Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Гейне Генрих: " Стихотворения Поэмы Проза " - читать онлайн

Сохранить .
Стихотворения. Поэмы. Проза Генрих Гейне

        В сборник вошли стихотворения Генриха Гейне, а также поэмы ("Германия", "Бимини") и проза (из "Путевых картин", "Путешествие по Гарцу", "Идеи. Книга Le Grand", "Путешествие от Мюнхена до Генуи" и "Флорентийские ночи").
        Перевод В. Левика, М. Тарловского, Л. Пеньковского, А. Мейснера, В. Станевич, Н. Касаткиной, В. Зоргенфрея, Е. Рудневой и др.
        Вступительная статья Ганса Кауфмана, примечания Г. Эрлера и А. Подольского

        ГЕНРИХ ГЕЙНЕ
        Стихотворения. Поэмы. Проза

        Переводы с немецкого

        Ганс Кауфман ГЕНРИХ ГЕЙНЕ

        [1 - Статья «Генрих Гейне» написана профессором университета им. Гумбольдта (Берлин, ГДР) Гансом Кауфманом специально для настоящего издания.]
        Генрих Гейне - современник двух эпох. Родившись в 1797 году, он, если полагаться на его собственные утверждения, видел в своем родном Дюссельдорфе императора Наполеона во всем блеске его славы; юношей он учился у Августа Вильгельма Шлегеля, теоретика немецкой романтической школы, и у Гегеля, в учении которого нашла свое завершение немецкая классическая философия; он посылал свои стихи уже старому Гете и посетил его однажды в Веймаре. Десятилетием позже он вращался в Париже в кругу учеников социалиста-утописта Сен-Симона, спорил с Бальзаком и дружил с Жорж Санд; по прошествии еще одного десятилетия он познакомился с Карлом Марксом, Фридрихом Энгельсом, позднее с их соратником поэтом Георгом Веертом и бывал на парижской квартире Маркса. А его последние произведения, которые он диктовал уже больным в годы, последовавшие за европейскими революциями 1848-1849 годов, появлялись почти одновременно с первыми произведениями Бодлера во Франции, Ибсена в Норвегии, Толстого в России. Чтобы понять причину того воздействия, которое творчество Гейне оказывало в Германии и во многих других странах со времени
выхода его первого большого сборника стихов и вплоть до сегодняшнего дня, надо ясно себе представить, что в личности и творчестве поэта нашли отражение, с одной стороны, эпоха Великой французской революции и то огромное влияние, которое она оказала на духовную жизнь, а с другой стороны - эпоха господства буржуазии, эпоха бурного развития капитализма, и те глубокие социальные противоречия, которые она о собой принесла. В его творчестве продолжают жить философские, политические и эстетические идеи революционной эпохи, эпохи Просвещения и немецкой классики, стремление преодолеть устаревшие отношения, мечта о царстве разума и человеческом счастье, мысль о способности человека к совершенствованию. Но по мере того, как идеальное царство гармонии превращалось в дисгармоническую реальность буржуазного мира, эти идеи уже не способствовали ни пониманию, ни освоению действительности, и у Гейне еще на раннем этапе можно наблюдать отход от просветительских идеалов и возрастание роли субъективного чувства, индивидуального самоутверждения во враждебном косном мире, что было характерно и для немецкого романтизма.
        Страстные поиски такого миропорядка, при котором социальная справедливость сочеталась бы с неограниченными возможностями развития личности, заставили Гейне обратиться к современным социальным идеям и привели его к мысли о том, что устранение всякой «эксплуатации человека человеком» (его собственные слова) должно быть целью социального движения, которое может стать жизненным делом поэта.
        В 1840 году он одним из первых заговорил о всемирно-историческом значении формирования пролетариата как класса и о коммунизме как духовном отражении этого исторического процесса.
        В период от Гегеля до Маркса такой глубины понимания исторического процесса не достигал никто, кроме Гейне, который с этих позиций подверг буржуазное общество, и в особенности немецкое общество, критике, становившейся с годами все более смелой. Из-за этой критики его и при жизни, и в течение последующего столетия преследовала злобная вражда тех лжепатриотов, для которых патриотизм выражается в прославлении всего отсталого в собственной стране и в «идиотической ненависти» к другим народам.
        С этим связан и тот факт, что большие прозаические произведения Гейне, в которых выражены его философские, социальные и художественные взгляды, произведения, в которых Гейне подвергал глубокому анализу немецкие духовные традиции и рассказывал о современном социальном движении во Франции,  - эти произведения, замечательные образцы немецкой прозы, не были по достоинству оценены. Гейне-прозаик, Гейне-критик редко удостаивался сочувствия и понимания со стороны буржуазной литературы, еще реже - буржуазной науки. Его значение, его мировая слава определяется прежде всего его лирикой, и даже не всей лирикой, а лишь любовными стихами, написанными главным образом до 1830 года. Они собраны в первом большом сборнике его стихов, в «Книге песен», увидевшей свет в 1827 году, и в цикле «Новая весна», включенном затем в сборник «Новые стихотворения» (1844). Циклы, составляющие «Книгу песен»,  - «Юношеские страдания» (1817-1821), «Лирическое интермеццо» (1822), «Опять на родине» (1823-1824) и «Северное море» (1825-1826),  - отражают поэтическое развитие Гейне. Читая эти стихи, замечаешь, что на протяжении более
десяти лет любовная тема занимала в них, бесспорно, первое место. Судя по этим стихам, между восемнадцатым и двадцать восьмым годом жизни все желания поэта, все его счастье - весь смысл жизни заключался в том, ответит ли взаимностью боготворимая им женщина, и поэт с тем большим упорством цеплялся за эту надежду, чем больше она ускользала от него. Он мечтает в стихах о гармонии идеальной любви - и рисует, как обманывает каждый раз эта мечта. Мечта эта наталкивается на непреодолимые препятствия, враждебные силы проникают даже в сновидения поэта, разлучая его с любимой. Если сравнить эти стихи, например, с любовными стихами Гете, то различие сразу же бросается в глаза. Торжествующему оптимизму и цельности мировосприятия лирического героя у молодого Гете противостоит у молодого Гейне меланхолия и отсутствие цельности или, выражаясь языком того времени, «разорванность» и «мировая скорбь». С самого начала в лирике Гейне есть ощущение неразрешимых противоречий, которые и определяют отношение поэта к окружающему миру, а тем самым и его личность. Именно сильному и яркому выражению этого ощущения лирика Гейне
обязана в значительной степени своей популярностью.
        В жизни поэта легко найти основания для такого мировосприятия. После окончания школы он приезжает в. Гамбург к своему дяде Соломону Гейне - одному из самых богатых гамбургских банкиров. Здесь он обучался торговому делу, когда же обнаружилось отсутствие у него таланта и склонности к коммерции, он получил разрешение и финансовую помощь дяди для изучения юриспруденции (в Геттингене, Бонне, Берлине и снова в Геттингене, где он в 1825 г. завершил свое юридическое образование). Еще будучи учеником в торговом деле, он влюбился в свою кузину Амалию, дочь Соломона Гейне, и одновременно начал писать стихи. Уже в первых же письмах поэта того периода драматически выражены противоречия его положения. В буржуазно-трезвом семействе дяди его увлечение поэзией было встречено с презрением и расценено как нечто неподобающее, способное лишь повредить его репутации в «обществе», если бы ему вздумалось вдруг публиковать свои стихи. Амалия, очевидно, разделяла взгляды своей семьи и не отвечала взаимностью поэту. Поэт со своей любовью и своим творчеством оказался отвергнут тем миром, в котором существовал. Любимая,
предмет его желаний и героиня его стихов, осталась во враждебном ему буржуазном мире. Ее равнодушие, ее холодность лишили поэта веры в людей, в близость между ними. Идеал красоты и добра, воплощенный в облике возлюбленной, представляется ему не только недостижимым, но подчас и не безупречным. Он часто рисует ее неверной и демонической, привлекательной и одновременно опасной носительницей злых чар.
        Поэт жил в период европейской реакции, последовавшей за освободительными войнами против владычества Наполеона; в Германии было подавлено всякое прогрессивное движение, которое могло бы подвигнуть поэта на служение общественным идеалам; студенческое движение (движение «буршеншафтов»), стремившееся сохранить идеалы эпохи освободительных войн, отталкивало его своим национализмом. Социальную реакцию периода реставрации Гейне как еврей ощутил особенно остро, когда он попытался найти какое-либо занятие, обеспечивающее его существование. Равноправие евреев, которое частично было осуществлено в результате французской революции, после 1813 года снова было отменено - открыто или более или менее завуалированно. На государственную службу в качестве юриста Гейне вряд ли мог рассчитывать. Отчасти в этом следует искать источник политических и социальных взглядов Гейне, его ненависть к буржуазии и феодально-бюрократической Германии и одну из причин его преклонения перед революцией и Наполеоном.
        С другой стороны, это объясняет ту подчеркнуто субъективную манеру, с которой поэт рисует в стихах самого себя и свое отношение к миру. Он довольно быстро освобождается от литературных реминисценций, идущих от романтизма и фольклора,  - призраков, разбойников и т. д.,  - с помощью которых он воссоздавал свой любовный конфликт в «Сновидениях», и находит в «Лирическом интермеццо» форму короткого, состоящего из немногих строф стихотворения, в котором с предельной выразительностью и непосредственностью переданы определенная ситуация и личное чувство (к этим стихам охотно обращались современные композиторы - Шуберт, Шуман, Мендельсон и другие, перекладывая их на музыку). Стихотворения «Лирического интермеццо» в целом рисуют рождение, перипетии и конец одной любви. Очень скоро в этих стихах, наряду со светлыми мотивами, начинают звучать мотивы боли, разочарования и даже обвинения, обращенные к любимой.
        В цикле «Опять на родине», вершине этого рода лирики, продолжают звучать те же мотивы, однако тематика стихов несколько расширяется,  - окружающий мир, где поэт встретился с возлюбленной и где протекает их роман, начинает приобретать более четкие контуры. Едва ли можно предположить, что Гейне по-прежнему тосковал по своей кузине, которая уже давно была замужем за состоятельным помещиком; независимо от того, кому в действительности поклонялся поэт, речь здесь шла о твердо определившейся ситуации, от которой поэт лишь постепенно стал отходить в своих стихах. Так, например, возлюбленная часто изображается принадлежащей к буржуазному «хорошему обществу»; она - с ними, с людьми из «общества», в то время как поэт не принят в их среду (см. «У вас вечеринка сегодня…»). Это ощущение социальной дистанции, взгляд на недоступную любимую снизу вверх в сказочном преломлении вновь возникает в знаменитом стихотворении о Лорелее, ставшем народной песней («Не знаю, что стало со мною…»); в этом стихотворении говорится о прекрасной деве, которая сидит на высокой скале и чешет золотым гребнем золотые волосы, а любящий
смотрит из своей лодки вверх, в то время как волны Рейна влекут его лодку к верной гибели. И когда Гейне, пародируя одно из стихотворений Гете, говорит о том, что у возлюбленной есть «алмазы и жемчуг» и все, что только можно пожелать, и что у нее прекрасные глаза, которые его мучают и которые он готов все снова и снова воспевать,  - социальный акцент в этих любовных отношениях поставлен достаточно ясно. И свое собственное положение страдающего влюбленного, который только и делает, что пытается смягчить сердце любимой, или певца, который не перестает воспевать почти всегда недосягаемую возлюбленную,  - это положение Гейне рисует критически, но не в силах его изменить. Ирония, которая вдруг со стороны освещает «нежнейшие чувства», сарказм по отношению к самому себе, сатира и юмор в описании косного общества дают себя знать все больше и больше. Пристальнее вчитываясь в оба цикла, начинаешь замечать тот критический и самокритический «комментарий», который как бы сопровождает все стихи. Гейне точно спрашивает себя, являются ли элегические сетования выходом для него и не превращается ли тот культ чувства,
который он противопоставлял бесчувственному миру, в свою очередь, в литературную условность, и поэт разоблачает свою позицию как маскарад, как «комедию в романтическом стиле», где он играет роль «умирающего гладиатора».
        Из этого можно сделать двоякий вывод. Во-первых, что стихи Гейне, даже наиболее непосредственные по выражению чувства, написаны с сознательным художественным расчетом. Гейне избегает какой бы то ни было риторики, все в стихах подчинено передаче живого чувства в его предельно лаконическом выражении, исходный пункт всегда - конкретный пейзаж или человек. В этом Гейне идет от народной песни, используя многие ее мотивы. Но от народной песни стихотворение Гейне отличается ясной и осознанной мыслью, лежащей в его основе. Стихотворение «Смерть - это ночь, прохладный сон…», например, в котором Гейне по видимости легко, с помощью самых простых средств, переходит от романтического упоения смертью к светлому жизнеутверждающему настроению,  - это стихотворение от начала до конца строится в согласии с ясной внутренней логикой и немыслимо вне сознательного отношения к творческому процессу, вне сознательного восприятия и тех духовных течений, с которыми поэт был соотнесен. И это характерно не только для данного стихотворения. По мере того как в стихах Гейне современный ему буржуазный мир выступал все отчетливее
и язык их приближался к разговорному языку определенных общественных кругов, все определеннее становился водораздел между традиционной народной песней и поэзией Гейне.
        Во-вторых, Гейне довольно рано осознал ограниченность тематики своих стихов. Он призывал самого себя с грубоватой шутливостью кончить крутить любовную шарманку, а в письмах сообщал о своем намерении в будущем воспевать не только Амура и Психею, а начать описывать Троянскую войну, то есть обратиться к темам «большого мира». Стихотворения цикла «Опять на родине» выходят уже за пределы темы «Амур и Психея». Написанные же в свободных ритмах пространные стихи «Северного моря» говорят о новом этапе в творчестве поэта, Гейне заново переосмысляет здесь прежние темы и проблемы своей поэзии, то элегически, то юмористически рисуя прежнюю лирическую ситуацию, и создает большие философские стихотворения. Море, воспеваемое в торжественных стихах, становится символом неограниченных просторов «большого мира», к которому отныне причастен поэт и в котором ему предстоит найти свое место.
        В то время, когда поэт завершал и издавал свою «Книгу песен» (1826-1827), его уже интересовала другая область - область политической прозы. Он успел опубликовать к тому времени описание путешествия, которое он предпринял осенью 1824 года,  - «Путешествие по Гарцу». Оно имело значительный успех. Теперь Гейне мог рискнуть отказаться от юридического поприща и стать «свободным художником»; в результате, не будучи бедняком, Гейне всю жизнь испытывал нужду в деньгах. Он продолжал публиковать новые тома своих «Путевых картин», в которых все смелее критиковал политическое положение в Германии, напоминал о прошлых боях за свободу и мечтал о немецкой революции. В конце двадцатых годов Гейне, наряду с Людвигом Берне, был крупнейшим политическим публицистом Германии. Подобно. Берне, он переселился в Париж, когда понял, что революция, происшедшая в июле 1830 года во Франции, не перекинется в Германию. У него были все основания предполагать, что в Германии его ожидают большие политические трудности, кроме того, ему хотелось находиться в центре европейской революции. Таким центром был в то время Париж. Здесь
Гейне внимательно изучал современное социальное и политическое положение, которое в первые годы Июльской монархии еще было крайне нестабильным, и писал об этом в немецких газетах до тех пор, пока усиление реакции в Германии не сделало это невозможным. Гейне сравнивал развитие Германии и Франции, разрабатывал, опираясь на Гегеля и развивая его положения в революционном духе, вопрос о связи передовых идейных течений, начиная с Ренессанса, с политической и социальной революцией и создал свою концепцию философии истории, которой принадлежит важное место в развитии домарксистской мысли.
        Под этим углом зрения следует рассматривать и лирику Гейне того периода (до 1840 г.). Лирика эта была включена поэтом почти полностью в сборник «Новые стихотворения». Новые любовные стихи, написанные в тридцатые годы и составившие цикл «Разные», заметно отличаются от стихотворений «Книги песен». На смену пейзажам, освещенным неверным светом луны, которые символизировали для Гейне старую, романтическую Германию, пришли картины большого города. Сменяющие друг друга образы женщин приобрели вполне определенные земные очертания и утратили ореол недосягаемости. Вместо страдающего своенравного юноши в качестве лирического героя предстал опытный, чаще всего скептически и насмешливо настроенный мужчина, лишь иногда уступающий наплыву элегической грусти или дающий увлечь себя порыву энтузиазма. Гейне полемически дерзко прославляет чувственную свободную любовь. В согласии со своими философскими и социальными взглядами, он сознательно выступает против филистерской религиозно окрашенной добродетели, царившей в произведениях поэтов «швабской школы». С этих пор Гейне был ославлен в качестве «аморального
человека», лишенного «немецких добродетелей», не только церковными кругами, но и теми, кого тогда считали либералами; либеральный писатель Карл Гуцков препятствовал публикации «Новых стихотворений» из-за цикла «Разные». Действительно, в этих стихах любви отказано в притязаниях на вечность. Любовь не поглощает поэта целиком и полностью, он время от времени дает нам понять, что даже в присутствии обожаемой женщины он думает не только о ней. В маленьком цикле «Серафина» из описания счастливого союза с любимой женщиной рождается сен-семонистская социальная утопия о царстве счастливых людей, не знающих «глупых плотских мук»; а когда угасает любовь, остается нерушимым союз с величественной природой.
        Такое понимание любви дает себя знать и в жизни поэта. С 1834 года он жил в свободном браке с юной парижской продавщицей, и лишь позднее он законно оформил свой брак, для того чтобы обеспечить ей соответствующее положение в случае своей смерти. Матильда не знала немецкого языка, следовательно, не имела представления о произведениях мужа и не принимала никакого участия в его творческой и революционной деятельности. Он довольствовался ее добродушным, веселым и жизнерадостным нравом. Ее любовь к нарядам, ее легкомыслие и неспособность экономить нередко бывали причиной комического отчаяния поэта. Маркс, который был в курсе обстоятельств жизни Гейне, не без основания отзывался о Матильде довольно пренебрежительно.
        Одна мысль чаще всего тревожила Гейне даже в счастливые часы наедине с любимой, как он об этом признается в своих стихах тридцатых годов,  - это мысль о родине. Гейне прожил во Франции четверть века, за это время он лишь дважды побывал в Германии (в 1843 и в 1844 гг.). Но внутренне он был неразрывно связан с Германией; в этом не было, однако, ни грана духовной ограниченности тех, кто ничего не желал знать о всем остальном мире,  - Гейне всегда мыслил всемирно-историческими категориями, был знаком с современными политическими и социальными теориями и общественным движением в Западной Европе и в своих представлениях о революционном освобождении человечества шагнул за пределы буржуазного общества навстречу будущему, социалистическому. Любовь к родине не могла заставить его забыть об отсталости Германии по сравнению с Англией и Францией, о необходимости борьбы со всеми проявлениями реакции в Германии для того, чтобы расчистить путь прогрессивному развитию. В своих стихах, посвященных Германии, Гейне часто возвращался к противоречию между чувством неразрывной связи с родиной и критическим отношением к
этой «стране филистеров»,  - близость и отталкивание тесно переплетаются между собой. Он воспевает Германию так, как десятилетие назад он воспевал в «Книге песен» возлюбленную («О Германия, моя недосягаемая возлюбленная!»). Родина занимает теперь место недоступной красавицы, которая отворачивается от поэта, не понимая его глубочайших чувств, и которая на самом деле не так уж достойна поклонения, как кажется охваченному любовью поэту. Чувство это представляется самому поэту неразумным и сумасбродным,  - и все же непреодолимым. Стихотворение «И я когда-то знал край родимый…»,  - одно из самых прекрасных у Гейне,  - выдержано целиком в образном ключе «Книги песен», и только формы прошедшего времени указывают на то, что поэт уже несколько отошел от настроений тех лет. В стихотворении «Ночные мысли», написанном в 1843 году, до первой поездки на родину, это элегическое чувство к прошлому, к Германии достигает своей вершины.
        Сборник «Новые стихотворения», как и «Книга песен», содержит раздел «Романсы». Начиная с последней трети XVIII века - со времен Бюргера, Гете и Шиллера - в Германии возникла богатая романсная и балладная поэзия. Но уже в творчестве романтиков баллада в известной степени утратила свое демократическое содержание и связь с актуальными вопросами современности. Гейне восстановил эту утраченную связь. Для ранней баллады «Гренадеры» он заимствовал сюжет из живой современности, что было в то время чем-то необычным. Поскольку на всем европейском континенте победа над Наполеоном означала реставрацию феодализма и затухание революционного пламени, всякий, кто обнаруживал симпатии к Наполеону, считался притаившимся якобинцем. Говоря от имени двух солдат разбитой наполеоновской армии, мечтающих о возвращении императора, Гейне выступил тем самым против существующих порядков. Баллада почти открыто звучала как политическое стихотворение.
        В других балладах Гейне использовал исторические сюжеты, античные сказания и легенды, переосмысляя их в соответствии со своими идеями о революции. На протяжении всего своего творчества Гейне интересовался народной песней, легендой, сказкой и обстоятельно раскрыл свое понимание народного творчества в прозаических произведениях; в безымянных памятниках народного творчества поэт видел неофициальную культуру немецкого народа, существование которой свидетельствовало о том, что народ не полностью подчинился господствующей христианской идеологии. В образах сказок - великанов и гномов, русалок и эльфов - продолжали жить языческие традиции; фольклорные образы, по мнению Гейне, вели свое происхождение от античных богов и полубогов, обреченных на подпольное существование, превращенных в эпоху христианского средневековья в злых духов и чертей. Борьба между христианским и языческим мировоззрением, запечатленная в древних сказаниях, имела для Гейне величайшее актуальное значение. Язычество означало приятие жизни, стремление к земному счастью, христианство - отрицание жизни, аскетизм, надежду на лучшее в ином
мире. Поскольку же вера в потусторонний, лучший мир являлась существенным препятствием к тому, чтобы народ осознал свои возможности и предъявил свои права на лучшую жизнь, преодоление христианского аскетизма, как и буржуазно-идеалистического понимания добродетели, было важнейшей предпосылкой для социального освобождения. Так называемая «эмансипация плоти» не имела у Гейне ничего общего с пассивным эпикуреизмом, наоборот, она была существенным элементом и его сенсуалистической, близкой к материализму философии и его революционных устремлений. Таким образом, баллады Гейне, раскрывая его понимание прошлого, вместе с тем всегда актуальны. Речь идет о праве на земное счастье и тогда, когда поэт рассказывает о том, как рыцарь Олаф, несломленный, принимает смерть, насладившись любовью дочери короля («Рыцарь Олаф»); и тогда, когда поэт описывает раскаяние мужа, убившего изменницу-жену, покорившуюся силе песнопения («Фрау Метта»). Язычество и христианство сталкиваются в поэме «Тангейзер» - свободном переложении старой немецкой народной баллады. Здесь Гейне особенно сильно модернизирует исходный сюжет,
превращая поэму в политическую сатиру на современную Германию. Тем самым поэма «Тангейзер» предваряет политическую лирику Гейне сороковых годов. Правда, политические стихотворения Гейнс писал во все периоды творчества. В юные годы он воспевал в еще беспомощных традиционных стихах освободительную войну 1813 года; в двадцатых годах он высмеивал национализм «буршеншафтов», спесь прусских лейтенантов и филистерскую узость бюргеров.
        После Июльской революции политические мотивы начинают звучать все более отчетливо благодаря сопоставлению Германии и Франции. Но по сравнению с прозой Гейне - «Путевыми картинами», «Французскими делами», «Романтической школой», «Историей религии и философии в Германии» и различными предисловиями к его книгам,  - где он смело, остроумно, ярко высмеивал господствующие отношения и пропагандировал революционный путь развития Германии, в его лирике прямых политических выпадов до сих пор было меньше. Положение изменилось с 1840 года, и тем самым начался новый этап в творчестве Гейне.
        Толчком послужило начало оппозиционного движения либеральной буржуазии и демократических слоев мелкой буржуазии в Пруссии. В результате промышленного подъема (центром промышленного развития стала Рейнская область) были выдвинуты, приуроченные к смене царствования, требования свободы печати и конституции для Пруссии; усилились нападки на господство дворян, церкви и бюрократии. Правительство пыталось справиться с этим движением с помощью усиления репрессий. Буржуазные газеты, выражавшие оппозиционные настроения, запрещались и возникали вновь; издатели и книготорговцы измышляли все новые и новые уловки, чтобы обойти цензуру; листовки напоминали о том, что в 1813 году правивший тогда король, который нуждался в своем народе для победы над Наполеоном, обещал конституцию, но обещания не сдержал. Наряду с этим движением возникла философская оппозиция (младогегельянцы, Л. Фейербах, молодые Маркс и Энгельс), большая политическая литература и политическая лирика. Молодые поэты воспевали немецкое единство и свободу, обращаясь к прусскому королю и к народу; многие их стихи звучали так, точно величие Германии
уже достигнуто, а завоевание свободы не представляет особых трудностей.
        Гейне не присоединился к этому хору. Некоторое время он относился довольно скептически как к этому политическому движению, так и к его литературному выражению. Классической страной революции для него оставалась Франция; жители Парижа неоднократно доказывали, выходя на улицы и строя баррикады, что не намерены вечно терпеть угнетение. С 1840 года Гейне снова стал публиковать в газетах статьи, посвященные общественной жизни Франции (он издал их позднее отдельной книгой под заглавием «Лютеция»); в этих статьях он g еще большей настойчивостью, чем прежде, говорил о социальных противоречиях и грядущих битвах. Он писал о рабочих клубах, в которых обсуждаются социалистические и коммунистические сочинения; о том громадном впечатлении, какое произвели на него исполненные грозной силы песни, которые распевались в мастерских. Все это, происходившее вне официальной общественной жизни, казалось ему более важным для будущего, нежели рассчитанные на внешний эффект парламентские дебаты или правительственные распоряжения, о которых писала пресса и говорили в салонах. Именно это и составляло для него современную
политическую и общественную жизнь. Что же касается Германии, то поначалу Гейне сомневался в том, что «в этой стране филистеров», стране «чистой теории» может возникнуть серьезное политическое движение. Поэтому он сомневался и в ценности тех политических стихов, в которых с воодушевлением воспевалась наступающая «весна народов» и победившая свобода. Особенно фальшиво звучали для его ушей националистические, то есть антифранцузские ноты в воспевании «свободного немецкого Рейна» и немецкого единства под эгидой Пруссии. Риторическое, высокопарное выражение либеральных идей - со всеми, свойственными им иллюзиями, со всей их ограниченностью - претило ему как с политической, так и с художественной точки зрения. Поэтому он выступал в стихах и в прозе с серьезной критикой, а чаще с ироническими или откровенно насмешливыми замечаниями в адрес современной «тенденциозной поэзии». Так, он спрашивал юного Георга Гервега, одного из самых популярных в те годы певцов свободы: действительно ли миновала зима и Германия предстала в весеннем уборе? Не цветет ли эта весна лишь в воображении поэта? («Георгу Гервегу»). Или
иронически советовал немецким поэтам не воспевать больше своих возлюбленных, а будить трубным гласом народ, употребляя при этом только общие слова («Тенденция»). О стихах Гофмана фон Фаллерслебена Гейне говорил: они годятся лишь для того, чтобы филистеру слаще казались еда и табак в его привычном кабачке. Мелкобуржуазная оппозиция и ее литература не имеют понятия о «глубинных проблемах революции», справедливо считал Гейне: для нее идеалом являются буржуазные порядки, в то время как в наиболее передовых странах, в Англии и Франции, уже пришли к убеждению, что эти порядки означают господство богатых над бедными, капитала над трудом. Всего лишь несколько лет спустя Маркс и Энгельс писали в «Немецкой идеологии» о том, что немецкую идеологию нужно критиковать с позиции, «находящейся вне Германии». К решению существенных вопросов Гейне подходил именно с такой позиции.
        Но Гейне недолго находился в оппозиции к оппозиции. Когда борьба обострилась, когда, например, Гервег и Фрейлиграт вынуждены были уехать из Германии (1843 и 1844 гг.); когда наряду с другими газетами и журналами в Кельне была запрещена «Рейнская газета» (1843 г.), редактором которой был юный Маркс; когда восстание силезских ткачей (1844 г.) возвестило начало открытых боев между буржуазией и пролетариатом и в Германии,  - тогда для Гейне его противоречия с либералами, с мелкобуржуазными демократами отошли на задний план и он направил острие своей критики против господствующих немецких порядков. Политические стихи, которые он вновь начал писать, свидетельствовали о превосходстве его позиции и его поэтического таланта. Когда он выступал против прусского короля, то вовсе не для того, чтобы, подобно Гервегу и другим, поучать его или убеждать в преимуществе свободы, а для того, чтобы отучить немецкий народ раз и навсегда от почтения к королям «божьей милостью». Гейне так высмеял короля, что умеренные либеральные круги поторопились отмежеваться от поэта. Не больше, чем прусскому королю
Фридриху-Вильгельму IV, посчастливилось баварскому королю,  - Гейне написал «Хвалебные песни королю Людвигу» для «Немецко-французского ежегодника», издававшегося Марксом и Руге; за это поэт удостоился чести оказаться вместе с Марксом в одном списке лиц, подлежащих аресту. С тех пор Гейне никогда уже не решался ступить на прусскую землю. Поэт едва избежал высылки из Франции, которой добивались у французского правительства прусские власти (Маркс, как известно, должен был уехать из Парижа в феврале 1845 г.).
        В это время Гейне создает свое замечательное произведение «Германия. Зимняя сказка» (1844)  - поэтически свободное повествование о поездке в Германию. Он описывает «старую» Германию такой, какой он ее нашел, но при этом говорит, часто используя фольклорные мотивы, о своих надеждах на грядущую немецкую революцию. Эта поэма, таким образом, не только сатира. В первой же главе поэт воспевает грядущую свободу.
        Я новую песнь, я лучшую песнь
        Теперь, друзья, начинаю:
        Мы здесь, на земле, устроим жизнь
        На зависть небу и раю.

        При жизни счастье нам подавай!
        Довольно слез и муки!
        Отныне ленивое брюхо кормить
        Не будут прилежные руки.

        А хлеба хватит нам для всех, -
        Закатим пир на славу!
        Есть розы и мирты, любовь, красота
        И сладкий горошек в приправу.

