберг

        Вдали от всех - под шопот муз,
        Сдружившись с Фебом и богами,
        Поэт творит свой вечный труд,
        Далеко уносясь мечтами.
        Его душа ту песнь родит,
        Она растет, бушует, рвется
        И с уст божественных летит,
        Бурлит, в гармонии несется.
        Но нет, не вечны те мечты,
        Их проза жизни побеждает:
        Поэт творения свои
        К станку могучему слагает,
        Чтоб разделил небесный труд
        (Плод мук душевных и мечтаний)
        Он волшебством проворных рук,
        Путем труда, путем страданий.
        Когда же кончен труд, тогда
        Поэт мозолистую руку
        От сердца жмет: питомец муки
        Питомцу тяжкого труда.

31.V. 1918 г. г. Острог

        БАЛЛАДЫ

39
        Отцеубийца

        День клонился к ночи/, лес шумел и шептал;
        Еще с полдня лазурь потемнела от туч.
        Ветер клубами пыль до небес подымал
        И кружась опускался, могуч.

        По дороге, меж лесом и темной скалой,
        Юный всадник коня истомленного гнал,
        Озирался обратно в туман и порой
        Он усталой рукою за меч свой хватал.

        «Ах, скорей бы селенье, нет мочи и сил, -
        Хоть избушка какая попалась нибудь».
        Правда, правда, ездок, торопись что есть сил,
        Стерегись, осторожнее будь.

        Здесь не чисто: в народе осталось еще
        (Каждый может тебе рассказать):
        Ни один здесь ездок не проехал еще,
        Чтобы смерть бы свою не застать.

        Но не этих поверий боится ездок, -
        Он отца тем мечем погубил
        И несется без цели из дома вперед,
        Чтоб никто за него не отмстил...

        И ездок торопился, что силы хлестал
        Он коня по иссохшим бокам,
        А меж тем уж стемнело и месяц играл,
        То светя, то кружась в облаках.

        Было жутко: как волк ветер выл и стонал,
        Будто призрак ложилася тень...
        Лес темнел, жутко, жутко в ущелье шептал,
        И вздымался уродливый пень.

        Мрачным отблеском будто бы савном одет,
        Подымался угрюмый утес.
        Конь, измучен, то нюхая воздух стоял,
        То испуганно всадника нес...

        Вдруг он видит: в лесу, покривившись, стоит
        В отдаленьи избушка, как холм...
        Огонек одиноко в окошке горит
        И мерцает, и блещет на дол.

        Спрыгнул юноша. Конь изможденный в пене...
        Потрепал он по шее его,
        Привязал за сучек и спешит в темноте
        К двери мрачного дома того.

        Он стучит первый раз, он стучит и другой, -
        Тишина гробовая за дверью.
        Изможденный волненьем, сердитой ногой
        Дверь толкает и видит в смущеньи:

        Перед ним на полу, освeщенный свечей,
        Прямо в платье мертвец отдыхает;
        Взгляд ужасный, открытый, и кровь за главой
        Алой речкой течет и стекает.

        Пошатнулся, весь в страхе и хочет кричать,
        Ноги будто к земле приросли,
        Взгляд прикован к лицу мертвеца, и глядят
        Будто белые бельмы из тьмы;

        Рот скривился в улыбку, как будто губа
        Протянулася как-то вперед...
        Поднялась и глядит из-за тучек луна
        И по телу тень тучек несет...

        «Месть, месть, месть. Проклят будь» - кто-то будто кричит
        В истомленной его голове.
        И весь потом стоит он холодным облит
        И со страхом на бледном лице...

        Пересилил себя юный всадник и взгляд
        Оторвал от лица мертвеца.
        Повернулся от дома, понесся вперед -
        Побежал, позабыв про коня.

        И казалось ему, что за ним все бежит,
        Все кричит и все стонет мертвец.
        И казалось ему, что вокруг все глядит
        Страшно, страшно, как мрачный жилец...

        Вот дотронулся кто-то ему до плеча,
        Загудел и заплакал вблизи;
        Закружилось в глазах, поскользнулась нога,
        Зажужжало в ушах, впереди...

        Ночь бежала; лес мрачно шумел и шептал;
        Еще с полдня лазурь потемнела от туч;
        Ветер клубами пыль до небес подымал
        И, кружась, опускался, могуч.

        У крыльца, пред раскрытою дверию в дом
        Конь привязан стоял в стороне,
        Рыл копытом он землю, и громко порой
        Слышно ржание было во тьме...

        Было жутко: как волк ветер выл и стонал.
        Будто призрак ложилася тень;
        Лес так жутко, так жутко в ущельи шептал,
        И клонилася мрачная ель...
        XI 1916 г. село Новостав.

40[См.: М. Лермонтов, «Гость» («Как пришлец иноплеменный...», 1830).]
        Незваный гость
        (Фабула Лермонтовского «гостя»)

        Конь оседлан давно, как приказано мне;
         Солнце встало, - пора, господин.-
        «Подожди, подожди, что за дело тебе?
         Дай минуту... сейчас... миг один».
        И Кларису Кальмар целовал и молил:
         «Помни, клятву свою не забудь».
        «Я навеки твоя, в гроб с тобой... не забыл
         Ты бы только, Кальмар; долог путь,
        Мало ль с кем можешь ты повстречаться в пути, -
         Новый образ изгладит меня».
        Но Кальмар, с шеи нежно снимая ее,
         Ей шептал: «Никогда, никогда».
        - Конь оседлан давно, стремя ждет седока.
         Время ехать, пора, господин.-
        «О Кальмар, скоро как. Подожди для меня
         Только день, милый, день мне один.
        Для Кларисы своей может сделать Кальмар
         Все, коль любит столь страстно ее.
        Неужели уже? Только миг приласкал
         И, жестокий, бросаешь все, все».
        «Нет, Кларисса, пора... Меня ждет, может, смерть.
         Но с тобой не боюся я смерти.
        Буду знать - не один я умчуся на твердь,
         А умчуся с Кларисою вместе»...
        Пыль взвилася. Понесся на битву Кальмар,
         А Клариса одна и бледна
        Все стояла, как будто еще целовал
         Он ее то в чело, то в уста.

        -----

        Год летел день за днем. Нет Кальмара давно,
         Верно, в битве он умер со славой.
        Что ж Клариса, горюет? О нет, ничего:
         Женский разум изменник лукавый.
        Новый милый в объятьях ее отдыхал,
         Новый выманил клятву опять,
        Под венец он с Кларисой любимым пошел,
         Чтоб неверное сердце бы взять...
        День прошел. Обвенчалась Клариса, и пир
         И кипит, и блестит, и шумит.
        Развязало вино языки, - но один
         Гость задумался, мрачно молчит.
        Он в шеломе и будто бы с брани сейчас;
         Навевает молчанием страх.
        Все с испугом на латы пришельца глядят, -
         За забралом лица не видать.
        И хозяйка младая к нему подошла -
         Говорит, угощая его:
        «Что так гость приуныл? Или нету вина,
         В чаше видно граненое дно?
        Не пристало на свадьбе, чтоб званый грустил;
         Отплати за вино и за стол».
        Поднялся мрачный гость, - кость о латы стучит;
         Поднял шлем он костлявой рукой, -
        Перед ними скелет... Все со страхом сидят,
         Гость осклабился, мрачно глядит.
        «Видишь кости мои, они мрачно глядят.
         Но под ними мой образ сокрыт.
        Я Кальмар, твой несчастный забытый жених.
         Я давно под землею зарыт;
        Я до смерти хранил клятвы сердца твои,
         И теперь этот звук не забыт;
        И клялася ты мне в гроб со мною сойти, -
         В моем гробе есть место второе,
        Ах, там будем мы вечно с тобою одни...
         И пришел твой жених за тобою».
        Будто снег побледнела Клариса, едва
         Не упала на пол, но руками
        Ее обнял скелет, пол разверзся под ним,
         И пропал, с нею слившись устами.
        XI 1917 г. м. Шумск.

41[Ludwig Uhland, «Die Rache» («Der Knecht hat erstochen den edeln Herrn...»). ]
        Месть
        (из Уланда)

        Оруженосец у графа был,
        И граф, как друга, его любил.
        Слуга тот графа убить хотел:
        Он шлем охотно б и герб одел.
        Он в темной роще хотел убить
        И труп застывший в поток пустить,
        Снять панцырь светлый, себе одеть
        И в поле ветром верхом лететь.

        -----

        Свершились планы... Плывет луна.
        Ржет лошадь графа, храпит она;
        Скакун почуял: не тот ездок,
        На мост не хочет через поток.
        Но тут вонзает ему в бока,
        Бранясь со злобой, он шенкеля.
        Но грубость эту не терпит конь,
        Взвился и бьется, глаза - огонь.
        Слуга слетает в поток. Кругом
        Бушуют волны стальным кольцом.
        Со всею силой гребет рукой,
        Но панцырь графа тяжел златой...
        Мятутся волны. Плывет луна...
        Над ним сомкнулась кольцом пена...

24.IV. 1918 г. г.Острог.

42
        Кларисса

        Кларисса под окном одна сидела,
                        Кругом покой.
               Луна с небес глядела;
           И лишь дрожала над рекой
        Песнь соловья и негою горела,
                        И перед ней
        Былого тени проносились,
                        И из очей
        Слезинки чистые катились.
        И вспомнила она - когда Кальмар
                      Там над рекой
        Ее тогда обнял
                Своею мощною рукой
        И страстно губы милой целовал.
                       А в небесах
        Плыл тихо месяц золотой
                       И на струях
                 Играл с рокочущей волной;
             И он тогда кольцо с руки своей,
                         Любимой снял,
              Одел на палец ей
           И клятву верности он дал, -
        Любить ее до смерти черных дней.
                           И под ногами
        Река шепталася с травой,
                          Плеща струями
        И валом с пенистой волной.
        Но вдруг война нежданно налетела...
                          Он ускакал;
                    Она одна сидела,
              Над речкою, прибой роптал, -
        И слезка на глазах ее блестела...
                          Неслись года.
        За днем печальный день бежит.
                          Она одна.
        Ужели мертвым сном он спит?
        И по ночам слезами обливала
                          Его кольцо.
                И жизнь ей в тягость стала.
            И яду в сладкое вино
        Она тайком от близких примешала,
                           Открыв окно,
        И, ночи переждав, скорее
                           Она вино
        Все выпила до дна, бледнея.
        И бодро под окном она присела.
                            Во тьме ночной
                    Луна с небес глядела,
              И вдалеке дрожала над рекой
        Песнь соловья и негою горела.
                            Ее уста
        «Кальмар мой», шепчут, «о прими
                           К себе меня, -
        Рукой могучей обними».
        И простирает руки в темноту.
                      Глаза горят.
                 И шепчет: «я иду!»
             Но помутнел безумный взгляд,
        И клонит на руки беспомощно главу.
                       Плывет луна.
        Горит любимого кольцо...
                       Ее коса
        Покрыло мертвое лицо.

14.V. 1918 г. г. Острог.

43
        Вальтасар

        Спит Вавилон. Евфрат, стальной змеей сверкая,
              Чуть плещется волною в берега.
                   И только бодрствует, блистая,
        Дворец великого царя.
                     Огромный зал дворца горит огнями
                            И гамом полон он;
                     Вокруг столов сидит народ толпами;
                         Пирует Вавилон.
        И Вальтазар, средь блеска счастьем унесенный,
              Ласкает взор свой пестрою толпой;
                            Вздыхая воздух благовонный,
                             Доволен пиром и собой.
        И вот певец выходит перед ним.
                         Он взял аккорд рукой,
        И голос, полный счастьем молодым,
                         Полился ручейком.
                              Поет певец: «Что ты поник своей главою, -
                                 Боишься ли судьбы иль старость ждешь?
                                     Очнись, очнись! Еще тобою
                                      Не пройден путь, еще идешь.
        Пройдет зима, растает корка снега
                          И вновь заблещет свет.
        Забудь о всем, стремись в объятья мига,
                          Рукою рви запрет».
                               И он умолк, и снова смех и звон стаканов.
                                    Бежит вино потоком золотым,
                                         И пир блистает Вальтасаров
                                          В красе могучей перед ним.
        И взгляд царя горит гордыней грозной,
                           Он пиром опьянен.
        Он гордо хвалится, и из толпы продажной
                            Гремит хвалебный хор:
                                «Ты Бог», ревут вокруг.-«Ты можешь все, великий!
                                      «Ты иудеев Бога победил».-
                                            «Их Бог твой раб, несутся крики,
                                             И ты Его рукой сразил!»
        И он, величьем ложным упоенный,
                             Велит рабам своим
        Нести из храма чаши Иеговы
                             И ставить перед ним.
                                  И он в сосуд священный дерзкою рукою
                                         Льет пьяное вино и, встав, кричит:
                                              «Ты побежден, Всевышний, мною!
                                               Отмсти, коль Бог ты и Велик».
        И хохот вновь... Но будто страшный трепет
                             Заставил замолчать.
        Затихло все. Вот дерзкий выкрик, лепет -
                              И тишина опять.
        И царь сам с ужасом ту тишину внимает,
                 На полуслове замер крик его.
                        Дрожит рука и выливает
                        По капле на руку вино,
                              И ветром сильным вдруг огни задулись,
                                                И в жуткой темноте,
                              Блистая светом, буквы появились
                                                Пред всеми на стене.
        И, трепеща, читает Вальтасар смущенный
                   Магические, странные слова,
                         Что пред толпой завороженной
                          Горят из Божьего огня.
                                         И тишина невольно воцарилась...
                                                 И только за стеной
                                          Пучина водная о берег билась
                                                 Кипучею волной.

14.V. 1918 г. г. Острог. 

44[Отсылка к кн.: Des Knaben Wunderhorn. Alte deutsche Lieder gesammelt von L.A. v. Arnim and Clemens Brentano (Heidelberg, 1801).]
        Чудесный рог
        (Легенда)

        1

        Роберт из зависти брата убил,
        Дочь его, Эльзу, он тайно любил, -
                  Он завладеть ей хотел,
                  Замок хотел получить,
        Труп же под мостом у каменных стен
                  Думал невидно зарыть...
        Год пробежал незаметно. Зарыт
        След преступленья. За толстой стеной
        Братоубийца спокойно царит,
        Брата сменивши, суровой рукой.
                   Дочь только брата грустит, -
        Ночью и днем горько плачет она.
                    Злоба в Роберте кипит:
                    Страстью она не горит,
        Всюду ему вспоминает отца...
        А кости убитого дождик открыл,
        Луч солнца их светом веселым облил;
                    И по мосту шел пастушек:
                    Он, блеском прельщенный, поднял
        И сделал красивый из кости рожок,
                    Приставил к губам, заиграл.
        Но чудо, - рожок тот поет, говорит
        И плачет, и местью к убийце горит:
        «Пал я под брата кинжалом стальным,
        Здесь я без гроба лежал под мостом;
        Выли под ветром суровым мои
        Кости и мылись холодным дождем.
                      Брату Роберту отмсти!
        Вместо меня при дворе он сидит,
                      Замки считает мои,
                      Страсти преступной огни
        К дочери мертвого в сердце таит».
        И он пораженный несется к царю,
        Спешит показать там находку свою.
                      Рог в царских играет руках:
                      Подняться на брата зовет,
        И, к мести зовя, он в горячих словах
                      Так свите придворной поет:
        «Злой брат мой, Роберт, мою душу отнял,
        А с нею и дочь и владенья мои...
        Спешите отмстить! Он еще не бежал, -
        Не знает, что слышали только что вы.
                      Спешите, спешите! Одна
        С ним дочь моя в замке под кровлей одной.
                      Слаба, беззащитна она!
                      Спешите! Суровый судья
        Пускай поразит его твердой рукой».
                      И Людвиг бесстрашный из пышных рядов
                      Нахмуренный вышел - любимец царев.
                            «Дозволь, государь, я отмщу;
                             Испытан мой меч и тяжел;
                      Его я тебе приведу иль убью, -
                             Повергну злодея на пол».
                      И Людвиг мрачный седлает коня;
                      Меч бьется звеня о стальные бока;
                      И шлем одевает... В стременах нога;
                      Конь рвется и ржет и трясет седока.
                              И Людвиг несется стрелой.
                      Мелькают суровые скалы, поля...
                              День едет он полем, другой.
                              Вот слышен могучий прибой.
                      И стал он, - пред ним возвышалась стена.
        И видит он реку. Под мостом крутым
        Скелет одинокий лежит недвижим.
                      И слез он, спустился к нему;
                      Глядит на него, на гребни
        И смотрит на замка крутую стену,
                      Где в окнах светятся огни.
        Катилась над ним между тучек луна,
        И свет отражался ее на воде.
        И вспомнил Елизы прекрасной глаза, -
        Ее он готовил в невесты себе.
                       И смотрит на окна со злобой
        И шепчет: «Я вырву, Елиза, тебя».
                       И меч вынимает тяжелый.
                       И к небу подъемля, суровый
        Клянется отмстить за скелет и себя.

        II

                       А Роберт меж тем пировал за стеной,
                       Вином опьянен, окруженный толпой.
                             И лилось рекою вино;
                             И смех раздавался и гам.
                       Но полночь глядится звездами в окно
                             И взоры туманит гостям;
                       И головы клонят, сощурясь на свет...
                       И только один еще плещет вино
                       И что-то бормочет бессвязно. Роберт -
                       Встает, подгибаются ноги его.
                              Шатаясь, - вином разогрет,
                    Он думает: «Нет, я заставлю любить!
                               Пусть стар я, противен и сед.
                               У птички защитников нет,
                     Я к ней прокрадуся, - запор не закрыт.
        И к спальне ее он неслышно идет...
        Прислушался, - тихо; за ручку берет, -
                    Раскрылася дверь в тишине.
                    Свой свет льет из окон луна
        На пол и играет на белой стене.
                    Кругом как в гробу тишина.
        Она на постели как ангел лежит:
        Коса разметалась по груди прекрасной,
        Краснеются щеки, чуть ротик раскрыт...
        Неверно идет он, шатаясь, к несчастной.
                    Откинувши полог рукой,
        Он смотрит на деву и сердце свое
                    Как будто бы держит другой;
                    Порывисто дышит порой
        И взор воспаленный не сводит с нея.
                    И, руку простерши, он дерзко со лба
                    Чудесные локоны сбросил ея
                                И трогает дерзко руку,
                    И волосы, грудь и плечо;
                    И, больше не в силах сдержаться, ко лбу
                                Ее приближает лицо
                    И страстно целует глаза, и ланиты,
                    И плечи, и мрамор чудесной руки,
                    И перси, косами златыми обвиты,
                    Раскрытые губы и кудри главы.
                                И в страхе проснулась она
                    И смотрит в испуге на тень перед ней.
                                Простерлась с мольбою рука,
                                И хочет кричать, но уста
                    Не в силах на помощь звать близких людей.
        Но он, ее стан грациозный обвив,
        Ей шепчет, дыханье в груди затаив:
                    «Не бойся, голубка моя,
                     Прижмися кудрями на грудь;
        Целуй, обнимай и люби голубка,
                     В объятьях мне дай отдохнуть.
        Ах, бьется как сердце под пальцем моим,
        Испуганно смотрят глаза в темноту.
        Очнися! Я Роберт. Скажи: “ты любим”, -
        И в жарких объятьях тебя задушу.
                     Ужели не любишь меня?
        Тебя воспитал я, тебя я кормил;-
                     Ужели напрасно года
                     На это потратил!.. Должна
        Любить ты, как я и люблю и любил!
                     Зачем же ты рвешься, останься со мной».
                     И крепко ее обхватил он рукой,
                          Но рвется и бьется она,
                          И крик на устах замирает;
                     Но крепко впилася Роберта рука
                          И крепко к груди прижимает.
                     И вот уж касался устами к плечам он,
                     Бессвязные речи ей страстно шептал,
                     Как вдруг за стеною послышался звон
                     От стали и кто-то, упав, застонал.
                          У двери раздались шаги...
                     Но Роберт, борьбой увлеченный, не слышит.
                          А дверь под напором руки
                          Открылась, пред ним у стены
                    Отвагом и мужеством Людовиг дышит.
        И он, подошедши к постели, его
        Отбросил рукою и меч наголо.
                    «Убийца» - вскричал он ему:
                     «Судья тебе - Бог; я - палач.
        За то, что убил ты, я жизнь отыму;
                     За деву - услышу твой плач!»
        Но нет, не сдается Роберт, из ножен
        Дрожащей рукою свой меч вынимает;
        Но гнутся колена, дрожат, и пронзен,
        В крови он горячей на пол упадает.
                     И с ужасом дева глядит
        И грудь под покровом стыдливо скрывает,
                     И пламя в ланитах горит...
                     А месяц по небу бежит
        И Роберта труп на полу освещает.
                     Но Людвиг вдруг к ней обратился: «Сбирайтесь,
                     Вам незачем больше здесь быть, - одевайтесь;
                           Я вас во дворец отвезу».
                           И быстро ее он ведет,
                     Меж пьяных гостей и к крутому мосту,
                           Где конь с нетерпением ждет.
                     И хочет уже на коня он садиться,
                     Как вдруг перед ним неизвестный пришлец.
                     Луна, освещая фигуру, катится...
                     И с ужасом Елиза глядит, то - отец.
                            И тайный пришелец сказал:
                     «Исполнил ты волю о мщеньи мою,
                             Покой ты костям моим дал,
                            Из лап мое злато отнял, -
                   Наградой достойной тебя подарю;
        Елизы когда-то ты был женихом,
        И в сердце любовь не погасла твоем, -
                   Так дайте же, дети, мне руки
                   И счастливы будьте, а я...
        Окончены вечные страды и муки
                   И к небу стремится душа».
        Расплылася тень и слилися с прибоем
        Слова. Только в волнах играла луна.
        И Людвиг поникнул смущенный главою,
        Потупила очи в смущеньи она,
                    И Людвиг на Эльзу глядит
        И руку ее осторожно берет:
                    «Согласна меня ты любить?»
                     «Могу ль против слов поступить
        Отца»... «Так ты любишь? О счастье, о свет!
                     Скорей во дворец! Конь, несися быстрей!
                     Мы свадьбу сыграем с Елизой моей!»
                           И скачет испытанный конь,
                           А тени сплелись по земле
                    И красной зари загорелся огонь -
                    То замок Робертов в огне...
                    Как только Эльза и Людвиг сошли, -
                    Огонь появился в блестящих окнах,
                    В реке отражаясь, взвились языки
                    И даль освещали, мечась на стенах.
                           И грозно огонь бушевал,
                    Крутился и рвался, как в море прибой.
                           Наутро же замок стоял
                                 Развалиной черною скал,
                            Пугая прохожих своей тишиной.
        И замок до нашего время стоит,
        И мрачная повесть под грудой лежит.

17.V. 1918 г. г. Острог.

45[О князе Галицком Мстиславе Мстиславовиче Удалом (герое битвы при Калке в 1223 г.), деде Александра Невского, см. поэму «в народном духе» «Мстислав Мстиславич» (1819) П.А. Катенина, также построенную на полиметрической основе. ]
        Мстислав Смелый

               Приударьте в гусельки,
               Приударьте в звонкие!
               Нам поведай, молодец,
               Про событья громкие.
               Ах, проворней, соколы,
               Ах, громчее, лебеди, -
               Грянем славу громкую,
               Грянем были, небыли.
                   Слава Бог - Тебе,
                   Слава Русь - Тебе,
                   Князю правому -
                   Слава громкая,
                   И земле поем
                   Славу мощную...
           Ах, неситесь, чаюшки,
           Ах, неситесь, быстрые,
           Быстрей молньи огненной,
           Быстрей стрелки, над морем, -
           Приносите небыли,
           Приносите горести,
           Горести и радости -
           Руси всенародные...
        Полюбилася князю Мстиславу Смелому,
        Полюбилась дочь князя Всеволода.
        На пиру честном у Всеволода
        Увидал Мстислав ее белую:
        Косы черные, чернобровая,
        А лицо само, что снег, белое;
        Груди полные и высокие,
        Поступь гордая, лебединая;
        Очи месяцем ярким светятся,
        Руки холены, руки нежные.
        Захотел Мстислав ее в жены взять,
        С самим Всеволодом побеседовать.
        Оседлал коня, латы звонкие
        И блестящий шлем на себя одел,
        Быстрей сокола полетел стрелой
        К князю Всевлоду, к князю Гордому...
                          Ах, проворней, соколы,
                          Ах, громчее, лебеди, -
                          Грянем песни громкие,
                          Грянем были, небыли.
        Всевлод Гордый князь в своей горнице
        Мрачной тучею сидит, думает,
        Вкруг него стоят сподвижники,
        Слуги верные и коварные.
        И идет Мстислав прямо к Всеволоду,
        Говорит: «Отдай дочку в жены мне;
        Много золота в подземелиях
        Я своих сокрыл половецкого.
        Буду холить я свет-Настасьюшку,
        Миловать ее, не насиловать».
        Но нахмурился Всевлод Гордый князь
        И насупился грозно, сумрачно.
        «Нет, не быть тебе, отвечает он,
        Мужем месяца, свет-Настасьюшки.
        Али князь забыл, как предал меня
        С моей свитою юрким ворогам?
        Али ты забыл, что поклялся я
        Отомстить тебе за предательство?
        Али ты забыл, как, деля добро,
        Ты увез с собой долю львиную?
        Нет, скачи назад смелей, грозный князь,
        Пока я прогнать не велел слугам.
        Не видать тебе моей Настьюшки,
        Ее ждет другой сокол - Сила князь!»
        И вскипел Мстислав и нахмурился,
        Говорит ему тучей черною:
        «Не гневи меня, отдавай мне дочь,
        Не вводи меня в гнев и бедствие.
        Поклянусь рукой - погублю тебя,
        Твои полчища неумелые
        И умчу ее молнией быстрою
        По горам, долам в крепость крепкую».
        Но смеется князь, Гордый Всеволд князь
        На слова его со всей свитою.
        «Ты уймись, Мстислав, говорит ему,
        Правда, смелый ты, что гневишься так.
        Что ж, направь свои на нас полчища
        И померимся во честном бою...
        Испугать меня думал, Всеволда,
        Да я старый волк, не запуганный.
        Называешь ты мои полчища
        Дерзким именем и насмешливым.
        Кабы плакать, князь, не пришлось тебе
        От их трусости, несумелости.
        Вот посмотрим мы, чьи храбрей они,
        Князя Смелого или Гордого?»
        Сжал кулак Мстислав и на Всеволда
        Засверкал своим взором яростным;
        Повернулся он, не обмолвившись;
        Поскакал назад быстрым соколом....
                          Ах, проворней, соколы,
                          Ах, громчее, лебеди, -
                          Грянем песни громкие,
                          Грянем были, небыли.
        И сбирает рать смелый князь Мстислав.
        Ополчил народ он на Всеволда
        И, тая в груди страсть со злобою,
        Точит острый меч и калит стрелу.
        Не Дунай несет с бурей грозною
        Гребни бурные к князю Всеволду, -
        То Мстислав идет с ратью смелою,
        И звенят щиты и шаги гремят.
        Не скала стоит, стан свой выпрямив,
        Гребни гордые отгоняя прочь, -
        Стан раскинулся черный Всеволда
        И блестит, горит сребром-золотом.
        По рядам идет смелый князь Мстислав,
        Своих ратников призывает в бой,
        И слова его, речи бурные
        Души греют им, греют злобою,
        И заря горит в небе красная.
        На спине Мстислав коня-молнии,
        Меч горит в руках, и кричит рядам:
        «Смело в бой за мной, рати сильные!».
        И идут они тучей черною,
        Наготове лук, как река, бурля,
        Стаей воронов, стаей темною;
        Впереди ж летит быстрый сокол-князь.
        Но не дрогнули рати Всеволда:
        Стрелы тучею с них посыпались,
        На конях, бегом понеслись они
        И в пыли сошлись с ратью ворогов.
        И звенят мечи и стучат мечи,
        Блещут шлемы их и кольчуги их;
        Скачут головы, кони падают;
        Отойдут, опять налетят толпой:
        Кто снимает шлем с уже мертвого,
        Кто несется в бой с новой силою.
        Там два ратника насмерть сшиблися,
        А тут мертвого-его родичи
        Отбивают труп от врагов лихих.
        А Мстислав в рядах блещет, мечется,
        Ищет Всеволда, ищет Гордого,
        Чтоб сразиться с ним, сложить голову,
        Иль его мечем поразить своим.
        И где только он вдруг покажется, -
        Горячей там бой, - больше недругов
        С лошадей своих наземь падает.
        И редеют уж ряды Всеволда,
        А Мстислав, мечась, ряд за рядом бьет.
        И смелее все его ратники,
        И дрожат ряды супротивников...
                          Ах, проворней, соколы,
                          Ах, громчее, лебеди, -
                          Грянем песни громкие,
                          Грянем были, небыли.
        Сам же Всеволд князь в своем тереме
        Князя Силу ждет. Обещался он
        На подмогу в бой подоспеть к нему,
        И за это князь, Всеволд гордый князь,
        Обещал отдать в жены старому
        Свою Настьюшку, лебедь белую.
        И вдруг видит он, что бегут его,
        Его ратники от Мстиславовых;
        Одевает шлем и спешит с мечом
        Поддержать свою рать пугливую.
        И лишь выехал, только въехал в бой -
        Подбодрилися его ратники;
        Только выехал, как Мстислав к нему
        Подлетел с мечем смелым соколом.
        Не волки сошлись под ложбиною,
        Не два ворона поклевалися, -
        Налетел Мстислав - Смелый храбрый князь
        На бесстрашного князя Всеволда.
        Всеволд целится князю в голову,
        Но скользит его меч по воздуху,
        Увивается супротивник князь,
        Нанося ему раны тяжкие.
        И уже совсем побежден старик,
        И уж снова рать его дрогнула,
        Но послышался грозный звон кольчуг:
        Подоспел к ним князь Сила вовремя.
        И дружины в бой, рати свежие,
        Как прибой морской, понахлынули.
        И на Сильного Сила с Всеволдом
        Снова с яростью понабросились,
        И на рать его - рать Мстиславову -
        Силы полчища понакинулись.
                          Ах, проворней, соколы,
                          Ах, громчее, лебеди, -
                          Грянем песни громкие,
                          Грянем были, небыли.
        Не река дрожит рябью мелкою, -
        То Мстислава рать по рядам дрожит.
        Не орла клюют тучей вороны,
        То Мстислава бьют Сила с Всеволдом.
        Ах, не туча стрел с тетивы летит,
        То Мстислава рать в бег пустилася.
        Ах, не сосенка под грозой трещит,
        То Мстислав упал на траву в крови.
        Закатилися очи ясные,
        Выпал меч стальной и испытанный,
        И из раны кровь, как река, бежит,
        Как заря, траву вкруг окрасила.
        И над ним стоит Всеволд Гордый князь,
        Машет кладенцом, потешается.
        А вдали клубит пылью Силы рать,
        Гонит по полю рать Мстиславову...
                            Замолчите, гусельки,
                            Замолчите, громкие:
                            Сильный умер князь.
                            Не скакать ему,
                            Не разить врагов
                            Во честном бою...
                            Ах, устаньте, соколы,
                            Ах, молчите, лебеди,
                            Перестаньте, молодцы,
                            Петь про были, небыли.
                                -------
                             Вот и песенка
                             Спета славная, -
                             Мы почтили ей
                             Князя доброго,
                             Напоследок же
                             Грянем славу мы,
                             Славу громкую
                             И могучую:
                             Слава, Бог, - Тебе,
                             Слава, Русь, - Тебе,
                             Князю доброму -
                             Слава вечная.