        (Перевод В. Левика)

        Именно в том, что поэт не только сатирически рисует явления, которых он не приемлет, но и раскрывает собственную позицию в общественной борьбе, дает себя знать новый этап его творчества. Впервые Гейне чувствует, что он не одинок в своих взглядах, что они в согласии с определенным политическим и идейным движением. То, что Маркс в то же самое время в Париже определяет как новый исторический момент: соединение далеко ушедшей вперед философской оппозиции с социальным движением, носителем которого является пролетариат,  - наполняет Гейне чувством удовлетворения. И он чувствует себя барабанщиком, который с молодой силой будит свой народ ото сна, ибо наступает время, когда величайшие достижения мысли (гегелевская философия) осуществляются на практике («Доктрина»). То, что выражено здесь в субъективной форме, в стихотворении «Силезские ткачи» выражено в объективной форме. Впервые в немецкой литературе пролетариат изображается не как некий довесок к либеральному движению в защиту реформ. В стихотворении Гейне ткачи, совершившие первую великую попытку восстать против капиталистов, не являются объектом
жалостливого сочувствия, как в некоторых «социальных» стихотворениях того времени. Поэт видит в них представителей новой самостоятельной исторической силы, осознавших свое положение. Поэтому, как и хору античной трагедии, им ясен ход истории и они предвидят будущее («Германия, саван тебе мы ткем!»). Фридрих Энгельс перевел это стихотворение вскоре после его появления на английский язык и напечатал в английской коммунистической газете, чтобы познакомить английских рабочих с ним как симптомом успехов коммунистического движения на континенте. В Германии «Силезские ткачи» тайно распространялись в виде листовок, читались в нелегальных рабочих кружках и были использованы полицией как улика против нелегально существующих коммунистов.
        Лишь некоторую часть написанных в это время политических стихотворений Гейне включил в раздел «Современные стихотворения» книги «Новые стихотворения», чтобы не дать слишком очевидных поводов для запрещения книги. Поэтому некоторые из наиболее значительных и острых стихотворений появились в сборнике «Посмертные стихотворения», составленном более или менее удачно издателем его сочинений.
        Годы 1843-1846 - время наибольшего участия Гейне-лирика в борьбе, предшествовавшей революции. Во время самой революции Гейне почти не выступал с новыми произведениями,  - в дни революционного подъема во Франции и в Германии болезнь окончательно сразила его. Он давно уже испытывал недомогание, теперь же болезнь полностью вступила в свои права, и последние восемь лет жизни (Гейне умер в 1856 г.) он был прикован к постели. Терзаемый страданиями, мучимый заботами об удобной квартире, лечении и о деньгах, он не в состоянии был следить за бурными событиями 1848-1849 годов; об этом свидетельствуют его письма. То, что немцы совершили революцию, казалось ему более удивительным, чем самые фантастические события «Тысячи и одной ночи», а историческое значение восстания парижского пролетариата в июне 1848 года, отголоски которого доходили до его дома, осталось ему непонятным. В этих обстоятельствах сотрудничество Гейне в «Новой рейнской газете», которого желал Маркс, не смогло осуществиться. Лишь к концу революции Гейне смог в какой-то мере справиться со своим положением, чтобы опять выступить с поэтическими
произведениями. Два больших лирических сборника - «Романсеро» (1851) и «Стихотворения 1853 и 1854 годов», а также стихотворения, опубликованные посмертно,  - свидетельствовали об этом.
        Предпосылкой и содержанием поздней, послереволюционной лирики Гейне явилось поражение революции в Европе, победа ненавистного старого порядка и, не в последнюю очередь, стремительное развитие капитализма - все это, увиденное с точки зрения человека, для которого осуществление его идеалов, его революционных чаяний оказалось отодвинутым в далекое будущее, но который тем не менее не отказался от борьбы против эксплуатации и угнетения. И в это время Гейне занимал особую позицию в немецкой литературе. Большинство поэтов, выступавших накануне революции, замолкло с победой реакции; среди писателей возобладали настроения отступничества, разочарования, отказа от революционных традиций и стремление - пусть с оговорками - приспособиться к новой ситуации. Напротив, в стихах и прозе Гейне после революции его политические симпатии и подход к решению вопросов философии истории остались неизменными, хотя и предстали в новом свете. Уверенность в победе, дерзкое превосходство над врагами в сатирических произведениях уступили место глубокой боли, часто отчаянию или яростному сарказму, в котором сочетались насмешка и
страх.
        Настроение, господствовавшее в прежних политических сатирах, вновь дает себя знать в некоторых стихотворениях, посвященных отдельным моментам германской революции,  - например, «Ослы-избиратели»; в этом стихотворении высмеивается национальная ограниченность некоторых авторитетов революции 1848 года; при этом поэт не щадит и народ, поклоняющийся «величайшему ослу». Как и в этом стихотворении, Гейне теперь часто пользуется басенными мотивами для достижения сатирического или юмористического эффекта. Мораль господствующего класса метко сформулирована клопом, который сидит на своем пфенниге и мечтает о том, как с помощью денег он добудет себе не только все виды наслаждений, но и все благородные и прекрасные качества («С деньгами красив ты, с деньгами знатен…»). Большой остроты и обобщенности достигает сатира на контрреволюционную буржуазию в «Воспоминании о днях террора в Кревинкеле», в котором Гейне облекает в форму декрета «отцов города» страх перед революцией, донос на «иностранцев» и «безбожников». В этих и подобных им стихах перемены в настроениях поэта чувствуются мало, ибо личность самого поэта
непосредственно в них не выступает.
        Иначе обстоит дело в стихах, где размышления об исторической ситуации неотделимы от личности поэта, когда стихотворение строится как самораскрытие поэта. В стихотворении «В октябре 1849 года» (сборник «Романсеро») поэт рисует Европу после революции. Покой, наступивший в Германии и выдаваемый за некую идиллию, для него - кладбищенский покой, а праздничный шум - лишь маскарад, который должен стереть память об убийствах; воспоминание о борьбе венгров за свободу возвращает мысль поэта к самому себе - он стоит в одном строю с борцами и мучениками революции. Собственную судьбу поэт отождествляет с судьбой революции, даже собственные физические страдания, свою болезнь он видит в свете исторического поражения. В поздней лирике Гейне мы вновь находим ту стихию чувств, с которой знакомы по «Книге песен». Противоречивые чувства в душе поэта выступают как отражение острых общественных противоречий, на эти последние поэт теперь видит несравнимо четче и определеннее. Лирический герой страдает, но изображение его страданий лишено сентиментальности, которая порой дает себя знать в ранних стихах. Поэт поднимается
над собственным страданием, и тогда в его стихах - наряду с отчаянными жалобами - начинает звучать ироническая издевка над своим бедственным положением, как, например, в поздних любовных стихах, в которых поэт прославляет «преимущества» «чисто духовных» любовных отношений по сравнению с «грубостью» физической любви.
        Если, с одной стороны, больной поэт воспринимает историческую ситуацию сквозь призму собственных переживаний, то, с другой стороны, эта историческая ситуация представляется ему мистифицированно, как результат извечной победы зла над добром, безобразного над прекрасным. В стихотворении «В октябре 1849 года» это восприятие дает себя знать в сопоставлении современной ситуации с древнегерманским эпосом о Нибелунгах:
        Пред властью грубых, темных сил
        Обречены падению герои.

        (Перевод В. Левика)

        Мы встречаемся с этим восприятием вновь и в стихах с историческим или легендарным сюжетом, и в размышлениях поэта, сравнивающего себя с библейским Лазарем.
        Отчего под ношей крестной,
        Весь в крови, влачится правый?
        Отчего везде бесчестный
        Встречен почестью и славой?

        (Перевод М. Михайлова)

        Поэт ищет последнюю причину этого якобы нерушимого закона, и, не найдя ее, он называет ее богом. Лишь при поверхностном взгляде можно удивляться тому, что Гейне в начале пятидесятых годов публично заявил: он отрекается от «пантеизма» своей юности и возвращается к «живому богу». Поэт признавался, что в этом случае речь шла скорее о сознательном решении, чем об акте веры, и он лишь делал выводы из пережитого и передуманного. Он показал тем самым, что обманутый в своих земных ожиданиях и отчаявшийся, потерявший надежду и нуждающийся в утешении человек создает себе бога и ищет в нем прибежища. И так случилось с ним, говорит Гейне, он больше не язычник, ощущающий себя богом, а лишь больной, несчастный человек, и ему необходим кто-нибудь, кому он мог бы жаловаться.
        В стихотворениях Гейне бог,  - если только насмешка поэта вновь не уничтожает веру в него,  - несет ответственность за бедствия и вопиющую несправедливость, царящие в мире. Эти свои стихи поэт с полным правом назвал «кощунственно-религиозными»; истинно религиозные люди вряд ли могут принять такие стихи:
        Кто виной? Иль воле бога
        На земле не все доступно?
        Или он играет нами?
        Это подло и преступно!

        (Перевод М. Михайлова)

        Гейне не хотел, чтобы его принимали за святошу или приверженца какого-нибудь вероисповедания. Он не мог и не хотел изменять своему критическому рассудку и глубокому историческому чувству. И вот рядом с указанными строфами появляются другие, в которых намечена историческая перспектива коренных перемен. Так цикл «Ламентации» (сборник «Романсеро») завершается стихотворением «Enfant perdu»: поэт передает свое поэтическое оружие последующим поколениям, которые продолжат его борьбу.
        Надежду на продолжение и победоносное завершение борьбы за свободу Гейне, несмотря на некоторые оговорки, связывал с пролетариатом и с коммунизмом. Об этом - и о тем, какие противоречивые чувства это в нем вызывает, поэт сказал ясно и определенно.
        В предисловии к французскому изданию «Лютеции» Гейне говорит о своих опасениях: пролетариат создаст в результате своей справедливой борьбы царство социальной справедливости, но в нем не будет места прекрасному, искусству, и из «Книги песен» будут делать кульки для нюхательного табака. Но если бы человечество оказалось перед столь печальной альтернативой, то, с точки зрения Гейне, пусть бы лучше совершилось правосудие,  - ибо революционное преобразование мира в конце концов важнее, чем «Книга песен». Пролетариат и коммунизм для Гейне были единственно серьезными врагами его врагов, единственно настоящими противниками старого мира, к которому принадлежала и буржуазия. Это выражено в лирическом видении «Бродячие крысы»,  - крысы, подобно всемирному потопу, обрушатся на старый мир, и против них не помогут ни колокольный звон, ни молитвы попов, ни «мудрые постановленья сената», ни даже пушки.
        Не случайно, что Гейне назвал в «Лютеции» Маркса, а Маркс в «Капитале» - Гейне своим другом. Буржуазии в лучшем случае оказались доступны лишь некоторые стороны творчества Гейне, поэт же в целом остался ей чужд. Рабочий класс со времени Маркса и Энгельса чувствовал поддержку поэта в своей социальной и политической борьбе и признал за творчеством Гейне то почетное место, которое по праву принадлежит ему в истории человеческой культуры.
        ГАНС КАУФМАН
        СТИХОТВОРЕНИЯ

        КНИГА ПЕСЕН

        Предисловие к третьему изданию
        Перевод А. Блока

        Я в старом сказочном лесу!
        Как пахнет липовым цветом!
        Чарует месяц душу мне
        Каким-то странным светом.

        Иду, иду,  - и с вышины
        Ко мне несется пенье.
        То соловей поет любовь,
        Поет любви мученье.

        Любовь, мучение любви,
        В той песне смех и слезы,
        И радость печальна, и скорбь светла,
        Проснулись забытые грезы.

        Иду, иду,  - широкий луг
        Открылся предо мною,
        И замок высится на нем
        Огромною стеною.

        Закрыты окна, и везде
        Могильное молчанье;
        Так тихо, будто вселилась смерть
        В заброшенное зданье.

        И у ворот разлегся Сфинкс,
        Смесь вожделенья и гнева,
        И тело и лапы как у льва,
        Лицом и грудью - дева.

        Прекрасный образ! Пламенел
        Безумьем взор бесцветный;
        Манил извив застывших губ
        Улыбкой едва заметной.

        Пел соловей,  - и у меня
        К борьбе не стало силы;
        И я безвозвратно погиб в тот миг,
        Целуя образ милый.

        Холодный мрамор стал живым,
        Проникся стоном камень, -
        Он с жадной алчностью впивал
        Моих лобзаний пламень.

        Он чуть не выпил душу мне, -
        Насытясь до предела,
        Меня он обнял, и когти льва
        Вонзились в бедное тело.

        Блаженная пытка и сладкая боль!
        Та боль, как та страсть, беспредельна!
        Пока в поцелуях блаженствует рот,
        Те когти изранят смертельно.

        Пел соловей: «Прекрасный Сфинкс!
        Любовь! О любовь! За что ты
        Мешаешь с пыткой огневой
        Всегда твои щедроты?

        О, разреши, прекрасный Сфинкс,
        Мне тайну загадки этой!
        Я думал много тысяч лет
        И не нашел ответа».

        Это все я мог бы очень хорошо рассказать хорошей прозой… Но когда снова перечитываешь старые стихи, чтобы, по случаю нового их издания, кое-что в них подправить, тобою вдруг, подкравшись невзначай, завладевает звонкая привычка к рифме и ритму, и вот стихами начинаю я третье издание «Книги песен». О Феб-Аполлон! Если стихи эти дурны, ты ведь легко простишь меня… Ты же - всеведущий бог и прекрасно знаешь, почему я вот уже так много лет лишен возможности заниматься больше всего размером и созвучиями слов…^{1}^ Ты знаешь, почему пламя, когда-то сверкающим фейерверком тешившее мир, пришлось вдруг употребить для более серьезных пожаров… Ты знаешь, почему его безмолвное пылание ныне пожирает мое сердце… Ты понимаешь меня, великий, прекрасный бог,  - ты, подобно мне, сменявший подчас золотую лиру на тугой лук и смертоносные стрелы… Ты ведь не забыл еще Марсия^{2}^, с которого заживо содрал кожу? Это случилось уже давно, и вот опять явилась нужда в подобном примере… Ты улыбаешься, о мой вечный отец!
        Писано в Париже, 20 февраля 1839 г.
        ЮНОШЕСКИЕ СТРАДАНИЯ
        (1817-1821)

        Сновидения

        «Мне снились страстные восторги и страданья…»
        Перевод М. Михайлова

        Мне снились страстные восторги и страданья,
        И мирт, и резеда в кудрях прекрасной девы,
        И речи горькие, и сладкие лобзанья,
        И песен сумрачных унылые напевы.

        Давно поблекнули и разлетелись грезы;
        Исчезло даже ты, любимое виденье!
        Осталась песня мне: той песне на храненье
        Вверял я некогда и радости и слезы.

        Осиротелая! Умчись и ты скорее!
        Лети, о песнь моя, вослед моих видений!
        Найди мой лучший сон, по свету птицей рея,
        И мой воздушный вздох отдай воздушной тени!

        «Зловещий грезился мне сон…»
        Перевод М. Михайлова

        Зловещий грезился мне сон…
        И люб и страшен был мне он;
        И долго образами сна
        Душа, смутясь, была полна.

        В цветущем - снилось мне - саду
        Аллеей пышной я иду.
        Головки нежные клоня,
        Цветы приветствуют меня.

        Веселых пташек голоса
        Поют любовь; а небеса
        Горят и льют румяный свет
        На каждый лист, на каждый цвет.

        Из трав курится аромат;
        Теплом и негой дышит сад…
        И все сияет, все цветет,
        Все светлой радостью живет.

        В цветах и в зелени кругом,
        В саду был светлый водоем.
        Склонялась девушка над ним
        И что-то мыла. Неземным

        В ней было все - и стан, и взгляд,
        И рост, и поступь, и наряд.
        Мне показалася она
        И незнакома и родна.

        Она и моет и поет -
        И песнью за сердце берет:
        «Ты плещи, волна, плещи!
        Холст мой белый полощи!»

        К ней подошел и молвил я:
        «Скажи, красавица моя,
        Скажи, откуда ты и кто,
        И здесь зачем, и моешь что?»

        Она в ответ мне: «Будь готов!
        Я мою в гроб тебе покров».
        И только молвила - как дым
        Исчезло все. Я недвижим

        Стою в лесу. Дремучий лес
        Касался, кажется, небес
        Верхами темными дубов;
        Он был и мрачен и суров.

        Смущался слух, томился взор…
        Но - чу!  - вдали стучит топор.
        Бегу заросшею тропой -
        И вот поляна предо мной.

        Могучий дуб на ней стоит -
        И та же девушка под ним;
        В руках топор… И дуб трещит,
        Прощаясь с корнем вековым.

        Она и рубит и поет -
        И песнью за сердце берет:
        «Ты руби, мой топорок!
        Наруби ты мне досок!»

        К ней подошел и молвил я:
        «Скажи, красавица моя,
        Скажи, откуда ты и кто
        И рубишь дерево на что?»

        Она в ответ мне: «Близок срок!
        Тебе на гроб рублю досок».
        И только молвила - как дым
        Исчезло все. Тоской томим,

        Гляжу - чернеет степь кругом,
        Как опаленная огнем,
        Мертва, бесплодна… Я не знал,
        Что ждет меня, но весь дрожал.

        Иду… Как облачный туман,
        Мелькнул вдали мне чей-то стан.
        Я подбежал… Опять она!
        Стоит, печальна и бледна,

        С тяжелым заступом в руках -
        И роет им. Могильный страх
        Меня объял. О, как она
        Была прекрасна и страшна!

        Она и роет и поет -
        И скорбной песнью сердце рвет:
        «Заступ, заступ! глубже рой:
        Надо в сажень глубиной!»

        К ней подошел и молвил я:
        «Скажи, красавица моя,
        Скажи, откуда ты и кто,
        И здесь зачем, и роешь что?»

        Она в ответ мне: «Для тебя
        Могилу рою». Ныла грудь,
        И содрогаясь и скорбя;
        Но мне хотелось заглянуть

        В свою могилу. Я взглянул…
        В ушах раздался страшный гул,
        В очах померкло… Я скатился
        В могильный мрак - и пробудился.

        «Себе я сам предстал в виденье сонном…»
        Перевод В. Левика

        Себе я сам предстал в виденье сонном:
        Я был в нарядном шелковом камзоле.
        На светский бал закинут поневоле,
        Я милую узнал в кругу салонном.

        «Так вы невеста?  - молвил я с поклоном. -
        Желаю вам успеха в новой роли».
        Но сердце сжалось у меня до боли,
        Хоть равнодушным говорил я тоном.

        Внезапно слезы хлынули ручьями
        Из милых глаз, опущенных в печали, -
        Был нежный образ унесен слезами…

        О звезды счастья, сладостные очи,
        Я верю вам, хоть вы мне часто лгали
        И наяву, и в сонных грезах ночи!

        «Мне снился франтик - вылощен, наряден…»
        Перевод В. Левика

        Мне снился франтик - вылощен, наряден,
        Надменно шел, надменно он глядел.
        Фрак надушен, жилет блестяще-бел,
        И что ж - он сердцем черен был и смраден.

        Он сердцем был ничтожен, мелок, жаден,
        Хоть с виду благороден, даже смел,
        Витийствовать о мужестве умел,
        Но был в душе трусливейшей из гадин.

        «Ты знаешь, кто он?  - молвил демон сна. -
        Взгляни, твоя судьба предрешена».
        И распахнул грядущего завесы.

        Сиял алтарь, и франт повел туда
        Любовь мою; они сказали «да!» -
        И с хохотом «аминь» взревели бесы.

        «Что разъярило кровь во мне…»
        Перевод Л. Гинзбурга

        Что разъярило кровь во мне?
        Клокочет грудь. Душа в огне.
        Пылает кровь в горячке злой,
        И злой меня снедает зной.

        Взбесилась кровь и рвется вон…
        Ужасный мне приснился сон:
        Властитель тьмы мне подал знак
        И за собой увел во мрак.

        Вдруг некий дом я увидал:
        Горят огни, грохочет бал,
        И пир горой, и дым столбом.
        И я вступаю в этот дом.

        Справляют чью-то свадьбу тут.
        Звенят бокалы. Гости пьют.
        И я в невесте узнаю -
        Кого?!  - Любимую мою!

        О, боже! То она, она
        Теперь с другим обручена…
        В оцепененье я притих,
        Встав за спиной у молодых.

        Вокруг шумели… Я застыл…
        Сколь горек этот праздник был!
        Сидит невеста - вся огонь.
        Жених - он гладит ей ладонь.

        Он наполняет кубок, пьет,
        Пригубив, ей передает…
        Молчу, дыханье затая:
        То не вино, то кровь моя!

        Невеста яблоко берет
        И жениху передает.
        Он режет яблоко… Гляди:
        То сердце из моей груди!

        В их взорах нега, страсть, призыв…
        Любовно стан ее обвив,
        Поцеловал ее жених…
        И - смерть коснулась губ моих!

        И, словно мертвый, я поник.
        Свинцом сковало мой язык…
        Но снова танцы! Шум и звон!
        И вот плывут - она и он.

        Я нем… Я мертв… Конец всему.
        Он к ней прильнул, она к нему.
        Он что-то шепчет ей… Она
        Краснеет, томно смущена…

        «Я выплатил выкуп, чего же ты ждешь…»
        Перевод В. Зоргенфрея

        Я выплатил выкуп, чего же ты ждешь?
        Ты видишь, я весь - нетерпенье и дрожь.
        Кровавый сообщник, меня не морочь:
        Невесты все нет, а уж близится ночь.

        От кладбища веют, летят холодки;
        Невесту мою не встречали ль, дружки?
        И вижу, как призраков бледных орда
        Кивает в ответ, ухмыляется: «Да!»

        Выкладывай, с чем ты пришел ко мне,
        Ливрейный верзила, в дыму и огне?
        «В драконьей запряжке мои господа
        Прикатят - недолго их ждать - сюда».

        Ты, маленький, низенький, в сером весь,
        Мой мертвый магистр, зачем ты здесь?
        Безмолвно ко мне обращает он взгляд,
        Трясет головой и уходит назад.

        Косматый мой пес, ты скулишь неспроста!
        Как ярко сверкают зрачки у кота!
        К чему это женщины подняли вой?
        О чем это нянька поет надо мной?

        Нет, нянюшка, песенкам прежним конец,
        Я нынче, ты знаешь, иду под венец;
        Баюкать меня теперь ни к чему, -
        Смотри-ка, и гости - один к одному!

        Друзья, как любезно, не ждал никогда б! -
        В руках у вас головы вместо шляп.
        И вы, дрыгоножки, вы тоже пришли:
        Что поздно сегодня сорвались с петли?

        А вот на метле и старушка карга.
        Благослови же родного сынка!
        И ведьма, трясясь, выступает вперед;
        «Аминь!» - произносит морщинистый рот.

        Идут музыканты - к скелету скелет,
        Слепая скрипачка пиликает вслед;
        Явился паяц, размалеванный в прах,
        С могильщиком на худых плечах.

        Двенадцать монахинь ведут хоровод,
        И сводня косая им тон задает,
        Двенадцать попов похотливых свистят
        И гнусность поют на церковный лад.

        А ты, старьевщик, надрываешься зря,
        На что в преисподней мне шуба твоя!
        Там есть чем топить до скончанья веков, -
        Останками смертных - царей, бедняков.

        Несносен горбатых цветочниц вой -
        Знай, по полу носятся вниз головой.
        Вы, рожи совиные,  - без затей!
        Оставьте! К чему этот хруст костей!

        Поистине, с цепи сорвался ад.
        Их больше и больше, визжат и гудят;
        Вот вальс преисподней… Потише вы, эй!
        Сейчас я увижусь с подругой моей.

        Потише вы, сброд, или попросту прочь!
        Себя самого мне расслышать невмочь.
        Как будто подъехали к дому теперь?
        Кухарочка! Что же! Открой им дверь!

        Привет, дорогая! О, что за честь!
        И пастор тут! Не угодно ли сесть?
        Хоть вы с лошадиным копытом, с хвостом,
        Я ваш, преподобный отец, целиком!

        Любимая, что ты бледна, как мертвец?
        Нас пастор сейчас поведет под венец;
        Я кровью ему заплатил, это так,
        Но плата, в сравненье с тобою, пустяк.

        Колени склони, дорогая, со мной! -
        Она на коленях - о миг неземной!
        Прижалась ко мне - там, где сердце мое,
        И в жутком восторге я обнял ее.

        Я волнами локонов нежно обвит,
        И сердце у сердца любимой стучит.
        Стучат от блаженства и боли сердца
        И к небу стремятся, к престолу творца.

        Восторгом сердца беспредельным зажглись
        И рвутся туда, где священная высь;
        Но здесь, на земле, торжествует зло:
        Нам ад возложил свою длань на чело.

        Гнетущего мрака угрюмый сын
        Свершает над нами венчания чин;
        Кровавую книгу он держит в руках,
        В молитве - кощунство, проклятье - в словах.

        И вой, и шипенье, и свист кругом,
        Как грохот прибоя, как дальний гром…
        Тут вспыхнул огонь, ослепительно-синь,
        И шамкает старая ведьма: «Аминь!»

        «Бежал я от жестокой прочь…»
        Перевод В. Левика

        Бежал я от жестокой прочь,
        Бежал, как безумный, в ужасную ночь;
        И старый погост миновать я спешил,
        Но что-то манило, сверкало с могил, -

        Блеснуло в безжизненных лунных лучах
        С могилы, где спит музыканта прах,
        Шепнуло мне: «Братец, минутку постой!» -
        И вдруг поднялось, как туман седой.

        То бедный скрипач, я его узнаю;
        Он вышел и сел на могилу свою,
        По струнам провел иссохшей рукой,
        Запел - и пронзителен голос глухой:

        «Пой, скрипка, песню прошлых дней, -
        В тоске внимало сердце ей
        И обливалось кровью.
        Зовет ее ангел блаженством небес,
        Мученьем адским зовет ее бес,
        Зовут ее люди любовью».

        Лишь замер последнего слова звук,
        Разверзлись все могилы вдруг,
        И тени спешат к музыканту толпой,
        И грянул пред ним хоровод гробовой:

        «О любовь, ты колдовством
        Загнала нас в темный дом,
        Усыпила мертвым сном, -
        Эй, на зов твой мы встаем!»

        И все это, воя, воркуя, ворча,
        Летает и пляшет вокруг скрипача,
        И с хохотом диким сплетается плач;
        И бешено дернул по струнам скрипач:

        «Браво, браво, тени, в пляс!
        Друг за другом
        Буйным кругом!
        Клич волшебный поднял вас.
        Мы таились много дней,
        Будто мышь в норе своей.
        Ну-ка, спляшем веселей,
        Запоем!
        Нет ли здесь чужих ушей?
        Встарь немало мы глупили,
        Дни в безумии губили,
        Жгли сердца в огне страстей.
        Нынче каждый пусть расскажет,
        Как стряслась над ним беда,
        Как мечтал он,
        Как страдал он,
        Почему попал сюда».

        И тощий мертвец выступает из мглы,
        И голос его - как жужжанье пчелы:

        «Служил я подмастерьем
        С аршином да с иглой,
        Раз-два аршином мерил,
        Проворно шил иглой.
        Зашла к нам ненароком
        Дочь мастера с иглой,
        Мне сердце черным оком
        Пронзила, как иглой».

        Хохочет в ответ мертвецов хоровод,
        Угрюмо второй выступает вперед:

        «Шиндерганно, Орландини,
        Карл Моор и Ринальдини^{3}^ -
        Вот кого я обожал,
        Вот кому я подражал.

        Я в самой любви - не скрою -
        Верно следовал герою;
        Распалял мои мечты
        Образ девы-красоты.

        Я любил, томясь и плача,
        Но как только неудача -
        Я с разбитою душой
        Залезал в карман чужой.

        И грозить мне стали власти, -
        Оттого, что в злой напасти
        Я все чаще крал платки,
        Чтоб смахнуть слезу тоски.

        И тогда меня схватили
        И, как водится, скрутили;
        И тюрьма, святая мать,
        Стала сына врачевать, -

        Я и там, склонясь над пряжей,
        О любви мечтал под стражей;
        Тут Ринальдо тень пришла,
        Грешный дух мой унесла».

        Хохочет в ответ мертвецов хоровод,
        И третий, под гримом, выходит вперед:

        «Любовников первых играя,
        Подмостков я слыл королем.
        Я нежно вздыхал: «Дорогая!» -
        Пылал трагедийным огнем.

        Я Мортимер^{4}^был превосходный,
        Я страстно Марию любил!
        Но дева осталась холодной,
        Ей был непонятен мой пыл.

        И раз я, не выдержав боли,
        «Мария, святая!» - вскричал;
        И глубже, чем нужно для роли,
        Вонзил в свое сердце кинжал».

        Хохочет в ответ мертвецов хоровод.
        Четвертый, в кафтане, выходит вперед:

        «Профессор нам с кафедры нес ахинею,
        Болтал он - и спал я у всех на виду.
        Мне было в тысячу раз веселее
        Гулять с профессорской дочкой в саду.

        Она мне в окно улыбалась беспечно,
        Лилия лилий, мой ангел земной,
        Но лилию лилий сорвал бессердечно
        Черствый филистер с набитой мошной.

        Послал я проклятье богатым нахалам,
        Я женщин проклял, откупорил яд,
        Со смертью на «ты» перешел за бокалом, -
        И смерть усмехнулась: «Fiducit^{5}^, мой брат!»

        Хохочет в ответ мертвецов хоровод,
        И пятый, с веревкой на шее, идет:

        «Хвалился и чванился граф за вином:
        Красива, мол, дочка, богат его дом.
        Эй, граф, мне не нужен богатый твой дом,
        Нужна только дочка мне в доме твоем.

        Хранил их обоих засов да затвор,
        Несли сторожа и собаки дозор.
        Но что мне дозор, и засов, и затвор, -
        Я лестницу взял и спустился во двор.

        Я лезу в окошко к моей дорогой,
        Вдруг слышу проклятья и брань за спиной:
        «Эй, парень, что ищешь ты в графском дому?
        Милы драгоценности мне самому!»

        И с хохотом граф меня за ногу хвать!
        Сбегается челядь! Куда мне бежать?
        «Злодеи, не вор я, подите вы прочь,
        Украсть я хотел только графскую дочь!»

        Напрасно я рвался, напрасен был крик, -
        Веревку они приготовили вмиг.
        И солнце взошло и дивилось три дня,
        Как ветер качает и треплет меня».