18.V. 1918 г. г. Острог.

46[Термин «сарт» в XIX в. употреблялся по отношению к тюркским народам Центральной Азии (современным казахам, узбекам и киргизам). ]
        Аинули
        (Сартская легенда)

        Посвящается Вл. П. Ст-ву

        В пустыне бесплодной, где к небу клубами
        Под ветром песок, подымаясь, дымит,
        Где мощно простерлась равнина буграми,
        Где солнце нещадно, где тень не манит, -
        Среди этих волн золотых, подымаясь
        И к небу стремяся, из камней гора
        Стоит, своей тенью вдали простираясь,
        Как остров-оазис на волнах песка.
        Невольно подумаешь, кто ж всемогущий
        Воздвигнул из камня себе монумент:
        Не Бог ли сюда перенес вездесущий
        Последний владычества Нильского след.
        И мрачный рельеф, вырезаясь на небе,
        Стоит этот сфинкс беспредельных песков,
        И как разбиваются о берег гребни,
        Так вьется песок, подымаясь с бугров.
        Легенда в народе о нем сохранилась,
        Ее проводник заунывно поет:
        Поет он, как с камней дочь хана убилась,
        И песнь заунывную ветер несет.
        Спроси у него - он расскажет тебе,
        Как выросли камни в бесплодном песке.

        I

        Бог един, Магомет же великий Аллаха пророк!
        Все Аллах сотворил: эти яркие звезды и небо,
        Солнце, месяц, землю. Все, что только живое на суше, -
        Все родилось его повеленьем. По воле Его
        Поднялися цветы, зажурчали ручьи и потоки,
        Заревел океан своей грозной и мощной пучиной,
        Зашепталась листва, запорхали, запели на ветвях
        Разноцветные птицы и мягкою поступью гордо
        Разошлися пантеры; трава зарябила змеями,
        И творенье из всех величайшее Аллы родилось -
        Человек хитроумный, и гордый, и сильный, и ловкий.
        И Аллах направляет великие войска на землю;
        Направляет царей; руководит событьями, словом;
        Государствам покой посылает иль горе с болезнью;
        Бедняка Он счастливит деньгами, раба же надеждой.
        Все, что есть на земле, все он сделал и делает, добрый.
        И Садык-Бека Он не забыл, не оставил в несчастьи, -
        Награждать благородных умеет Единый-Великий.
        Род Садыку Он дал и страной его править поставил,
        Наградил Аинули прекрасной от верной Джиамили,
        Чудной дочерью, всех дочерей и милей и красивей.
        И она зацвела, будто роза меж свежей листвою.
        Видел молнии ты? Ее очи равнялись их блеску;
        Если ж ты подымался по черным тропинкам на скалы
        И видал там ущелья, где сумрак темнее, чем ночь,
        То поймешь свет кудрей Аинули прекрасной, что будто
        Завилися змеями, рассыпавшись черным потоком.
        Как от солнца теплом, так весельем и силой младою
        От нее будто веяло. И, расточая блаженство
        На отца, незаметно росла Аинули, как серна
        Грациозна, как лотос прекрасна невинной душою.

        II

        Много, много земель у Садык-Бека было подвластных.
        Много, много народов и столько ж стеклося бесстрашных
        И прекрасных вождей, что пришли за рукой Аинули.
        И из ханств, прилегающих к ханству Садыка, из дальних
        Из-за гор, из-за рек, - отовсюду стеклися (услышав
        Про красу Аинули) народов вожди и просили
        Благородного хана руки его дочери чудной.
        Но медлительность - благо, - родные ей разум и мудрость.
        Разве трудно ему ошибиться? Прекрасней и мужа
        Надо выбрать прекрасного, чистого сердцем, как дочка.
        И живут женихи у Садыка и ждут разрешенья,
        Кого выберет хан, приглядевшись, в мужья Аинули.

        III

        Но, как птичка резва, беззаботна, не зная о горе,
        Аинуль за стеною живет, - за спиной Садык-Бека.
        Как газель, она носится между блестящих фонтанов,
        Пьет цветов аромат, забывается в сладкой дремоте,
        Прислоняся к фонтану - и взор устремивши на небо.
        И так радостно сердце тогда замирает, трепещет,
        Пораженное бездной, великой глубиной Аллаха,
        И тогда вспоминает волшебные сказки прислужниц.
        А Аллах, улыбаясь навстречу прекрасной, над нею
        Простирает могучую руку Владыки вселенной...
        Но не вечно поток, подо льдом и под снегом закован,
        Спит, струей не журча; вот подымется солнце - согреет,
        Цепи скинет и, вырвавшись с новою силой могучей,
        Понесется бурливый по камням, с уступов спадая,
        Клокоча и ворочая камни в порыве безумном.
        Так и сердце, согретое солнцем любови великой,
        Разорвало шелковые путы, забилось о стены,
        Заметалось по тесной тюрьме, и беспомощно руки
        Простирая к окну одинокому - глазу темницы.
        И не знает сама, что случилося с ней, Аинули.
        Ах, как сладко забьется прекрасное сердце порою;
        Так и хочется пасть у фонтана на свежую травку,
        Насладиться журчаньем - и слезы польются ручьями;
        И чего-то так хочется страстно и жарко. Но если
        Ты спросил бы, о чем она плачет, - «не знаю», сказала -
        И ответила б тоже: «не знаю», когда бы спросил ты
        У нее - «Аинули, что хочешь душою твоею?»

        IV

        Много чудного в мире бывает, что нам недоступно...
        Только вышний Аллах знает, как Аинули с Узбеком,
        Пастухом увидалась, но только в душе загорелось
        Ее девственной пламя великой любви и прекрасной;
        Он один только знает душевные бури прекрасной;
        Он один с нею слышал напевы свирели Узбека;
        Он один только знает, что он говорил Аинули.
        Говорил он: «Сойдутся ли небо с землею и грязью, -
        И с водою огонь? Никогда... Позабудь же мечтанья.
        Я ль, пастух, хана дочь за собой уведу из довольства;
        И тебе ли раба полюбить, Аинули прекрасной».
        «Все равно мне, Узбек, раб ли ты или хан благородный;
        Мне бы только прижать благородное сердце руками,
        Полюбить бы достойного мне человека и душу
        На служенье отдать сильной воле и храбрости мужа».
        Но, качая главой, отвечал ей Узбек: «Аинули,
        О, коль знала бы ты, как мне горько оставить надежды,
        Но долг мой, то разум мне шепчет... ты женщина только,
        Ты не можешь сказать "я хочу", - ты должна подчиняться;
        Воля хана-отца для тебя как закон, Аинули...
        Не подумай, что холодность скрыта за этою речью.
        О, коль знала бы ты, как люблю я тебя и что в этом
        Сердце скрыто, тогда ужаснулась бы силе Узбека,
        Тогда б поняла, что не только одна безопасность моя,
        Но всецело твоя разлучает навеки с тобою...
        Если б даже со мной и бежала ты в горы, подумай,
        Не нашли ли бы нас люди верные хана Садыка,
        И тогда бы тебя и меня присудили к позору.
        Что позор мне? Я раб, но ведь ты не раба, Аинули!
        Что бы сталось с тобой? Нет, прощай... Позабудь об Узбеке,
        С вечной раной в груди он уйдет далеко, - не вернется».
        «Пусть позор...» зашептала она, но пастух быстрой ланью
        Прыгнул прочь, обернулся и скрылся навек за уступом...

        V

        Неба можешь ли бездну измерить ты робкою мыслью?
        И чужую ли душу ты можешь, несчастный, постигнуть?
        Лишь Аллах в них читает, как в мудром коране, великий.
        И не видел никто, что в душе Аинули таилось,
        Как она клокотала слезами и пламем горела;
        И одни только звезды видали, как слезы катились
        По щекам Аинули, росою блестя на ресницах,
        И, как дождик на розу, на грудь упадали прекрасной.

        VI

        «Кто же может сказать за другого, что лучше тому
        И что хуже? Легко ошибиться и дело напортить».
        Так Садык, направляя стопы к Аинули, размыслил.
        «Аинули, он ей говорит; я две ночи продумал,
        У Аллаха просил разрешения мыслям, наверно
        Я прогневал Его, что мой ум не осветит великий;
        Разреши же сама, Аинули, - себе избери
        Благородного мужа». Но тихо пред ним Аинули,
        Опустивши головку, как мрачное небо, печальна,
        Отвечает: «Отец, никого не хочу, нет мне мужа...»
        Изумился Садык, Аинули к груди прижимает,
        Убеждает ее: «Что ты, дочка родная, - опомнись!
        Ты подумай, о чем говоришь? Где видала ты это,
        Чтобы женщина умерла девой, не вышедши замуж.
        Хоть седины отца твоего пощади, Аинули;
        Неужели ты хочешь, чтоб я на коленях бы плакал,
        Умоляя тебя, или силой заставил отцовской?
        Не печаль же упрямством своим, подскажи только,
        Кто пришелся по сердцу». Как будто поддавшись Садыку,
        Аинули так грустно глядит на него, говорит:
        «Пусть же ханы тогда мне докажут любовь к Аинули,
        Пусть воздвигнут они вечный памятник, равный с горою...»

        VII

        Всех сильнее любовь и всего, что на суше, сильнее...
        Что не в силах людей, то она сотворит, не робея.
        И хоть не было камня, чтоб памятник строить (пустыня
        И бесплодный песок простирались), вожди, согласившись,
        Развернулися рядом далеким от дома Садыка
        К каменистой речушке, за целую милю оттуда -
        И друг другу с рук в руки начали подбрасывать камни.
        Так, подымет тот крайний, что возле речушки, второму
        Перебросит; тот третьему... Самый последний же сбросит
        Перед домом Садыка точеный волною булыжник на землю.
        И поднялась гора, зачернелась в шесть дней среди степи
        И далекие кинула тени своею вершиной.

        VIII

        И стоят у булыжников ханы, поникнув главами,
        Аинуль и Садыка в волнении ждут с нетерпеньем,
        И блестят их кинжалы и бляхи на ремнях златые.
        Наконец и Садык показался из дома. Он тихо
        Приближался к вождям, и, к нему прислонившись, с ним рядом
        Аинули неровной походкою шла, содрогаясь.
        И подняли вожди на нее свои взоры, и в каждом
        Загорелся вопрос: «Что же? Как же? Не я ли избранник?»
        Но в молчаньи она подошла и ступила на камень ногою.
        «Подымусь», обратилась, не глядя, к отцу Аинули,
        И, неверно ступая, по камням поднялась к вершине.
        И, рукой опершися о камень, стояла она
        Высоко перед ними, и ветер суровый одежду
        Аинули трепал, и невольно вожди любовались
        Ее грацией. «Серна», из уст вырывалось, «газель!»
        «Будто лотос согнулся станом стальным», раздавалось.
        И разнесся бубенчиком голос с камней Аинули,
        Как свирель зазвенел, и затихли смущенные ханы:
        - «Ваша страсть велика, что руками воздвигли вы гору,
        Но моя еще больше... Глядите!» И птичкой спорхнувши,
        Полетела на землю, у ног распласталась Садыка.
        Чайку видел ли ты, как с подбитым крылом упадает
        Прямо в гребни морские и бьется, окрасивши пену
        Своей кровью, в струях пропадая и вновь выплывая,
        Так она распласталась руками, закинула навзничь
        Свою голову. Губы раскрылись - две тонкие зорьки,
        Из-под них забелелися зубы, как жемчуг блестящий,
        И раскинулись брови, и кудри ниспали потоком.
        Ты видал ли, как бурно несется с утеса крутого
        И бушует поток и мятется седыми валами,
        Так Садык-Бек упал на холодную грудь к Аинули,
        С диким воплем ее целовал и сединами бился.
        «Аинули жива», он шептал, озираясь на ханов.
        «Да, глядите! Откроет глаза, улыбнется». Но тщетно, -
        Не кипит уже кровь, замолчало прекрасное сердце,
        И как лед холодна у него на руках Аинули.
        «Умерла, умерла», - он безумно глядит пред собою
        И в надежде еще ее руки дыханием греет.
        И столпилися ханы и смотрят со страхом и горем,
        И порою из уст вылетает: «Она умерла, Аинули.
        Бог Един, Магомет же великий Аллаха пророк!
        Все Аллах сотворил и отымет все волей своею».
        И смирись перед роком, - смирение с кротостью благо.
        А вдали, не посмевши приблизиться к хану, со стадом
        На уступе виднелся Узбек, и катилися слезы
        По щекам умиленья и сердце стучало тревожно:
        «Аинули тебя предпочла этой пышной толпе благородных».
        И шептал он: «Великий Аллах, и меня с Аинули
        Призови в небеса и к блаженству дай доступ свободный».

23.V. 1918 г. г. Острог.

47
        ЛИЛИ 
        Роман

        1

        Ночь лежит сурово,
        Мрачен неба свод,
        Не несется яркий
        Звездный хоровод.

        Нет отрадных мыслей,
        Радости в душе;
        Безотрадность к жизни,
        Как гора по мне.

        2

        Я был суров душой. Поняв людей,
        С их мелочностью, ложью и обманом,
        Я не искал обещанных друзей,
        Мне ничего от них не было надо...

        Но только увидал твоих очей,
        Мой ангел, блеск, - в душе опять отрада.
        Так и весной, пробуждена от льда,
        Несется по полям, шумя, река.

        3

        Ах, так красива,
        Так грациозна,
        Как будто вправду
        Дитя Киприды!
        А голос чудный
        Свирель, бубенчик...
        По полю, милый,
        Так и несется,
        Переливаясь
        И над рекою
        Златой играя.
        А алый ротик!
        В нем рай небесный,
        Олимпа сладость
        Соединились.
        Он как Аврора
        На небе светлом
        Чуть рдеет струйкой
        Своей багряной.
        А эти бровки!
        Нахмурит грозно
        Их так плутовка,
        Надует губки,
        Сверкнет глазами,
        Как будто вправду
        Уж испугала,
        Да не боюся.
        Так дождь и солнце,
        Соединяясь,
        В душе блаженство
        И упоенье
        Лишь вызывают.

        4

        Ах, глазки эти,
        Ах, голубые!
        В них небо бурно
        Сошло с высот.
        Но так порою
        За ним, бездонным,
        Мерцает пламя,
        Огонь из ада
        Горящей струйкой.
        И не поверишь,
        Чтоб небо с адом
        Соединились.

        5

        Мы сидели. Между тем молчанья
        Бог всесильный положил преграду.
        Слышно, как жужжит и бьется муха,
        И шаги прохожих за окнами.
        Теребит она своею ручкой
        Кисть на спинке кресла золотого.
        Я вздыхаю и слова благие
        Подбираю к фразе для начала,
        Но слова пропали, улетели,
        Будто пташечки из клетки тесной;
        И гляжу рассеянно в окошко
        На цветы, на солнце, на деревья.
        Там жжет Феб златистыми лучами,
        Там все блещет светом и сияньем,
        Там все дышит чудным ароматом,
        А я здесь томлюся в ожиданьи.
        Погляжу украдкою на Лили,
        Она тоже чуть-чуть покосится;
        Повстречаемся глазами вместе
        И зардеем, отвернувшись, оба.
        Сердце шепчет, выбивает страстно:
        «Ты ведь любишь маленькую Лили!
        Ее ручку чудную возьми ты
        И согрей горячим поцелуем
        И, прижавшися своей щекою
        К этим пальчикам и ноготочкам чудным,
        Расскажи, что пережил, страдая;
        И как плакал темными ночами,
        Умоляй ее промолвить слово,
        Подарить и оживить любовью,
        Иль убить ужасным приговором».
        Поглядел я - страшно приступиться,
        Да и где уж! Даже разговора
        Не сумел склеить, как было надо...
        Нет, молчи! Нет, полно, полно, сердце!
        Я сижу и думаю, каким же
        Покажусь я ей, молчащий, будто
        Истукан, застывший в изваяньи,
        И, как рак от жара и стесненья,
        Красный, с глупым, верно, выраженьем.
        Как она в подобном идиоте
        Может чувство усмотреть любови,
        Угадать в нем душу, благородство...
        Надо, надо что-нибудь сказать мне,
        Ведь наскучить может гость подобный.
        И сама-то тоже замолчала,
        Верно, хочет чем начну увидеть,
        Чтоб сказать? - Дай с мыслями собраться!
        - «Как сегодня жарко и как знойно...»
        Я сказал чуть внятно, повернувшись,
        А она ответила, краснея:
        - «Да, сегодня, правда, очень жарко».
        Ничего, ты, вижу, тоже,
        Как и я, стеснялась нить молчанья
        Разорвать меж нами. Много время;
        Мы еще с тобой разговоримся.
        Подожди - меня еще узнаешь.
        Ох, боюсь я за твое сердечко!

        6

        С Лили мы вместе
        В саду гуляли,
        Цветочки, травки
        Под ветром легким
        Чуть колыхались,
        А с неба солнце
        Лучем златистым
        Нас так ласкало
        И птички пели,
        Как души наши.
        Я взял легонько
        За ручку Лили,
        Гляжу ей в очи, -
        Черны, глубоки...
        Так бы и обнял
        И в очи эти
        Расцеловал бы...
        Да вот боюся.

        7

        Перед нами поле расстилалось,
        Речка чуть журча у ног бежала,
        Ветерок чуть нас ласкал собою;
        Мы, дыханье притая, сидели;

        Ощущал я близость ручки милой,
        Чуть лишь только пальцем не касаясь.
        И она сидела тихо,
        Травку спелую рукой перебирая.

        И в душе моей теснились сонмом
        И желанья, и страстей порывы;
        Я обнять ее хотел, как ветер,
        Целовать, как луч ее целует.

        Как в реке волна бежит с волною
        И сдержать напор воды не может,
        Так мои желания роились
        Несдержимым огненным потоком.

        Как бывает дождь и солнце вместе,
        Так и целый сонм противоречий
        Подымался на душе безумной,
        Подымался, как поток бурливый.

        И с желаньями, надеждами сомненье
        Заползало: любит ли она-то?
        Как и я, страдает ли ночами,
        Как и я, в бессильи льет ли слезы?

        Нет, она на вид сейчас спокойна,
        Не волнует страсть лицо прелестной,
        Отдыхает телом и душою;
        Я лишь мучаюсь один напрасно.

        8

        Прямо против моего окошка
        Окно милой светится, мерцает;
        Зачиталась, верно, моя Лили,
        Позабыла мир, людей за книжкой.

        Знаешь ли ты, ангел мой, голубка,
        Что я плачу по тебе, вздыхая,
        И сейчас гляжу на занавеску,
        Сквозь нее стараяся проникнуть.

        Ты не любишь... Если бы любила,
        Может, также из окна глядела,
        Может, также мыслями старалась
        Ты за занавес проникнуть, - за окошко.

        Ах, сознаться ли тебе в любови?
        Может, ты меня, разбив мои надежды,
        Вдруг отвергнешь, с холодом во взгляде?
        Что тогда я стану делать, бедный?

        Страшно, страшно как-то сознаваться,
        Лучше так питаться мне надеждой,
        Чем у речки пасмурной и бурной
        Мне сидеть с разбитым идеалом

        И, на волны темные взирая,
        Думать: горячи ли их объятья,
        Или так же холодны, как милой.

        9

        Хвала тебе, о ночь! Ты пробудила силу
        Своею тишиной, решения в душе,
        И не осталося сомнения во мне,
        Что ты, Лили, меня, как я тебя, любила;

        Пусть и ошибка то, но с твердостью пойду,
        К чему страдать в незнании тяжелом!
        Решу иль грусть или надежду словом
        И сразу путь свой верный я найду.

        И ты мне только, ночь, покоем вдохновенным
        Решенье подсказала, только ты одна.
        О, сколько было их с слезами и сомненьем!

        Я проклинал тогда и звезды и луну
        И пруд с покоем звездным... жизнь свою,
        Но ты, о ночь, была одна сильна!

        10

        Решился я. Нет больше возражений,
        Зачем мне мучиться, страдать из-за любви;
        Покончить разом все не лучше ли; признаньем
        В ней пробудить любви святой мечты.
        Я омочу слезами то посланье,
        Слезами счастия, надеждою души.
        Ужель она их осмеять посмеет?
        Тогда, бездушная, и сердца не имеет.
        Блажен вечерний час. Ко мне в окно
        Глядится ночь бессчетными очами,
        Струится аромат, за садом далеко
        Сребрится месяц бурными волнами.
        А я здесь на окне свое письмо,
        Вдыхая аромат, пишу, слезами
        Страницы омочив... Я каждую строку
        Надеждой светлою великой вдохновляю.

        11
        Послание к Лили

        «Как пред богом на алтарь у древних
        Возлагали все, что есть святого,
        Так и я пред божеством прелестным
        Возлагаю жизнь мою и душу.
        Я люблю Вас страстно и глубоко,
        Не могу сдержать своей я страсти;
        Грудь кипит бурливыми страстями
        И из груди вылетает сердце.
        Не могу я жить, не видя образ
        Чудный Ваш, - он подкрепляет светом,
        И вокруг него горит сиянье,
        От него весельем кротким веет.
        Не отталкивайте бедного безумца,
        Не браните Вы его за дерзость,
        Вы ответьте своим ясным взглядом,
        Благосклонно наклонив головку.
        Ничего мне более не надо, -
        Буду издали я Вами любоваться,
        Только знать бы, что и я кому-то
        Все же дорог, все ж любим немного...»

        12

        Свечка стелется, мерцает, и на стенах
        С ней качаются, мерцают тени.
        На столе лежит мое посланье
        К милой Лили, маленькой голубке.
        Я хожу по комнате в волненьи.
        В этих строках жизнь моя таится,
        От решенья все, ее, зависит,
        И стучит в груди, как молот, сердце.
        «Посылать ли?» Ум мой выбивает:
        «Посылай!» Стучит неровно сердце.
        А  душа поет одним желаньем,
        К Лили рвется из груди усталой.
        Чрез открытое окно из сада
        С ароматом из кустов сирени
        Раздаются трели и чаруют,
        Тают, рвутся в этом мраке ночи.
        Очарован этими трелями
        У окна стою я упоенный,
        И луна, и звезды, и деревья
        Шепчут бурно: «посылай любимой».

        13

        «Эй гонец мой, паж прелестный!
        Дам тебе письмо я в руки.
        Отнеси его ты к Лили,
        Облегчи мои ты муки.
        Только как зеницу ока
        Береги посланье это,
        Передай его по назначенью
        Прямо в руки Лили-свету».
        Убежал. Стучится сердце.
        Неужели строки эти
        Моя Лили прочитает
        В своем светлом кабинете?
        Что я сделал: эту глупость
        Милой кротости послал я!..
        Боже, Боже, помоги мне!
        Дай поймать ее в объятья.
        Посмотрел, - горит окошко,
        Может, там уже посланье?
        Насмешат ли мои просьбы,
        Иль введут в негодованье? -
        Или, может быть, не это
        И не то их ожидает:
        Лили, может быть, объятья
        В мыслях мне уж простирает?
        И в волнении, усталый,
        От стены хожу к стене я.
        Ох, наверно, этой ночью
        Не забудуся во сне я.

        14

        «Как теперь я встречусь с милой Лили»,
        Думал я, шагая к ним в квартиру.
        «Как я после этого посланья
        Буду ей в глаза смотреть и слушать
        Ее голос, с нею сидя рядом?»
        Позвонил, вхожу. Дрожат колени.
        Как всегда старик-отец встречает,
        Угощает чаем и вареньем,
        Подставляет булку мне и масло.
        Я верчуся будто на иголках.
        Что-то Лили долго не выходит.
        Наложил я блюдечко варенья;
        Опрокинул масло я на скатерть.
        Отказалися служить мне руки.
        Бледен я, как снег зимою белый.
        Удивленья полный взгляд папаши
        На себе ловлю с досадою и злобой.
        «Вы больны?» А что ему за дело!
        - Да я... право... голова кружится.
        «То-то бледны будто вы сегодня
        И немножечко не очень в духе».
        Наконец и Лили. Ей навстречу
        Я вскочил, зарделся весь румянцем.
        Провалиться в ад тогда хотелось,
        Хоть и сам я шел, про это зная.
        Но плутовка жмет тихонько руку,
        Как всегда за стол она садится,
        Предлагает чаю мне и сахар,
        О погоде разговор заводит:
        «Верно, дождик на сегодня будет.
        Солнце село за огромной тучей».
        - Да, пожалуй, бормочу я горько,
        А сам думаю, волнуяся с досадой:
        Провалились бы дожди все эти.
        Тут решается вопрос о жизни,
        А она хотя б одним бы взглядом
        Показала мне свое решенье...
        Нет, молчит лукавая плутовка.
        И глаза мне слезы наполняют,
        Горечь, злоба подступают к сердцу
        И так хочется на волю, к речке,
        Чтоб никто тебе бы не мешал бы...
        Ах, за что она меня так мучит!
        Уж скорей бы смерть или объятья.
        Эту муку я не в состояньи
        Выносить, не зная, что-то будет.
        Бессердечная Лили, как зла ты!
        Ты смеешься надо мной, несчастным...
        Нет, нет, прочь отсюдова навеки,
        Полно жить, довольно слез и горя!
        Уж не знаю, как я распрощался,
        Как на улицу из сада вышел;
        Помню только, что одно решенье
        Овладело всей моей душою.
        «Умереть», твердил я, прочь надежды.
        «Все свершилось, кончены несчастья.
        Попрощаюсь я с твоим оконцем,
        Что надеждой раньше мне сияло».
        Стал я под окном Лили открытым
        И в последний раз глядел за раму.
        «Ах, прости, моя любовь, безумца,
        Моя Лили, милая голубка,
        Умираю, сердце покидая!..»
        И вдруг белая к моим ногам записка
        Из окна упала, завертевшись...
        Сердце екнуло в груди, и замер
        Я невольно над клочечком этим.
        Что в ней? В ней еще горит надежда,
        А возможно слово отверженья.
        Поднимать, узнать ее мне тайну
        Иль уйти и в волнах унестися?
        Поднял я дрожащими руками,
        Развернул... О Боже, что за радость!
        Там стояло с подписью голубки:
        «В час, в беседке, в нашем парке старом».
        Предо мной все загорелось светом,
        Голова пошла кругом и ноги
        Подкосились подо мной. На тумбу
        Сел, чтоб не упасть на мостовую,
        И прижал к губам я подпись милой
        И сказать лишь мог: «О Лили! Боже!..»
        Только Лили так шутить опасно,
        Из-за шутки, глупого кокетства
        Ты могла убить бы человека.

        15

        Ах, сколько могут
        Перевернуть в нас
        Шесть слов всего лишь!
        Записку эту
        Держу у сердца
        И все целую,
        В ней разбираясь:
        «Днем в час»...
        Как будто
        Гонцом каким-то
        Ко мне несется
        «У нас в беседке»...
        От них мне веет
        То поцелуем,
        То ночью лунной,
        То милой Лили.
        А «в нашем парке»
        Мне чудной трелью
        Звенит для уха.
        О радость, радость!
        Как все прелестно,
        Как дышит светом,
        Теплом как веет.
        Несется ль туча,
        «Постой, кричу ей,
        Куда несешься?
        Ты знаешь, нынче
        У нас свиданье!
        Прочь, прочь от дома,
        Дождя не надо!
        Ты ж все расстроить
        Сегодня можешь».
        Качнет ли ветка:-
        «Что так грустна ты?-
        Я говорю ей: -
        «Повсюду радость
        И солнце блещет,
        Трава притихла;
        Что ж ты метешься,
        Шуршишь листами?»
        Или росинку
        В цветке увижу:-
        «Ах, полно плакать,
        Неугомонный,
        Сегодня праздник;
        Тебя в петличку
        Воткну свою я,
        И ты со мною
        Пред милой Лили
        Смеяться должен,
        Любить душою,
        Как твой хозяин».

        16

        Ах, когда же час, так жданный,
        Наконец покажет стрелка
        И покажется пред мною
        Эта милая беседка.
        Я хожу, томленья полный,
        Перед садом по дороге.
        Светит солнце, веет ветер.
        Проезжают мимо дроги.
        Вот уж, кажется, и время?
        Нет, еще осталась четверть!
        Ах, лентяи эти стрелки:
        Пять минут на них - мне вечность.
        И что вздумалося, право,
        Днем свиданье назначать ей,
        Или ночью страшно, верно,
        Ей попасть ко мне в объятья.