        Хохочет в ответ мертвецов хоровод,
        Шестой, с головою в руке, предстает:

        «Любовь мне сердце жгла огнем,
        Пошел я в лес бродить с ружьем.
        Кружился ворон надо мной
        И каркал: «Голову долой!»

        «Голубку подстрелю в лесу,
        Моей возлюбленной снесу», -
        Так думал я и все шагал
        И дичь в лесу подстерегал.

        Кто там воркует? Голубок?
        Иль сразу двух я подстерег?
        Взведен курок, подкрался я:
        Гляжу - она! Любовь моя!

        Моя голубка! С ней - другой,
        Он стройный стан обвил рукой…
        Не промахнись теперь, стрелок, -
        Пиф-паф, подстрелен голубок!

        И вынес приговор мне суд, -
        На плаху молодца ведут.
        И ворон хрипло надо мной
        Прокаркал: «Голову долой!»

        Хохочет в ответ мертвецов хоровод,
        И сам музыкант выступает вперед:

        «Мне песенка встарь полюбилась,
        Я пел для моей дорогой,
        Но если сердце разбилось -
        И песням пора на покой».

        И призраки с хохотом ринулись в пляс,
        И небо неистовый хохот потряс;
        Но пробило «час» на церковных часах,
        И призраки с воем исчезли в гробах.

        «Я спал, забыв печаль во сне…»
        Перевод Н. Зиминой

        Я спал, забыв печаль во сне,
        И, как виденье сна,
        Явилась девушка ко мне,
        Прекрасна и бледна.

        Как мрамор, бледен щек овал,
        Вилась волна волос,
        Жемчужный блеск в глазах мерцал,
        Подобно влаге слез.

        И тихо, тихо подошла,
        Как мрамор, холодна.
        На грудь мою она легла,
        Как мрамор, холодна.

        В томленье сердце то замрет,
        То бьется все сильней,
        Но грудь ее совсем как лед -
        Не слышно сердца в ней.

        «Пусть грудь моя совсем как лед
        И в ней не бьется кровь,
        Но я люблю, и не умрет
        К тебе моя любовь.

        Пусть нет румянца на щеках
        И крови в жилах нет,
        Но не дрожи, скрывая страх,
        На страсть мою в ответ».

        Мне больно от тяжелых рук,
        Все ближе льнет она.
        Пропел петух - исчезла вдруг,
        Как мрамор, холодна.

        «Вот вызвал я силою слова…»
        Перевод В. Зоргенфрея

        Вот вызвал я силою слова
        Бесплотных призраков рать:
        Во мглу забвенья былого
        Уж им не вернуться опять.

        Заклятья волшебного строки
        Забыл я, охвачен тоской,
        И духи во мрак свой глубокий
        Влекут меня за собой.

        Прочь, темные силы, не надо!
        Оставьте, духи, меня!
        Земная мила мне услада
        В сиянье алого дня.

        Ищу неизменно, всегда я
        Прелестного цветка;
        На что мне и жизнь молодая,
        Когда любовь далека?

        Найти забвенье в желанье,
        Прижать ее к пылкой груди!
        Хоть раз в едином лобзанье
        Блаженную боль обрести!

        Пусть только подаст устами
        Любви и нежности знак -
        И тут же готов я за вами
        Последовать, духи, во мрак.

        И, тайный страх навевая,
        Кивает толпа теней.
        Ну вот, я пришел, дорогая, -
        Ты любишь? Скажи скорей!

        Песни

        «Утром я встаю, гадаю…»
        Перевод В. Коломийцева

        Утром я встаю, гадаю:
        Можно ль нынче ждать?
        Вечером томлюсь, вздыхаю:
        Не пришла опять!

        Сна не шлет душе усталой
        Долгой ночи тень;
        Грезя, полусонный, вялый,
        Я брожу весь день.

        «Покоя нет и нигде не найти…»
        Перевод В. Зоргенфрея

        Покоя нет и нигде не найти!
        Час-другой, и увижусь я с нею,
        С той, что прекраснее всех и нежнее;
        Что ж ты колотишься, сердце, в груди?

        Ох уж часы, ленивый народ!
        Тащатся еле-еле,
        Тяжко зевая, к цели, -
        Ну же, ленивый народ!

        Гонка, и спешка, и жар в крови!
        Видно, любовь ненавистна Орам^{6}^:
        Тайным глумленьем, коварным измором
        Хочется взять им твердыню любви.

        «Бродил я под тенью деревьев…»
        Перевод Л. Мея

        Бродил я под тенью деревьев,
        Один, с неразлучной тоской, -
        Вдруг старая греза проснулась
        И в сердце впилась мне змеей.

        Певицы воздушные! Где вы
        Подслушали песню мою?
        Заслышу ту песню - и снова
        Отраву смертельную пью.

        «Гуляла девица и пела
        Ту песню не раз и не раз:
        У ней мы подслушали песню,
        И песня осталась у нас».

        Молчите, лукавые птицы!
        Я знаю, что хочется вам
        Тоску мою злобно похитить…
        Да я-то тоски не отдам!

        «Положи мне руку на сердце, друг…»
        Перевод Е. Книпович

        Положи мне руку на сердце, друг,
        Ты слышишь в комнатке громкий стук?
        Там мастер хитрый и злой сидит
        И день и ночь мой гроб мастерит.

        Стучит и колотит всю ночь напролет,
        Давно этот стук мне уснуть не дает.
        Ах, мастер, скорей, скорей бы уснуть, -
        Я так устал, пора отдохнуть.

        «Колыбель моей печали…»
        Перевод В. Коломийцева

        Колыбель моей печали,
        Склеп моих спокойных снов,
        Город грез, в чужие дали
        Ухожу я,  - будь здоров!

        Ах, прощай, прощай, священный
        Дом ее, дверей порог
        И заветный, незабвенный
        Первой встречи уголок!

        Если б нас, о дорогая,
        Не свела судьба тогда,
        Тихо жил бы я, не зная
        Мук сердечных никогда!

        Это сердце не дерзало
        О любви тебе шептать:
        Только там, где ты дышала,
        Там хотелось мне дышать.

        Но меня нежданно гонит
        Строгий, горький твой упрек!
        Сердце раненое стонет,
        Ум смятенный изнемог.

        И, усталый и унылый,
        Я, как странник, вдаль иду
        Без надежд,  - пока могилы
        На чужбине не найду.

        «Подожди, моряк суровый…»
        Перевод Л. Мея

        Подожди, моряк суровый:
        В гавань я иду с гобой,
        Лишь с Европой дай проститься
        И с подругой дорогой.

        Ключ кровавый, брызни, брызни
        Из груди и из очей!
        Записать мои мученья
        Должен кровью я своей.

        Вижу, ты теперь боишься
        Крови, милая! Постой!
        Сколько лет с кровавым сердцем
        Я стоял перед тобой?

        Ты знакома с ветхой притчей
        Про коварную змею -
        Ту, что яблоком сгубила
        Прародителей в раю?

        Этот плод - всех зол причина:
        Ева в мир внесла с ним смерть,
        Эрис - пламя в Трою,^{7}^ты же
        Вместе с пламенем - и смерть!

        «Горы, замки в Рейн искристый…»
        Перевод В. Звягинцевой

        Горы, замки в Рейн искристый
        Словно в зеркало глядят,
        И летит кораблик быстрый
        Прямо в солнечный закат.

        Я любуюсь по дороге
        Золотистых волн игрой;
        Улеглись мои тревоги,
        Что от всех таю порой.

        Ласковый поток приветен,
        Блеском взор заворожен,
        Но я знаю, что под этим
        Смерть и ночь скрывает он.

        Свет снаружи, в сердце бездна.
        Ах, поток, ты образ той,
        Чья улыбка так любезна,
        Взгляд сияет добротой.

        «Поначалу мне казался…»
        Перевод А. Энгельке

        Поначалу мне казался
        Нестерпимым этот мрак;
        Все ж я вытерпел, не сдался,
        Но не спрашивайте как.

        Романсы

        Бедный Петер
        Перевод В. Левика

        I

        Танцует с Гретой Ганс удалой,
        И весел, и шутит он смело.
        А Петер, грустный и немой,
        Стоит, бледнее мела.

        Ганс Грету ведет под венец, и блестят
        На них дорогие наряды.
        А Петер - в блузе. Глядит на обряд
        И ногти грызет с досады.

        И молвит Петер, едва не в слезах,
        Следя за счастливой четою:
        «Не будь я благоразумен,  - ах!
        Давно б я покончил с собою».

        II

        «Кипит тоска в моей груди
        И днем и ночью темной.
        И не уйти! И нет пути!
        Скитаюсь, как бездомный.

        Иду за Гретой, Грету жду,
        Чтоб ей сказать хоть слово.
        Но только к Грете подойду,
        Как убегаю снова.

        Я в горы ухожу один,
        И там я стыд мой прячу,
        И долго вниз гляжу с вершин,
        Гляжу я вниз и плачу».

        III

        Печальный, бледный и больной,
        Проходит Петер стороной,
        И люди молвят, глядя вслед:
        «Смотри, лица на бедном нет!»

        И шепчет девушка другой:
        «Уж не из гроба ль встал такой?»
        Ах, что ты, милая, поверь,
        Он в гроб ложится лишь теперь.

        Его подружка прогнала,
        И лучше гроба нет угла,
        Чтоб запалиться навсегда
        И сдать до Страшного суда.

        Песня колодника
        Перевод П. Быкова

        Как сглазила бабушка Лизу, решил
        Народ ее сжечь в наказанье;
        Судья, хоть и много потратил чернил,
        У бабки не вырвал сознанья.

        И бросили бабку в котел, и со дна
        Проклятья послышались стоны;
        Когда ж черный дым повалил, то она
        Исчезла с ним в виде вороны.

        Бабуся пернатая, черная, знай -
        Я в башне томлюсь в заключенье:
        Ты к внучку слети поскорей и подай
        В решетку мне сыру, печенья.

        Бабуся пернатая, черная, тут
        Ты можешь вполне постараться:
        Пусть тетки твои глаз моих не клюют,
        Как в петле я буду качаться.

        Гренадеры
        Перевод М. Михайлова

        Во Францию два гренадера
        Из русского плена брели,
        И оба душой приуныли,
        Дойдя до Немецкой земли.

        Придется им - слышат - увидеть
        В позоре родную страну…
        И храброе войско разбито,
        И сам император в плену!

        Печальные слушая вести,
        Один из них вымолвил: «Брат!
        Болит мое скорбное сердце,
        И старые раны горят!»

        Другой отвечает: «Товарищ!
        И мне умереть бы пора;
        Но дома жена, малолетки:
        У них ни кола ни двора.

        Да что мне? просить Христа ради
        Пущу и детей и жену…
        Иная на сердце забота:
        В плену император! в плену!

        Исполни завет мой: коль здесь я
        Окончу солдатские дни,
        Возьми мое тело, товарищ,
        Во Францию! там схорони!

        Ты орден на ленточке красной
        Положишь на сердце мое,
        И шпагой меня опояшешь,
        И в руки мне вложишь ружье.

        И смирно и чутко я буду
        Лежать, как на страже, в гробу…
        Заслышу я конское ржанье,
        И пушечный гром, и трубу.

        То Он над могилою едет!
        Знамена победно шумят…
        Тут выйдет к тебе, император,
        Из гроба твой верный солдат!»

        Гонец
        Перевод. С. Маршака

        Гонец, скачи во весь опор
        Через леса, поля,
        Пока не въедешь ты во двор
        Дункана-короля.

        Спроси в конюшне у людей,
        Кого король-отец
        Из двух прекрасных дочерей
        Готовит под венец.

        Коль темный локон под фатой,
        Ко мне стрелой лети.
        А если локон золотой,
        Не торопись в пути.

        В канатной лавке раздобудь
        Веревку для меня
        И поезжай в обратный путь,
        Не горяча коня.

        Дон Рамиро
        Перевод Р. Минкус

        «Донья Клара! Донья Клара!
        Я твоим подвластен чарам!
        Обречен тобой на гибель,
        Обречен без состраданья.

        Донья Клара! Донья Клара!
        Сладок жизни дар прекрасный!
        А внизу, в могиле темной,
        Сыро, холодно и страшно…

        Донья Клара! Завтра в церкви
        Перед богом дон Фернандо
        Назовет тебя супругой.
        Пригласишь меня на свадьбу?»

        «Дон Рамиро! Дон Рамиро!
        Горьки мне слова упрека,
        Горше звезд предначертанья,
        Обманувшего надежды.

        Дон Рамиро! Дон Рамиро!
        Отрешись от мрачной думы.
        Много девушек на свете,
        Нам же рок сулил разлуку.

        Дон Рамиро, ты бесстрашно
        Побеждал в сраженье мавров,
        Победи себя, Рамиро,
        Приходи ко мне на свадьбу».

        «Донья Клара! Донья Клара!
        Я приду. Даю в том слово!
        Танцевать с тобою стану.
        Буду завтра. Доброй ночи!»

        «Доброй ночи». В доме смолкло.
        Под окном стоял Рамиро.
        Он стоял окаменевший
        И потом во мраке скрылся.

        После долгого упорства
        Уступает ночь рассвету.
        Словно сад, цветами полный,
        Раскрывается Толедо.

        И ложится отблеск солнца
        На дворцы, на мрамор зданий,
        В вышине сияют церкви
        Золотыми куполами.

        Словно гул пчелиных ульев
        Колоколен перезвоны.
        И молитвенное пенье
        Воссылают люди к богу.

        Но смотри, смотри! Оттуда
        Мимо рынка, из часовни,
        Растекаясь и волнуясь,
        Полились людские толпы.

        Блеском праздничных нарядов
        Свита яркая сверкает,
        В светлый голос колокольный
        Гром врывается органа.

        И толпа благоговейно
        Молодых сопровождает,
        Окружает восхищенно
        Донью Клару и Фернандо.

        Все глаза следят за ними,
        Все уста поют им славу:
        «Слава дочери Кастильи!
        Рыцарю Кастильи слава!»

        У ворот дворца Фернандо
        Вал людской остановился:
        Будут праздновать там свадьбу
        По обычаям старинным.

        И с веселым ликованьем
        Игры трапезу сменяют,
        Между тем как незаметно
        Мгла спускается ночная.

        И уже в просторном зале
        Гости сходятся для танцев,
        Их роскошные одежды
        В блеске факелов сверкают.

        На почетном месте в кресла
        Новобрачные садятся.
        Нежно шепчутся друг с другом
        Донья Клара и Фернандо.

        И танцующих веселье
        Разливается по залу,
        И трубят победно трубы,
        В такт вторгаются литавры.

        «Ты зачем упорно смотришь
        В отдаленный угол зала,
        О властительница сердца?» -
        Рыцарь спрашивает Клару.

        «Там стоит фигура в черном,
        Ты не видишь, дон Фернандо?»
        И смеется тихо рыцарь:
        «Тень в углу тебя пугает».

        Но все ближе тень подходит:
        То не тень, а рыцарь в черном.
        И, Рамиро в нем узнавши,
        Клара кланяется робко.

        А меж тем в разгаре танцы,
        В диком вихре мчатся пары,
        Пол от пляски безудержной
        Глухо стонет, сотрясаясь.

        «Я охотно, дон Рамиро,
        Танцевать с тобою стану,
        Но в плаще темнее ночи
        Ты не должен был являться».

        На любимую Рамиро
        Смотрит пристально и странно,
        Охватив ее, он шепчет:
        «Ты звала меня на свадьбу!»

        И они вдвоем несутся
        В бурной путанице танца,
        И трубят победно трубы,
        В такт вторгаются литавры!

        «Ты лицом бледнее снега!» -
        С дрожью тайной шепчет Клара.
        «Ты звала меня на свадьбу!» -
        Глухо рыцарь отвечает.

        И поток людской теснее,
        И огни мигают ярче,
        И трубят победно трубы,
        В такт вторгаются литавры!

        «Словно лед твои ладони!» -
        Шепчет Клара, содрогаясь.
        «Ты звала меня на свадьбу!»
        И поток несет их дальше.

        «Ах, оставь меня, Рамиро!
        Смертный яд - твое дыханье!»
        И в ответ ей так же мрачно:
        «Ты звала меня на свадьбу!»

        Пол дымится раскаленный,
        И неистовствуют скрипки,
        И во власти чар волшебных
        Исступлённо все кружится.

        «Ах, оставь меня, Рамиро!» -
        Снова слышен стон невнятный.
        И опять в ответ Рамиро:
        «Ты звала меня на свадьбу!»

        «Так уйди ж, во имя бога!» -
        Произносит Клара с силой.
        И едва сказала это,
        Как исчезнул дон Рамиро.

        А она, глаза сомкнувши,
        Ощутила смертный холод
        И, беспамятством объята,
        Погрузилась в царство ночи.

        Но уже туман редеет,
        И раскрыла Клара вежды, -
        И закрыть их снова хочет,
        Пораженная виденьем.

        С той поры, как бал открылся,
        С нареченным сидя рядом,
        Не вставала с места Клара;
        И тревожится Фернандо:

        «Отчего ты побледнела?
        Отчего глядишь так мрачно?»
        «А Рамиро?» - шепчет Клара,
        Тайным скованная страхом.

        И с ответом рыцарь медлит,
        На чело легли морщины:
        «Не буди кровавой вести, -
        В полдень умер дон Рамиро».

        Валтасар
        Перевод М. Михайлова

        ^{8}^
        Полночный час уж наступал;
        Весь Вавилон во мраке спал.

        Дворец один сиял в огнях.
        И шум не молк в его стенах.

        Чертог царя горел как жар:
        В нем пировал царь Валтасар, -

        И чаши обходили круг
        Сиявших златом царских слуг.

        Шел говор: смел в хмелю холоп,
        Разглаживался царский лоб, -

        И сам он жадно пил вино.
        Огнем вливалось в кровь оно.

        Хвастливый дух в нем рос. Он пил
        И дерзко божество хулил.

        И чем наглей была хула,
        Тем громче рабская хвала.

        Сверкнувши взором, царь зовет
        Раба и в храм Иеговы шлет,

        И раб несет к ногам царя
        Златую утварь с алтаря.

        И царь схватил святой сосуд.
        «Вина!» Вино до края льют.

        Его до дна он осушил
        И с пеной у рта возгласил:

        «Во прах, Иегова, твой алтарь!
        Я в Вавилоне бог и царь!»

        Лишь с уст сорвался дерзкий клик,
        Вдруг трепет в грудь царя проник.

        Кругом угас немолчный смех,
        И страх и холод обнял всех.

        В глуби чертога на стене
        Рука явилась - вся в огне…

        И пишет, пишет. Под перстом
        Слова текут живым огнем.

        Взор у царя и туп и дик,
        Дрожат колени, бледен лик.

        И нем, недвижим пышный круг
        Блестящих златом царских слуг.

        Призвали магов; но не мог
        Никто прочесть горящих строк.

        В ту ночь, как теплилась заря,
        Рабы зарезали царя.

        Миннезингеры
        Перевод В. Микушевича

        Не поход, не подвиг бранный,
        Не поминки и не пир,
        Предстоит нам нынче странный,
        Фантастический турнир.

        Горячей коня любого
        Наша дикая мечта.
        Меч - отточенное слово.
        Стих надежнее щита.

        И сегодня нам с балкона
        Очень много знатных дам
        Улыбнется благосклонно,
        Только нет желанной там.

        Невредимым на арене
        Появляется боец.
        В сердце ранен от рожденья,
        Умирать идет певец.

        Истекает сердце кровью
        Краше всех других сердец,
        И прославленный любовью
        Побеждает наконец.

        Раненый рыцарь
        Перевод В. Зоргенфрея

        Мне повесть старинная снится,
        Печальна она и грустна:
        Любовью измучен рыцарь,
        Но милая неверна.

        И должен он поневоле
        Презреньем любимой платить
        И муку собственной боли
        Как низкий позор ощутить.

        Он мог бы к бранной потехе
        Призвать весь рыцарский стан:
        Пускай облечется в доспехи,
        Кто в милой видит изъян!

        И всех бы мог он заставить
        Молчать - но не чувство свое;
        И в сердце пришлось бы направить,
        В свое же сердце копье.

        Плавание
        Перевод М. Мушниковой

        Стоял я, к мачте прислонясь,
        Плеск волн меня печалил.
        Отчизна милая, прощай!
        Корабль мой отчалил.

        Вот дом любимой промелькнул,
        На окнах блики света.
        Уж все глаза я проглядел, -
        Никто не шлет привета.

        Не лейтесь, слезы, из очей,
        Чтоб жизнь казалась ясной!
        О сердце, ты не разорвись
        От горечи ужасной!

        Песенка о раскаянье
        Перевод В. Рождественского

        Граф Ульрих едет в лесу густом,
        Смеются тихо клены,
        Он видит: девушка с милым лицом
        Таится в листве зеленой.

        И думает он: «Как знаю я
        Этот облик - цветущий, веселый!
        Он так неотступно дразнит меня
        В толпе и в охотничьих долах.

        Как розы, дышат ее уста
        И свежестью и любовью,
        Но речь их лукава, и пуста,
        И отдана суесловью.

        И можно сравнить этот милый рот
        С прекрасным розовым садом,
        Где змей ядовитых семья живет,
        Цветы отравляя ядом.

        На свежих щеках, что ярче дня,
        Мне ямочек видно дрожанье,
        Но это - бездна, куда меня
        Безумно влекло желанье.

        Волна ее локонов так пышна
        И нежно на плечи ложится,
        Но это - сеть, что сплел сатана,
        Чтоб мне с душою проститься.

        В глазах ее нежная радость живет,
        Волны голубая прохлада,
        Я думал - буду у райских ворот,
        А встретил преддверие ада».

        Граф Ульрих едет в лесу густом,
        А клены шумят по дороге,
        И призрак другой - с омраченным лицом
        Глядит в тоске и тревоге.

        PI думает всадник: «То мать моя,
        Она беззаветно любила,
        Но делом и словом печалил я
        Всю жизнь ее до могилы.

        О, если б мне слезы ее осушить
        Горем своим и любовью,
        О, если бы щеки ее оживить
        Из сердца взятой кровью!»

        И едет он дальше в густые леса,
        Вокруг начинает смеркаться,
        И в зарослях странные голоса
        Под ветром стали шептаться.

        И слушает Ульрих свои же слова,
        В лесу повторенные эхом.
        То полнится шепчущая листва
        Чириканьем птичьим и смехом.

        Граф Ульрих прекрасную песню поет,
        Раскаяньем песнь зовется.
        Когда он ее до конца доведет,
        То сызнова песнь начнется.

        Песня о дукатах
        Перевод Л. Гинзбурга

        Золотые вы дукаты,
        Где ж вы скрылись без возврата?

        Уж не к золотым ли рыбкам
        Вы случайно завернули -
        В море с берега нырнули?

        Иль средь золотых цветочков
        В поле, вымытом росою,
        Заблистали вы красою?

        Может, золотые птички,
        Беззаботно балагуря,
        С вами носятся в лазури?

        Или золотые звезды,
        Улыбаясь с небосвода,
        С вами водят хороводы?

        Ах, дукаты золотые!
        Не найду я вас нигде -
        Ни в лазурных небесах,

        Ни в долинах, ни в лесах,
        Ни на суше, ни в воде, -
        Лишь в глубинах сундука
        Моего ростовщика!

        Разговор в Падерборнской степи
        Перевод В. Левика

        Слышишь, пенье скрипок льется,
        Контрабас гудит ворчливый?
        Видишь, в легкой пляске вьется
        Рой красавиц шаловливый?

        «Друг любезный, что с тобою?
        Ты глухой или незрячий?
        Стадо вижу я свиное,
        Визг я слышу поросячий».

        Слышишь, рог раздался в чаще,
        Это мчатся звероловы!
        Вот один копьем блестящим
        Гонит вепря из дубровы.

        «Друг мой, право, спятить надо,
        Чтобы спутать рог с волынкой!
        Там, гоня свиное стадо,
        Свинопас идет с дубинкой».

        Слышишь, хор гремит над нами, -
        Мудрость божью прославляя,
        Плещут радостно крылами
        Херувимы в кущах рая.

        «Херувимы? В кущах рая?
        Это гуси пред тобою,
        Их мальчишка, распевая,
        Гонит палкой к водопою».

        Слышишь, колокол в селенье?
        Звон воскресный, звон чудесный!
        Вот к молебну, в умиленье,
        Весь народ спешит окрестный.

        «Разве то звонят во храме,
        Разве, друг мой, это люди?
        То коровы с бубенцами
        Не спеша бредут к запруде».

        Видишь, к нам летит по лугу
        Кто-то в праздничном уборе.
        Узнаешь мою подругу?
        Сколько счастья в нежном взоре!

        «Ты вгляделся бы сначала,
        То лесничиха седая
        С костылем проковыляла,
        Спотыкаясь и хромая».

        Ну, тогда еще спрошу я,
        Можешь высмеять поэта:
        То, что здесь, в груди, ношу я,
        Молви, друг, обман ли это?

        Напутствие
        Перевод В. Зоргенфрея

        (В альбом)

        Большая дорога - земной наш шар,
        И странники мы на свете.
        Торопимся словно бы на пожар,
        Кто пеший, а кто и в карете.

        Мы машем платком, повстречавшись в пути,
        И мчимся, как от погони;
        Мы рады б друг друга прижать к груди,
        Но рвутся горячие кони.

        Едва лишь тебя на скрещенье дорог
        Успел, о принц, полюбить я,
        Как снова трубит почтальона рожок -
        Обоим трубит отбытье.

        Поистине
        Перевод В. Зоргенфрея

        Когда солнце светит ранней весной,
        Распускаются пышно кругом цветы;
        Когда месяц плывет дорогой ночной,
        Выплывают и звезды, прозрачны, чисты;
        Когда ясные глазки видит поэт,
        Он песнею славит их сладостный цвет.
        Но и песни, и звезды, и луна,
        И глазки, и солнечный свет, и весна,
        Как бы ими ни полнилась грудь,
        В этом мире - не вся еще суть.

        Сонеты

        Моей матери Б. Гейне
        (Урожденной фон Гельдерн)

        I
        И смел, и прям, и горд я неизменно…»
        Перевод Р. Минкус

        И смел, и прям, и горд я неизменно,
        Упрямый ум противится преградам,
        Пусть сам король меня измерит взглядом,
        Я глаз пред ним не опущу смиренно.

        Но в близости твоей благословенной,
        О мать моя, когда со мной ты рядом,
        Мой нрав с его неукротимым складом
        Перед тобой смиряется мгновенно.

        Не твой ли дух невидимый витает,
        Высокий дух, что тайно проникает
        Ко мне с вершин и душу мне смягчает?

        Грущу ль о том, что, как и в дни былого,
        Я сердце матери терзаю снова,
        А сердце это все прощать готово.

        II
        «В плену мечты, готов был мир попрать я…»
        Перевод В. Зоргенфрея

        В плену мечты, готов был мир попрать я
        И молодость провел с тобой в разлуке,
        Искал любви, чтобы в любовной муке
        Любовно заключить любовь в объятья.

        Любви искал я всюду без изъятья,
        И к каждой двери простирал я руки,
        Стучал, как нищий,  - и на эти стуки
        Вражда была ответом и проклятья.

        Повсюду я любви искал, повсюду
        Искал любви - но не свершиться чуду,
        И я домой вернулся одинокий.

        И ты навстречу руки протянула,
        И - ах!  - слеза в глазах твоих блеснула
        Любовью долгожданной и высокой.

        Фресковые сонеты
        Христиану 3

        ^{9}^
        «Разубранному в золото чурбану…»
        Перевод В. Левика

        Разубранному в золото чурбану
        Я возжигать не буду фимиам,
        Клеветнику руки я не подам,
        Не поклонюсь ханже и шарлатану.

        Пред куртизанкой спину гнуть не стану,
        Хоть роскошью она прикроет срам,
        Не побегу за чернью по пятам
        Кадить ее тщеславному тирану.

        Погибнет дуб, хоть он сильнее стебля,
        Меж тем тростник, безвольно стан колебля,
        Под бурями лишь клонится слегка.

        Но что за счастье жребий тростника?
        Он должен стать иль тростью франта жалкой,
        Иль в гардеробе выбивальной палкой.

        «Личину мне! Отныне я плебей…»
        Перевод В. Левика

        Личину мне! Отныне я плебей!
        Я не хочу, чтоб сволочь золотая,
        В шаблонных масках гордо выступая,
        Меня к родне причислила своей.

        Хочу простых манер, простых речей,
        В которых жизнь клокочет площадная, -
        Ищу их, блеск салонный презирая,
        Блеск острословья, модный у хлыщей.

        Я ворвался в немецкий маскарад,
        Не всем знаком, но знаю эти хари:
        Здесь рыцари, монахи, государи.

        Картонные мечи меня разят!
        Пустая шутка! Скинь я только маску -
        И эти франты в страхе бросят пляску.

        «Да, я смеюсь! Мне пошлый фат смешон…»
        Перевод В. Левика

        Да, я смеюсь! Мне пошлый фат смешон,
        Уставивший в меня баранье рыло.
        Смешна лиса, что ухо навострила
        И нюхает меня со всех сторон.

        Принявшая судьи надменный тон,
        Смешна высокомудрая горилла,
        Смешон и трус, готовящий кадило,
        Хотя кинжал и яд припрятал он.

        Когда судьба, нарушив наш покой,
        Игрушки счастья пестрые сломала
        И в грязь швырнула, черни на потеху,

        Когда нам сердце грубою рукой
        Разорвала, разбила, растерзала, -
        Тогда черед язвительному смеху.

        «Страшны, о друг мой, дьявольские рожи…»
        Перевод В. Зоргенфрея

        Страшны, о друг мой, дьявольские рожи,
        Но ангельские рожицы страшнее;
        Я знал одну, в любовь играл я с нею,
        Но коготки почувствовал на коже.

        И кошки старые опасны тоже,
        Но молодые, друг мой, много злее:
        Одна из них - едва ль найдешь нежнее -
        Мне сердце исцарапала до дрожи.

        О рожица, как ты была смазлива!
        Как мог в твоих я глазках ошибиться?
        Возможно ли - когтями в сердце впиться?

        О лапка, лапка, мягкая на диво!
        Прижать бы мне к устам ее с любовью,
        И пусть исходит сердце алой кровью!