        17

        Вот калитка, вот и сад знакомый.
        Вот стоят и тополи, как стражи.
        Только нынче от всего свободой,
        Светом теплым, ароматом веет!
        Вот беседка, - на скамейке Лили,
        Ангел книжку, нежный мой, читает;
        Я стою пред ней, она же, будто
        Зачитавшися, меня совсем не видит.
        Ах, глупец я! Ожидал объятий;
        Как в беседку я вступлю ногою,
        Сразу милым назовет, я думал,
        Целовать меня так сладко будет...
        Сел я рядом и гляжу на шейку
        И на ручку чудную, на кудри.
        Неужель Лили меня не видит?
        Как любила - увидала б сразу.
        Я вздохнул; она свою головку
        Подняла над книгой и как солнце
        Осветила радостью-улыбкой.
        «Ах, вы здесь? А я так зачиталась.
        Я люблю читать среди цветов в беседке.
        Здесь так тихо!.. Смотрите на книгу?
        То какой-то греческий философ».
        Что до книжки этой мне несчастной;
        Иль она забыла про записку?
        Неужель она меня не звала?
        Кто другой так подшутил над мною.
        «А вы как здесь в парке очутились?»
        - «Я-я... вы же сами... ту записку». -
        «Ах, записка! Да, я помню, помню.
        Мне так жалко вас по правде стало,
        Вы ведь плакали, когда прощались с нами,
        Я вас выждала и бросила записку...
        Да скажите, это мне послали
        Вы письмо? Вчера я получила
        И была поражена как громом;
        Тот ли это скромный мальчик мог писать так,
        Изъясняться мне в любви «высокой»».
        - «Да, я вам...» чуть внятно бормотал я,
        «Я люблю вас, Лили, мне поверьте...»
        «А уж я подумала: наверно,
        По ошибке мне оно попало.
        У вас свет горел всю ночь сегодня, -
        У меня как раз на занавеске
        Отражалось вашей свечки пламя.
        Фу, как жарко! А сегодня папа
        Как за вас серьезно испугался;
        Вы тряслись тогда у нас всем телом
        И бледны так были, словно скатерть».
        - «Да, то я послал, мое посланье...
        Я люблю вас! Умоляю, Лили,
        Мне скажите теплыми словами:
        «Я люблю тебя» иль «ненавижу»!
        Да, не спал всю ночь вчера несчастный -
        Не прилег и не присел на стул я.
        Разве мог я спать, когда у милой
        Моя тайна на столе лежала?
        Я молился, я молил у Бога,
        Чтобы Лили Он любить заставил,
        Чтоб меня бы подкрепил Он с неба,
        Осенил своим благословеньем.
        Да, я плакал и, к окну прижавшись,
        Я глядел в твое окошко,
        Но оно темнело темной щелью,
        Неприветливой, как ты, холодной.
        Ожидал в тебе любовь я встретить,
        Ожидал, что примешь ты в объятья,
        А ты только злобно осмеяла,
        Издевалась надо мной сегодня...
        Прочь всю робость. Вот же на колени
        Упаду я пред скалой холодной.
        Лили, Лили! Любишь ли меня ты?
        Освети своей любовью чудной;
        Я у ног твоих и плачу и рыдаю,
        Осуши, голубка, эти слезы,
        Дай увидеть счастие и радость,
        Отдохнуть душею и забыться.
        Вижу, Лили, нет, не притворяйся,
        Я растрогал ангела, вот слезка
        Показалась на глазах глубоких.
        Любишь, Лили? Отвечай, малютка,
        Ты поднялась, ты глядишь с испугом:
        О, не бойся, я не дикий варвар...
        О, за то, что ручку не отняла,
        Жизнь отдам тебе, мой ангел нежный!»
        И прижал к губам ее я ручку,
        Ноготочек каждый целовал я,
        А она стояла, благосклонно
        На меня с улыбкой чудной глядя.
        «Встаньте, встаньте», наклонилась Лили.
        - Нет, не встану, - прежде мне скажи ты:
        Любишь ли? - «Люблю, люблю. Скорее
        Подымитесь, могут нас увидеть».
        - «Любишь! Радость. Лили, любишь»
        Я к губам прижал еще раз руку,
        Но она, вдруг вырвавшись, успела
        Прошептать: «На завтра, здесь же», быстро
        Грациозно с лестницы прыгнула
        И пропала в тишине аллеи.
        У меня колени подгибались,
        Голова кружилась и стучала
        Кровь в висках. Я все стоял в беседке,
        На аллею глядя... «Любит, любит»,
        Все твердя: «о радость, Боже, радость!»

        18

        Снова солнце, как вчера, в беседке,
        Снова Лили милая со мною;
        Но теперь в глаза мои плутовка
        Смотрит, за руки меня схвативши.
        Много ночь в душе перевернула,
        Много нового она в ней пробудила,
        И теперь в лицо глядит, смеется
        И ласкает, нежно улыбаясь.
        А я сам, не зная, что мне делать,
        Перед ней в смущении краснею
        И в глаза ее - две маленькие бездны -
        Я смотрю, томленья страсти полон.
        «Помнишь, Боря, мы с тобой сидели
        И молчали в первый день знакомства?
        Я тогда тебя еще не знала
        И в душе смеялась над тобою.
        А теперь, когда я убедилась,
        Как любить ты можешь, милый мальчик,
        Я другими на тебя глазами
        Поглядела, изменила мненье».
        А кругом сияет день роскошный,
        Как душа моя, сияет светом;
        И поют, порхают в листьях пташки,
        Как душа поет и рвется сердце.

        19

        Высоко над нами
        Замер неба свод
        И сребристый месяц
        Между звезд плывет.
        Все затихло в страстном,
        Неги полном сне.
        Упади же, Лили,
        Ты на грудь ко мне.
        Слышишь: над рекою
        Соловей поет!
        Как к той песне страстный
        Шопот подойдет.
        А к звездам и неге
        Поцелуй любви.
        Что же долго медлишь,
        Губки где твои?
        Дай упиться счастьем,
        Дай лобзать тебя,
        Дай любить, голубка,
        Страстно, без конца.

        20

        О что за ночь! Так дышит ароматом,
        В гармонии течет небесный свод;
        Чернеет лес, и над затихшим садом
        Сребристый месяц свет спокойный льет.
        Мне ничего, Лили, с тобой не надо,
        Где ты, там и душа моя живет,
        И кажется, что ночь с затишьем и луною
        Ничто в сравнении, Лили, перед тобою!

        21

        Как зефир ласкает травки,
        Так Лили меня ласкает;
        Как от солнца луч целует,
        Так она меня лобзает.

        Как журча ручей бурливый
        По камням, пеня, несется,
        Так и милой шопот ночью,
        Страстный шопот раздается.

        Как чарует песнь трелями
        Соловья, переливаясь,
        Так звучит «люблю» голубки,
        Страстью в сердце отдаваясь.

        С нею, кажется, полмира,
        Целый мир с Лили забудешь.
        Лишь, уставши, сердце скажет:
        «Оглянися, как ты любишь».

        22

        Я не знаю, как сравненья
        К моей милой подобрать мне;
        Слишком чудна моя Лили,
        Слишком страстны те объятья.

        Нет! Киприда иль Психея,
        Все бледнеет перед нею;
        Нету равной ей на свете,
        Нет любившей пламеннее.

        23

        Ах, старик отец не знает,
        Что творится здесь, в беседке,
        А не то давно, наверно,
        Не видать бы мне соседки.

        Ах, меня не выдай, ангел,
        Не смущайся, как войду я,
        А не то разлуку, Лили,
        Поклянусь, что не снесу я.

        24

        Солнце светит с неба,
        Счастьем день блестит, -
        Что же сердце просит
        И о чем грустит?

        Разве можно сердцу
        Светом наслаждаться,
        Когда скоро надо
        С Лили расставаться.

        25

        Ах, прости, моя свобода,
        Ах, прости, любовь моя!
        Нет, не сжать тебя в объятья,
        Не лобзать тебя в глаза.

        Вместо Лили эти стены
        Меня грозно обнимут,
        Вместо страстного объятья
        Пылью, скукой обдадут.

        26

        Как сухие листья эти
        И надежды те завяли,
        И судьбою с чудных веток
        Отряхнулись и упали.

        27

        Прости, поля, прости, луга!
        В последний раз вас обхожу;
        В последний раз в твои глаза,
        Голубка милая, гляжу.

        И с каждым шагом на луга
        Так тянет душу улететь,
        И с каждым взглядом на глаза
        Хочу весь век на них глядеть.

        28

        Надо мной царит моя богиня,
        Я ее Надеждой называю.
        Горечь есть и вмиг к своей богине, -
        Я молитвой муку облегчаю.
        Только стоит вспомнить чудный образ
        Светлозарной, нектаром вспоенной, -
        Исцеляются сейчас мои мученья,
        Гонит прочь он дух мой угнетенный.
        Прибегу теперь к моей богине:
        Освети, о мать, меня собою,
        Пережить разлуку дай спокойно,
        Облегчи страдания порою.
        Покидая милую голубку,
        Я полмира с нею покидаю,
        О, Надежда, освети со мною
        И того, по ком сейчас страдаю.

        29

        Было утро. Дождик мелкий крапал.
        Шел проститься со своей я милой.
        Ветер под ноги бросал сухие,
        Как мечты мои, засохшие листочки.
        Неба серое бесцветными глазами
        На меня глядело, вея горем,
        Вспоминая майские те ночи,
        Вспоминая теплые надежды.
        Ах, мечтали мы с Лили в беседке,
        Говорили: «век не разойдемся».
        Но прошла пора жары и света
        И пришлось друг с другом расставаться.
        Вот их дом и тополя, калитка...
        Все как прежде, все как было раньше.
        Вот крыльцо и милые ступеньки...
        Здесь я листику рад каждому, травинке.
        Позвонил я, Лили открывает.
        Ах, красны глаза твои, мой ангел,
        Верно, плакала ты этой ночью,
        Как и я, мой свет, моя голубка.
        «Что, уже?» Она меня спросила
        И порывисто рукой за руку взяла,
        И глаза светилися мольбою,
        Точно мог не ехать я, остаться.
        «Ах, Лили! Ты плакала, милашка,
        Твои глазки, счастье, покраснели;
        О, поверь и мне, моя Лилюша,
        Что и я не спал сегодня ночью.
        Ах, не хочется тебя, моя малютка,
        Огорчать суровым приговором,
        Ах, не хочется, чтоб небо голубое
        Омрачилось тучами - печалью.
        Лили, Лили! меня ждет возница,
        Все готово, сложены все вещи,
        Только я пришел с тобой проститься,
        Поцелуй сорвать с зори последний.
        Ах, Лили моя, не огорчайся,
        Только зиму нам прожить отдельно,
        Но повеет жаром от Гелиоса,
        Лопнут почки, - я опять с тобою.
        Снова будем ночью в старом парке
        Слушать трели соловья, вдыхая
        Аромат, принесшийся с зефиром,
        И меняться сладким поцелуем.
        А взгрустнется очень, - есть бумага, -
        Напиши письмо мне, милый ангел!
        Рад я буду каждому посланью
        Из твоих прекрасных рук, Лилюша!»
        «Ах, мой милый, неужель не можешь
        Подождать один часок со мною?
        Мое сердце с горя разорвется
        Без тебя, мой ангел, Боря милый».
        «Нет, не даст нам много час, голубка,
        Только хуже растравим мы рану...
        Нет, пора! Прощай, Любовь и Радость,
        Тополя и садик, и беседка!»
        «Ты не плачешь... Ты меня не любишь?
        Бессердечный, подарить часочек
        Ты не хочешь для своей любимой;
        Ты спокойно покидаешь Лили!..»
        «Лили, знала б, что в груди, здесь, бьется,
        Как душа в ней ноет, что за чувства,
        Посетив ее, метутся и клокочут,
        Не найдя в ней выхода на волю!
        Знала б ты, наверно, ужаснулась.
        Я едва могу сдержать волненье.
        Но прощай! Вот видишь, ветер
        Приглашает в путь, клубя дорогу.
        Нас надежды подкрепят собою,
        Бог Всесильный силу даст в разлуке.
        Не отчаивайся только, моя «радость»,
        И не порть слезами свои очи.
        Так грустны они сейчас, слезами
        Отуманены, но снова заблистают
        Вместе с чудною волшебницей весною,
        Вместе с солнцем - светозарным богом».
        И она свою на грудь головку
        Мне сложила, обняла руками
        И, слезами обливаясь, «милый,
        Боря, Боря...» страстно мне шептала.
        Ах, не мог выдерживать я дольше,
        К ней прижался жарким поцелуем,
        И потоки жгучие мешались
        Горьких слез моих с ее слезами...
        И тогда горел я страстью,
        Когда так любил, когда кипел я страстно,
        Надо было с смутною надеждой
        Покидать любовь, цветы и радость.
        О судьба! за что меня караешь?
        Неужель нет вечного блаженства,
        Неужели вечного нет счастья?
        Беспощадный рок, жестокий и суровый!

        30

        Вот коляска. На крыльцо выходим.
        «Ну, прощайте», говорю я Лили
        И так скромно ручку ей целую,
        А слеза катится за слезою.
        Тут как раз обнять ее бы крепко.
        Задушить бы мощными руками,
        Впиться в губы долгим поцелуем
        И глядеть друг другу прямо в очи.
        Но отец ее с седою бородою
        Возвышается стеною перед нами;
        Не понять ему желания влюбленных,
        Их желаний страстных и свободных.
        «Вы куда же? Кажется, давно уж
        Я вас спрашиваю об одном и том же,
        Так простите старика седого...
        Там экзамены держать хотите?
        Вы живете там, у вас там есть родные?»
        Вот вам вместо ласк и поцелуя,
        Вот вам страстные любимой речи.
        «Да, да, да... Давно я уложился...
        Все готово... Двадцать верст отсюда...»
        Невпопад, сбиваясь, отвечаю
        И впиваюсь сам в лицо малютки.
        Ах, пора. Сажуся. «Не забудьте!»
        Мне Лили своим платочком машет,
        И отец ей вторит: «До свиданья!»
        Отвечаю я: «прощайте, не забуду!»
        Заклубилась пыль. Пропала Лили,
        Дом пропал, деревья и кустарник,
        Замелькали низкие лачуги,
        Люди, дети, лошади, коровы;
        Вот последняя еще избушка;
        Подскочили дрожки... Предо мною
        Развернулися сады и домы
        Дивной, пасмурной, но чудной панорамой.
        Где-то парк и красненькая крыша,
        Где платочек белый Лили вьется?
        Не видать. Закрылися домами
        И затмилось тенью от деревьев.
        Оглянулся я вперед: дорога
        Вьется там, клубяся серой пылью.
        Что меня, не грусть ли, ожидает?
        Ах, вернусь ли снова к милой Лили?

        31

        Пыльная дорога
        Вьется впереди,
        По бокам мелькают
        Длинные межи.

        Грустно, грустно сердцу
        Радость покидать.
        Как кругом пустынно,
        Так в душе опять.

1-3 III. 1918 г. г. Острог 

        Примечания составителей

        ПРИЛОЖЕНИЕ. Печатается по экземпляру книги «Стихотворения Льва Николаевича Гомолицкого. 1916-1918. Книга первая» (Острог: Типография Ц. Шейнерберг, 1918), хранящемуся в Краеведческом музее г. Острога (Краєзнавчий музей. шифр: кн-4007 VI-к-650).

 СТИХОТВОРНЫЕ ПЕРЕВОДЫ

 1[«Единорог». Тема - “Поэт”, девиз - “Единорог”.  Пер. Л.Г. -Молва, 1933, № 91,
21 апреля, стр. 4. «На волнах эфира».   Польское стихотворение было прислано на конкурс радио, победитель которого должен был быть выбран радиослушателями.  Решение жюри было объявлено в эфире позже, 3 мая - см: «Zakonczenie konkursu poetyckiego», Radio, 1933, nr  20, 14.05, s. 8-9. Первую премию получил Арнольд Вильнер из Ченстохова (друг Соломона Барта, кстати, посещавший «Таверну поэтов» в начале 1920-х годов). Стихотворение «Единорог», облюбованное Гомолицким, было сочтено слишком сложным для восприятия и удостоилось просто почетной награды. Написал его Юзеф Анджей Теслар (1889-1961) - поэт, переводчик с польского на французский, живший с  1922 в Париже, где преподавал польский язык и занимался разбором архивов польской эмиграции XIX века.  ]
        Единорог*

        Тема - «Поэт», девиз - «Единорог»

        Однорогий царственный зверь,
        Я пробегаю сквозь чащи -
        Уснувшие части -
        В волшебное царство мое,
        Чтобы лечь на груди
        Девы, которую вижу
        В водоеме кровавом
        Видений...
        Сквозь века к ней стремленье
                                               мое...
        Но напрасно -
        В безднах глаз моих черных
        Не отразился еще никогда
        Ее образ живой....