        Гамбург. Вид на Альстер
        Литография П. Зура
        1830-е годы
        ЛИРИЧЕСКОЕ ИНТЕРМЕЦЦО
        (1822-1823)

        Пролог
        Перевод В. Зоргенфрея

        Жил рыцарь на свете, угрюм, молчалив,
        С лицом поблекшим и впалым;
        Ходил он, шатаясь, глаза опустив,
        Мечтам предаваясь вялым.
        Он был неловок, суров, нелюдим,
        Цветы и красотки смеялись над ним,
        Когда брел он шагом усталым.

        Он дома сиживал в уголке,
        Боясь любопытного взора.
        Он руки тогда простирал в тоске,
        Ни с кем не вел разговора.
        Когда ж наступала ночная пора,
        Там слышалось странное пенье, игра,
        И у двери дрожали затворы.

        И милая входит в его уголок
        В одежде, как волны, пенной,
        Цветет, горит, словно вся - цветок,
        Сверкает покров драгоценный.
        И золотом кудри спадают вдоль плеч,
        И взоры блещут, и сладостна речь -
        В объятьях рыцарь блаженный.

        Рукою ее обвивает он,
        Недвижный, теперь пламенеет;
        И бледный сновидец от сна пробужден,
        И робкое сердце смелеет.
        Она, забавляясь лукавой игрой,
        Тихонько покрыла его с головой
        Покрывалом снега белее.

        И рыцарь в подводном дворце голубом,
        Он замкнут в волшебном круге.
        Он смотрит на блеск и на пышность кругом
        И слепнет в невольном испуге.
        В руках его держит русалка своих,
        Русалка - невеста, а рыцарь - жених,
        На цитрах играют подруги.

        Поют и играют; и множество пар
        В неистовом танце кружатся,
        И смертный объемлет рыцаря жар,
        Спешит он к милой прижаться.
        Тут гаснет вдруг ослепительный свет,
        Сидит в одиночестве рыцарь-поэт
        В каморке своей угрюмой.

        «В чудеснейшем месяце мае…»
        Перевод П. Вейнберга

        В чудеснейшем месяце мае
        Все почки раскрылися вновь,
        И тут в молодом моем сердце
        Впервые проснулась любовь.

        В чудеснейшем месяце мае
        Все птицы запели в лесах,
        И тут я ей сделал признанье
        В желаньях моих и мечтах.

        «Из слез моих много родится…»
        Перевод А. Фета

        Из слез моих много родится
        Роскошных и пестрых цветов,
        И вздохи мои обратятся
        В полуночный хор соловьев.

        Дитя, если ты меня любишь,
        Цветы все тебе подарю,
        И песнь соловьиная встретит
        Под милым окошком зарю.

        «Гляжу в глаза твои, мой друг…»
        Перевод В. Левика

        Гляжу в глаза твои, мой друг, -
        И гаснет боль сердечных мук,
        Прильну к устам твоим - и вновь
        Целенье мне дарит любовь.

        Склонюсь на грудь - и, как в раю,
        Блаженство трепетное пью.
        Но ты шепнешь: «Люблю, твоя», -
        И безутешно плачу я.

        «Щекой прильнуть к твоей щеке…»
        Перевод В. Микушевича

        Щекой прильнуть к твоей щеке, -
        И слезы - единым потоком.
        И сердце - с твоим оно заодно -
        В пламени бьется жестоком.

        И если бы хлынул такой поток
        В такое пламя однажды,
        В твоих объятьях бы я изнемог
        От этой смертельной жажды.

        «Недвижны в небе звезды…»
        Перевод В. Левика

        Недвижны в небе звезды, -
        Стоят и сквозь века
        Друг другу шлют влюбленно
        Привет издалека.

        И говорят друг с другом
        Тем чудным языком,
        Что никакому в мире
        Лингвисту не знаком.

        Но я изучил и запомнил
        Его до скончания дней.
        Грамматикой мне служило
        Лицо ненаглядной моей.

        «На крыльях песни, подруга…»
        Перевод В. Левика

        На крыльях песни, подруга,
        Со мной умчишься ты
        На Ганг, под небо юга,
        В чудесный край мечты.

        Гам, весь в багряном цвете,
        Растет волшебный сад.
        Там лотосы в лунном свете
        О милой сестрице грустят.

        Фиалки смеются лукаво,
        И тянутся розы к звездам,
        И шепчут душистые травы
        Душистую сказку цветам.

        Пугливо подходят газели
        И слушают шум ветерка,
        И волнами еле-еле
        Священная плещет река.

        Под пальмами вместе с тобою
        Я там опущусь на траву,
        Предамся любви и покою,
        Блаженному сну наяву.

        «Пугливой лилии страшен…»
        Перевод В. Левика

        Пугливой лилии страшен
        Палящий солнечный зной.
        Она, поникнув, дремлет
        И ждет прохлады ночной.

        Ее любовник - месяц
        Красавицу будит от сна,
        И лик цветущий и нежный
        Ему открывает она,

        Сияет и на небо смотрит,
        И льет аромат над рекой,
        Дрожит, и трепещет, и плачет,
        И страстной томится тоской.

        «Поднявшись над зеркалом Рейна…»
        Перевод В. Левика

        Поднявшись над зеркалом Рейна,
        Глядится в зыбкий простор
        Святыня великого Кельна
        Великий старый собор.

        И есть в том соборе икона,^{10}^
        По золоту писанный лик,
        Чей кроткий свет благосклонно
        В мой мир одичалый проник.

        Вкруг девы цветы, херувимы
        Парят в золотых небесах,
        И явное сходство с любимой
        В улыбке, в губах и глазах.

        «Молва пуста, молва слепа…»
        Перевод Р. Минкус

        Молва пуста, молва слепа,
        И мир вокруг стал косным.
        Дитя, не потому ль толпа
        Зовет твой характер несносным!

        Молва слепа, молва пуста,
        Тебя не понимают:
        Не знают, как сладки твои уста
        И как они жарко пылают.

        «Ангел мой, я жду ответа…»
        Перевод В. Левика

        Ангел мой, я жду ответа,
        Может быть, была ты сном,
        Одурманившим поэта
        Летом в сумраке лесном.

        Но лицо, и стан, и ножки,
        Этих глаз волшебный свет, -
        Нет, такой прелестной крошки
        Не создаст вовек поэт.

        Змей, драконов безобразных,
        Монстров, пышущих огнем,
        Вот каких уродов разных
        Мы, поэты, создаем.

        Но тебя, твой смех прелестный,
        Твой лукавый смех - о нет!
        Твой, плутовка, взор небесный
        Не создаст вовек поэт.

        «Как из пены волн рожденная…»
        Перевод М. Михайлова

        Как из пены волн рожденная,
        И прекрасна и пышна,
        За другого обрученная,
        Дышит прелестью она.

        Сердце многотерпеливое!
        Не ропщи и не грусти
        И безумство торопливое
        Бедной женщине прости.

        «Я не ропщу, пусть сердце и в огне…»
        Перевод А. Фета

        Я не ропщу - пусть сердце и в огне:
        Навек погибшая, роптать - не мне!
        Как ни сияй в алмазах для очей,
        А ни луча во мгле души твоей.

        Я это знал: ведь ты же снилась мне!
        Я видел ночь души твоей на дне,
        Я видел змей в груди твоей больной,
        Я видел, как несчастна ты, друг мой.

        «Да, ты несчастна, и мой гнев угас…»
        Перевод А. Фета

        Да, ты несчастна,  - и мой гнев угас.
        Мой друг, обоим нам судьба - страдать.
        Пока больное сердце бьется в нас,
        Мой друг, обоим нам судьба - страдать.

        Пусть явный вызов на устах твоих
        И взор горит, насмешки не тая,
        Пусть гордо грудь трепещет в этот миг, -
        Ты все несчастна, как несчастен я.

        Улыбка - горем озарится вдруг,
        Огонь очей - слеза зальет опять,
        В груди надменной - язва тайных мук…
        Мой друг, обоим нам судьба - страдать.

        «Забыла ты навсегда, без возврата…»
        Перевод Ю. Очиченко

        Забыла ты навсегда, без возврата,
        Что я владел твоим сердцем когда-то,
        Прелестней и лживей нет ничего
        Сердечка маленького твоего.

        Любовь и страдания ты забыла -
        Все то, что сердце мое теснило.
        Чего было больше - страданий, любви ли?
        Знаю, они огромными были!

        «Отчего весенние розы бледны…»
        Перевод В. Левика

        Отчего весенние розы бледны,
        Отчего, скажи мне, дитя?
        Отчего фиалки в расцвете весны
        Предо мной поникают, грустя?

        Почему так скорбно поет соловей,
        Разрывая душу мою?
        Почему в дыханье лесов и полей
        Запах тлена я узнаю?

        Почему так сердито солнце весь день,
        Так желчно глядит на поля?
        Почему на всем угрюмая тень
        И мрачнее могилы земля?

        Почему, объясни,  - я и сам не пойму, -
        Так печален и сумрачен я?
        Дорогая, скажи мне, скажи, почему,
        Почему ты ушла от меня?

        «Немало они болтали…»
        Перевод В. Звягинцевой

        Немало они болтали,
        Немало вздора плели,
        Но главной моей печали
        Тебе открыть не могли.

        По косточкам разбирая,
        Меня называли злым,
        Жалели тебя, вздыхая, -
        И ты поверила им.

        Но самого дурного
        Никто не знал обо мне, -
        Дурного и смешного,
        Что скрыто в души глубине.

        «Когда-то друг друга любили мы страстно…»
        Перевод М. Михайлова

        Когда-то друг друга любили мы страстно…
        Любили хоть страстно, а жили согласно.
        Женой ее звал я, она меня мужем;
        День целый, бывало, играем, не тужим.

        И боже спаси, чтоб затеяли ссору!
        Нет, все б целоваться - во всякую пору!
        Играть наконец мы задумали в прятки
        И в чаще лесной разошлись без оглядки.
        Да так-то сумели запрятаться оба,
        Что, верно, друг друга не сыщем до гроба.

        «Покуда я медлил, вздыхал и мечтал…»
        Перевод В. Левика

        Покуда, я медлил, вздыхал и мечтал,
        Скитался по свету и тайно страдал,
        Устав дожидаться меня наконец,
        Моя дорогая пошла под венец
        И стала жить в любви да в совете
        С глупейшим из всех дураков на свете.

        Моя дорогая чиста и нежна,
        Царит в моем сердце, и в мыслях она.
        Пионы щечки, фиалки глазки, -
        Мы жить могли бы, точно в сказке,
        Но я прозевал мое счастье, друзья, -
        И в этом глупейшая глупость моя.

        «И розы на щечках у милой моей…»
        Перевод М. Михайлова

        И розы на щечках у милой моей,
        И глазки ее - незабудки,
        И белые лилии - ручки-малютки
        Цветут все свежей и пышней…
        Одно лишь сердечко засохло у ней!

        «Когда в гробу, любовь моя…»
        Перевод В. Зоргенфрея

        Когда в гробу, любовь моя,
        Лежать ты будешь безмолвно,
        Сойду к тебе в могилу я,
        Прижмусь к тебе любовно.

        К недвижной, бледной, к ледяной
        Прильну всей силой своею!
        От страсти трепещу неземной,
        И плачу, и сам мертвею.

        Встают мертвецы на полночный зов,
        Несутся в пляске, ликуя,
        А нас могильный укрыл покров,
        В объятьях твоих лежу я.

        Встают мертвецы на последний суд,
        На казнь и мзду по заслугам,
        А нам с тобой хорошо и тут,
        Лежим, обняв друг друга.

        «На севере диком стоит одиноко…»
        Перевод М. Лермонтова

        На севере диком стоит одиноко
        На голой вершине сосна,
        И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим
        Одета, как ризой, она.

        И снится ей все, что в пустыне далекой -
        В том крае, где солнца восход,
        Одна и грустна на утесе горючем
        Прекрасная пальма растет.

        «Надев сюртучки побогаче…»
        Перевод Ал. Дейча

        Надев сюртучки побогаче,
        Мещане гуляют в лесу,
        Резвятся в восторге телячьем
        И славят природы красу.

        И тонут в блаженстве их души:
        Цветет романтически дол!
        И внемлют, развесивши уши,
        Как в чаще щебечет щегол.

        А я свои окна закрою
        От света черным сукном;
        Мои привиденья порою
        Меня посещают и днем.

        Приходит любовь былая
        Ко мне из забытых дней,
        Садится со мной, рыдая,
        И я рыдаю с ней.

        «Как призрак забытый, из гроба…»
        Перевод В. Левика

        Как призрак забытый из гроба
        Встает былое мое:
        Напоминает, как жил я
        Когда-то близ нее.

        По городу, бледный, печальный,
        Бродил я, как в полусне,
        И люди с удивленьем
        В лицо глядели мне.

        Ночами было лучше:
        На улицах - ни души.
        Лишь я с моею тенью
        Брожу в пустынной тиши.

        Вот мост перехожу я,
        Шаги мои гулко звучат.
        Луна мне вслед из тучи
        Бросает хмурый взгляд.

        И вот твой дом, и снова
        Гляжу на твое окно.
        А сердце так томится,
        Так замирает оно!

        В окне я часто видел
        Неясную тень твою.
        Ты знала, что я возле дома,
        Как изваянье, стою.

        «Красавицу юноша любит…»
        Перевод А. Плещеева

        Красавицу юноша любит;
        Но ей полюбился другой.
        Другой этот любит другую
        И назвал своею женой.

        За первого встречного замуж
        Красавица с горя идет;
        А бедного юноши сердце
        Тоска до могилы гнетет.

        Старинная сказка! Но вечно
        Останется новой она;
        И лучше б на свет не родился
        Тот, с кем она сбыться должна!

        «Приснилась мне королевская дочь…»
        Перевод Р. Минкус

        Приснилась мне королевская дочь,
        Была она снега бледнее,
        В аллее под липой вдвоем всю ночь
        Сидел я, обнявшись, с нею.

        «Не нужен мне трон отца твоего,
        Не нужны драгоценные камни,
        Не нужно державы, короны его, -
        Лишь ты, ты одна нужна мне».

        «Недостижима мечта твоя -
        Лежу я во мгле могилы,
        И лишь по ночам любовь моя
        Меня пробуждает, милый».

        «Обнявшись дружно, сидели…»
        Перевод А. К. Толстого

        Обнявшися дружно, сидели
        С тобою мы в легком челне,
        Плыли мы к неведомой цели
        По морю при тусклой луне.

        И виден, как сквозь покрывало,
        Был остров таинственный нам,
        Светилося все, и звучало,
        И весело двигалось там.

        И так нас к себе несдержимо
        Звало и манило вдали,
        А мы - безутешно мы мимо
        По темному морю плыли.

        «Из старых сказок машет…»
        Перевод Э. Линецкой

        Из старых сказок машет
        И руку подает,
        Манит, звенит и пляшет,
        В тот чудный край зовет,

        Где дали золотые,
        Закатом залиты,
        И, нежные, томятся,
        Как девушки, цветы.

        Где все деревья хором
        Вздыхают и поют
        И с плясовым задором
        Ключи шумливо бьют.

        Такие песнопенья
        Там в честь любви гремят,
        Что дивного волненья
        Ты дивный выпьешь яд.

        Ах, мне бы там укрыться,
        От горестей уйти,
        Из всех ключей напиться,
        Свободу обрести.

        Ах, в этот край порою
        Меня уносит сон,
        Но с утренней зарею,
        Как пена, тает он.

        «Они меня истерзали…»
        Перевод Ап. Григорьева

        Они меня истерзали
        И сделали смерти бледней, -
        Одни - своею любовью,
        Другие - враждою своей.

        Они мне мой хлеб отравили,
        Давали мне яда с водой, -
        Одни - своею любовью,
        Другие - своею враждой.

        Но та, от которой всех больше
        Душа и доселе больна,
        Мне зла никогда не желала,
        И меня не любила она!

        «Двое перед разлукой…»
        Перевод С. Маршака

        Двое перед разлукой,
        Прощаясь, подают
        Один другому руку,
        Вздыхают и слезы льют.

        А мы с тобой не рыдали,
        Когда нам расстаться пришлось.
        Тяжелые слезы печали
        Мы пролили позже - и врозь.

        «За столиком чайным в гостиной…»
        Перевод С. Маршака

        За столиком чайным в гостиной
        Спор о любви зашел.
        Изысканны были мужчины,
        Чувствителен нежный пол.

        «Любить платонически надо!» -
        Советник изрек приговор,
        И был ему тут же наградой
        Супруги насмешливый взор.

        Священник заметил: «Любовью,
        Пока ее пыл не иссяк,
        Мы вред причиняем здоровью».
        Девица спросила: «Как так?»

        «Любовь - это страсть роковая!» -
        Графиня произнесла
        И чашку горячего чая
        Барону, вздохнув, подала.

        Тебя за столом не хватало.
        А ты бы, мой милый друг,
        Верней о любви рассказала,
        Чем весь этот избранный круг,

        «Отравой полны мои песни…»
        Перевод Л. Мея

        Отравой полны мои песни -
        И может ли иначе быть?
        Ты, милая, гибельным ядом
        Умела мне жизнь отравить.

        Отравой полны мои песни -
        И может ли иначе быть?
        Немало змей в сердце ношу я -
        И должен тебя в нем носить!

        «Я тихо еду лесом…»
        Перевод В. Коломийцева

        Я тихо еду лесом,
        Коляска везет меня
        Веселой долиной, волшебно
        Цветущей в блеске дня.

        Сижу, любуюсь и грежу,
        Мечту о милой таю.
        Вдруг вижу - три тени мелькают,
        Кивая в коляску мою.

        И скачут, и строят гримасы,
        С насмешкой робкой глядят,
        Свивается в дымку тумана,
        Хохочут и в чащу летят.

        «Во сне я горько плакал…»
        Перевод Р. Минкус

        Во сне я горько плакал:
        Мне снилось, что ты умерла.
        Проснулся я, и тихо
        Слеза за слезой текла.

        Во сие я горько плакал:
        Мне снилось, я брошен тобой.
        Проснулся я и долго
        Плакал в тиши ночной.

        Во сне я горько плакал:
        Мне снилось, ты снова моя.
        Проснулся я - и плачу,
        Все еще плачу я…

        «Сырая ночь беззвездна…»
        Перевод В. Левика

        Сырая ночь беззвездна,
        Деревья скрипят на ветру.
        Я, в плащ закутавшись, еду
        Один в глухом бору.

        И мчатся мечты предо мною,
        Опережают коня, -
        Как будто на крыльях воздушных
        К любимой уносят меня.

        Собаки лают. Привратник
        Выходит во двор с фонарем.
        Я, шпорами бряцая,
        Врываюсь по лесенке в дом.

        О, как там тепло и уютно
        При ласковом свете свечей!
        И я бросаюсь в объятья
        Возлюбленной моей…

        Свистит осенний ветер,
        И дуб говорит седой:
        «Куда ты, глупый всадник,
        С твоей безумной мечтой?»

        «Зарыт на перекрестке…»
        Перевод Р. Минкус

        Зарыт на перекрестке
        Тот, кто покончил с собой.
        Печальный грешнолистник
        Там вырос голубой.

        Стоял я на перекрестке,
        Вздыхал я в глуши ночной.
        Печальный грешнолистник
        Качался под лупой.

        «Взгляд был окутан мраком…»
        Перевод Р. Минкус

        Взгляд был окутан мраком,
        Рот был залит свинцом -
        С окаменелым сердцем
        Я спал в гробу глухом.

        Как долго был, не знаю,
        Я мертвым сном объят,
        Проснулся я и слышу -
        В мой темный гроб стучат.

        «Ты встать не хочешь, Генрих?
        К нам вечный день идет,
        И вечное блаженство
        Для мертвых настает».

        Мой друг, я встать не в силах,
        Раскрыть не в силах глаз:
        Небесный свет от плача
        В них навсегда угас.

        «Глаза целуя, Генрих,
        Я свет дневной верну -
        Ты ангелов увидишь
        И неба глубину».

        Мой друг, я встать не в силах.
        Не слышен сердцу зов, -
        В него ты нож вонзила
        Своих жестоких слов.

        «Тихонько к сердцу, Генрих,
        Прильнет моя рука,
        И кровь не будет литься,
        Излечится тоска».

        Мой друг, я встать не в силах,
        Кровоточит висок, -
        Когда тебя утратил,
        В тоске я спустил курок.

        «К виску больному, Генрих,
        Прижму я локон свой,
        Очнешься от страданий
        Ты с ясной головой».

        Она звала так нежно,
        Не мог я устоять;
        Я захотел подняться,
        Навстречу милой встать.

        Но вдруг раскрылись раны,
        Кровь полилась моя
        С неудержимой силой, -
        И тут проснулся я.

        «Дурные, злые песни…»
        Перевод В. Левика

        Дурные, злые песни,
        Печали прошлых лет!
        Я вас похоронил бы,
        Да только гроба нет.

        Не спрашивайте, люди,
        Что сгинуть в нем могло б,
        Но гейдельбергской бочки
        Обширней нужен гроб.

        Еще нужны носилки,
        Но из таких досок,
        Что больше моста в Майнце
        И вдоль и поперек.

        Тогда двенадцать братьев
        Зовите из-за гор, -
        Тех, что сильней и выше,
        Чем кельнский Христофор.

        Пусть этот гроб громадный
        Закинут с крутизны
        В громадную могилу,
        В простор морской волны.

        А знаете вы, люди,
        На что мне гроб такой?
        В него любовь и горе
        Сложу я на покой.

        ОПЯТЬ НА РОДИНЕ
        (1823-1824)

        «В этой жизни слишком темной…»
        Перевод А. Блока

        В этой жизни слишком темной
        Светлый образ был со мной;
        Светлый образ помутился,
        Поглощен я тьмой ночной.

        Трусят маленькие дети,
        Если их застигнет ночь;
        Дети страхи полуночи
        Громкой песней гонят прочь.

        Так и я, ребенок странный,
        Песнь мою пою впотьмах;
        Незатейливая песня,
        Но зато разгонит страх.

        «Не знаю, что стало со мною…»
        Перевод В. Левика

        Не знаю, что стало со мною -
        Душа моя грустью полна.
        Мне все не дает покою
        Старинная сказка одна.

        День меркнет. Свежеет в долине,
        И Рейн дремотой объят.
        Лишь на одной вершине
        Еще пылает закат.

        Там девушка, песнь распевая,
        Сидит высоко над водой.
        Одежда на ней золотая,
        И гребень в руке - золотой.

        И кос ее золото вьется,
        И чешет их гребнем она,
        И песня волшебная льется,
        Так странно сильна и нежна.

        И, силой плененный могучей,
        Гребец не глядит на волну,
        Не смотрит на рифы под кручей,
        Он смотрит туда, в вышину.

        Я знаю, волна, свирепея,
        Навеки сомкнется над ним,
        И это все Лорелея
        Сделала пеньем своим.

        «Печаль, печаль в моем сердце…»
        Перевод В. Левика

        Печаль, печаль в моем сердце,
        А май расцветает кругом!
        Стою под липой зеленой
        На старом валу крепостном.

        Внизу канал обводный
        На солнце ярко блестит.
        Мальчишка едет в лодке,
        Закинул лесу - и свистит.

        Ha том берегу пестреют,
        Как разноцветный узор,
        Дома, сады и люди,
        Луга, и коровы, и бор.

        Служанки белье полощут,
        Звенят их голоса,
        Бормочет мельница глухо,
        Алмазы летят с колеса.

        А там - караульная будка
        Под башней стоит у ворот,
        И парень в красном мундире
        Шагает взад и вперед.

        Своим ружьем он играет,
        Горит на солнце ружье.
        Вот вскинул, вот взял на мушку, -
        Стреляй же в сердце мое!

        «По лесу брожу я и плачу…»
        Перевод Л. Мея

        По лесу брожу я и плачу,
        А дрозд, сквозь густые листы,
        Мне свищет, порхая по веткам:
        «О чем закручинился ты?»

        Узнай у сестриц, у касаток,
        Они тебе скажут - о чем:
        Весной они гнезда лепили
        У милой моей под окном.

        «Беззвездно черное небо…»
        Перевод В. Левика

        Беззвездно черное небо,
        А ветер так и ревет.
        В лесу, средь шумящих деревьев,
        Брожу я всю ночь напролет.

        Вон старый охотничий домик.
        Он поздним горит огоньком,
        Но нынче туда не пойду я, -
        Там все пошло кувырком.

        Слепая бабушка в кресле
        Молча сидит у окна, -
        Сидит, точно каменный идол,
        Недвижна и страшна.

        А сын лесничего рыжий,
        Ругаясь, шагает кругом,
        Ружье швырнул об стенку,
        Кому-то грозит кулаком.

        Красавица дочка за прялкой
        Не видит пряжи от слез.
        К ногам ее с тихим визгом
        Жмется отцовский пес.

        «Когда мне семью моей милой…»
        Перевод В. Левика

        Когда мне семью моей милой
        Случилось в пути повстречать,
        Все были так искренне рады -
        Отец, и сестренка, и мать.

        Спросили, как мне живется
        И как родные живут.
        Сказали, что я все такой же
        И только бледен и худ.

        И я расспросил - о кузинах,
        О тетках, о скучной родне,
        О песике, лаявшем звонко,
        Который так нравился мне.

        И после о ней, о замужней,
        Спросил невзначай: где она?
        И дружески мне сообщили:
        Родить через месяц должна.

        И дружески я поздравлял их,
        И я передал ей привет,
        Я пожелал ей здоровья
        И счастья на много лет.

        «А песик,  - вскричала сестренка, -
        Большим и злющим стал,
        Его утопили в Рейне,
        А то бы он всех искусал».

        В малютке с возлюбленной сходство,
        Я тот же смех узнаю
        И те же глаза голубые,
        Что жизнь загубили мою.

        «Мы возле рыбацкой лачуги…»
        Перевод В. Левика

        Мы возле рыбацкой лачуги
        Сидели вечерней порой.
        Уже темнело море,
        Вставал туман сырой.

        Вот огонек блестящий
        На маяке зажгли,
        И снова белый парус
        Приметили мы вдали.

        Мы толковали о бурях,
        О том, как мореход
        Меж радостью и страхом,
        Меж небом и морем живет,

        О юге, о севере снежном,
        О зное дальних степей,
        О странных, чуждых нравах
        Чужих, далеких людей.

        Над Гангом звон и щебет,
        Гигантский лес цветет,
        Пред лотосом клонит колени
        Прекрасный, кроткий народ.

        В Лапландии грязный народец -
        Нос плоский, рост мал, жабий рот,
        Сидит у огня, варит рыбу,
        И квакает, и орет.

        Задумавшись, девушки смолкли.
        И мы замолчали давно…
        А парус пропал во мраке,
        Стало совсем темно.

        «Красавица-рабачка…»
        Перевод А. Блока

        Красавица рыбачка,
        Оставь челнок на песке,
        Посиди со мной, поболтаем, -
        Рука в моей руке.

        Прижмись головкой к сердцу,
        Не бойся ласки моей;
        Ведь каждый день ты с морем
        Играешь судьбой своей.

        И сердце мое как море,
        Там бури, прилив и отлив,
        В его глубинах много
        Жемчужных дремлет див.

        «Сердитый ветер надел штаны…»
        Перевод В. Левика

        Сердитый ветер надел штаны,
        Свои штаны водяные,
        Он волны хлещет, а волны черны, -
        Бегут и ревут, как шальные.

        Потопом обрушился весь небосвод,
        Гуляет шторм на просторе.
        Вот, кажется, древняя ночь зальет,
        Затопит древнее море!

        О снасти чайка бьется крылом,
        Дрожит, и спрятаться хочет,
        И хрипло кричит,  - колдовским языком
        Несчастье нам пророчит.

        «Вечер пришел безмолвный…»
        Перевод А. Блока

        Вечер пришел безмолвный,
        Над морем туманы свились;
        Таинственно ропщут волны,
        Кто-то белый тянется ввысь.

        Из воли встает Водяница,
        Садится на берег со мной;
        Белая грудь серебрится
        За ее прозрачной фатой.

        Стесняет объятия, душит
        Все крепче, все больней, -
        Ты слишком больно душишь,
        Краса подводных фей!

        «Душу тебя с силою нежной,
        Обнимаю сильной рукой;
        Этот вечер слишком свежий,
        Хочу согреться тобой».

        Лик месяца бледнеет,
        И пасмурны небеса;
        Твой сумрачный взор влажнеет,
        Подводных фей краса!

        «Всегда он влажен и мутен,
        Не сумрачней, не влажней:
        Когда я вставала из глуби,
        В нем застыла капля морей».

        Чайки стонут, море туманно,
        Глухо бьет прибой меж камней, -
        Твое сердце трепещет странно,
        Краса подводных фей!

        «Мое сердце дико и странно,
        Его трепет странен и дик,
        Я люблю тебя несказанно,
        Человеческий милый лик».

        «Когда выхожу я утром…»
        Перевод С. Маршака

        Когда выхожу я утром
        И вижу твой тихий дом -
        Я радуюсь, милая крошка,
        Приметил тебя за окном.

        Читаю в глазах черно-карих
        И в легком движении век:
        «Ах, кто ты и что тебе надо,
        Чужой и больной человек?»

        Дитя, я поэт немецкий,
        Известный в немецкой стране.
        Назвав наших лучших поэтов,
        Нельзя не сказать обо мне.

        И той же болезнью я болен,
        Что многие в нашем краю.
        Припомнив тягчайшие муки,
        Нельзя не назвать и мою.

        «Сверкало зыбью золотой…»
        Перевод В. Левика

        Сверкало зыбью золотой
        В лучах заката море.
        Одни мы безмолвно сидели с тобой,
        Одни на пустынном просторе.

        Кружились чайки, рос прилив,
        И мгла сырая встала.
        Ты, слез любви не утаив,
        Беззвучно зарыдала.

        Я слезы увидел на пальцах твоих,
        Я пал на колени с мольбами,
        И слезы выпил я с пальцев твоих
        Горячими губами.

        И в сердце глубокую боль я унес,
        Ничто ему больше не мило.
        Мне горечь этих женских слез
        Навеки все отравила.

        «На той на горе на высокой…»
        Перевод Ю. Тынянова

        На той на горе на высокой
        Есть замок, на замке шпиц.
        Живут там три девицы,
        А я люблю трех девиц.

        В субботу целует Иетта,
        В воскресенье Евфимия,
        В понедельник Кунигунда
        И жмет к груди меня.

        А во вторник был там праздник,
        На горе, у моих девиц.
        В возках, верхом, в каретах
        Наехало много лиц.

        Меня туда не позвали,
        А тут-то и вышел грех:
        Заметили тетки и дяди
        И подняли их на смех.

        «На пасмурном горизонте…»
        Перевод В. Левика

        На пасмурном горизонте,
        Как призрак из глуби вод,
        Ощеренный башнями город
        Во мгле вечерней встает.

        Под резким ветром барашки
        Бегут по свинцовой реке.
        Печально веслами плещет
        Гребец в моем челноке.

        Прощаясь, вспыхнуло солнце,
        И хмурый луч осветил
        То место, где все потерял я,
        О чем мечтал и грустил.

        «Большой таинственный город…»
        Перевод Р. Минкус

        Большой, таинственный город,
        Тебя приветствую вновь,
        Ты в недрах своих когда-то
        Мою укрывал любовь.

        Скажите, ворота и башни,
        Где та, что я любил?
        Вы за нее в ответе,
        Я вам её поручил.

        Ни в чем не повинны башни -
        Не могли они сняться с мест,
        Когда с сундуками, узлами
        Она торопилась в отъезд.

        В ворота она преспокойно
        Ускользнула у всех на глазах;
        Если дурочка изворотлива,
        И воротам быть в дураках.

        «Я снова дорогою старой иду…»
        Перевод В. Левика

        Я снова дорогою старой иду
        По улицам знакомым.
        И вот я пред домом любимой моей -
        Пустым, заброшенным домом.

        Как мостовые плохи здесь,
        Как улицы убоги!
        Дома мне на голову рухнуть грозят, -
        Бегу - давай бог ноги!

        «Город уснул, я брожу одиноко…»
        Перевод В. Левика

        Город уснул, я брожу одиноко,
        И вот ее дом, и над входом окно.
        Любимой нет, она далеко,
        А дом стоит, как стоял он давно.

        Пред ним - человек. Он ломает руки.
        Он ждет, он ищет хоть призрак в окне!
        Мне жутко: в лице, побледневшем от муки,
        Себя самого я узнал при луне.

        Двойник мой неведомый, брат мой кровный,
        Чего ты ждешь, не зная сна,
        Измученный тоской любовной,
        Как я в былые времена?

        «Как можешь ты спать спокойно…»
        Перевод В. Левика

        Как можешь ты спать спокойно
        И знать, что я живу?
        Погасший гнев вернется,
        Я цепи тогда разорву!

        Ты помнишь, как в песне старинной
        Жених, убитый врагом,
        Примчался в полночь к невесте
        И взял ее в темный свой дом?

        Прекрасная, нежная, верь мне,
        Верь, гордая, песне моей, -
        Ведь я живой, я не умер,
        Я всех мертвецов сильней!

        «Забылась девушка дремой…»
        Перевод В. Левика

        Забылась девушка дремой,
        К ней в комнату смотрит луна.
        Звенит веселым вальсом
        Ночная тишина.

        «Взгляну я, кто сон мой тревожит, -
        Всю ночь покоя нет!»
        Внизу под окном, распевая,
        Пилит на скрипке скелет.

        «Ты мне обещала танец,
        Но солгала, как всегда.
        Сегодня бал на кладбище,
        Пойдем плясать туда».

        И девушку властная сила
        Выводит на зов из ворот,
        Ведет за скелетом, он пляшет,
        Идет перед ней и поет.

        Поет, пилит и пляшет,
        Костями стучит в тишине
        И черепом мерно кивает,
        Кивает бледной луне.

        «Я Атлас злополучный…»
        Перевод А. Блока

        Я Атлас злополучный^{11}^! Целый мир,
        Весь мир страданий на плечи подъемлю,
        Подъемлю непосильное, и сердце
        В груди готово разорваться.

        Ты сердцем гордым сам того желал!
        Желал блаженств, блаженств безмерных сердцу,
        Иль непомерных - гордому - скорбей.
        Так вот: теперь ты скорбен.

        «Сменяются поколенья…»
        Перевод В. Левика

        Сменяются поколенья,
        Приходят, уходят года,
        И только одна в моем сердце
        Любовь не умрет никогда.

        Хоть раз бы тебя увидеть,
        И пасть к твоим ногам,
        И тихо шепнуть, умирая:
        «Я вас люблю, мадам!»

        «Что нужно слезе одинокой?..»
        Перевод В. Левика

        Что нужно слезе одинокой?
        Она мне туманит глаза.
        Одна от времен забытых
        Осталась эта слеза.

        Ее прозрачные сестры
        Исчезли уже давно.
        Так вся моя радость и горе -
        Все ветром унесено.

        И синие звезды исчезли,
        Как предрассветная мгла,
        Те звезды, чья улыбка
        Мне счастьем и горем была.

        И даже любовь исчезла,
        Как все былые мечты.
        Слеза одинокой печали,
        Пора,  - исчезни и ты.

        «Сквозь тучи холодный месяц…»
        Перевод В. Звягинцевой

        Сквозь тучи холодный месяц
        Пробился тусклым серпом.
        С церковным кладбищем рядом
        Тихий пасторский дом.

        Над Библией мать склонилась,
        Сын тупо на свет глядит,
        Спать хочется старшей дочке,
        Младшая говорит:

        «Ах, боже, как безотрадно
        За днями тянутся дни!
        Утеха и развлеченье -
        Похороны одни».

        Бормочет мать: «Схоронили
        Всего четверых с тех пор,
        Как умер отец твой - пастор.
        Вечно ты мелешь вздор».

        Зевает старшая дочка:
        «Довольно терпеть нужду,
        Влюблен в меня граф богатый,
        Завтра к нему уйду».

        Корежится сын от смеха,
        Как будто семью дразня:
        «Есть парни, что делают деньги, -
        Выучат и меня».

        В лицо костлявому сыну
        Бросает Библию мать:
        «Разбойником ты, безбожник,
        Видно, задумал стать».

        Тут кто-то стукнул в окошко,
        Рукой им машет в тоске:
        Их мертвый отец там в черном
        Пасторском сюртуке.

        Г. Гейне
        Миниатюра Колла
        1820-е годы
        «Дождь, ветер - ну что за погода!..»
        Перевод В. Левика

        Дождь, ветер - ну что за погода!
        И, кажется, снег ко всему.
        Сижу и гляжу в окошко,
        В сырую осеннюю тьму.

        Дрожит огонек одинокий
        И словно плывет над землей.
        Старушка, держа фонарик,
        Бредет по лужам домой.

        Купила, наверное, в лавке
        Яиц и масла, муки
        И хочет старшей внучке
        На завтра спечь пирожки.

        А внучка, сонно щурясь,
        Сидит в качалке одна.
        Закрыла нежный румянец
        Волос золотая волна.

        «Они любили друг друга…»
        Перевод В. Левика

        Они любили друг друга,
        Но встреч избегали всегда.
        Они истомились любовью,
        Но их разделяла вражда.

        Они разошлись, и во сне лишь
        Им видеться было дано.
        И сами они не знали,
        Что умерли оба давно.

        «Пока изливал я вам скорбь и печали…»
        Перевод В. Левика

        Пока изливал я вам скорбь и печали,
        Вы все, безнадежно зевая, молчали,
        Но только я в рифмах заворковал,
        Наговорили вы кучу похвал.

        «Я черта позвал, он явился в мой дом…»
        Перевод В. Левика

        Я черта позвал, он явился в мой дом
        И, право же, многим меня изумил.
        Он вовсе не глуп, не уродлив, не хром,
        Напротив - изящен, любезен и мил.
        Мужчина, как говорится, в расцвете,
        Поездивший много, бывавший в свете,
        Он дипломат, он остер на язык,
        Он суть государства и церкви постиг.
        Он бледен, но в том виновата наука -
        Санскрит, и Гегель, и прочая скука.
        «Фуке^{12}^, - он сказал,  - мой любимый поэт,
        А критику,  - тут он закашлялся кстати, -
        Я отдал прабабке, дражайшей Гекате^{13}^,
        Мне больше и дела до критики нет».
        Он мой юридический дар отметил.
        Признался, что сам в юристы метил,
        Сказал, что моей благосклонностью он
        Весьма дорожит,  - и отвесил поклон.
        Спросил: не случилось ли встретиться нам
        В испанском посольстве в минувшее лето?
        И я, приглядевшись к его чертам,
        Припомнил, что мы познакомились где-то.

        «Не подтрунивай над чертом…»
        Перевод С. Маршака

        Не подтрунивай над чертом, -
        Годы жизни коротки,
        И загробные мученья,
        Милый друг, не пустяки.

        А долги плати исправно.
        Жизнь не так уж коротка, -
        Занимать еще придется
        Из чужого кошелька!

        «Дитя, мы были дети…»
        Перевод В. Гиппиуса

        Дитя, мы были дети,
        Нам весело было играть,
        В курятник забираться,
        В содому зарывшись, лежать.

        Кричали петухами.
        С дороги слышал народ
        «Кукареку» - и думал,
        Что вправду петух поет.

        Обоями ящик обили,
        Что брошен был на слом,
        И в нем поселились вместе,
        И вышел роскошный дом.

        Соседкина старая кошка
        С визитом бывала у нас.
        Мы кланялись, приседали,
        Мы льстили ей каждый раз.

        Расспрашивали о здоровье
        С заботой, с приятным лицом.
        Мы многим старым кошкам
        Твердили то же потом.

        А то, усевшись чинно,
        Как двое мудрых людей,
        Ворчали, что в наше время
        Народ был умней и честней;

        Что вера, любовь и верность
        Исчезли из жизни давно,
        Что кофе дорожает,
        А денег достать мудрено.

        Умчались детские игры,
        У мчась, не вернутся вновь
        Ни деньги, ни верность, ни вера,
        Ни время, ни жизнь, ни любовь.

        «На сердце гнет…»
        Перевод Р. Минкус

        На сердце гнет, с тоскою смутной
        Я вспоминаю старый век;
        Казалась жизнь тогда уютной
        И жил спокойно человек,

        А в наши дни везде тревога,
        Былой покой навеки стерт,
        Там, в небесах, не стало бога,
        А под землей скончался черт.

        И все так мрачно, так убого,
        Повсюду холод, гниль и муть.
        Не будь у нас любви немного,
        Нам негде было б отдохнуть.

        «Как из тучи светит месяц…»
        Перевод В. Левика

        Как из тучи светит месяц
        В темно-синей вышине,
        Так одно воспоминанье
        Где-то в сердце светит мне.

        Мы на палубе сидели,
        Гордо плыл нарядный бот.
        Над широким, вольным Рейном
        Рдел закатом небосвод.

        Я у ног прекрасной дамы,
        Зачарованный, сидел.
        На щеках ее румянцем
        Яркий луч зари блестел.

        Волны рдели, струны пели,
        Вторил арфам звонкий хор.
        Шире сердце раскрывалось,
        Выше синий влек простор.

        Горы, замки, лес и долы
        Мимо плыли, как во сне,
        И в глазах ее прекрасных
        Это все сияло мне.

        «Вчера мне любимая снилась…»
        Перевод В. Левика

        Вчера мне любимая снилась,
        Печальна, бледна и худа.
        Глаза и щеки запали,
        Былой красоты ни следа.

        Она вела ребенка,
        Другого несла на руках.
        В походке, в лице и в движеньях -
        Униженность, горе и страх.

        Я шел за ней через площадь,
        Окликнул ее за углом,
        И взгляд ее встретил, и тихо
        И горько сказал ей: «Пойдем!

        Ты так больна и несчастна,
        Пойдем же со мною, в мой дом.
        Тебя окружу я заботой,
        Своим прокормлю трудом.

        Детей твоих выведу в люди,
        Тебя ж до последнего дня
        Буду беречь и лелеять, -
        Ведь ты как дитя у меня.

        И верь, докучать я не стану,
        Любви не буду молить.
        А если умрешь, на могилу
        Приду я слезы лить».

        «Довольно! Пора мне забыть этот вздор…»
        Перевод А. К. Толстого

        Довольно! Пора мне забыть этот вздор!
        Пора мне вернуться к рассудку!
        Довольно с тобой, как искусный актер,
        Я драму разыгрывал в шутку!

        Расписаны были кулисы пестро,
        Я так декламировал страстно.
        И мантии блеск, и на шляпе перо,
        И чувства - все было прекрасно.

        Но вот, хоть уж сбросил я это тряпье,
        Хоть нет театрального хламу,
        Доселе болит еще сердце мое,
        Как будто играю я драму!

        И что я поддельною болью считал,
        То боль оказалась живая, -
        О боже! Я, раненный насмерть, играл,
        Гладиатора смерть представляя!

        «Сердце, сердце, сбрось оковы…»
        Перевод В. Левика

        Сердце, сердце, сбрось оковы
        И забудь печали гнет.
        Все прекрасный май вернет,
        Что прогнал декабрь суровый.

        Снова будут увлеченья,
        Снова будет мир хорош.
        Сердце, все, к чему ты льнешь,
        Все люби без исключенья.

        «Милый друг мой, ты влюблен…»
        Перевод 3. Морозкиной

        Милый друг мой, ты влюблен,
        Новой болью сладко ранен.
        Снова сердцем просветлен
        И рассудком отуманен.

        Ты еще хранишь секрет,
        Но влюблен ты,  - это ясно.
        Вижу я через жилет,
        Как пылает сердце страстно.

        «Хотелось, чтоб вместе мы были…»
        Перевод П. Карпа

        Хотелось, чтоб вместе мы были,
        Душа бы покой обрела,
        Да все тебя торопили,
        Ждали тебя дела.

        Твердил я, что я тебя встретил,
        Чтоб нам вовек быть вдвоем,
        А ты посмеялась над этим
        И сделала книксен при сем.

        Не ведая состраданья,
        Мою растравляла ты боль, -
        Мы даже на прощанье
        Не поцеловались с тобой.

        Ты мнила, что, в петлю толкая,
        Погубит меня твой отказ,
        Но это со мной, дорогая,
        Не в первый случается раз.

        «Фрагментарность вселенной мне что-то не нравится…»
        Перевод Т. Сильман

        Фрагментарность вселенной мне что-то не нравится,
        Придется к ученому немцу отправиться.
        Короткий расчет у него с бытием:
        К разумному все приведя сочетанию,
        Он старым шлафроком и прочим тряпьем
        Прорехи заштопает у мироздания.

        «У вас вечеринка сегодня…»
        Перевод Ал. Дейча

        У вас вечеринка сегодня,
        И дом сияет в огне,
        И твой силуэт освещенный,
        Я вижу, мелькает в окне.

        Но ты не глядишь и не видишь
        Меня в темноте под окном.
        Еще труднее заметить,
        Как сумрачно в сердце моем.

        А сердце печалью томится,
        И кровью сочится опять,
        И любит, и рвется на части.
        Но это тебе не видать.

        «Хотел бы в единое слово…»
        Перевод Л. Мея

        Хотел бы в единое слово
        Я слить мою грусть и печаль
        И бросить то слово на ветер,
        Чтоб ветер унес его вдаль.

        И пусть бы то слово печали
        По ветру к тебе донеслось,
        И пусть бы всегда и повсюду
        Оно тебе в сердце лилось!

        И если б усталые очи
        Сомкнулись под грезой ночной,
        О, пусть бы то слово печали
        Звучало во сне над тобой!

        «У тебя есть алмазы и жемчуг…»
        Перевод Н. Добролюбова

        У тебя есть алмазы и жемчуг,
        Все, что люди привыкли искать,
        Да еще есть прелестные глазки, -
        Милый друг! Чего больше желать?

        Я на эти прелестные глазки
        Выслал целую стройную рать
        Звучных песен из жаркого сердца, -
        Милый друг! Чего больше желать?

        Эти чудные глазки на сердце
        Наложили мне страсти печать;
        Ими, друг мой, меня ты сгубила…
        Милый друг! Чего больше желать?

        «Кто впервые в жизни любит…»
        Перевод В. Левика

        Кто впервые в жизни любит,
        Пусть несчастен - все ж он бог.
        Но уж кто вторично любит
        И несчастен, тот дурак.

        Я такой дурак - влюбленный
        И, как прежде, нелюбимый.
        Солнце, звезды - все смеются.
        Я смеюсь - и умираю.

        «Приснилось мне, что я господь…»
        Перевод Ал. Дейча

        Приснилось мне, что я господь,
        Венец всего творенья,
        И в небе ангелы поют
        Мои стихотворенья.

        Я объедаюсь день и ночь
        Вареньем, пирогами,
        Ликеры редкостные пью
        И незнаком с долгами.

        Но мне тоскливо без земли,
        Как будто я за бортом,
        Не будь я милосердный бог,
        Я сделался бы чертом.

        «Эй ты, архангел Гавриил,
        Посланец быстроногий!
        Эвгена, друга моего^{14}^,
        Тащи ко мне в чертоги.

        Его за книгой не ищи, -
        Вино милей, чем книги,
        У «Фрейлейн Мейер» он сидит
        Скорей, чем у Ядвиги^{15}^».

        Архангел крыльями взмахнул,
        Полет к земле направил,
        Он друга моего схватил,
        Ко мне тотчас доставил.

        «Ну, что ты скажешь про меня?
        Вот сделался я богом,
        Недаром в юности моей
        Я так мечтал о многом.

        Творю я чудо каждый день
        В капризе прихотливом.
        Сегодня, например, Берлин
        Я сделаю счастливым.

        Раскрою камни мостовой
        Рукою чудотворной,
        И в каждом камне пусть лежит
        По устрице отборной.

        С небес польет лимонный сок,
        Как будто над бассейном.
        Упиться сможете вы все
        Из сточных ям рейнвейном.

        Берлинцы - мастера пожрать,
        И в счастии непрочном
        Бегут судейские чины
        К канавам водосточным.

        Поэты все благодарят
        За пищу даровую,
        А лейтенанты-молодцы,
        Знай, лижут мостовую.

        Да, лейтенанты - молодцы,
        И даже юнкер знает,
        Что каждый день таких чудес
        На свете не бывает».

        «Из мрака дома выступают…»
        Перевод В. Левика

        Из мрака дома выступают,
        Подобны виденьям ночным.
        Я, в плащ закутавшись, молча
        Иду, нетерпеньем томим.

        Гудят часы на башне.
        Двенадцать! Уж, верно, давно,
        Томясь нетерпеньем счастливым,
        Подруга смотрит в окно.

        А месяц, мой провожатый,
        Мне светит прямо в лицо,
        И весело с ним я прощаюсь,
        Взбегая к ней на крыльцо.

        «Спасибо, мой верный товарищ,
        За то, что светил мне в пути!
        Теперь я тебя отпускаю,
        Теперь другим посвети!

        И если где-то влюбленный
        Блуждает, судьбу кляня,
        Утешь его, как, бывало,
        Умел ты утешить меня».

        «И если ты станешь моей женой…»
        Перевод В. Левика

        И если ты станешь моей женой,
        Все кумушки лопнут от злости.
        То будет не жизнь, а праздник сплошной -
        Подарки, театры и гости.

        Ругай меня, бей - на все я готов,
        Мы брань прекратим поцелуем.
        Но если моих не похвалишь стихов,
        Запомни: развод неминуем!

        «К твоей груди белоснежной…»
        Перевод В. Левика

        К твоей груди белоснежной
        Я головою приник,
        И тайно могу я подслушать,
        Что в сердце твоем в этот миг.

        Трубят голубые гусары,
        В ворота въезжают толпой,
        И завтра мою дорогую
        Гусар уведет голубой.

        Но это случится лишь завтра,
        А нынче придешь ты ко мне,
        И я в твоих объятьях
        Блаженствовать буду вдвойне.

        «Трубят голубые гусары…»
        Перевод В. Левика

        Трубят голубые гусары,
        Прощаются с нами, трубя,
        И вот я пришел, дорогая,
        И розы принес для тебя.

        Беда с военным народом, -
        Устроили нам кутерьму!
        Ты даже свое сердечко
        Сдала на постой кой-кому.

        «Я и сам в былые годы…»
        Перевод Л. Мея

        Я и сам в былые годы
        Перенес любви невзгоды,
        Я и сам сгорал не раз;
        Но дрова все дорожают -
        Искры страсти угасают…
        Ма foi![2 - Клянусь! (франц.)] - и в добрый час.

        Поняла?.. Отри же слезы;
        Прогони смешные грезы
        Вместе с глупою тоской;
        Будь похожа на живую
        И забудь любовь былую -
        Ма foi!  - хоть бы со мной.

        «Понимал я вас превратно…»
        Перевод П. Карпа

        Понимал я вас превратно,
        Был для вас непостижим,
        А теперь уж все понятно, -
        Оба в мусоре лежим.

        «Кричат, негодуя, кастраты…»
        Перевод С. Маршака

        Кричат, негодуя, кастраты,
        Что я не так пою.
        Находят они грубоватой
        И низменной песню мою.

        Но вот они сами запели
        На свой высокий лад,
        Рассыпали чистые трели
        Тончайших стеклянных рулад.

        И, слушая вздохи печали,
        Стенанья любовной тоски,
        Девицы и дамы рыдали,
        К щекам прижимая платки.

        «На бульварах Саламанки…»
        Перевод В. Левика

        На бульварах Саламанки^{16}^
        Воздух свежий, благовонный.
        Там весной во мгле вечерней
        Я гуляю с милой донной.

        Стройный стан обвив рукою
        И впивая нежный лепет,
        Пальцем чувствую блаженным
        Гордой груди томный трепет.

        Но шумят в испуге липы,
        И ручей внизу бормочет,
        Словно чем-то злым и грустным
        Отравить мне сердце хочет.

        «Ах, синьора, чует сердце,
        Исключен я буду скоро.^{17}^
        По бульварам Саламанки
        Не гулять уж нам, синьора».

        «Вот сосед мой, дон Энрикес…»
        Перевод В. Левика

        Вот сосед мой дон Энрикес^{18}^,
        Саламанских дам губитель.
        Только стенка отделяет
        От меня его обитель.

        Днем гуляет он, красоток
        Обжигая гордым взглядом.
        Вьется ус, бряцают шпоры,
        И бегут собаки рядом.

        Но в прохладный час вечерний
        Он сидит, мечтая, дома,
        И в руках его - гитара,
        И в груди его - истома.

        И как хватит он по струнам,
        Как задаст им, бедным, жару!
        Чтоб тебе холеру в брюхо
        За твой голос и гитару!

        «Смерть - это ночь, прохладный сон…»
        Перевод В. Левика

        Смерть - это ночь, прохладный сон,
        А жизнь - тяжелый, душный день.
        Но смерилось, дрема клонит,
        Я долгим днем утомлен.

        Я сплю - и липа шумит в вышине,
        На липе соловей поет,
        И песня исходит любовью, -
        Я слушаю даже во сне.

        Донна Клара
        Перевод В. Левика

        ^{19}^
        В сад, ночной прохлады полный,
        Дочь алькальда молча сходит.
        В замке шум веселый пира,
        Слышен трубный гул из окон.

        «Как наскучили мне танцы,
        Лести приторной восторги,
        Эти рыцари, что Клару
        Пышно сравнивают с солнцем!

        Все померкло, чуть предстал он
        В лунном свете предо мною -
        Тот, чьей лютне я внимала
        В полночь темную с балкона.

        Как стоял он, горд и строен.
        Как смотрел блестящим взором,
        Благородно бледен ликом,
        Светел, как святой Георгий!»

        Так мечтала донна Клара,
        Опустив глаза безмолвно.
        Вдруг очнулась - перед нею
        Тот прекрасный незнакомец.

        Сладко ей бродить с любимым,
        Сладко слушать пылкий шепот!
        Ласков ветер шаловливый,
        Точно в сказке, рдеют розы.

        Точно в сказке, рдеют розы,
        Дышат пламенем любовным.
        «Что с тобой, моя подруга?
        Как твои пылают щеки!»

        «Комары кусают, милый!
        Ночью нет от них покоя,
        Комаров я ненавижу,
        Как евреев длинноносых».

        «Что нам комары, евреи!» -
        Улыбаясь, рыцарь молвит.
        Опадает цвет миндальный,
        Будто льется дождь цветочный,

        Будто льется дождь цветочный,
        Ароматом полон воздух.
        «Но скажи, моя подруга,
        Хочешь быть моей до гроба?»

        «Я твоя навеки, милый,
        В том клянусь я сыном божьим,
        Претерпевшим от коварства
        Кровопийц - евреев злобных».

        «Что нам божий сын, евреи!» -
        Улыбаясь, рыцарь молвит.
        Дремлют лилии, белея
        В волнах света золотого.

        В волнах света золотого
        Грезят, глядя вверх, на звезды.
        «Но скажи, моя подруга,
        Твой правдив обет пред богом?»

        «Милый, нет во мне обмана,
        Как в моем роду высоком
        Нет ни крови низких мавров,
        Ни еврейской грязной крови».

        «Брось ты мавров и евреев!» -
        Улыбаясь, рыцарь молвит
        И уводит дочь алькальда
        В сумрак лиственного грота.

        Так опутал он подругу
        Сетью сладостной, любовной,
        Кратки речи, долги ласки,
        И сердцам от счастья больно.

        Неумолчным страстным гимном
        Соловей их клятвам вторит.
        Пляшут факельную пляску
        Светляки в траве высокой.

        Но стихают в гроте звуки,
        Дремлет сад, и лишь порою
        Слышен мудрых миртов шепот
        Или вздох смущенной розы.

        Вдруг из замка загремели
        Барабаны и валторны,
        И в смятенье донна Клара,
        Пробудясь, вскочила с ложа.

        «Я должна идти, любимый,
        Но теперь открой мне, кто ты?
        Назови свое мне имя,
        Ты скрывал его так долго!»

        И встает с улыбкой рыцарь,
        И целует пальцы донны,
        И целует лоб и губы,
        И такое молвит слово:

        «Я, сеньора, ваш любовник,
        А отец мой - муж ученый,
        Знаменитый мудрый рабби
        Израэль из Сарагосы».

        СЕВЕРНОЕ МОРЕ
        (1825-1826)

        Цикл первый

        Коронование
        Перевод В. Левика

        Вы, песни, вы, мои добрые песни!
        Проснитесь, проснитесь! Наденьте доспехи!
        Велите трубам греметь
        И высоко на щите боевом
        Мою красавицу поднимите -
        Ту, кто отныне в моей душе
        Будет единовластной царицей!

        Слава тебе, молодая царица!

        С державного солнца
        Сорву я блестящий покров золотой,
        Сплету из него диадему
        Для освященной твоей головы.
        От зыбких лазурных небесных завес
        Отрежу кусок драгоценного шелка, -
        Подобно мантии царской,
        Накину его на плечи твои.
        Я дам тебе свиту из строгих,
        В тугой корсет облеченных сонетов,
        Из гордых терцин и восторженных стансов.
        Гонцами будут мои остроты,
        Мой юмор - твоим герольдом с невольной
        Слезою горького смеха в гербе.
        А сам я, моя царица,
        Я преклоню пред тобой колени
        И на подушке из красной парчи
        Тебе поднесу
        Остаток рассудка,
        Который у бедного певца
        Только из жалости не был отнят
        Твоей предшественницей на троне.

        Сумерки
        Перевод М. Михайлова

        На бледном морском берегу
        Сидел одинок я и грустно-задумчив.
        Все глубже спускалось солнце, бросая
        Багровый свой свет полосами
        По водной равнине,
        И беглые, дальние волны,
        Приливом гонимые,
        Шумно и пенясь бежали
        К берегу ближе и ближе.
        В чудном их шуме
        Слышался шепот и свист,
        Смех и роптанье,
        Вздохи, и радостный гул, и порой
        Тихо-заветное,
        Будто над детскою люлькою, пенье…
        И мне казалось,
        Слышу я голос забытых преданий,
        Слышу старинные чудные сказки -
        Те, что когда-то ребенком
        Слыхал от соседних детей,
        Как все мы, бывало,
        Вечером летним теснимся
        Послушать тихих рассказов
        На ступеньках крыльца,
        И чутко в нас бьется
        Детское сердце,
        И с любопытством глядят
        Умные детские глазки;
        А взрослые девушки
        Из-за душистых цветочных кустов
        Глядят через улицу в окна…
        На розовых лицах улыбка,
        И месяц их облил сияньем.

        Закат солнца
        Перевод М. Михайлова

        Огненно-красное солнце уходит
        В далеко волнами шумящее,
        Серебром окаймленное море;
        Воздушные тучки, прозрачны и алы,
        Несутся за ним; а напротив,
        Из хмурых осенних облачных груд,
        Грустным и мертвенно-бледным лицом
        Смотрит луна; а за нею,
        Словно мелкие искры,
        В дали туманной
        Мерцают звезды.

        Некогда в небе сияли,
        В брачном союзе,
        Луна-богиня и Солнце-бог;
        А вкруг их роились звезды,
        Невинные дети-малютки.

        Но злым языком клевета зашипела,
        И разделилась враждебно
        В небе чета лучезарная.

        И нынче днем в одиноком величии
        Ходит понебу солнце,
        За гордый свой блеск
        Много молимое, много воспетое
        Гордыми, счастьем богатыми смертными.
        А ночью
        По небу бродит луна,
        Бедная мать,
        Со своими сиротками-звездами,
        Нема и печальна…
        И девушки любящим сердцем
        И кроткой душою поэты
        Ее встречают
        И ей посвящают
        Слезы и песни.

        Женским незлобивым сердцем
        Все еще любит луна
        Красавца мужа
        И под вечер часто,
        Дрожащая, бледная,
        Глядит потихоньку из тучек прозрачных,
        И скорбным взглядом своим провожает
        Уходящее солнце,
        И, кажется, хочет
        Крикнуть ему: «Погоди!
        Дети зовут тебя!»
        Но упрямое солнце
        При виде богини
        Вспыхнет багровым румянцем
        Скорби и гнева
        И беспощадно уйдет на свое одинокое,
        Влажно-холодное ложе.

        Так-то шипящая злоба
        Скорбь и погибель вселила
        Даже средь вечных богов,
        И бедные боги
        Грустно проходят по небу
        Свой путь безутешный
        И бесконечный,
        И смерти им нет, и влачат они вечно
        Свое лучезарное горе.

        Так мне ль - человеку,
        Низко поставленному,
        Смертью одаренному, -
        Мне ли роптать на судьбу?