        Я певец, я пастух -
        Фракийских диких ущелий,
        Обращенный в форму химеры
        Заклятьем поэзии бога,
        Напрасно бегу сквозь века
        В тоски неизведанный рай...

        Знак власти - мой рог...
        Когда раздраженным копытом
        Гребу я хвойную почву лесов,
        Ударяю о выступ скалы, -
        Отвечает мне сердце земли,
        Глухо в недрах биясь...
        Заслышав мой голос, смол-
                 кают испуганно твари, -
        Слушают стоны мои из фан-
                тастических рощ,
        В изумрудах которых мечты
                мои пребывают,
        Мечты мои - лица заклятые
              в глубях сапфирных озер...
        Меня же из смертных не ви-
                                                  дел
        Никто - никогда - нигде...

        Иногда по рощам внезапно
        Начинает погоню за мною
                                Диана,
        Нагая, упругая, дерзкая...
        И, уськая свору собак,
        Угрожает мне луком сереб-
                                ряным...
        Я в бешеном бегстве, как
                                  в вихре,
        Метких стрел избегаю
        И, ускользая от своры в глу-
              хое молчанье,
        В чащах скрываюсь глухих...

        Иногда святой Губерт
        Из скита лесного выходит,
        Как бы встречая меня,
        И костлявой рукой меня ма-
                                    нит...
        Но тогда - внезапно - яв-
                        ляется
        Демон, на роге моем пови-
                                        сает,
        Кривляясь и смехом
        Брызжа в лицо его...
        И святой, ограждаясь кре-
                                       стом,
        Прячется в черном дупле...

        Напрасно гордый рог
        Возвышается над моей голо-
                                  вою...
        Напрасно шерсть золотая
        Искрится в солнечных бли-
                                             ках...
        Во вражде с сыновьями не-
                                       бесными
        И сыновьями земными,
        Одинокий блуждая в земных
                бездорожьях,
        Мглу развеваю в зареве лун-
                                       ном,
        Ранней зарей подымаюсь с
                                пожарищ лесных
        И до поздней зари
        Под дугой семицветной
        Радуги
        Фебовой тайной тропой -
        Дорогой невидимой
        Я пробегаю страной
        Меланхолии  вечной.
        .................................................

* Русский перевод одного из стихотворений, присланных на конкурс «Польского Радио» и одобренных жюри конкурса. Стихотворение это в числе других отдано на суд радиослушателям.

2[Молва, 1933, № 172, 30 июля, стр. 3. Приложение к статье: Л. Гомолицкий, «Вещи, звери и люди». ]
        Елизавета Шемплинская 
        Сантиментальное

        Со скулящим русским романсом пришел бродяга пьяный...
        Под окнами плачет на скрипке, кривится спиною рваной.
        Захлестнул сердце тоскою, огромною тоскою - недугом,
        Через форточку медь в бумажках бросает ему прислуга.
        Руки прижали к сердцу, на бледных лицах улыбки.
        Воет, хрипит бродяга, визжит, обезумев, скрипка.
        О, шумная пьяная песня! жестокое, грозное пенье...
        О, пьяный певец! закачался, упал на снег на колени,
        Вскинул руки со скрипкой, возносит к форточкам, к небу -
        Оборвалась пьяная песня голодным клекотом: хлеба!
        Захлопнулись форточки в окнах, снег с карнизов слетает...
        Но по черной лестнице сверху одна служанка сбегает.
        Несет рукою черствой в награду за пьяную скрипку
        Молока и душистого хлеба и простого сердца улыбку.

3[Включено в статью: Л.Н. Гомолицкий, «Владимир Слободник», Меч. Еженедельник,
1934, № 6, 10 июня, стр. 8-10.  ]
        Владимир Слободник 
        Гетто

                 Это было давно, далeко,
                 это часто во сне повторялось:
                 у двери жестяника бляха
                 в тупике над козой качалась.

                 Над стеною еврей юродивый
                 исходил песней убогой
                 и выли собаки на месяц,
                 всходящий над синагогой.

                            ......................

                 Дед мой качался, качался
                 над зажелкшей от мудрости Мишной,
                 как страшные бабочки, свечи
                 пылали зловеще неслышно.

                 Не помню бабушки, только
                 ее руки иссохшие помню,
                 золотые бряцавшие серьги
                 и виденье - парик огромный.

                 Там никто не знал, что значит
                 Польша, райской горящая печью,
                 не знал я тогда, что будет
                 моя речь польскою речью.

                 Не знал я тогда, что Польшу
                 возлюблю - ее липы и камни
                 и что все мне будет далеким,
                 только Польша будет близка мне.

                 Горько кричал в колыбели,
                 испуган ночью и снами -
                 казались мне тени на стенах
                 бородатых пророков тенями.

                 Казалось мне - за рамой
                 в венце голубом созвездий
                 темнеет грозный косматый
                 Адонай - гневный Бог возмездья.

                 И мечтал я, мечтал о чем-то
                 голубином, чистом, как Висла,
                 что как неба в июне вишневость
                 над землей Мазовецкой провисло.

                 А в окно врывалось гетто,
                 врывалось черной луною,
                 и, подобные темным подвалам,
                 замыкались сны надо мною.

        Адам Мицкевич 
        КРЫМСКИЕ СОНЕТЫ

        В переводе Л.Н.Гомолицкого
        с предисловием и примечаниями переводчика
        Варшава 1942 

        ПРЕДИСЛОВИЕ
        КРЫМСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ И СОНЕТЫ

        Под сенью гор Тавриды отдаленной
        Певец Литвы в размер его стесненный
        Свои мечты мгновенно заключал.

    «Сонет». А. Пушкин 

1
        Дорога в Россию

 В конце октября по старому стилю 1824 года кандидаты философии виленского университета Адам Мицкевич и Ян Соболевский получили подорожную в Петербург. Прогонных денег на две лошади полагалось сто тридцать рублей и восемь копеек. 8 лет спустя эта вынужденная «дорога в Россию» послужила Мицкевичу поводом к знаменитому памфлету в «ретираде» III-й дрезденской части «Дядов». Но в то время Мицкевичем еще владели неопределившиеся настроения. Это был двадцатишестилетний Мицкевич (родившись 24 декабря 1798 г., он был на полгода старше Пушкина), едва выпущенный из университетских стен магистр философии, учитель ковенской школы, начинающий поэт, автор двух томов стихотворений, напечатанных в Вильне. 23 декабря
1823 года он был арестован по делу «филаретов», пять месяцев с лишним просидел в виленской тюрьме, был освобожден и выслан в Петербург.

 В Петербург Мицкевич приехал на следующий день после наводнения, описанного Пушкиным в Медном Всаднике. Тут он быстро сошелся с первыми своими русскими друзьями, будущими декабристами, Бестужевым и Рылеевым. Когда «филаретам» было предложено высочайшим повелением выбрать себе место в провинции для определения на государственную службу, Мицкевич объявил о своем желании служить при Ришельевском лицее в Одессе. В Одессу он ехал с рекомендательными письмами Рылеева и Бестужева к Туманскому. Письма эти, впрочем, не сыграли заметной роли в жизни Мицкевича. Личные отношения его в Одессе сложились не так, как он предполагал. Не суждено ему было также и служить в Ришельевском лицее. На всё это были свои особые причины.

 Впоследствии, вспоминая в письмах к друзьям об одесском времени (в Одессу Мицкевич приехал 17 января 1825 года, полгода спустя после бурного пребывания там Пушкина), он писал: в Одессе «я жил как паша»; «в Одессе жизнь велась ориентальная, а попросту говоря, бездельная» (письма к Зану и Лелевелю из Москвы
1826-7 гг.). В письме же из Одессы Одыньцу читаем: «…тут в Одессе за апельцин платится сейчас три наши гроша; изюма, фиг, миндаля, фиников без меры и за бесценок. Слышно, что волошскими орехами улицы мостить будут. От варенья запах на милю слышен вокруг города, вода же так здорова, что у меня от нее зубы отрастать начинают. Каково же должно быть купанье».

 Были, однако, и оборотные стороны тогдашней одесской идиллии. О них мы знаем по биографии Пушкина и из самих уст его:

          В году недель пять-шесть Одесса
          По воле бурного Зевеса
          Потоплена, запружена,
          В густой грязи погружена.
          Все домы на аршин загрязнут,
          Лишь на ходулях пешеход
          По улице дерзает вброд и т. д.

 Одесса тогда была, можно сказать, ровесницей Мицкевича, насчитывая, как и он, едва четверть века. Общество в ней пестрело «разнообразностью живой». «Француз, испанец, армянин», разбогатевший на продаже зерна негоциант, польский магнат из Подолии, помещик с Украины, приехавшие сюда тоже поторговать, аристократ-чиновник - всё это свободно встречалось из выгод и просто со скуки. Сему способствовали свободные нравы далекой от столичного света новорожденной одесской глуши.

 Ришельевский французский лицей был основан в 1817 г. Он помещался в новом большом здании с ложноклассическим портиком из коринфских колонн, которым так и не суждено было гостеприимно принять под свою сень Мицкевича. Попечителем лицея был генерал Витт. Этот человек, сыгравший двусмысленную роль в жизни поэта, и дал направление его жизни в Одессе. Не утруждая Мицкевича занятиями (по причинам, которые станут ясны позднее), он принял в нем неожиданно живейшее участие. Витт определил и круг знакомства Мицкевича. Он ввел его в салон одесской красавицы польки графини Каролины Собаньской. В салоне ее появлялся и Пушкин еще во время своих первых наездов в Одессу из Кишинева. Стихотворение «Что в имени тебе моем», говорят, посвящено Собаньской.

 Полубогемный салон Собаньской был открыт пестрому одесскому обществу. Собаньская не скрываясь жила с Виттом. Урожденная Ржевуская, она была родною сестрою Эвелины Констанции Ганской, впоследствии (1841) вышедшей за Бальзака, и Паулины Ризнич, второй жены одесского богача, хорошо известного пушкинистам. Каролина Собаньская была на четыре года старше Мицкевича. Воспитывалась Каролина в Вене у своей тетки, урожденной Любомирской. Салон последней слыл в эпоху наполеоновских войн одним из первых в Европе. Брак с Собаньским был заключен по расчету. Графство его было молодое, а сам Собаньский разбогател на торговле зерном в Одессе. Сожительство супругов продолжалось недолго. В 1816 Каролина начала бракоразводное дело, а в
1825 получила формальный развод. Обстоятельство это не помешало графу принять участие в крымском путешествии, вскоре же после развода. Перед молодым Мицкевичем Каролина играла роль жертвы, потерпевшей в угоду семье от грубости богатого мужа. В неоконченном сонете «Ястреб» поэт говорит, обращаясь к кокетке, о «страшилищах», встреченных ею в житейском море. Впоследствии Собаньская перешла на открытое содержание Витта. Вместе с ним она явилась в Варшаву, куда он был назначен военным губернатором за подавление польского восстания. Однако она должна была оставить его по требованию Николая, не доверявшего Собаньской как польке. Тогда Каролина вышла замуж за адъютанта Витта, ген. Чирковича, награжденного золотым оружием и двумя крестами за польскую кампанию. Позднее Чиркович был вице-губернатором Бессарабии. Третьим мужем Каролины был второстепенный французский писатель Лякруа. Он был моложе ее на 15 лет. Умерла Каролина девяностолетней старухой.

 Генерал Витт, хотя и не поляк происхождением[Д.В. Философов указывал, что предок Витта, был крещеным евреем в Голландии и лишь усыновлен подлинным Виттом. См.: Д. . Философов, «Профессор Юлий Клейнер и “Дорога в Россию”» (Juliusz Kleiner.
«Mickiewicz». T 1. Lwow, 1934)», Молва, 1934, № 19, 24 января, стр. 2-3. ] , был причастен польской культуре. Юность его прошла при дворе польского магната графа Щенсного Потоцкого (1752-1805), одного из творцов «тарговицкой конфедерации». Тарговица - местечко близь Умани, в XVII-XVIII вв. принадлежавшее Потоцким. 14 мая
1792 г. тут был заключен с ведома Екатерины союз (тарговицкая конфедерация), направленный против польской конституции 3-го мая и послуживший разделу Польши. Конфедерацию подписали Щенсный Потоцкий, Ксаверий Браницкий и Северин Ржевуский, брат деда Каролины Собаньской. В 1798 году граф Потоцкий влюбился в мать Витта, жену коменданта Каменьца Подольского, голландца на польской службе. Комендант был женат на молоденькой гречанке Софьи Клавоне, о которой говорили как о девице
«темного происхождения и с бурным прошлым». Польский магнат откупил от мужа гречанку за два миллиона рублей, женился на ней и поселил в своем именьи Тульчине. Тут для прекрасной Фанариотки им был устроен великолепный парк, стоивший восемь миллионов. Этот парк получил название «Софиювки», по имени новонареченной графини. Он был воспет Трембецким, окончившим свою бурную жизнь в Тульчине. Трембецкий был тоже тарговичанином. Он сопровождал последнего польского короля Станислава Августа в Петербург и был пожалован Павлом званием действительного статского советника. Любопытно, что будучи еще в Вильне, Мицкевич написал объяснения к новому изданию Софиювки Трембецкого, не зная, что вскоре судьба его окажется в руках сына героини поэмы.

 В этой тульчинской обстановке прошла ранняя юность Витта: ему было 16 лет, когда мать его стала графиней Потоцкой. Будучи происхождения международного, он и воспитание получил полурусское-полупольское. Внешне Витт умел при желании казаться поляком. По-польски он говорил как поляк и имел связи в польском аристократическом обществе. С Тульчиным он не порывал и вступив в русскую армию, где сделал быструю карьеру. 43-х лет (когда мы застаем Витта в Одессе попечителем Ришельевского лицея) он уже был в чине генерала и занимал пост начальника аракчеевских поселений в Новороссии. От матери он унаследовал любовь к роскоши и веселой жизни. В Одессе он слыл кутилой и донжуаном. Рассказывали о его затейливых приемах на палубе судна с фейерверком и иллюминацией.

 К Каролине Собаньской вела нить от Софиювки через ту же Тарговицу. Тарговичанами были и брат ее деда, подписавший конфедерацию 92 года, и отец, каштелянин витебский Адам Вавжинец Ржевуский, выдающийся публицист и противник конституции
3-го мая, и, наконец, брат - Генрих Ржевуский (1791-1866), писатель, журналист, автор бытовых романов из жизни польской шляхты. Позднее Генрих Ржевуский оснует (1850-1) реакционный «Дзенник варшавский» и получит в Варшаве место чиновника особых поручений при Паскевиче. В 1825 он был лишь начинающим молодым писателем, как и Мицкевич. Пройдя кампанию 1809 года, дослужившись до поручика, он объездил Германию, Францию, Италию и Англию, побывал в Турции, слушал в Париже лекции Кузэна и наконец вернулся на свою родину, на Волынь в Славуту. В Одессе у сестры он появился одновременно с Мицкевичем. Веселое общество салона Собаньской замыслило как раз поездку по сильно экзотическому тогда еще Крыму. Поездка эта была далеко не легкой. Ехать нужно было верхом, остановки часто бывали лишены малейшего комфорта. Но Крым привлекал своей романтикой. То был доступный близкий Восток, «воображенью край священный».

2
        Таврида

 Молодой Мицкевич, завоевавший благосклонность Собаньской, был также приглашен принять участие в поездке по Крыму. «Если Каролина Собаньская, - пишет Д. Философов (Пшегл. Вспул. 142), - и впрямь была такой великой грешницей, то все грехи должны быть прощены ей за то, что взяла с собой в Крым Мицкевича. В самом деле, можно ли себе представить собрание его сочинений без Крымских сонетов. Это то же самое, что отрезать поэту руку».