        Ночь на берегу
        Перевод М. Михайлова

        Ночь холодна и беззвездна;
        Море кипит, и над морем,
        Набрюхе лежа,
        Неуклюжий северный ветер
        Таинственным,
        Прерывисто-хриплым
        Голосом с морем болтает,
        Словно брюзгливый старик,
        Вдруг разгулявшийся в тесной беседе…
        Много у ветра рассказов -
        Много безумных историй,
        Сказок богатырских, смешных до уморы,
        Норвежских саг стародавних…
        Порой средь рассказа,
        Далеко мрак оглашая,
        Он вдруг захохочет
        Или начнет завывать
        Заклятья из Эдды^{20}^и руны,
        Темно-упорные, чаро-могучие…
        И моря белые чада тогда
        Высоко скачут из волн и ликуют,
        Хмельны разгулом.

        Меж тем по волной омоченным пескам
        Плоского берега
        Проходит путник,
        И сердце кипит в нем мятежней
        И волн и ветра.
        Куда он ни ступит,
        Сыплются искры, трещат
        Пестрых раковин кучки…
        И, серым плащом своим кутаясь,
        Идет он быстро
        Средь грозной ночи.
        Издали манит его огонек,
        Кротко, приветно мерцая
        В одинокой хате рыбачьей.

        На море брат и отец,
        И одна-одинешенька в хате
        Осталась дочь рыбака -
        Чудно-прекрасная дочь рыбака.
        Сидит перед печью она и внимает
        Сладостно-вещему,
        Заветному пенью
        В котле кипящей воды,
        И в пламя бросает
        Трескучий хворост,
        И дует на пламя…
        И в трепетно-красном сиянье
        Волшебно-прекрасны
        Цветущее личико
        И нежное белое плечико,
        Так робко глядящее
        Из-под грубой серой сорочки,
        И хлопотливая ручка-малютка…
        Ручкой она поправляет
        Пеструю юбочку
        На стройных бедрах.

        Но вдруг распахнулась дверь,
        И в хижину входит
        Ночной скиталец.
        С любовью он смотрит
        На белую, стройную девушку,
        И девушка трепетно-робко
        Стоит перед ним - как лилея,
        От ветра дрожащая.
        Он, наземь бросает свой плащ,
        А сам смеется
        И говорит:

        «Видишь, дитя, как я слово держу!
        Вот и пришел, и со мною пришло
        Старое время, как боги небесные
        Сходили к дщерям людским,
        И дщерей людских обнимали,
        И с ними рождали
        Скипетроносных царей и героев,
        Землю дививших.
        Впрочем, дитя, моему божеству
        Не изумляйся ты много!
        Сделай-ка лучше мне чаю - да с ромом!
        Ночь холодна; а в такую погоду
        Зябнем и мы,
        Вечные боги,  - и ходим потом
        С наибожественным насморком
        И с кашлем бессмертным!»

        Буря
        Перевод В. Левика

        Беснуется буря,
        Бичует волны,
        А волны ревут и встают горами,
        И ходят, сшибаясь и пенясь от злобы,
        Их белые водяные громады,
        И наш кораблик на них с трудом
        Взбирается, задыхаясь,
        И вдруг обрушивается вниз,
        В широко разверстую черную пропасть.

        О море!
        Мать красоты, рожденной из пены!
        Праматерь любви, пощади меня!
        Уже порхает, чуя труп,
        Подобная призраку белая чайка,
        И точит клюв о дерево мачты,
        И жаждет скорей растерзать мое сердце -
        То сердце, в котором звучат песнопенья
        Во славу дочери твоей,
        То сердце, что внук твой, маленький плут,
        Избрал своей игрушкой.

        Напрасны мольбы и стенанья!
        Мой крик пропал в завыванье бури,
        Средь оргии бесноватых звуков,
        Средь воя, грохота, рева и свиста
        Сражающихся ветров и волн.
        Но странно, сквозь этот гул я слышу
        Мелодию сумрачной дикой песни,
        Пронзающей, разрывающей душу, -
        И я узнаю этот голос.
        На дальнем шотландском берегу,
        Над вечно шумящим прибоем,
        На древнем утесе высится замок,
        И там, у сводчатого окошка,
        Стоит больная прекрасная женщина,
        Почти прозрачна, бледна, как мрамор,
        На лютне играет она и поет,
        И развевает соленый ветер
        Ее волнистые длинные кудри
        И далеко в шумящее море
        Уносит ее непонятную песню.

        Морская тишь
        Перевод М. Михайлова

        Тишь и солнце! Свет горячий
        Обнял водные равнины,
        И корабль златую влагу
        Режет следом изумрудным.

        У руля лежит на брюхе
        И храпит усталый боцман;
        Парус штопая, у мачты
        Приютился грязный юнга.

        Щеки пышут из-под грязи;
        Рот широкий, как от боли,
        Стиснут; кажется, слезами
        Брызнут вдруг глаза большие.

        Капитан его ругает,
        Страшно топая ногами…
        «Как ты смел - скажи, каналья!
        Как ты смел стянуть селедку?»

        Тишь и гладь! Со дна всплывает
        Рыбка-умница; на солнце
        Греет яркую головку
        И играет резвым плесом.

        Но стрелой из поднебесья
        Чайка падает на рыбку -
        И с добычей в жадном клюве
        Снова в небе исчезает.

        Очищение
        Перевод П. Вейнберга

        Останься ты на дне глубоком моря,
        Безумный сон,
        Ты, часто так ночной порою
        Неверным счастием терзавший душу мне
        И даже в светлый день теперь грозящий
        Мне, будто привидение морское, -
        Останься там, на дне, навеки.
        И брошу я к тебе на дно
        Всю грусть мою и все грехи мои,
        И с погремушками колпак дурацкий,
        Звеневший долго так на голове моей,
        И лицемерия змеиный,
        Коварный, ледяной покров,
        Давивший долго так мне душу,
        Больную душу,
        Все отрицавшую - и ангелов и бога,
        Безрадостную душу.
        Гой-го! Гой-го! Уж ветер поднялся…
        Вверх парус! Вздулся он и вьется!
        И по водам коварно-тихим
        Летит корабль, и ликований
        Полна освобожденная душа!

        Мир
        Перевод П. Карпа

        Высоко в небе стояло солнце,
        Окруженное белыми облаками.
        На море было тихо,
        И я, размышляя, лежал у штурвала.
        Я размышлял, и - отчасти въявь,
        Отчасти во сне - я видел Христа,
        Спасителя мира.
        В легких белых одеждах,
        Огромный, он шел
        По земле и воде;
        Голова его уходила в небо,
        А руки благословляли
        Земли и воды;
        Сердцем в его груди
        Было солнце -
        Красное, пылающее солнце;
        И это красное, пылающее солнце-сердце
        Лило вниз благодатные лучи
        И нежный, ласковый свет,
        Озаряя и согревая
        Земли и воды.

        Плыл торжественный звон,
        И казалось, лебеди в упряжи из роз
        Тянули скользящий корабль,
        Тянули к зеленому берегу,
        Где в высоко возносящемся городе
        Живут люди.

        О чудо покоя! Что за тихий город!
        Не слышно глухого шума
        Говорливых тяжелых ремесел,
        И по чистым звенящим улицам
        Бродят люди, одетые в белое,
        С пальмовыми ветками в руках,
        И когда встречаются двое -
        Проникновенно глядят друг на друга,
        И, трепеща от любви и сладкого самоотречения,
        Целуют друг друга,
        И глядят вверх -
        На солнечное сердце Спасителя,
        Миротворно и радостно льющее вниз
        Красную кровь,
        И, трижды блаженные, восклицают:
        «Хвала Иисусу Христу!»

        О, если б такое ты выдумать мог,
        Чего бы ты не дал за это,
        Мой милый!
        Ты, немощный плотью и духом
        И сильный одною лишь верой.
        Не мудрствуя, ты почитаешь троицу
        И по утрам лобызаешь крест,
        И мопса, и ручку высокой твоей патронессы.
        Святость твоя возвышает тебя. Сперва - надворный советник,
        Потом - советник юстиции
        И, наконец,  - правительственный советник
        В богобоязненном городе,
        Где песок и где вера цветет
        И терпеливые воды священной Шпрее
        Моют души и чай разбавляют.

        О, если б такое ты выдумать мог,
        Мой милый!
        Ты занял бы лучшее место на рынке;
        Глаза твои, сладкие и мигающие,
        Являли бы только покорность и благость;
        И высокопоставленная особа,
        Восхищенная и ублаженная,
        Молясь, опускалась бы вместе с тобой на колени.
        В ее глазах, излучающих счастье,
        Ты читал бы к жалованью прибавку
        В сотню талеров прусских
        И, руки складывая, бормотал бы:
        «Хвала Иисусу Христу!»

        Цикл второй

        Слава морю
        Перевод В. Левика

        Таласса! Таласса!^{21}^
        Славлю тебя, о вечное море!
        Десять тысяч раз тебя славлю
        Ликующим сердцем,
        Как некогда славили десять тысяч
        Бесстрашных эллинских сердец,
        Не сдавшихся в бедах,
        Стремящихся к родине,
        Прославленных миром солдатских сердец.

        Бурлило, вздымалось
        И пенилось море.
        Струило солнце на темные волны
        Играющий алыми розами свет,
        И сотни встревоженных чаек
        Метались над морем и громко кричали.
        Но птичий гомон, и звон щитов,
        И конский топот и ржанье -
        Все заглушал победный клич:
        «Таласса! Таласса!»

        Славлю тебя, о вечное море!
        Твой шум для меня - точно голос отчизны.
        Как детские сны, причудливой зыбью
        Сверкает ширь твоих вольных владений.
        И в памяти оживают вновь
        Игрушки милого пестрого детства:
        Рождественские подарки под елкой,
        Багряные рощи коралловых рифов,
        И жемчуг, и золотые рыбки
        Все то, что тайно ты хранишь
        На дне, в кристально-светлых чертогах.

        О, как я грустил, одинок, на чужбине!
        Подобно цветку в ботанической папке,
        Засохло сердце в моей груди.
        Я был как больной, всю долгую зиму
        Запертый в темном больничном покое.
        И вдруг я выпущен на волю:
        Передо мной ослепительно ярко
        Сверкает зеленью солнечный май,
        Шепчутся яблони в белых уборах,
        Из зелени юные смотрят цветы,
        Подобно пестрым душистым глазам, -
        Все дышит, смеется, благоухает,
        И в небе синем щебечут птицы.
        Таласса! Таласса!

        О храброе в отступлениях сердце!
        Как часто, постыдно часто
        Тебя побеждали дикарки Севера!
        Их властные большие глаза
        Метали огненные стрелы,
        Их остро отточенные слова
        Раскалывали грудь на части,
        Каракули писем гвоздями вонзались
        В мой бедный оглушенный мозг.
        Напрасно я закрывался щитом;
        Свистели стрелы, гремели удары, -
        И наконец я отступил
        Под натиском диких северянок.
        Я к морю бежал от них, и теперь,
        Свободно дыша, я приветствую море,
        Спасительное, прекрасное море, -
        Таласса! Таласса!

        Кораблекрушение
        Перевод Ф. Тютчева

        Надежда и любовь - все, все погибло!
        И сам я, бледный обнаженный труп,
        Изверженный сердитым морем,
        Лежу на берегу,
        На диком, голом берегу!
        Передо мной - пустыня водяная,
        За мной лежат и горе и беда,
        А надо мной бредут лениво тучи,
        Уродливые дщери неба!
        Они в туманные сосуды
        Морскую черпают волну,
        И с ношей вдаль, усталые, влекутся,
        И снова выливают в море!
        Нерадостный и бесконечный труд!
        И суетный, как жизнь моя!..
        Волна шумит, морская птица стонет!
        Минувшее повеяло мне в душу -
        Былые сны, потухшие виденья,
        Мучительно-отрадные, встают!
        Живет на Севере жена!
        Прелестный образ, царственно-прекрасный!
        Ее, как пальма, стройный стан
        Обхвачен белой сладострастной тканью;
        Кудрей роскошных темная волна,
        Как ночь богов блаженных, льется
        С увенчанной косами головы
        И в легких кольцах тихо веет
        Вкруг бледного, умильного лица;
        И из умильно-бледного лица
        Отверсто-пламенное око -
        Как черное сияет солнце!
        О черно-пламенное солнце!
        О, сколько, сколько раз в лучах твоих
        Я пил восторга дикий пламень,
        И пил, и млел, и трепетал, -
        И с кротостью небесно-голубиной
        Твои уста улыбка обвевала,
        И гордо-милые уста
        Дышали тихими, как лунный свет, речами
        И сладкими, как запах роз…
        И дух во мне, оживши, воскрылялся
        И к солнцу, как орел, парил!
        Молчите, птицы, не шумите, волны,
        Все, все погибло - счастье и надежда,
        Надежда и любовь!.. Я здесь один -
        На дикий брег заброшенный грозою -
        Лежу простерт - и рдеющим лицом
        Сырой песок морской пучины рою!

        Песнь океанид
        Перевод М. Михайлова

        ^{22}^
        Меркнет вечернее море,
        И одинок, со своей одинокой душой,
        Сидит человек на пустом берегу
        И смотрит холодным,
        Мертвенным взором
        Ввысь, на далекое,
        Холодное, мертвое небо
        И на широкое море,
        Волнами шумящее.
        И по широкому,
        Волнами шумящему морю
        Вдаль, как пловцы воздушные,
        Несутся вздохи его -
        И к нему возвращаются, грустны;
        Закрытым нашли они сердце,
        Куда пристать хотели…
        И громко он стонет, так громко,
        Что белые чайки
        С песчаных гнезд подымаются
        И носятся с криком над ним…
        И он говорит им, смеясь:

        «Черноногие птицы!
        На белых крыльях над морем вы носитесь;
        Кривым своим клювом
        Пьете воду морскую;
        Жрете ворвань и мясо тюленье…
        Горька ваша жизнь, как и пища!
        А я, счастливец, вкушаю лишь сласти:
        Питаюсь сладостным запахом розы,
        Соловьиной невесты,
        Вскормленной месячным светом;
        Питаюсь еще сладчайшими
        Пирожками с битыми сливками;
        Вкушаю и то, что слаще всего, -
        Сладкое счастье любви
        И сладкое счастье взаимности!

        Она любит меня! Она любит меня!
        Прекрасная дева!
        Теперь она дома, в светлице своей, у окна,
        И смотрит в вечерний сумрак -
        Вдаль, на большую дорогу,
        И ждет и тоскует по мне - ей-богу!
        Но тщетно и ждет и вздыхает…
        Вздыхая, идет она в сад,
        Гуляет по саду
        Среди ароматов, в сиянье луны,
        С цветами ведет разговор
        И им говорит про меня:
        Как я - ее милый - хорош,
        Как мил и любезен,  - ей-богу!
        Потом и в постели, во сне, перед нею,
        Даря ее счастьем, мелькает
        Мой милый образ;
        И даже утром, за кофе, она
        На бутерброде блестящем
        Видит мой лик дорогой
        И страстно съедает его - ей-богу!»

        Так он хвастает долго,
        И порой раздается над ним,
        Словно насмешливый хохот,
        Крик порхающих чаек.
        Вот наплывают ночные туманы;
        Месяц, желтый, как осенью лист,
        Грустно сквозь сизое облако смотрит…
        Волны морские встают и шумят…
        И из пучины шумящего моря
        Грустно, как ветра осеннего стон,
        Слышится пенье:
        Океаниды поют,
        Милосердые, чудные девы морские…
        И слышнее других голосов
        Ласковый голос
        Сереброногой супруги Пелея…^{23}^
        Океаниды уныло поют:

        «Безумец! безумец! Хвастливый безумец,
        Скорбью истерзанный!
        Убиты надежды твои,
        Игривые дети души,
        И сердце твое - словно сердце Ниобы -
        Окаменело от горя.^{24}^
        Сгущается мрак у тебя в голове,
        И вьются средь этого мрака,
        Как молнии, мысли безумные!
        И хвастаешь ты от страданья!
        Безумец! безумец! Хвастливый безумец!
        Упрям ты, как древний твой предок,
        Высокий титан, что похитил
        Небесный огонь у богов
        И людям принес его,
        И, коршуном мучимый,
        К утесу прикованный,
        Олимпу грозил, и стонал, и ругался
        Так, что мы слышали голос его
        В лоне глубокого моря
        И с утешительной песнью
        Вышли из моря к нему.
        Безумец! безумец! Хвастливый безумец!
        Ты ведь бессильней его,
        И было б умней для тебя
        Влачить терпеливо
        Тяжелое бремя скорбей -
        Влачить его долго, так долго,
        Пока и Атлас не утратит терпенья
        И тяжкого мира не сбросит с плеча
        В ночь без рассвета!»

        Долго так пели в пучине
        Милосердые, чудные девы морские.
        Но зашумели грознее валы,
        Пение их заглушая;
        В тучах спрятался месяц; раскрыла
        Черную пасть свою ночь…
        Долго сидел я во мраке и плакал.

        Боги Греции
        Перевод М. Михайлова

        Полный месяц! в твоем сиянье,
        Словно текучее золото,
        Блещет море.
        Кажется, будто волшебным слияньем
        Дня с полуночною мглою одета
        Равнина песчаного берега.
        А по ясно-лазурному,
        Беззвездному небу
        Белой грядою плывут облака,
        Словно богов колоссальные лики
        Из блестящего мрамора.

        Не облака это! нет!
        Это сами они -
        Боги Эллады,
        Некогда радостно миром владевшие,
        А ныне в изгнанье и в смертном томленье,
        Как призраки, грустно бродящие
        По небу полночному.
        Благоговейно, как будто объятый
        Странными чарами, я созерцаю
        Средь пантеона небесного
        Безмолвно-торжественный,
        Тихий ход исполинов воздушных.
        Вот Кронион^{25}^, надзвездный владыка!
        Белы как снег его кудри -
        Олимп потрясавшие, чудные кудри;
        В деснице он держит погасший перун;
        Скорбь и невзгода
        Видны в лице у него;
        Но не исчезла и старая гордость.
        Лучше было то время, о Зевс!
        Когда небесно тебя услаждали
        Нимфы и гекатомбы!
        Но не вечно и боги царят:
        Старых теснят молодые и гонят,
        Как некогда сам ты гнал и теснил
        Седого отца и титанов,
        Дядей своих, Юпитер-Паррицида^{26}^!
        Узнаю и тебя,
        Гордая Гера!
        Не спаслась ты ревнивой тревогой,
        И скипетр достался другой,
        И ты не царица уж в небе;
        И неподвижны твои
        Большие очи,
        И немощны руки лилейные,
        И месть бессильна твоя
        К богооплодотворенной деве
        И к чудотворцу - божию сыну.
        Узнаю и тебя, Паллада-Афина!
        Эгидой своей и премудростью
        Спасти не могла ты
        Богов от погибели.
        И тебя, и тебя узнаю, Афродита!
        Древле златая! ныне серебряная!
        Правда, все так же твой пояс
        Прелестью дивной тебя облекает;
        Но втайне страшусь я твоей красоты,
        И если б меня осчастливить ты вздумала
        Лаской своей благодатной,
        Как прежде счастливила
        Иных героев,  - я б умер от страха!
        Богинею мертвых мне кажешься ты,
        Венера-Либитина^{27}^!
        Не смотрит уж с прежней любовью
        Грозный Арей на тебя.
        Печально глядит
        Юноша Феб-Аполлон.
        Молчит его лира,
        Весельем звеневшая
        За ясной трапезой богов.
        Еще печальнее смотрит
        Гефест хромоногий!
        И точно, уж век не сменять ему Гебы,
        Не разливать хлопотливо
        Сладостный нектар в собранье небесном.
        Давно умолк
        Немолчный смех олимпийский.

        Я никогда не любил вас, боги!
        Противны мне греки,
        И даже римляне мне ненавистны.
        Но состраданье святое и горькая жалость
        В сердце ко мне проникают,
        Когда вас в небе я вижу,
        Забытые боги,
        Мертвые, ночью бродящие тени,
        Туманные, ветром гонимые, -
        И только помыслю, как дрянны
        Боги, вас победившие,
        Новые, властные, скучные боги,
        Хищники в овечьей шкуре смиренья,
        То берет меня мрачная злоба:
        Сокрушить мне хочется новые храмы,
        Биться за вас, старые боги,
        За вас и за вашу амвросическую правду,
        И к вашим вновь возведенным
        Алтарям припасть и молиться
        В слезах, воздевая руки.^{28}^
        Старые боги! всегда вы, бывало,
        В битвах людских принимали
        Сторону тех, кто одержит победу.
        Великодушнее вас человек,
        И в битвах богов я беру
        Сторону вашу,
        Побежденные боги!

        Так говорил я,
        И покраснели заметно
        Бледные облачные лики,
        И на меня посмотрели
        Умирающим взором,
        Преображенные скорбью,
        И вдруг исчезли.
        Месяц скрылся
        За темной, темною тучей;
        Задвигалось море,
        И просияли победно на небе
        Вечные звезды.

        Вопросы
        Перевод Ю. Очиченко

        У моря, ночного пустынного моря,
        Юноша странный стоит,
        Тоска в его сердце, в мозгу - сомненья,
        И губы шепчут волнам печально:

        «О волны, откройте мне вечную тайну,
        Откройте мне тайну жизни,
        Решите загадку, что мучила столько голов -
        Голов в париках, ермолках, чалмах и беретах,
        И сотни тысяч других, что ищут ответа и сохнут.
        Скажите, что есть человек?
        Откуда пришел он? Куда он идет?
        И кто живет в вышине, на далеких сверкающих звездах?»

        Бормочут волны одно и то же,
        Бушует ветер, бегут облака,
        Глядят безучастно и холодно звезды,
        А он, дурак, ожидает ответа.

        В гавани
        Перевод П. Карпа

        Счастлив моряк, достигший гавани,
        Оставивший позади море и бури
        И ныне мирно сидящий в тепле,
        В винном погребе бременской ратуши.

        Как все же уютно и мило
        В стакане вина отражается мир!
        И как лучезарно вливается микрокосм
        В томимое жаждой сердце.
        Все я вижу в стакане:
        Историю древних и новых народов,
        Турок и греков, Ганса и Гегеля^{29}^,
        Лимонные рощи и вахтпарады,
        Берлин и Шильду, Тунис и Гамбург,
        И главное - вижу лицо моей милой,
        Ангельский лик в золотом рейнвейне.

        О, как хороша, как хороша ты, любимая!
        Ты прекрасна, как роза,
        Но не роза Шираза,
        Возлюбленная соловья, воспетая Гафизом,
        Но не роза Сарона,
        Священнопурпурная, восхваленная пророком, -
        Ты - как роза винного погреба в Бремене!
        Это роза из роз, -
        Чем старше она, тем пышнее,
        Ее аромат небесный меня восхищает,
        Меня вдохновляет, меня опьяняет,
        Не схвати меня за волосы хозяин
        Винного погреба в Бремене,
        Полетел бы я кувырком.

        Славный малый! Сидели мы рядом
        И пили, как братья,
        Рассуждали о самых высоких материях,
        И вздыхали, и обнимали друг друга.
        Он возвратил меня к вере в любовь,
        Я пил за здоровье злейших моих врагов,
        Я всех ничтожных поэтов простил,
        Как простят когда-нибудь меня самого,
        Я плакал от умиленья - и наконец
        Предо мною разверзлись райские врата,
        Где двенадцать апостолов, двенадцать огромных бочек,
        Проповедуют молча, но вполне понятно
        Для всех народов.

        Вот настоящие люди!
        На вид невзрачные, в дубовых камзолах,
        Внутри они прекраснее и светлее,
        Чем самые гордые левиты храма,
        Чем царедворцы и телохранители Ирода,
        Одетые в пурпур и украшенные золотом.
        Ведь я же всегда говорил:
        Не среди заурядных людей,
        А в самом избранном обществе
        Пребывает небесный владыка.
        Аллилуйя! Как нежно меня обвевают
        Вефильские^{30}^пальмы,
        Как ароматны мирты Хеврона^{31}^,
        Как шумит Иордан, шатаясь от радости,
        И моя бессмертная душа шатается,
        И я шатаюсь, и меня, шатаясь,
        По лестнице поднимает к дневному свету
        Добрый хозяин винного погреба в Бремене.

        О добрый хозяин винного погреба в Бремене,
        Ты видишь, на крышах домов сидят
        И поют пьяные ангелы,
        Солнце, пылающее там, наверху,
        Это красный от пьянства нос,
        Нос мирового духа,
        И вокруг красного носа мирового духа
        Вертится весь перепившийся мир.

        Эпилог
        Перевод М. Михайлова

        Как на ниве колосья,
        Растут и волнуются помыслы
        В душе человека; но нежные
        Любовные помыслы ярко
        Цветут между ними, как между колосьями
        Цветы голубые и алые.

        Цветы голубые и алые!
        Жнец ворчливый на вас и не взглянет,
        Как на траву бесполезную;
        Нагло вас цеп деревянный раздавит…
        Даже прохожий бездомный,
        Вами любуясь и тешась,
        Головой покачает и Даст вам
        Названье плевел прекрасных.
        Но молодая крестьянка,
        Венок завивая,
        Ласково вас соберет и украсит
        Вами прекрасные кудри,
        И в этом венке побежит к хороводу,
        Где так отрадно поют
        Флейты и скрипки,
        Или в укромную рощу,
        Где милого голос звучит отрадней
        И флейт и скрипок!

        НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

        НОВАЯ ВЕСНА

        Пролог
        Перевод А. Блока

        Чуть не в каждой галерее
        Есть картина, где герой,
        Порываясь в бой скорее,
        Поднял щит над головой.

        Но амурчики стащили
        Меч у хмурого бойца
        И гирляндой роз и лилий
        Окружили молодца.

        Цепи горя, путы счастья
        Принуждают и меня
        Оставаться без участья
        К битвам нынешнего дня.

        «В белый сад выходишь утром…»
        Перевод В. Левика

        В белый сад выходишь утром,
        Свищет ветер над землею,
        Смотришь, как несутся тучи,
        Облекая небо мглою.

        И луга и рощи голы,
        И кругом - зима седая,
        И в тебе зима, и сердце
        Цепенеет, замерзая.

        Вдруг ты весь обсыпан белым,
        Точно хлопьями метели.
        Озираешься сердито:
        На деревьях снег в апреле!

        Но не снег ты белый видишь,
        О, как сладко сердцу стало!
        То тебя весенним цветом
        Забросало, закидало.

        И повсюду - что за чудо! -
        Снег цветет весенней новью,
        И весна сменяет зиму,
        А душа горит любовью.

        «Вот май опять повеял…»
        Перевод А. Блока

        Вот май опять повеял,
        Цветы зацвели и лес,
        И тучки, розовея,
        Плывут в синеве небес.

        И соловьев раскаты
        Опять зазвучали в листве,
        И прыгают ягнята
        В зеленой мураве.

        Прыгать и петь не могу я,
        Я лег, больной, в траву;
        Далекий звон слежу я,
        Я грежу наяву.

        «Тихо сердца глубины…»
        Перевод А. Блока

        Тихо сердца глубины
        Звоны пронизали.
        Лейся, песенка весны,
        Разливайся дале.

        Ты пролейся, где цветы
        Расцветают томно.
        Если розу встретишь ты -
        Ей привет мой скромный.

        «В красавицу розу влюблен мотылек…»
        Перевод П. Быкова

        В красавицу розу влюблен мотылек,
        Он долго кружил над цветком,
        А жаркое солнце его самого
        Ласкает влюбленным лучом.

        Но мне бы хотелось узнать - кто любим
        Красавицей розой самой?
        Певец-соловей иль она увлеклась
        Вечерней немою звездой?

        Не знаю… Но я всех люблю горячо:
        И розу, и солнечный луч,
        Певца-соловья, мотылька и звезду,
        Что вечером блещет меж туч.

        «Зазвучали все деревья…»
        Перевод В. Левика

        Зазвучали все деревья,
        Птичьи гнезда зазвенели.
        Кто веселый капельмейстер
        В молодой лесной капелле?

        То, быть может, серый чибис,
        Что стоит, кивая гордо?
        Иль педант, что там кукует
        Так размеренно и твердо?

        Или аист, что серьезно,
        С важным видом дирижера,
        Отбивает такт ногою
        В песне радостного хора?

        Нет, во мне самом укрылся
        Капельмейстер окрыленный,
        Он в груди стучит, ликуя, -
        То Амур неугомонный.

        «И был вначале соловей…»
        Перевод В. Левика

        «И был вначале соловей,
        Он спел: «Цивит, цивит!» - и вдруг
        Весной повеяло с полей,
        Расцвел и сад, и лес, и луг.

        Он клюнул, в грудь себя - и там,
        Где обагрила землю кровь,
        Зарделись розы, и цветам
        Запел он песню про любовь.

        И счастье в птичий мир принес
        Он кровью ран своих, но в год,
        Когда умолкнет песня роз,
        Наверно, прахом мир пойдет».

        Так воробьенку воробей
        Внушает мудрость, а жена
        Сидит, как подобает ей,
        На яйцах, важности полна,

        Она - жена, хозяйка, мать,
        И полон рот хлопот у ней.
        Старик лишь годен обучать
        Закону божьему детей.

        «Глаза весны синеют…»
        Перевод В. Коломийцева

        Глаза весны синеют
        Сквозь нежную траву.
        То милые фиалки,
        Из них букет я рву.

        Я рву их и мечтаю,
        И вздох мечты моей
        Протяжно разглашает
        По лесу соловей.

        Да, все, о чем мечтал я,
        Он громко разболтал;
        Разгадку нежной тайны
        Весь лес теперь узнал.

        «Только платьем мимоходом…»
        Перевод А. Блока

        Только платьем мимоходом
        До меня коснешься ты -
        По твоим следам несутся
        Сердца бурные мечты.

        Обернешься ты, вперится
        Глаз огромных синева -
        С перепугу за тобою
        Сердце следует едва.

        «Задумчиво стройная лилия…»
        Перевод В. Левика

        Задумчиво стройная лилия
        Взглянула из темной воды,
        И месяц влюбленным светом
        Ее озарил с высоты.

        Смущенная, клонит головку,
        Стыдливых сомнений полна,
        И бледного страдальца
        У ног своих видит она.

        «Если только ты не слеп…»
        Перевод В. Коломийцева

        Если только ты не слеп,
        Погляди в мои напевы:
        Ты увидишь, там блуждает
        Дивный образ юной девы.

        Если только ты не глух,
        Услыхать и смех сумеешь,
        От ее вздыханья, пенья
        Сердцем, бедный, поглупеешь.

        Взором, голосом ее,
        Как и я, обвороженный,
        Будешь ты в мечтах весенних
        По лесам бродить влюбленный.

        «Снова в сердце жар невольный…»
        Перевод В. Левика

        Снова в сердце жар невольный,
        Отошла тоска глухая.
        Снова нежностью томимый,
        Жадно пью дыханье мая.

        Вновь брожу по всем аллеям
        Ранней, позднею порою, -
        Может быть, под чьей-то шляпкой
        Облик милый мне открою!

        Над рекой стою зеленой,
        На мосту слежу часами:
        Может быть, проедет мимо
        И скользнет по мне глазами!

        Снова в плеске водопада
        Слышу ропот, грусти полный.
        Сердцу чуткому понятно
        Все, о чем тоскуют волны.

        И затерян я мечтами
        В дебрях царства золотого,
        И смеются в парке птицы
        Над глупцом, влюбленным снова.

        «Тебя люблю я; неизбежна…»
        Перевод В. Коломийцева

        Тебя люблю я; неизбежна
        Разлука наша,  - не сердись!
        Ведь облик твой, цветущий нежно,
        И мой, печальный, не сошлись!

        Да, от любви к тебе я вяну,
        Я тощ и бледен стал,  - вглядись!
        Тебе я вскоре гадок стану,
        Я удаляюсь,  - не сердись!

        «Как луна дрожит на лоне…»
        Перевод А. Блока

        Как луна дрожит на лоне
        Моря, полного тревогой,
        А сама, ясна, спокойна,
        Голубой идет дорогой, -

        Так, любимая, спокойна
        И ясна твоя дорога,
        Но дрожит твой образ в сердце,
        Потому что в нем тревога.

        «Альянс священный прочно…»
        Перевод А. Блока

        Альянс священный прочно
        Связал нам теперь сердца:
        Прижавшись тесно, друг друга
        Постигли они до конца.

        Ах! жаль, что юной розой
        Украсила ты грудь, -
        Союзница бедная наша
        Едва могла вздохнуть.

        «Поцелуями в потемках…»
        Перевод В. Коломийцева

        Поцелуями в потемках
        Обменяться, не дыша, -
        Сколько счастья в этом видишь
        Ты, влюбленная душа!

        И твое воображенье
        Разгорается притом,
        День грядущий прозревая,
        Вспоминая о былом.

        Но рискованно, целуясь,
        Слишком много размышлять…
        Лучше плакать, друг мой милый,
        Слезы легче проливать!

        «Жил-был король суровый…»
        Перевод Е. Книпович

        Жил-был король суровый,
        В седых кудрях, угрюм душой,
        И жил король суровый
        С женою молодой.

        И жил-был паж веселый,
        В льняных кудрях и смел душой,
        Носил он шлейф тяжелый
        За юной госпожой.

        Верь песенке старинной -
        Поет она, звенит она,
        Они погибли оба -
        Любовь была слишком сильна.

        «Лунным светом пьяны липы…»
        Перевод В. Левика

        Лунным светом пьяны липы,
        Тихо веет ветер сонный,
        Полон свистом соловьиным
        Сумрак ночи благовонный.

        «Милый! Как приятно летом
        Посидеть под липой темной,
        Где лишь месяц робким светом
        Золотит приют укромный!

        Листик липы - точно сердце,
        Оттого сердцам влюбленных
        Любо теплой летней ночью
        Отдохнуть меж лип зеленых.

        Но, затерян в смутных грезах,
        Ты глядишь с улыбкой странной.
        О, каким желаньям сердца
        Ты внимаешь, мой желанный?»

        Я скажу тебе охотно,
        Я б хотел, моя подруга,
        Чтоб холодным снегом землю
        Занесла седая вьюга.

        И чтоб мы под ярким солнцем,
        На санях, покрытых мехом,
        Полетели по равнинам
        С пеньем, гиканьем и смехом.

        «Утром шлю тебе фиалки…»
        Перевод В. Коломийцева

        Утром шлю тебе фиалки,
        В роще сорванные рано;
        Для тебя срываю розы
        В час вечернего тумана.

        Знаешь, что хочу сказать я
        Аллегорией цветною?
        Оставайся днем мне верной
        И люби порой ночною.

        «Вы, право, не убили…»
        Перевод В. Левика

        Вы, право, не убили
        Меня своим письмом:
        Меня вы разлюбили,
        А клятв - на целый том!

        Отказ длинен немножко -
        Посланье в шесть листов!
        Чтоб дать отставку, крошка,
        Не тратят столько слов.

        «Что тебе, когда пред всеми…»
        Перевод В. Левика

        Что тебе, когда пред всеми
        Тайну сердца выдаю,
        Сотни пламенных метафор
        Сочиняя в честь твою?

        Он таится меж цветами,
        В полутьме лесной, в тиши,
        Этот жаркий пламень тайны,
        Тайный жар моей души.

        Пусть из розы брызнут искры,
        Что тебе!  - таков закон:
        Мир поэзией зовет их,
        А в огонь не верит он.

        «Бродят звезды-златоножки…»
        Перевод В. Левика

        Бродят звезды-златоножки,
        Чуть ступают в вышине,
        Чтоб невольным шумом землю
        Не смутить в глубоком сне.

        Лес, прислушиваясь, замер,
        Что ни листик - то ушко!
        Холм уснул и, будто руку,
        Тень откинул далеко.

        Чу!.. какой-то звук!.. И эхо
        Отдалось в душе моей.
        Был ли то любимой голос
        Или только соловей?

        «Протянулось надо мною…»
        Перевод В. Коломийцева

        Протянулось надо мною
        Небо, точно старец хилый -
        Красноглазый, с бородою
        Поседелых туч, унылый.

        Только он на землю глянет -
        Цвет весенний отцветает,
        Даже песня в сердце вянет,
        Даже радость умирает.

        «Влачусь по свету желчно и уныло…»
        Перевод В. Левика

        Влачусь по свету желчно и уныло.
        Тоска в душе, тоска и смерть вокруг.
        Идет ноябрь, предвестник зимних вьюг,
        Сырым туманом землю застелило.

        Последний лист летит с березы хилой,
        Холодный ветер гонит птиц на юг,
        Вздыхает лес, дымится мертвый луг.
        И - боже мой!  - опять заморосило…

        «Небо серо и дождливо…»
        Перевод В. Левика

        Небо серо и дождливо,
        Город жалкий, безобразный,
        Равнодушно и сонливо
        Отраженный Эльбой грязной.

        Все - как прежде, глупость - та же,
        Те же люди с постной миной.
        Всюду ханжество на страже
        С той же спесью петушиной.

        Юг мой! Я зачах в разлуке
        С небом солнечным, с богами -
        В этой сырости и скуке,
        В человеческом бедламе!

        РАЗНЫЕ

        Серафина

        «Поздно вечером брожу я…»
        Перевод В. Левика

        Поздно вечером брожу я
        По тропам во мгле лесной.
        Вслед за мною неотступно
        Бродит нежный образ твой.

        То вуаль твоя белеет
        Или твой прекрасный лик?
        Иль, быть может, сквозь деревья
        Бледный лунный свет проник?

        И мои ли это слезы
        Тихо льются в тишине,
        Или ты, голубка, плача,
        Горько жалуешься мне?

        «На пустынный берег моря…»
        Перевод В. Левика

        На пустынный берег моря
        Ночь легла. Шумит прибой.
        Месяц выглянул, и робко
        Шепчут волны меж собой:

        «Этот странный незнакомец -
        Что он, глуп или влюблен?
        То ликует и смеется,
        То грустит и плачет он».

        И, лукаво улыбаясь,
        Молвит месяц им в ответ:
        «Он и глупый и влюбленный.
        И к тому же он поэт».

        «Мы здесь построим, на скале…»
        Перевод А. Мейснера

        Мы здесь построим, на скале,
        Заветной церкви зданье;
        Нам новый, третий дан завет^{32}^ -
        И кончено страданье.

        Распался двойственности миф,
        Что нас морочил долго,
        Не стало глупых плотских мук
        И слез во имя долга.

        Ты слышишь бога в безднах? Там
        Его вещает сила.
        Над нашей видишь головой
        Все божии светила?

        Повсюду бог во тьме ночей,
        В блестящих света красках;
        Во всем он сущем и живом -
        И даже в наших ласках.

        «Над прибрежьем ночь сереет…»
        Перевод В. Коломийцева

        Над прибрежьем ночь сереет,
        Звезды маленькие тлеют,
        Голосов протяжных звуки
        Над водой встают и реют.

        Там играет старый ветер,
        Ветер северный, с волнами,
        Раздувает тоны моря,
        Как органными мехами.

        Христианская звучит в них
        И языческая сладость,
        Бодро ввысь взлетают звуки,
        Чтоб доставить звездам радость.

        И растут все больше звезды
        В исступленном хороводе,
        Вот, огромные, как солнца,
        Зашатались в небосводе.

        Вторя музыке из моря,
        Песни их безумно льются;
        Это соловьи-планеты
        В светозарной выси вьются.

        Слышу мощный шум и грохот,
        Пенье неба, океана,
        И растет, как буря, в сердце
        Сладострастье великана.

        «Девица, стоя у моря…»
        Перевод Ю. Тынянова

        Девица, стоя у моря,
        Вздыхала сто раз подряд -
        Такое внушал ей горе
        Солнечный закат.

        Девица, будьте спокойней,
        Не стоит об этом вздыхать -
        Вот здесь оно, спереди, тонет
        И всходит сзади опять.

        «Как ты поступила со мною…»
        Перевод С. Маршака

        Как ты поступила со мною,
        Пусть будет неведомо свету,
        Об этом у берега моря
        Я рыбам сказал по секрету.

        Пятнать твое доброе имя
        На твердой земле я не стану, -
        Но слух о твоем вероломстве
        Пойдет по всему океану.

        «На берег летит, вскипая…»
        Перевод М. Фромана

        На берег летит, вскипая,
        Морской поток,
        Смывая и размывая
        Сырой песок.

        И нет огромным, как тучи,
        Конца волнам,
        Их натиск все могучей, -
        Что толку нам?

        «У моря сижу, на утесе кругом…»
        Перевод А. К. Толстого

        У моря сижу, на утесе крутом,
        Мечтами и думами полный.
        Лишь ветер, да тучи, да чайки кругом,
        Кочуют и пенятся волны.

        Знавал и друзей я, и ласковых дев -
        Их ныне припомнить хочу я:
        Куда вы сокрылись? Лишь ветер, да рев,
        Да пенятся волны, кочуя.

        Анжелика

        «Взыскан я улыбкой бога…»
        Перевод В. Коломийцева

        Взыскан я улыбкой бога, -
        Мне ль уйти теперь в молчанье,
        Мне, который пел так много
        В дни несчастий о страданье?

        Мне юнцы в стишонках скверных
        Подражали безотрадно,
        Боль страданий непомерных
        Умножая беспощадно.

        Соловьиный хор прекрасный,
        Что в душе ношу всегда я,
        Лейся буйно, громогласно,
        Всех восторгом заражая!

        «Закрыв глаза ей, алый рот…»
        Перевод В. Коломийцева

        Закрыв глаза ей, алый рот
        Люблю я целовать;
        Она покоя не дает -
        Причину хочет знать.

        И с вечера не устает
        До утра приставать:
        «Зачем, когда целуешь рот,
        Глаза мне закрывать?»

        Какой тут у меня расчет,
        Сам не могу понять, -
        Закрыв глаза ей, алый рот
        Целую я опять.

        «Когда я в твоих объятиях страстных…»
        Перевод А. Мантейфеля

        Когда я в твоих объятиях страстных
        Вкушаю блаженство, в миг этот дивный
        Молчи ты о нашей немецкой отчизне, -
        На то есть причины - мне это противно.

        Оставь, бога ради, немцев в покое,
        Без них довольно на сердце кручины;
        Ну, что толковать о родне, отчизне?..
        Мне это противно - на то есть причины.

        Там зелены дубы, глаза голубые
        У женщин немецких, сердца наивны
        И бьются лишь верой, надеждой, любовью.
        На то есть причины - мне это противно.

        «Не отвергай! Пусть жар погас…»
        Перевод В. Левика

        Не отвергай! Пусть жар погас,
        Возврата нет весне,
        Еще полгода потерпи,
        Чтоб отгореть и мне.

        И пусть не можешь ты любить -
        Хоть другом назови!
        Мы в дружбе ценим поздний дар
        Долюбленной любви.

        «Этот пляс желаний плотских…»
        Перевод А. Голембы

        Этот пляс желаний плотских,
        Эта одурь карнавала
        Нам постыли… Мы зеваем,
        В отрезвленности взаимной.

        Кубок пуст. В нем был шипучий
        Опьяняющий напиток,
        Возбуждавший наслажденье;
        Но теперь наш кубок пуст.

        Скрипачи устали тоже,
        Что подыгрывали рьяно
        Танцу нашей шалой страсти;
        Приуныли скрипачи.

        И угасли лампионы,
        Озарявшие каким-то
        Одичало-шалым светом
        Пестрых масок толчею.

        С кротостью великопостной
        На челе твоем - золою -
        Начерчу я крест, промолвив:
        «Женщина, ты станешь прахом!»

        Диана

        «Эта масса чудо-тела…»
        Перевод В. Коломийцева

        Эта масса чудо-тела,
        Эта женственность-колосс
        Мне без споров и без слез
        Отдалась теперь всецело.

        Если б к ней я самовольно
        С пылом дерзостным приник,
        То раскаялся бы вмиг!
        Да, побит я был бы больно.

        Что за грудь, какая шея!
        (Выше мне не разглядеть.)
        Прежде чем такой владеть,
        Позабочусь о душе я.

        «Залив Бискайский был ей…»
        Перевод В. Коломийцева

        Залив Бискайский был ей
        Отчизной, говорят;
        Она уж в колыбели
        Замучила двух котят.

        Потом через Пиренеи
        Бежала она босиком.
        Глазеть на великаншу
        Валил Перпиньян валом.

        Теперь же нет дамы выше
        В предместье Сен-Дени;
        И стоит она сэру Вильяму
        Тринадцать тысяч луи.

        «Посещая часто вас…»
        Перевод В. Коломийцева

        Посещая часто вас,
        Благороднейшая донья,
        Вспоминаю всякий раз
        Рынок с площадью в Bologna.[3 - Болонья (итал.).]

        Там огромный есть фонтан
        Del Gigante[4 - Гигантов (итал.).] - загляденье!
        И Нептуном мастер Жан
        Увенчал свое творенье.^{33}^

        Гортензия

        «Верил я в былом далеком…»
        Перевод В. Коломийцева

        Верил я в былом далеком
        В то, что поцелуи жен
        Предназначены нам роком
        От начала всех времен.

        Поцелуи я в те годы
        Строго так давал и брал,
        Словно сам завет природы
        Неизбежный исполнял.

        Ныне я отлично знаю
        Поцелуев суету, -
        В них не верю, не мечтаю -
        И целую на лету.

        «Вдвоем на уличном углу…»
        Перевод В. Коломийцева

        Вдвоем на уличном углу
        Мы целый час стояли
        И о союзе наших душ
        Так нежно толковали.

        В любви взаимной сотни раз
        Друг другу признавались, -
        И так на уличном углу
        Стоять мы и остались.

        Богиня случая близ нас
        Субреткою шмыгнула,
        Увидела, как мы стоим, -
        И, прыснув, упорхнула.

        «Строю вновь я струны цитры…»
        Перевод В. Коломийцева

        Строю вновь я струны цитры,
        И звучит она так ново.
        Текст же стар: «Жена - не сладость».
        Это - Соломона слово.

        Как обманывает мужа,
        Так и другу изменяет!
        И полынь в любовной чаше
        Напоследок оставляет.

        Справедливо, значит, было
        Древней книги предсказанье,
        Что готовит змей проклятье
        За грехи нам в наказанье?

        Змей в кустах ползет на брюхе
        И высматривает жадно;
        Речь заводит, как бывало, -
        Слушать свист его отрадно.

        Ах, как холодно и мрачно!
        Солнце вороны затмили
        И кричат. Любовь и радость
        Долго будут спать в могиле.

        «Не долог счастья был обман…»
        Перевод О. Чюминой

        Не долог счастья был обман
        Обещанного ложно,
        И образ твой, как лживый сон,
        В душе прошел тревожно.

        Блеснуло солнце и туман
        Рассеяло собою,
        И мы, едва успев начать,
        Покончили с тобою.

        Кларисса

        «Оробев, моих признаний…»
        Перевод В. Коломийцева

        Оробев, моих признаний
        Словно ты не замечаешь;
        На вопрос: «Отказ ли это?» -
        Горько плакать начинаешь.

        Редко я молюсь,  - так слушай,
        О создатель! Помоги ей,
        Осуши девицы слезы,
        Просвети чуть-чуть мозги ей!

        «Черт возьми твою мамашу…»
        Перевод А. Мейснера

        Черт возьми твою мамашу
        И папашу кстати тоже:
        Из-за них вчера весь вечер
        Я тебя не видел в ложе.

        Впереди они сидели,
        Развалясь, почти вплотную,
        От моих влюбленных взоров
        Скрыв малютку дорогую.

        Созерцала эта пара
        Двух влюбленных злоключенья,
        И, когда они погибли,
        Оба были в восхищенье.

        Иоланта и Мария

        «Эти дамы, понимая…»
        Перевод В. Коломийцева

        Эти дамы, понимая,
        Что поэта чтут едой,
        Отобедать пригласили
        Нас - меня и гений мой.

        Ах, как суп был превосходен!
        И каких я вин вкусил!
        Дичь божественной казалась,
        Нашпигован заяц был!

        Говорили, сколько помню,
        О поэзии; и вот
        Я и сыт и благодарен
        За оказанный почет.

        «В которую из двух влюбиться…»
        Перевод Ф. Тютчева

        В которую из двух влюбиться
        Моей судьбой мне суждено?
        Прекрасна дочь, и мать прелестна,
        Различно милы, но равно.

        Неопытно-младые члены
        Так сладко ум тревожат мой,
        Но гениальных взоров прелесть
        Всесильна над моей душой.

        В раздумье, хлопая ушами,
        Стою, как Буриданов друг^{34}^
        Меж двух стогов стоял, глазея,
        Который лакомей из двух.

        «Все выпито. Ужин окончился наш…»
        Перевод П. Карпа

        Все выпито. Ужин окончился наш,
        Изрядно хлебнули вина мы.
        Задорно глядят, распуская корсаж,
        Мои захмелевшие дамы.

        Прекрасные груди и плечи у них, -
        От страха мне холодно стало.
        А дамы в постель забираются вмиг
        И прячутся под одеяло.

        И обе красавицы сладостно так
        Одна за другой захрапели,
        А я, озираясь, стою как дурак
        У полога пышной постели.

        «Юность кончена. Приходит…»
        Перевод В. Левика

        Юность кончена. Приходит
        Дерзкой зрелости пора,
        И рука смелее бродит
        Вдоль прелестного бедра.

        Не одна, вспылив сначала,
        Мне сдавалась, ослабев.
        Лесть и дерзость побеждала
        Ложный стыд и милый гнев.

        Но в блаженствах наслажденья
        Прелесть чувства умерла.
        Где вы, сладкие томленья,
        Робость юного осла!

        Эмма

        «Сутки должен ожидать я…»
        Перевод А. Горнфельда

        Сутки должен ожидать я
        Сокровеннейших услад,
        Что украдкой посулил мне
        Нежный и лукавый взгляд.

        О, язык наш так бессилен,
        И плохой от слова прок:
        Вымолвишь… и улетает
        Вдаль прекрасный мотылек!

        Ну, а взгляд - он беспределен.
        Беспредельный свет струит.
        От него в душе, как в небе,
        Счастье звездное горит.

        «Месяц тянется любовь…»
        Перевод П. Быкова

        Месяц тянется любовь -
        И еще ни поцелуя!
        Сохнут жаркие уста,
        В одиночестве тоскуя.

        Был так близок счастья миг,
        Я дыхание любимой
        Ощущал у самых уст -
        И промчалось счастье мимо!

        «Эмма, молви без раздумья…»
        Перевод 3. Васильевой

        Эмма, молви без раздумья:
        От любви безумным стал я,
        Или же любовь такая
        Только следствие безумья?

        Я измучен, друг мой Эмма,
        Сверх любви моей безумной,
        Сверх моей любви безумья,
        Разрешеньем сей дилеммы.

        «Чуть мы вместе - брань и спор…»
        Перевод Д. Горфинкеля

        Чуть мы вместе - брань и спор,
        Нестерпима эта мука.
        Но, увы, с тобой разлука -
        Это смертный приговор.

        Размышляю в час ночной:
        Смерть иль ад мне выбрать надо.
        Ах, от этого разлада
        Я давно уж сам не свой!

        «Тенью мрачною, густою…»
        Перевод Д. Горфинкеля

        Тенью мрачною, густою
        К нам крадется злая ночь.
        И устали мы душою,
        И зевков не превозмочь.

        Ты стара, и я не молод.
        О весне забыли мы,
        И в сердцах не жар, а холод.
        Нам недолго ждать зимы.

        Ах, кончаем мы в печали:
        После всех любовных бед
        Беды без любви настали.
        Смерть бредет за жизнью вслед.

        Скала Лорелеи на Рейне
        Гравюра по рисунку Дильмана
        1830-е годы
        Тангейзер
        Перевод В. Микушевича

        ^{35}^
        Легенда

        (Написано в 1836 году)

        I

        Песнь о Тангейзере пою
        Отнюдь не для забавы,
        А чтобы христианам знать,
        Как души прельщает лукавый.

        Из рыцарей рыцарь, Тангейзер наш
        Страстям привержен слепо,
        Семь лет подряд не покидал
        Венерина вертепа.

        «Венера, госпожа моя,
        Прекрасная царица!
        Довольно мне у тебя гостить!
        Пора нам распроститься!»

        «Тангейзер благородный мой!
        О чем твои печали?
        Тебе поцеловать меня,
        Тангейзер, не пора ли?

        Не каждый ли день ты пил вино
        Из моего фиала?
        Не каждый ли день чело твое
        Розами я венчала?»

        «Венера, госпожа моя!
        Мне сласти надоели.
        От них, Венера, я болен душой.
        Жажду я горьких зелий.

        Семь лет я жил, смеясь и шутя.
        Хочу я слез горючих.
        Теперь бы мне терновый венец,
        Колючий из колючих!»

        «Тангейзер благородный мой!
        На что это похоже!
        Не ты ли мне клялся тысячу раз,
        Что я тебе всех дороже?

        Скорей, Тангейзер милый мой,
        Пойдем в мои покои!
        Излечит моя лилейная плоть
        Томление такое».

        «Венера, госпожа моя!
        Цвести ты будешь вечно.
        Прельстила ты многих и прельстишь
        Красой своей безупречной.

        Подумаю, сколько богов у тебя
        И сколько героев гостило,
        И мне твоя лилейная плоть,
        Твоя красота мне постыла.

        Венера, твоя лилейная плоть
        Меня пугает, не скрою.
        Мне страшно подумать, сколько других
        Еще насладятся тобою!»

        «Тангейзер благородный мой!
        Как речь твоя сурова!
        Уж лучше бы снова побил ты меня,
        Я потерпеть готова.

        Уж лучше бы снова побил ты меня
        В жестоком своем озлобленье.
        Неблагодарный христианин!
        Нанес ты мне оскорбленье!

        Так, значит, рыцарь, за любовь
        Ты злобою платишь Венере?
        Тебя я больше не держу!
        Открыты настежь двери!»

        II

        Слышны песнопения в Риме святом,
        Торжественный звон колокольный.
        С процессией шествует папа Урбан.
        Толпится народ богомольный.

        В своей тиаре папа Урбан,
        В тяжелой своей багрянице,
        Бароны папский шлейф несут
        Смиренною вереницей.

        «Не сдвинусь я с места, святой отец,
        Пока от преисподней
        Ты грешную душу мою не спасешь
        По милости господней!»

        Мгновенно расступился народ.
        Церковные смолкли каноны.
        Как дик и бледен пилигрим
        Коленопреклоненный!

        «За нас ты молишься, папа Урбан,
        Связуя и разрешая.
        От вечных мук спаси меня!
        Гнетет меня сила злая.

        Из рыцарей рыцарь, Тангейзер я.
        Страстям привержен слепо,
        Семь лет подряд я не покидал
        Венерина вертепа.

        Венера завлекла меня
        Своей красотою телесной.
        Как солнечный луч, как запах цветка,
        Венерин голос прелестный.

        Как мотылек вокруг цветка,
        Вокруг этой чашечки сладкой,
        Порхать бы вокруг этих розовых губ
        И лакомиться украдкой.

        Бушуют кудри у ней по плечам,
        Как смоляные реки.
        От этих огромных ясных очей
        Займется дух в человеке.

        От этих огромных ясных очей
        Вовеки не оторваться.
        И кто бы мог на призыв такой
        Всем сердцем не отозваться!

        Куда еще мне убежать
        От колдовского взора?
        Вновь мне подмигивает он:
        Мол, возвратишься ты скоро!

        Я жалкий призрак при свете дня.
        Живу я порою ночною,
        Когда хотя бы в сладком сне
        Венера моя со мною.

        Прекрасная смеется тогда
        Таким белозубым смехом,
        Что я не плакать не могу
        По нашим былым утехам.

        Безудержна моя любовь.
        Никак ее не забуду.
        Любовь словно дикий водопад, -
        Попробуй сделай запруду!

        С камня на камень бросается вниз
        Неистовое ослепленье
        И, шею сломав себе тысячу раз,
        Не терпит промедленья.

        Готов я Венеру мою одарить
        Небесной роскошью всею.
        Солнце отдам, луну отдам.
        И звезд не пожалею.

        Безудержна моя любовь,
        Пожар неумолимый.
        Что, если я уже в аду,
        Таким огнем палимый?

        За нас ты молишься, папа Урбан,
        Связуя и разрешая.
        От вечных мук спаси меня!
        Гнетет меня сила злая!»

        Скорбно воскликнул папа Урбан,
        Подъемля скорбные длани:
        «Тангейзер! Пропащий ты человек!
        Напрасно твое покаянье.

        Венера - черт из всех чертей,
        Ужаснее самых ужасных.
        Тебя я вырвать не могу
        Из этих когтей прекрасных.

        Оплачивается душой
        Телесная услада!
        Несчастный! Ты приговорен.
        Удел твой - муки ада!»

        III

        Рыцарь Тангейзер, он быстро идет,
        Изранив усталые ноги.
        Вернувшись к Венере в полночный час,
        Тангейзер стоял на пороге.

        Проснулась Венера в полночный час,
        Мигом с постели вскочила,
        Возлюбленного своего
        В объятия заключила.

        Пошла у Венеры носом кровь.
        Бросившись другу на шею,
        Венера лицо ему залила
        Слезами и кровью своею.

        Улегся Тангейзер молча в постель.
        Усталость его сморила.
        Пошла Венера на кухню скорей
        И суп ему сварила.

        Суп с хлебом Венера ему подала,
        Кровавые вымыла ноги,
        Космы, смеясь, расчесала ему,
        Спутанные в дороге.

        «Тангейзер благородный мой!
        Давно пора бы вернуться.
        Не понимаю, как могла
        Отлучка твоя затянуться!»

        «Венера, госпожа моя!
        В Италии я загостился.
        Я по делам наведался в Рим
        И, видишь, возвратился.

        Рим все стоит на семи холмах,
        Тибр все протекает мимо.
        Да, кстати, кланяется тебе
        Первосвященник Рима.

        И во Флоренции я побывал,
        Не миновал Милана.
        Потом по склонам швейцарских гор
        Карабкался неустанно.

        В Альпах начался снегопад,
        И побелели долины.
        Я видел улыбки синих озер,
        Я слышал клекот орлиный.

        На Сен-Готарде услышал я храп, -
        Германия почивает.
        Тридцать шесть коронованных нянек у ней.^{36}^
        Приятней снов не бывает.

        Швабия школой поэтов горда,^{37}^
        Там нет голов безрассудных.
        В своих колпачках малыши хороши,
        Посиживают на суднах.

        Во Франкфурт на шабес^{38}^прибыл я.
        Люблю я веру такую.
        Охоч до гусиных потрохов,
        Шалет^{39}^и клецки смакую.

        Видал я в Дрездене старого пса.
        Он в прошлом успел отличиться.
        Из лучших он был, а теперь без зубов,
        Горазд лишь брехать и мочиться.

        Расплакались в Веймаре музы навзрыд,
        Бедняжки овдовели.
        Скончался Гете, а Эккерман^{40}^жив.
        Заплачешь, в самом деле!

        Услышал я в Потсдаме громкий крик.
        Не Геродот и не Плиний,
        Историю последних лет
        Читает Ганс в Берлине.

        Наука в Геттингене цветет.
        Пышней не сыскать пустоцвета.
        Пришел я темною ночью туда,
        Нигде никакого просвета.

        В Целле осматривал я тюрьму.
        Сидят ганноверцы в Целле^{41}^.
        Общая каторга, общий кнут -
        Наши национальные цели.

        А в Гамбурге спросил я: «Чем
        Округа провоняла?»
        Сказали еврей и христианин:
        «Воняет из канала».

        Гамбург хорош, однако и там
        Достаточно дряни плодится.
        На гамбургской бирже и в целльской тюрьме
        Весьма похожие лица.

        Альтону^{42}^в Гамбурге я осмотрел,
        Местечко высшего тона.
        Когда-нибудь я на десерт расскажу
        О том, какова Альтона».

        Фридерика

        ^{43}^
        «Оставь Берлин, где мгла и пыль густая…»
        Перевод Д. Горфинкеля

        Оставь Берлин, где мгла, и пыль густая,
        И жидок чай, и пустословят фаты,
        Что гегелевским разумом богаты,
        О боге и вселенной рассуждая.

        Нас встретит солнце Индии, блистая,
        Там амбра расточает ароматы,
        И к Гангу тянется, чьи воды святы,
        В одеждах белых пилигримов стая.