 План поездки был поддержан Виттом. На то у него могли быть свои соображения. Он решил соединить приятное с полезным. Присутствие Александра на Юге России требовало от Витта визитации Тавриды. Проф. Аскенази (Вяд. Лит. 1934, 6)[«Prof. Askenazy o kompanii krymskiej Mickiewicza», WiadomosciLiterackie, 1934, nr 6, str.
5. ]  считает даже, что главным организатором крымской экспедиции был сам Витт, а не Собаньская. Обстановка, в которой он замыслил совершить поездку, т. е. веселое общество экскурсантов, помогала ему скрыть главную служебную цель. Кроме того, Витт мог иметь еще и иные поводы.

 Дело в том, что, кроме своих официальных постов, генерал Витт нес на Юге России еще и секретную миссию. Как раз в то время он напал на след двух тайных обществ: польского «Патриотического» и «Южного Общества» декабристов. К обязанностям его относилось также и наблюдение за политическими ссыльными. Мицкевич принадлежал к последним. 25 августа 1825 года, за три дня перед крымской экскурсией, он писал в тайном рапорте Александру: «Так как в Одессу привезено из Петербурга двух виленских учителей… я счел своим долгом поручить строгое наблюдение за ними тайным агентам. Поведение учителей оказалось безупречным… Агенты же эти, благодаря счастливому стечению обстоятельств, напали на след далеко более важного и серьезного дела…» Ввиду таких важных открытий ген. Витт был спешно вызван в Таганрог. Оставив на время в Крыму веселое общество, он 1 октября был на тайной аудиенции у императора (см. материалы прф. Аскенази по делу Лукасинского, т. II, стр. 464)[Szymon Askenazy. Lukasinski (Warszawa: Nakladem Drukarni Wl. Lazarskiego, 1929), t. I, II. ] . Совместная поездка по Крыму давала возможность Витту близко
рассмотреть Мицкевича. Что Витт не брезговал провокацией в разговорах с поляками, известно из воспоминаний Льва Сапеги. Для таких доверительных бесед он избирал обстановку совместного путешествия. Сапегу Витт взял с собою в инспекционную поездку по Новоросии в 1824. 1824-5 гг. были для Витта годами наиболее горячей работы, давшей вскоре богатую жатву.

 Для большего удобства Витт взял с собою в Крым своего чиновника и одновременно агента, Александра Карловича Бошняка. Этот Бошняк знаком также пушкинистам. 19 июля 1826 он был послан в опочецкий уезд для тайного наблюдения за поведением
«известного стихотворца Пушкина». В крымской экспедиции он выступал в роли естествоиспытателя-любителя.

 Есть достаточно оснований предполагать, что и сама Каролина была послушным орудием в руках Витта. Такое предположение делает проф. Аскенази. Он считает, что о сношениях между декабристами и польским Патриотическим Обществом Витт узнал благодаря «болтливости» Собаньской. «После многих лет, - пишет Аскенази, - он проговорился своему свояку, Ксаверию Браницкому, что раскрыл деятельность Южного Общества и его связь с Патриотическим Обществом благодаря l’indiscretion d’une femme (наверно Собаньской)». К этому Аскенази позднее (Вяд. Лит. 1934, 6) добавляет, что лично Виттом арестованный в Киеве кн. Яблоновский был «добрым приятелем Каролины Собаньской». В мемуарах же Ф.Ф. Вигеля, во время Воронцова занимавшего административные должности в Бессарабии и хорошо знавшего одесское общество, говорится без обиняков, что Витт пользовался услугами Собаньской. Сначала она была секретарем в его секретной канцелярии, а затем из выгоды вступила в ряды жандармских агентов (т. II, стр. 300-1, изд. 1928 г.; см. статью М. Чапской
«Еще об Одессе и товарищах крымского путешествия Мицкевича»). Это положение, равно как и положение любовницы влиятельного карьериста, нимало не смущало Каролину. Наоборот, она где можно старалась его использовать. Ряд дам общества, а в том числе и сама Воронцова, поддерживали с ней знакомство домами, из желания сохранить добрые отношения с Виттом.

 В таком семейном (разведенный муж и два любовника - Витт и Мицкевич) и детективном (Витт-Собаньская-Бошняк-Мицкевич) квадратах происходила романтическая поездка по Крыму. Шестым ее участником был, как я уже упомянул, брат Собаньской, молодой «угодовец» Генрих Ржевуский. Были и еще участники, как, например, взятый ради великопанской шутки один из арендаторов имений Собаньских Калусовский. Калусовский провожал путешествующих на палубу судна. Его пригласили позавтракать в каюту капитана. А как Калусовский выказал страх перед водной стихией, веселое общество решило подшутить и над ним. Пока его подпаивали и занимали разговором, было велено неожиданно поднять якорь. Калусовский был насильственно вынужден к плаванию. Он «очень сердился», озорники же покатывались со смеху, видя его страх и страдания от морской болезни. История эта была во вкусе нравов владетельной шляхты, которые впоследствии изображал в своих произведениях Генрих Ржевуский.

 В дороге Мицкевич сообразил как-то, что Бошняк занят не столько крымскими бабочками, сколько его особой. Об этом свидетельствует его сын, Владислав Мицкевич. Подобное же подозрение могло зародиться в Мицкевиче и насчет самого Витта. Если не во время поездки, то позднее. В году же 1826 в Париже были опубликованы материалы, обличающие Витта, и между прочим - рапорт в Таганрог о раскрытии заговоров. Обстоятельство это приобретает тем больший интерес, что в том же году Мицкевич выпустил свои сонеты с посвящением «товарищам путешествия». Полагают, что таким образом, ссылаясь на влиятельные знакомства, он обеспечивал себя перед цензурой и опасностями последекабрьских событий. Как бы то ни было, крымская поездка имела исключительно счастливые последствия для Мицкевича. С одной стороны, плодом ее явились лучшие лирические страницы поэта, принесшие ему быструю славу, с другой же, пройдя фильтр под зорким наблюдением Витта, Мицкевич невредимо минул катастрофу, когда большая часть его друзей оказалась на виселице или в казематах. Сразу после Крыма Витт дал ход прошению Мицкевича о переводе его в канцелярию
московского военного генерал-губернатора. Мицкевич переехал в Москву, совершил две поездки в Петербург, издавал в обеих столицах свои произведения, стяжал лавры, вращался в кругу передовых и талантливейших людей России. Провинности и шум вокруг его имени сравнительно легко сходили ему с рук, он начал хлопоты и добился выезда за границу. Знал ли он при этом, что своим благополучием был обязан первоначальным ручательствам всё того же Витта (см. В. Ледницкий.
«Александр Пушкин» 1926, стр. 218-225). Чтобы заслужить это ручательство, Мицкевич должен был либо обладать хорошим конспиративным опытом, либо действительно быть в ту свою пору невиннее агнца. Словом, защищаться мудростью змия или кротостью голубя.

 «Счастливое полуденное небо, - писал Пушкин брату Льву из Крыма, который он посетил на пять лет ранее Мицкевича, - прелестный край, природа, удовлетворяющая воображение; горы, сады, море…» Мицкевич был красноречивее. «В Одессе жизнь велась ориентальная, а попросту говоря, бездельная. Но я видел Крым, - пишет он Лелевелю (письмо из Москвы 7/19 янв. 1827). - Выдержал крепкую морскую бурю и был одним из нескольких незаболевших, которые сохранили достаточно силы и сознания, чтобы насмотреться вдосталь на это любопытное явление. Топтал я тучи на Чатырдаге… Спал на софах Гиреев и в лавровой рощице в шахматы играл с ключником покойного Хана. Видел Восток в миниатюре».

 Парусное судно с участниками экскурсии плыло из Одессы мимо западного мыса Крыма Тарханкута в Козлов (Евпаторию). Тут был брошен якорь. Общество ступило на сушу Тавриды. Из козловских степей открылся вид на Чатырдаг, счастливо расположенный и видный отовсюду. В Евпатории, по мнению Аэра (Мицкевич в Одессе, Атенеум 1884, III), был разбит лагерь. По-видимому, тут ожидали Витта, который еще из Тарханкута должен был спешить по вызову Александра в Таганрог, если только отплыл из Одессы вместе со всеми. Экскурсия снялась 29 августа, аудиенция же в Таганроге происходила 1 октября. Из Евпатории Мицкевич один либо в обществе Собаньской, Ржевуского и Бошняка производил набеги на Крым, погружаясь в его романтику. Можно себе представить, что сердце этой крымской экзотики, Бахчисарай - «город садов», бывшую резиденцию ханов Гиреев, он осматривал вместе с Каролиной. С нею во время уединенных поездок верхом должно было произойти еще большее сближение. Связь эта была, в духе времени и самого Мицкевича, сильно насыщена романтизмом. Он называл Каролину - Джиованна, реминисцируя Данте. В Бахчисарае Мицкевич видел
знаменитый фонтан и гробницу Потоцкой, вдохновившие пять лет до того Пушкина. В Байдарскую долину, этот окруженный тогда непроходимыми скалами парадиз, если верить его сонету, Мицкевич вступил сам. Тут он дает волю своему воображению. Конь мчится, выпущенный по ветру. У ног проносятся камни, долины, леса, воды. Темнеет.

          Тонут призраки леса, камни и просторы.
          Спит земля. Мне сна нету; скачу в моря лоно -
          Черный вздутый вал с гулом на берег стремится…

 Соединившись с Виттом, общество веселой кавалькадой двинулось вдоль южного
«благодатного» берега Крыма. «Туда, - говорит Мицкевич в примечаниях к сонетам, - северные ветры никогда уже не достигают, и путешественник в ноябре (это был, впрочем, еще октябрь) ищет не раз прохлады под тенью огромных волошских орехов, еще зеленых». Перед путешественниками прошли: Алушта, расположенная в долине между четырьмя горами; караимская деревушка, прилепленная к горным утесам; руины крепостей, возведенных когда-то генуэзцами, а теперь торчащих на скалах, как гигантские черепа; Балаклава - древнегреческий Символон. Но классические развалины не привлекали романтика Мицкевича. Он впитывал в себя впечатления от крымского
«Востока в миниатюре».

 Если мыс Тарханкут соединить с Евпаторией и продолжить черту до восточного берега Крыма, то в отсеченной южной части полуострова окажутся все места, упоминаемые в Крымских сонетах: Бахчисарай, Балаклава, Байдары, Аюдаг, Алушта, Чатырдаг, река Салгир. По-видимому, экспедиция не заходила дальше ни на восток, ни на север, ограничиваясь теплым южным побережьем. Следя воображением ее путь, невольно видишь его как на старинной гравюре, резанной на меди неуловимыми штрихами. Вот генерал, соблюдая достоинство, наклоняется с седла к амазонке. Та указывает хлыстом на что-то в долине. Тут же рядом двое юношей в высоких шляпах и с перетянутой талией. Один из них ревниво следит за движениями амазонки. На почтительном расстоянии группа второстепенных персонажей. Среди них коллекционер бабочек. Он свесился с седла и занес руку над невидимым мотыльком, глазами же следит совсем в ином направлении. По дороге влечется отставший обоз. За ними горы, уходящие в облака. Внизу в дымке долины, селения и море.

 Может быть, в ревнивую минуту или ловя преследующие его взгляды Бошняка, Мицкевич и здесь, среди «иного очарования» вспоминает Литву. Ему было милее топтать ее трясины, чем тут багряные ковры тутовых деревьев. Там осталась та, к которой он стремился в утре дней своих. Но природа действовала на него оздоровляюще, и покинутый символический «бардон», атрибут романтического поэта, выпадавший в Одессе из рук Мицкевича, теперь был снова поднят. Он уже замышлял про себя экзотическую дорожную поэму и только побаивался схожести ее с Чайльд Гарольдом.

3
        Сонеты

 Крымское путешествие закончилось 27 октября. 13-го же ноября, получив перевод в Москву, Мицкевич выехал из Одессы. По пути он навестил еще в Харькове своего ссыльного друга Даниловича. В дороге настигли слухи о смерти Александра. 25 декабря он уже в Москве, испуганной и притихшей.

 Если год назад Мицкевич попал в Петербург на следующий день после наводнения, то теперь из салона Собаньской, еще овеянный теплыми ветрами Крыма, он погрузился прямо в котел декабрьских событий. Аресты происходили среди русских друзей Мицкевича и среди его сородичей. В конце декабря в Киеве был лично Виттом арестован Яблоновский. На допросах перед Виттом, а потом - самим Николаем, он продиктовал список из 30 поляков. Список этот дал богатый материал для арестов. Сохранившиеся старались как можно меньше обращать на себя внимания. Мицкевич ушел в себя и отдался писанию. Службой его не беспокоили. Московский губернатор кн. Голицын не утруждал работой нового чиновника. Еще в начале августа 1826 года Мицкевич писал из Москвы Головинскому: «…Вот уже девять месяцев как я нахожусь в столице Москве, как чиновник канцелярии Генерал Губернатора; досточтимый муж сей позволил мне спокойно подготовляться к службе, пока я научусь языку и образую несколько почерк. Работа эта, к несчастью, идет с трудом, и нужно еще много времени, пока я сделаюсь форменным писаришкой».

 На этот свободный год (сонеты вышли в Москве в декабре 1826) и приходится, видимо, время Крымских сонетов. Сами польские исследователи свидетельствуют, что никогда после Мицкевич не пользовался такими благоприятными условиями для работы. Нигде также не имел он и такого быстрого и чистосердечного признания, как в России. (См. у В. Ледницкого; тж предисловие И. Калленбаха ко II-му тому стихотворений Мицкевича в изд. Библ. Народ.: «Вообще в истории языка и стиля Мицкевича время пребывания его в России создает эпоху… Перо, "рабочий невольник поэта", м. б. никогда уже после не трудилось с таким жаром и с таким результатом, но и труд этот должен был принести стократную жатву… Именно в период русского изгнания ясно видно, как поэт рос, умножая свой словесный опыт…» и т. д.)[Adam Mickiewicz. Poezje. Т. 2. Uklad i wstep J. Kallenbacha, objasnienia J. Bystrzyckiego. Wydanie III (Krakow, 1928) (Biblioteka Narodowa. I. 66).] .

 Идея крымской поэмы не давала покоя Мицкевичу. В Москве он начал приводить в порядок написанные в Одессе сонеты. Получился цикл психологической любовной лирики, составившийся из переводов и подражаний Петрарке. Мицкевичу пришла счастливая мысль применить его и к крымским впечатлениям. Так создались Крымские сонеты, обильно насыщенные экзотическими выражениями и восточными метафорами. При работе Мицкевич пользовался немецкой историей персидского искусства Гаммера. Оттуда был им заимствован ряд наиболее смелых восточных образов. Получилось произведение во вкусе тогдашнего романтизма. Экзотика его, соединенная с чистой лирикой и непосредственностью описаний дикой природы, произвела свое действие, неожиданное и ошеломляющее. Из неизвестного виленского литератора Мицкевич со сказочной быстротой превратился в кумира московских литературных салонов. Так бедняк из Тысячи и одной ночи, потерев старую медную лампу, превращается во мгновение ока в калифа. Лампою Аладдина для Мицкевича стал погруженный в развалины, покрывающийся пылью времени недавний крымский Восток.

 Знакомство Мицкевича с русскими литературными кругами началось раньше его известности. Оно произошло через братьев Полевых, наслышанных о поэте через полковника Похвистнева и некоего Познанского. Последний, офицер генерального штаба, привез из Варшавы восторженные отзывы о Мицкевиче и даже пытался переводить его. У Полевых Мицкевич встретил Соболевского и кн. Вяземского. Вяземский, служа в Польше, знал польскую жизнь. Он ввел поэта в дом княгини Волконской, в среду любомудров. Там в начале сентября появился Пушкин. Произошла встреча и знакомство поэтов. Пушкин читал сцены из Бориса Годунова. Мицкевич присутствовал на одном из таких чтений.

 «Мицкевич радушно принят был Москвою, - пишет Вяземский (Собр. соч. Т. VII, стр.
326-7)[За отсутствием оригинала Гомолицкий цитировал Вяземского в своем переводе с польского по статье: Waclaw Lednicki, «Puszkin - Mickiewicz. (Mickiewiczowski nekrolog Puszkina)», в кн.: Waclaw Lednicki. Przyjaciele - Moskale (Krakow: Gebethner i Wolff, 1935) (Prace Polskiego Towarzystwa dla Badan Europy Wschodniej i Bliskiego Wschodu). Мы восстанавливаем оригинальный текст. ] . - Всё в Мицкевиче возбуждало и привлекало сочувствие к нему. Он был очень умен, благовоспитан, одушевителен в разговорах, обхождения утонченно-вежливого. Держался он просто, то есть благородно и благоразумно, не корчил из себя политической жертвы; не было в нем и признаков ни заносчивости, ни обрядной уничижительности, которые встречаются (и часто в совокупности) у некоторых Поляков. При оттенке меланхолического выражения в лице, он был веселого склада, остроумен, скор на меткие и удачные слова. Говорил он по-французски не только свободно, но изящно и с примесью иноплеменной поэтической оригинальности, которая оживляла и ярко расцвечивала речь его. По-русски говорил он тоже хорошо, а потому мог он скоро сблизиться с разными
слоями общества. Он был везде у места: и в кабинете ученого и писателя, и в салоне умной женщины, и за веселым приятельским обедом». Вскоре сближение это перешло во всеобщее признание и едва ли не обожание. Вышли Крымские сонеты. (Сонеты были напечатаны вместе с первым «любовным» циклом. Книга вышла в декабре 1826 г. с цензурной пометкой Каченовского.)

 «Я выпустил сонеты на разведку, - писал Мицкевич Лелевелю 7-го января 1827 года. - Если Сонеты найдут хороший прием, я намереваюсь нечто более обширное во вкусе ориентальном соорудить; если же сии минареты, намазы, изаны и тому подобные варварские звуки в деликатном ухе классиков милости не найдут, если… скажу с Красицким, что огорчусь, но писать буду». Три месяца спустя в письмах к Одыньцу читаем уже о впечатлении, произведенном Сонетами в России: «Крымские могут больше иностранцам нравиться. Тут в Москве известный кн. Вяземский перевел их на русский, и вскоре будут в Телеграфе, с очень лестной для меня рецензией; позже отдельно выйдут из печати с текстом. Прекрасный поэт, старый Дмитриев сделал мне честь и перевел сам один из сонетов» (письмо от 14/26 апр.). Через год русских переводов скопилось уже столько, что Мицкевич затруднялся послать их другу: «Хотел бы послать русские переводы моих стихов. Должен был бы сделать большой пакет. Во всех почти лучших альманахах (альманахов здесь множество выходит) фигурируют мои Сонеты; есть их несколько цельных переводов. Один, кажется лучший, Козлова (того,
что написал Венецианскую ночь), печатавшийся по частям, должен вскоре выйти… Русские гостеприимство распространяют на поэзию и из любезности ко мне меня переводят; чернь идет следами передовых писателей. Я уже видел русские сонеты во вкусе моих…» (от 22 марта 1828).

 Переводы, о которых говорит здесь Мицкевич, принадлежали Вяземскому (всех сонетов прозой со вступительной оценкой, до сих пор, как считает В. Ледницкий, сохранившей свое значение; Моск. Телеграф 1827, 7), Дмитриеву (сонета «На парусах», тоже в Телеграфе), Козлову (полный стихотворный перевод; печатался в журналах, отдельно вышел с предисловием Вяземского в Петербурге в 1829 г.), А. Илличевскому (3 сонета в Сев. Цветах 1828), В. Щастному (в Альманахе Сев. Муз 1828), Познанскому (Аккерманских степей в Моск. Вестнике 1828, 8) и др. Слова в письме о переводах из
«любезности» были сугубой авторской скромностью. «Проведя первый год своей московской жизни, - пишет В. Ледницкий («Пушкин - Мицкевич» Крак. 1935, стр. 20), - в тиши и в скромном окружении чисто "своих", Мицкевич внезапно оказался в атмосфере неправдоподобного успеха в обществе и литературного признания. …Где и когда пользовался Мицкевич таким признанием и уважением, как в Москве и в Петербурге? Встретили ли его когда-либо позже подобные успехи и почести, как именно в Москве и Петербурге? Окружали его там почти идолопоклоннические восторги и широко открытые ему все двери, и скромный ковенский учитель превратился в поражающе быстром темпе в кумира салонов московских аристократок, равно как и поэтов, писателей и литературных критиков».

 Когда весной 1828 Мицкевич выехал в Петербург, московские литераторы устроили ему столь громкие проводы, что он опасался, не вызвали бы газетные толки нового следствия. После одной петербургской пирушки, на которой Мицкевич импровизировал, поднялось целое следствие. Однако дело было замято. Действовали благоприятные отзывы Витта и московского губернатора Голицына (см. В. Ледницкий «Александр Пушкин»).

 «Я выехал из Москвы не без жалости, - писал Мицкевич Одыньцу в мае 1828. - Жил я там спокойно, не зная ни больших радостей, ни огорчений. Перед отъездом литераторы устроили мне прощальный вечер (не раз мне делались сюрпризы этого рода). Были стихи и пение, подарили мне на память серебряный кубок с надписями присутствовавших. Я был сильно тронут; импровизировал благодарность по-французски, принятую с большим aplauz’ом.[ одобрением.]  Проводили меня со слезами». На кубке были подписи Баратынского, И. и П. Киреевских, Елагина, Рожалина, Н. Полевого, П. Шевырева и Соболевского.

 За московскими проводами следовала встреча в Петербурге. О ней читаем в письме к Зану (от 3/15 апр.): «Моя литературная слава, которая в Москве отлично процветает и многочисленными переводами Сонетов распространяется, уготовала мне всюду прекрасный прием. Соотечественники, живущие в столице и приезжие, устроили мне роскошное угощение; импровизации, пение и т. д. напоминали забавы юношеских лет. Потом следовали званые приемы, ежедневно в разные места, и время прошло довольно приятно… Я познакомился в столице с русскими литераторами: Жуковским, Козловым и др., и некоторые искренней симпатии дали мне доказательства».

 В этот второй приезд в Петербург Мицкевич пробыл там год. Он издал два тома своих стихов (а год назад в Петербурге вышел Конрад Валленрод и был написан Фарис). Одновременно велись хлопоты о выезде за границу. Мицкевич сначала подавал прошения в Государственную Коллегию иностранных дел о переводе его на открывшуюся вакансию переводчика, а затем в министерство - о переводе в консульство или посольство в Италии. Поводом выдвигалось здоровье, которое необходимо было поправить на юге (см. «сеймовое» изд. т. XIII, письма; февраль 1829). Потом Мицкевич начал хлопотать просто о разрешении на выезд. В апреле разрешение было получено, и 15-го мая по ст. ст. 1829 года Мицкевич навсегда покинул Россию.

 Русские дружеские связи не оставляли его и за границей. В Риме во время польского восстания Мицкевич поверял Соболевскому свои тревоги и сомнения. Соболевский снабдил его деньгами и проводил в дороге на фронт до Фиоренцуолы (В. Ледницкий
«Пушкин - Мицкевич», стр. 10-11). Много позже, в парижский тяжелый период, <к> Мицкевичу пришли с помощью Хомяков, Баратынский, Шевырев и др. Узнав о беде поэта, они сложились и прислали ему пять тысяч рублей. Мицкевич был сильно растроган этим знаком памяти и дружбы (там же со сноской на Рус.Арх. 1874, II стр. 223-4).

 Не прекращались и переводы Крымских сонетов. Если бы Мицкевич внимательно следил за русской литературой, он мог бы за свою жизнь насчитать их с несколько добрых десятков. Переводили сонеты Лермонтов, Бенедиктов, Майков, Фет, переводили их и менее известные поэты - Луговской, Петров, Дуров, Семенов и др. Стали появляться подражательные циклы крымских путешествий. Такие циклы есть у Бенедиктова («Путевые заметки и впечатления. В Крыму»), у А.К. Толстого («Крымские очерки») и даже у Г. Данилевского, грешившего стихами («Крымские стихотворения» 1850; тут, без указания, что это перевод, фигурируют Аккерманские степи). Можно сказать, что переводы Крымских сонетов вошли в традицию русской поэзии. Ни одно другое произведение Мицкевича не пользовалось в России таким признанием. Недаром Пушкин дважды навсегда связал с Крымом его имя. Раз в «Сонете» в столь лестном для Мицкевича сопоставлении с великими творцами сонета. В другой же раз в Онегине -

                        …Крым,
           Воображенью край священный,
           С Атридом спорил где Пилад,
           Там закололся Митридат,
           Там пел Мицкевич вдохновенный
           И посреди прибрежных скал
           Свою Литву воспоминал.

4
        Форма Сонетов

 Ранний цикл «любовных» сонетов (21 сонет) и «Крымские сонеты» (18) - почти единственные пробы Мицкевича в этой форме. Написание их падает всё на тот же период «русского изгнания». Из написанных до того известны два сонета:
«Напоминание» (О, Лаура…) 1819 и «К Неману» (1819-22). В некоторых изданиях (как нап. Пини) сонеты эти включены в цикл «любовных» с номерацией I и VIII. Кроме того, известны сонеты из альбома П. Мошинского: неоконченный «Ястреб», «Поэзия, где кисть чудесная» и «Где некогда». Позднее Мицкевич, кажется, больше уже никогда не обращался к сонету. На черновой странице отрывка из третьей части Дядов и принадлежащей, по-видимому, к дрезденскому периоду (1832) сохранилось, правда, стихотворение «К одиночеству», имеющее 14 строчек. Однако строфически конструкция его (abba ccdd efef gg) имеет мало общего со строгим сонетом Мицкевича.

 В сонетах своих Мицкевич придерживается ранней итальянской формы. Такое расположение рифм любил Петрарка. Первые восемь строк Крымских сонетов (четверостишья) построены на рифме объемлющей: аbbа аbbа. Только во II и IV сонетах Мицкевич допустил во втором четверостишьи новую рифму: abba cddc. В терцинах Крымские распадаются на четыре группы. Первая самая большая: первый сонет и от пятого до двенадцатого - выдержаны итальянские терцины: cdc dcd; вторая группа - от второго до четвертого и пятнадцатый - со вводом третьей рифмы: cde cde; третья группа - XIII, XIV м XVII - cdd cdc. Отдельно стоят сонеты XVI - cdc ddc и XVIII - ccc ddd. (См. в конце таблицу I.)

 Что касается метрической формы Крымских сонетов, то они написаны классическим польским 13-тисложным силлабическим стихом, заменяющим александрийский. Строка его разделена цезурой по строго соблюдающейся схеме 7 x 6 слогов. 6-й и 12-й слоги несут на себе постоянное ударение, 7-й и 13-й всегда безударны. Остальные слоги могут быть и не быть ударными и создают ритм, «каданс».

 Впервые применен и популяризирован этот стих был Николаем Реем (1505-1569) и Яном Кохановским (1530-1584). Поэты середины и конца XVII века, такие как Вацлав Потоцкий и Криштоф Опалинский, пишут уже почти исключительно 13-тисложником. В XVIII-ом он наиболее част у Адама Нарушевича (1733-1796), эпископа и историка, одного из лучших поэтов времен Станислава Августа. Игнатий Красицкий (1735-1801) пишет им сатиры, послания и первый цикл своих басен. Практика польского
13-тисложника от Рея до Красицкого и была тем образцом, на котором воспитывались русские силлабические вирши вплоть до кантемировых сатир. Мицкевич открывает новую романтическую эпоху в истории польского александрита.

 В таблице II даны в «тонической» схеме (черта - слог ударяемый, 0 - безударный) словоразделы во всех 18-ти Крымских сонетах. Определяющийся при этом ритмический узор можно свести к нескольким формулам (см. таблицу III). Условные цифровые и буквенные обозначения этих формул даны при каждой строке сонетов в таблице II. Формулы эти для обеих частей строки, разделяющейся цезурой на 7 и 6 слогов, делятся на четыре группы.
        I-я группа распадается на двусложные стопы, для левой части ямбические (0-0-0-0), для правой - хореические (-0-0-0); в одном случае ямбы и хореи выступают явно, в иных налицо замена ударного слога безударным (на слогах втором и восьмом или четвертом и десятом).
        II-я группа состоит из размеров трехсложных: для левой части строки анапестов (00-
00- 0) и для правой - амфибрахиев (0-0 0-0).
        III-я группа, присутствующая лишь в предцезурной части, это то, что можно назвать
«паузником»: тут смешаны двух- и трехсложные стопы - скажем, дактили и хореи (-00 -0 -0, -0 -00 -0) или хореи с амфибрахиями (-0 0-0 -0, -0 -0 0-0).
        IV-ю группу можно отнести к «дольникам» с числом безударных от 0 (стык) до 2-х (и трех) между ударяемыми слогами: в первом случае столкновения ударных имеют место на 3-м и 4-м, 9-м и 10-м слогах, во втором на 5-м и 6-м, 11-м и 12-м в схемах двудольных размеров: хореического для левой части строки и ямбического для правой (обратно I-й группе); в третьем же со столкновениями ударений на 2-м и 3-м слоге и в четвертом случае со столкновениями на 5-м и 6-м, 11-м и 12-м в схемах
«паузников»: 0-/0/ -0 0-0, 0-0 0-/0/ -0, -0 0-/0/ -0.

 Все эти случаи 4-х групп подсчитаны в таблице IV для каждого сонета в отдельности; в правой части таблицы даны суммы для каждого случая и общие итоги для групп. Как следует из подсчета, первое место занимают в левой части строки ямбы, в правой амфибрахии; на втором месте в левой «паузники», в правой хореи; на третьем в левой и правой «дольники» и на последнем в левой анапесты.

 В сочетаниях ритмических групп левой части строки с группами правой (см. таблицы V и VI) преобладают соединения двусложных размеров (4-хстопный усеченный ямб с трехстопным хореем вытягивается в один ряд шестистопного ямба с цезурой по середине 4-й стопы, чем он только и отличается от русского александрита). Такие
6-тистопные ямбы составляют в Крымских сонетах 21%. Столько же почти (20%) сочетаний ямбов с амфибрахиями: 3я х 2аф и (19%) паузников с амфибрахиями и хореями. Реже сочетания с дольниками. Последнее место занимают соединения групп анапестических с хореями и амфибрахиями: 2ан х 3х и 2ан х 2аф. Как видно из этих подсчетов, в 13-тисложнике Крымских, несмотря на его относительное разнообразие, наиболее устойчивыми оказываются ямбы и амфибрахии и их соединения.

 Таблица VII дает представление о чередовании строк разных ритмических типов,
«мелодике» Крымских. «Мелодика» 13-тисложника Ми