        Где пальмы веют и мерцают волны,
        Где стебель тонкий лотосы подъемлют
        К престолу Индры в голубом эфире^{44}^, -

        Там я, восторга и смиренья полный,
        Скажу, у ног твоих упав на землю, -
        «Madame! Вас нет прекрасней в этом мире!»

        «Рокочет Ганг; сбежав со скал в долины…»
        Перевод Д. Горфинкеля

        Рокочет Ганг; сбежав со скал в долины,
        Вдаль антилопы из зеленой сени
        Умно глядят; цветное оперенье
        Показывают важные павлины.

        И ввысь из сердца солнечной равнины
        Цветов все новых рвутся поколенья;
        Тоской любви звучит кокилас^{45}^пенье -
        Как хороша ты в красоте невинной!

        Бог Кама^{46}^озарил тебя сияньем,
        В шатрах твоей груди он обитает
        И дышит в голосе твоем чудесном.

        Вассант^{47}^к устам твоим приник лобзаньем;
        В твоих очах миры я открываю,
        И в собственном становится мне тесно.

        «Рокочет Ганг, великий Ганг бурлит…»
        Перевод Д. Горфинкеля

        Рокочет Ганг, великий Ганг бурлит;
        Обагрены зарею Гималаи;
        Из мрака рощ баньяновых шагая,
        Орда слонов топочет и трубит.

        Коня за образ!^{48}^Образ где сокрыт,
        Чтобы сравнить, прекрасная, младая,
        О несравненная моя, святая,
        Тебя, кто сердце радостью поит!

        Ты видишь, как ловлю я образ зыбкий,
        И с чувствами и с рифмами в боренье.
        Увы, твой смех - награда всех тревог.

        Ну что же, смейся! В честь твоей улыбки
        Гандарвы^{49}^звуком цитр и песнопенья
        Наполнят солнца золотой чертог.

        Катарина

        «Звезда взошла во тьме моей ночи…»
        Перевод В. Коломийцева

        Звезда взошла во тьме моей ночи;
        Отрадный свет дают ее лучи;
        Они сулят мне новой жизни дни -
        Не обмани!

        Как вверх к луне встает морской прилив,
        Так все к тебе души моей порыв:
        Виновны дивных глаз твоих огни -
        Не обмани!

        «Как Мерлин, я обречен…»
        Перевод О. Чюминой

        Как Мерлин^{50}^, я обречен
        В жертву чарам; я прикован,
        И в кругу, что заколдован,
        Я вращаться осужден.

        От красавицы нет мочи
        Оторваться мне: лежу
        Я у ног ее, гляжу
        По часам любовно в очи.

        Словно сон, бегут недели,
        Дни, часы… Ее слова
        Понимаю еле-еле,
        Сознаю свои едва.

        Иногда прикосновенье
        Уст ее к устам моим
        Мнится мне,  - и в те мгновенья
        Я в душе огнем палим.

        «Люблю я эту бледность тела…»
        Перевод В. Коломийцева

        Люблю я эту бледность тела -
        Покров души изящной, очи
        Огромные и эти кудри
        Вокруг чела, как крылья ночи!

        Жену как раз такого сорта
        Искал я долго повсеместно;
        Я тоже оценен тобою,
        И это мне, конечно, лестно.

        Найдя во мне, чего хотелось
        Тебе самой, ты щедро станешь
        Меня лобзаньями счастливить, -
        Потом, как водится, обманешь.

        На чужбине

        «Из края в край твой путь лежит…»
        Перевод М. Михайлова

        Из края в край твой путь лежит;
        Идешь ты - рад не рад.
        По ветру нежный зов звучит -
        И ты взглянул назад.

        Твоя любовь в стране родной;
        Манит, зовет она:
        «Вернись домой! Побудь со мной!
        Ты радость мне одна».

        Но путь ведет все в даль и тьму.
        И остановки нет…
        Что так любил - навек к тому
        Запал возвратный след.

        «Сегодня ты такой печальный…»
        Перевод М. Лозинского

        Сегодня ты такой печальный,
        Каким уж не был много дней!
        Щека блестит росой хрустальной,
        И вздохи сердца все слышней.

        Иль вспомнил родину в далеком,
        В туманно-призрачном былом?
        Ведь ты бы рад был ненароком
        Побыть в отечестве своем.

        Иль вспомнил даму, что так мило
        Бывала гневною подчас?
        Сердился ты - ей грустно было,
        Потом смеялись всякий раз.

        Иль вспомнил тех, что обнимали
        Тебя, как друга, в страшный миг?
        В груди желанья бушевали,
        Но оставался нем язык.

        Иль вспомнил мать, сестру родную?
        Спугнуть их образ не спеши!
        Мой милый, дрогнула, я чую,
        Решимость дикая души.

        Иль вспомнил щебет птиц и сени
        Густого сада, где вкушал
        Блаженство юных сновидений,
        Где ты робел, где ты мечтал?

        Уж поздно. Дали серебрятся
        Сквозь мокрый снег белесой мглой.
        Однако время одеваться
        И ехать в гости. Боже мой!

        «И я когда-то знал край родимый…»
        Перевод М. Михайлова

        И я когда-то знал край родимый…
        Как светел он!
        Там рощи шумны, фиалки сини…
        То был лишь сон!

        Я слышал звуки родного слова
        Со всех сторон…
        Уста родные «люблю» шептали…
        То был лишь сон!

        Трагедия
        Перевод В. Левика

        I

        Бежим! Ты будешь мне женой!
        Мы отдохнем в краю чужом.
        В моей любви ты обретешь
        И родину, и отчий дом.

        А не пойдешь - я здесь умру,
        И ты останешься одна,
        И будет отчий дом чужим,
        Как чужедальная страна.

        II

        (Это подлинная народная песня^{51}^, и я слышал ее на Рейне.)
        Дохнула стужей весенняя ночь,
        Дохнула на голубые цветы,
        Они увяли, опали.

        Веселый парень подружку любил,
        Ни матери, ни отцу не сказал, -
        Тайком увез дорогую.

        Их горькая доля по свету гнала,
        Их злая мачеха-жизнь извела,
        Нужда иссушила, сгубила.

        III

        И липа цветет над их могилой,
        И свищет птица да ветер унылый,
        А под шатром зеленых ветвей
        Печалится мельник с милой своей.

        И птица так нежно и грустно щебечет,
        А ветер так тихо и странно лепечет, -
        Любовники молча внемлют ему
        И плачут - и все не поймут почему.

        РОМАНСЫ

        Женщина
        Перевод М. Михайлова

        Любовь их была глубока и сильна:
        Мошенник был он, потаскушка она.
        Когда молодцу сплутовать удавалось,
        Кидалась она на кровать - и смеялась.

        И шумно и буйно летели их дни;
        По темным ночам целовались они.
        В тюрьму угодил он. Она не прощалась;
        Глядела, как взяли дружка, и смеялась.

        Послал он сказать ей: «Зашла бы ко мне!
        С ума ты нейдешь наяву и во сне;
        Душа у меня по тебе стосковалась!»
        Качала она головой - и смеялась.

        Чем свет его вешать на площадь вели;
        А в семь его сняли - в могилу снесли…
        А в восемь она, как ни в чем не бывало,
        Вино попивая с другим, хохотала.

        Anno 1829
        Перевод В. Левика

        Для дел высоких и благих
        До капли кровь отдать я рад,
        Но страшно задыхаться здесь,
        В мирке, где торгаши царят.

        Им только б жирно есть и пить, -
        Кротовье счастье брюху впрок.
        Как дырка в кружке для сирот,
        Их благонравный дух широк.

        Их труд - в карманах руки греть,
        Сигары модные курить.
        Спокойно переварят все,
        Но их-то как переварить?

        Хоть на торги со всех сторон
        Привозят пряности сюда,
        От их душонок рыбьих тут
        Смердит тухлятиной всегда.

        Нет, лучше мерзостный порок,
        Разбой, насилие, грабеж,
        Чем счетоводная мораль
        И добродетель сытых рож!

        Эй, тучка, унеси меня,
        Возьми с собой в далекий путь,
        В Лапландию, иль в Африку,
        Иль хоть в Штеттин - куда-нибудь!

        О, унеси меня!  - Летит…
        Что тучке мудрой человек!
        Над этим городом она
        Пугливо ускоряет бег.

        Anno 1839
        Перевод М. Лозинского

        Тебя, Германию родную,
        Почти в слезах мечта зовет!
        Я в резвой Франции тоскую,
        Мне в тягость ветреный народ.

        Сухим рассудком, чувством меры
        Живет блистательный Париж.
        О глупый бубен, голос веры,
        Как сладко дома ты звучишь!

        Учтивы люди. Но с досадой
        Встречаю вежливый поклон.
        В отчизне истинной отрадой
        Была мне грубость испокон.

        Прелестны дамы. Как трещотки,
        Не знают устали болтать.
        Милей немецкие красотки,
        Без слов идущие в кровать.

        Здесь каруселью исступленной
        Все кружится, как дикий сон.
        У нас порядок заведенный
        Навеки к месту пригвожден.

        Мне словно слышится дремливый
        Ночного сторожа рожок,
        Ночного сторожа призывы
        Да соловьиных песен ток.

        В дубравах Шильды безмятежной
        Таким счастливым был поэт!
        Там в звуки рифм вплетал я нежно
        Фиалки вздох и лунный свет.

        Рыцарь Олаф
        Перевод Е. Книпович

        I

        У дверей собора двое,
        И в кафтанах оба красных,
        И один из них властитель,
        А другой - палач придворный.

        Палачу король промолвил:
        «По поповским песням слышу,
        Что кончается венчанье, -
        Будь с секирой наготове».

        Перезвон. Органа ропот,
        И поток из церкви хлынул.
        Толпы пестрые народа
        Окружают новобрачных.

        Словно смерть бледна, тосклива
        Молодая королевна.
        Смело смотрит рыцарь Олаф,
        Алых уст дерзка улыбка.

        Королю он, усмехаясь,
        Молвит алыми устами:
        «Здравствуй, тесть, падет сегодня
        Голова моя на плаху.

        Я умру сегодня. Дай же
        Лишь до полночи пожить мне,
        Чтоб свою я справил свадьбу
        Пиром с пляскою веселой.

        Дай пожить мне, дай пожить мне,
        Чтоб последний выпить кубок,
        Чтоб сплясать последний танец,
        Дай пожить мне до полночи».

        Палачу король промолвил:
        «Зятю нашему дарую
        Жизнь его до полуночи, -
        Будь с секирой наготове».

        II

        Рыцарь сидит за брачным столом,
        Последний кубок полон вином.
        К плечу его, бледна,
        Припала жена.
        Палач стоит перед дверью.

        Бесчисленных факелов блещут огни.
        И в круг гостей вступают они
        И пляшут в полночный час
        В последний раз.
        Палач стоит перед дверью.

        Несется скрипок веселый звон,
        Несется флейты печальный стон.
        У всех, кто на пляску глядит,
        Сердце щемит.
        Палач стоит перед дверью.

        И пляска длится, и зал дрожит,
        И рыцарь, склонясь к жене, говорит:
        «Тебя люблю я так сильно, -
        Но ждет меня холод могильный».
        Палач стоит перед дверью.

        III

        О рыцарь Олаф, час настал,
        Окончены с жизнью расчеты,
        Ты королевскую дочь полюбил
        Свободно и без заботы.

        Во тьме ночной блестит топор.
        Псалмы бормочут монахи.
        В кафтане красном человек
        Стоит у черной плахи.

        Выходит рыцарь из дворца,
        Весь двор блестит огнями,
        Смеются алые губы его,
        Он алыми молвит устами:

        «Я славлю солнце, я славлю луну
        И звезд небесных сиянье,
        И славлю птиц я в вышине
        Веселое щебетанье.

        Я славлю море, славлю твердь,
        Я славлю цветы полевые,
        Я славлю фиалки, они - как глаза
        Жены моей - голубые.

        Глаза-фиалки моей жены,
        За вас моя жизнь пропала;
        И славлю бузинную чащу я,
        Где ты моею стала».

        Али-Бей
        Перевод А. Мейснера

        Али-Бей, поборник веры,
        В женских нежится объятьях;
        На земле уж он Аллахом
        Благ Эдема удостоен.

        Одалиски, краше гурий,
        Гибче серн, его ласкают;
        Бородой одна играет,
        Нежно гладит лоб другая.

        Третья весело танцует
        И поет под звуки лютни,
        И целует прямо в сердце,
        Где горит огонь блаженства.

        Но внезапно - зов к оружью!
        Звуки труб, мечей бряцанье,
        И пальба, и весть приносят:
        «Франки двинулись на приступ!»

        На коня герои - и в битву!
        Но летит, как в сновиденье;
        Все ему еще сдается,
        Будто он в объятьях женских.

        Франков головы срубая
        Саблей острой по десяткам,
        Улыбается он нежно,
        Безмятежно, как влюбленный.

        Смена
        Перевод В. Левика

        Ну, теперь конец брюнеткам!
        Этот год мы отдадим
        Снова глазкам ярко-синим,
        Косам нежно-золотым.

        Я пленен опять блондинкой,
        Милой, набожной, простой.
        Дашь ей белых лилий в руки -
        Сразу кажется святой.

        Плоти мало, духа много,
        Так мечтательно-нежна
        И любви, надежде, вере
        Всей душою предана.

        Уверяет, что немецким
        Не владеет языком,
        Но клянусь, небесный Клопшток^{52}^,
        Безусловно, ей знаком!

        Жалоба старонемецкого юноши
        Перевод Л. Гинзбурга

        Блаженны те, что честь хранят,
        Презренны, что честь утратили!
        Меня - несчастного юношу -
        Сгубили дурные приятели!

        Они завладели моим кошельком
        Не в ту роковую минуту ли,
        Когда они к картам меня подвели
        И с грязными девками спутали?

        И вот, когда я упился в дым,
        Совсем потерявши голову,
        Они меня - бедного юношу -
        Швырнули на улицу голого.

        А утром, очнувшись, почуял я -
        Ползут по спине мурашки.
        Сидел я - несчастный юноша -
        В Касселе, в каталажке!

        Фрау Метта
        Перевод В. Левика

        ^{53}^
        (Датская баллада)

        Герр Петер и Бендер пили вино.
        Герр Бендер молвил с презреньем:
        «Ты можешь пеньем весь мир покорить,
        Но Метту не сманишь ты пеньем».

        И Потер сказал: «Я ставлю коня,
        Ты ставь твою гончую свору.
        Я песней Метту в свой двор заманю
        Сегодня в полночную пору».

        И только полночь пробили часы,
        Взял Петер лютню в руки.
        Через поля, через реку и лес
        Волшебные хлынули звуки.

        И сразу река перестала шуметь,
        Притихли, заслушавшись, ели,
        На небе месяц побледнел
        И звезды смущенно глядели.

        И фрау Метта проснулась тотчас:
        «Чья песня меня разбудила?»
        Надела платье и вышла во двор, -
        Ах, лучше б она не ходила!

        Пошла через реку, через поля,
        Пошла через бор дремучий.
        Герр Петер в свой далекий двор
        Манил ее песней могучей.

        И утром домой воротилась она,
        Герр Бендер стоял на пороге.
        «Где ночью ты пропадала, жена,
        Зачем в росе твои ноги?»

        «К затону русалок я ночью пошла,
        У них совета искала.
        Играя, царица русалок в меня
        Студеной водою плескала».

        «К русалкам ты не ходила, жена,
        Там берег сухой и песчаный.
        А у тебя лицо в крови,
        И на ногах твоих раны».

        «Я ночью в лес пошла поглядеть,
        Как эльфы плясали и пели.
        Лицо и ноги ободрала
        Я об кустарник и ели».

        «Но эльфы лишь в теплую майскую ночь
        Заводят круг хороводный,
        А поздней осенью в голом лесу;
        Бушует ветер холодный».

        «Я к Петеру Нильсену ночью пошла!
        Он пел, и я шла через поле,
        Я шла далеко через реку и лес,
        Покорна таинственной воле!

        Но песня его поражает, как смерть,
        В ней темная, страшная сила,
        Звучащее пламя мне сердце сожгло,
        И ждет меня, знаю, могила».

        Гудят погребальные колокола,
        И певчие в траур одеты.
        Они оплакивают смерть
        Несчастной фрау Метты.

        Герр Бендер у черного гроба стоит,
        И плачет, и горько смеется:
        «Я потерял дорогую жену,
        И гончих отдать придется».

        Гаральд Гарфагар
        Перевод М. Михайлова

        Король Гаральд на дне морском
        Сидит под синим сводом
        С прекрасной феею своей…
        А год идет за годом.

        Не разорвать могучих чар;
        Ни смерти нет, ни жизни!
        Минуло двести зим и лет
        Его последней тризне.

        На грудь красавицы склонясь,
        Король глядит ей в очи;
        Дремотной негою объят,
        Глядит и дни и ночи.

        Златые кудри короля
        Иссеклись, побелели,
        В морщинах желтое лицо,
        Нет сил в поблекшем теле.

        Порой тревожит страстный сон
        Какой-то грохот дальний:
        То буря на море шумит -
        Дрожит дворец хрустальный.

        Порою слышит Гарфагар
        Норманнский клик родимый:
        Поднимет руки - и опять
        Поникнет недвижимый.

        Порой до слуха долетит
        И песнь пловца над морем,
        Что про Гаральда сложена:
        Стеснится сердце горем…

        Король застонет, и глаза
        Наполнятся слезами…
        А фея льнет к его устам
        Веселыми устами.

        OLLEA

        ^{54}^
        Ишачество
        Перевод Ю. Тынянова

        ^{55}^
        Отец твой был добряк осел,
        И это всем известно было;
        Но мать была - высокий ум
        И чистокровная кобыла.

        Твое ишачество есть факт,
        И с этим уж нельзя бороться,
        Но утверждай всегда при всех,
        Что ты потомок иноходца.

        Что твой прапрадед - Буцефал^{56}^,
        Что предки в латах и попонах
        К святому гробу шли в поход
        Галопом, при честных знаменах;

        И числишь ты в своей родне
        Тот благородный отпрыск конский,
        На коем гарцевал, войдя
        В господень град, Готфрид Бульонский^{57}^;

        Что конь Баярд^{58}^был твой отец,
        Что есть и героиня-тетя
        Из кляч, прозваньем Росинант,
        Служившая при Дон-Кихоте.

        О Санчо-Пансовом осле
        Ты умолчи, что он родитель,
        И даже не признай того,
        На коем ехал наш Спаситель.

        Не вздумай помещать осла
        В свой герб и титул родословный.
        Сам в этом деле стань судьей
        И будешь - самый чистокровный.

        Странствуй!
        Перевод С. Маршака

        Когда тебя женщина бросит - забудь,
        Что верил ее постоянству.
        В другую влюбись или трогайся в путь,
        Котомку на плечи и странствуй.

        Увидишь ты озеро в мирной тени
        Плакучей ивовой рощи,
        Над маленьким горем немного всплакни,
        И дело покажется проще.

        Вздыхая, дойдешь до синеющих гор.
        Когда же достигнешь вершины,
        Ты вздрогнешь, окинув глазами простор
        И клекот услышав орлиный.

        Ты станешь свободен, как эти орлы,
        И, жить начиная сначала,
        Увидишь с крутой и высокой скалы,
        Что в прошлом потеряно мало!

        Зима
        Перевод Л. Гинзбурга

        Мороз-то на самом деле
        Огнем обжигает лица.
        В густых облаках метели
        Народец продрогший мчится.

        Промерзли носы и души.
        О, холод зимой неистов!
        И раздирают нам уши
        Концерты пианистов.

        Насколько приятней лето!
        Брожу я в лесах, мечтаю
        И о любви поэта
        Стихи нараспев читаю.

        Старинная песня у камина
        Перевод Л. Гинзбурга

        Воет вьюга-завируха,
        Бьются хлопья о стекло.
        А в моей каморке сухо,
        И уютно, и тепло.

        Как приятно у камина
        В тишине мечтать, когда,
        Бормоча напев старинный,
        В котелке кипит вода.

        Кот лениво лапы греет
        И мурлычет в полусне.
        А в камине пламя реет…
        Как-то странно стало мне.

        И встает из дали дальной
        Позабытый век былой,
        С пестротою карнавальной
        И отцветшей красотой.

        Дамы, ласковы и чинны,
        Томно знак мне подают.
        В буйной пляске арлекины
        Скачут, прыгают, поют.

        В бликах лунного сиянья,
        Беломраморно-чисты,
        Дремлют в парках изваянья
        И колышутся цветы.

        Выплыл замок из тумана
        В блеске факельных огней,
        И под грохот барабана
        Гонят всадники коней.

        Вот уже труба пропела,
        Мчатся рыцари вперед…
        Ах, вода перекипела,
        И мяучит мокрый кот!

        СОВРЕМЕННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

        Доктрина
        Перевод Ю. Тынянова

        Бей в барабан, и не бойся беды,
        И маркитантку целуй вольней!
        Вот тебе смысл глубочайших книг,
        Вот тебе суть науки всей.

        Людей барабаном от сна буди,
        Зорю барабань, не жалея рук,
        Маршем вперед, барабаня, иди, -
        Вот тебе смысл всех наук.

        Вот тебе Гегеля полный курс,
        Вот тебе смысл наук прямой:
        Я понял его, потому что умен,
        Потому что я барабанщик лихой.

        Адам Первый
        Перевод В. Левика

        Жандарма с огненным мечом
        Послал ты в злобе ярой.
        Ты выгнал меня из рая, как пса,
        Грозя чудовищной карой.

        И мы идем с женою в мир,
        В бесплодный край изгнанья,
        Но ты не заставишь меня забыть
        Чудесный плод познанья.

        Свершилось! Я узнал, что ты
        Ничтожней жалкого гнома,
        Хотя бы ты стократ пугал
        Нас грохотаньем грома.

        О бог! Как жалок ты с твоим
        «Consilium abeundi».[5 - «Совет уйти» (лат.)  - университетское постановление об исключении студента.]
        Вот так заправский властелин
        Вселенной, lumen mundi![6 - Светоч мира (лат.).]

        Я даже вспомнить твой рай не могу
        Без отвращенья и гнева.
        То был не настоящий рай -
        Там были запретные древа.

        Мне рай лишь там, где свобода моя
        Во всем неприкосновенна.
        А рай, где есть хоть малейший запрет, -
        Темница и геенна!

        Предостережение
        Перевод Ю. Тынянова

        Ты печатаешь такое!
        Милый друг мой, это гибель!
        Ты веди себя пристойно,
        Если хочешь жить в покое.

        Никогда не дам совета
        Говорить в подобном духе -
        Говорить о папе, клире
        И о всех владыках света!

        Милый друг мой, я не в духе!
        Все попы длинноязычны,
        Долгоруки все владыки,
        А народ ведь длинноухий.

        Тайна
        Перевод В. Левика

        Ни вздоха, ни слезы единой.
        Улыбка, даже смех порой,
        Ни взгляд наш, ни одно движенье
        Не выдаст тайны роковой.

        Таясь в душе окровавленной,
        Она безмолвной мукой жжет.
        Кипит бунтующее сердце,
        Но судорожно сомкнут рот.

        Спроси младенца в колыбели,
        Спроси в могиле мертвеца,
        Пускай они тебе откроют,
        О чем молчал я до конца.

        Тамбурмажор
        Перевод Е. Эткинда

        Старик этот - бывший тамбурмажор.
        Он дожил до жизни жалкой.
        Как при Бонапарте сверкал его взор,
        Когда он размахивал палкой!

        Сверкали серебряные галуны
        На синем его мундире,
        И женщины были в него влюблены,
        Пожалуй что всюду в мире.

        Когда он по селам и городам
        Шагал под знаменем рваным,
        Сердца девиц и замужних дам
        Бились в такт с его барабаном.

        Пришел, увидел, победил
        Он гордых иноземок.
        И ус его черный влажен был
        От слез несчастных немок.

        Терпели мы все; не без веских причин
        Был каждый покорен и кроток.
        Император везде побеждал мужчин,
        А тамбурмажор - красоток.

        Мы долго терпели бы этих вояк,
        Блуждавших по разным странам,
        Когда бы начальство не подало знак,
        Что свободу добыть пора нам.

        Мы подняли грозно свои рога,
        Как зубры в пылу сраженья,
        И затянули, гоня врага,
        Кернеровы песнопенья.

        Ужасные вирши! Гремел наш хор
        Так, что деспоты задрожали…
        Император, а также тамбурмажор
        В ужасе убежали.

        Обоим был жалкий жребий сужден
        За то, что чинили нам муки.
        Сам император Наполеон
        Попал к британцам, в руки.

        На Святую Елену он угодил,
        Где терзали его англичане
        И где он от рака желудка почил
        После тяжелых страданий.

        Был уволен в отставку тамбурмажор,
        Остался и он не при деле.
        Чтоб на хлеб заработать, он с этих пор
        Дворником в нашем отеле.

        Он чистит котлы, таскает дрова,
        Полы в коридорах моет.
        Дрожит его старческая голова,
        Когда он выносит помои.

        Фриц навещает нас иногда,
        Он дразнит и мучит рьяно,
        Не зная ни совести, ни стыда,
        Долговязого ветерана.

        Фриц, брось свои шутки! Пора понять,
        Что это - верх неприличья!
        Сынам ли Германии унижать
        Поверженное величье?

        Таким старикам мы всегда должны
        Почтенье оказывать наше:
        Ведь он с материнской стороны,
        Может быть, твой папаша.

        Вырождение
        Перевод В. Левика

        Ужель грешит сама природа
        Пороками людей в наш век?
        Мне кажется, растенья, звери -
        Все в мире лжет, как человек.

        Ты скажешь, лилия невинна?
        Взгляни на франта-мотылька:
        Прильнул он к ней, вспорхнул - и что же,
        Где целомудрие цветка?

        Забыли скромность и фиалки, -
        Хотя их тонкий аромат
        Так безыскусственно кокетлив,
        Мечты о славе их томят.

        А соловей утратил чувство,
        Насквозь рутиной заражен,
        И, право, только по привычке
        И плачет и ликует он.

        Нет правды на земле, и верность
        Ушла в преданья старины.
        Псы, как всегда, хвостом виляют,
        Смердят, но тоже неверны.

        Генрих
        Перевод 3. Морозкиной

        ^{59}^
        Третью ночь стоит в Каноссе
        Перед замком папы Генрих.
        Он в рубахе покаянной
        И босой, а ночь ненастна.

        Вниз во двор из окон замка
        Смотрят двое. В лунном свете
        Виден папы лысый череп
        И белеет грудь Матильды.

        Посиневшими губами
        «Отче наш» бормочет Генрих.
        Но в душе совсем иное
        Шепчет, стискивая зубы.

        «Там, в моих немецких землях,
        Дремлют горы-исполины.
        И в глубокой горной шахте
        Есть железо для секиры!

        Там, в моих немецких землях,
        Подрастает лес дубовый.
        И в могучем теле дуба
        Зреет древко для секиры!

        Ты, моя земля родная,
        Ты родишь того героя,
        Что змее моих мучений
        Срубит голову секирой!

        Жизненный путь
        Перевод В. Левика

        Мы пели, смеялись, и солнце сияло,
        И лодку веселую море качало,
        А в лодке, беспечен, и молод, и смел,
        Я с дорогими друзьями сидел.

        Но лодку разбило волненье стихии,
        Пловцы, оказалось, мы были плохие,
        На родине потонули друзья,
        Но бурей на Сену был выброшен я.

        И новых нашел я товарищей в горе,
        И новое судно мы наняли вскоре,
        Швыряет, несет нас чужая река…
        Так грустно! А родина так далека!

        Мы снова поем, и смеемся мы снова,
        А небо темнеет, и море сурово,
        И тучами весь горизонт облегло…
        Как тянет на родину! Как тяжело!
        Амалия Гейне
        Миниатюра неизвестного художника
        1830 г.
        Тенденция
        Перевод В. Рождественского

        Бард немецкий, пой достойно
        Вольность нашу, чтоб она
        Косность преодолевала,
        Душу к делу вдохновляла.
        «Марсельезы» гимном стройным.

        Нет, не Вертером усталым
        Перед Лоттой у окна, -
        Словно колокол, народу
        Должен ты вещать свободу,
        Быть мечом и быть кинжалом.

        Но не пой ты мягче флейты,
        Что идиллии полна,
        Будь в стране своей тимпаном,
        Пушкою, трубой, тараном,
        Пой, труби, звени и бей ты!

        Пой, труби, греми тревожно,
        В мрак - тиранов имена!
        Лишь таким и стань поэтом,
        А в стихах держись при этом
        Общих мест - насколько можно!

        Ребенок
        Перевод Л. Пеньковского

        Бог это праведным, любя,
        Во сне дарует вмиг.
        Но как, Германия, тебя
        Такой удел постиг?

        Ты девушка - и вдруг сынком
        Обзавелась… Но - чур!
        Он обещает быть стрелком
        Не хуже, чем Амур.

        Коль он стрелу метнет в орла,
        Хотя б тот был двуглав, -
        Настигнет хищника стрела,
        И рухнет он стремглав.

        Но, как слепой язычник тот,
        Пусть не рискует он
        У нас ходить, как санкюлот,
        Всегда без панталон.

        Наш климат, и морали глас,
        И полицейский взгляд
        Предписывают, чтоб у нас
        Одет был стар и млад.

        Большие обещания
        Перевод С. Маршака

        Мы немецкую свободу
        Не оставим босоножкой.
        Мы дадим ей в непогоду
        И чулочки и сапожки.

        На головку ей наденем
        Шапку мягкую из плюша,
        Чтобы вечером осенним
        Не могло продуть ей уши.

        Мы снабдим ее закуской.
        Пусть живет в покое праздном, -
        Лишь бы только бес французский
        Не смутил ее соблазном.

        Пусть не будет в ней нахальства,
        Пусть ее научат быстро
        Чтить высокое начальство
        И персону бургомистра!

        Подкидыш
        Перевод В. Левика

        Ребенок с тыквой на месте башки,
        Огромен желудок, но слабы кишки.
        Коса и рыжий ус. Ручонки,
        Как ноги паучьи, цепки и тонки.
        Это чудовище некий капрал,
        Который наше дитя украл,
        Подкинул нам в колыбель когда-то.
        Плод необузданной лжи и разврата,
        Был старым скотоложцем он
        Во блуде с паршивою сукой рожден.
        Надеюсь, его называть вам не надо, -
        В костер или в омут проклятого гада!

        Китайский богдыхан
        Перевод П. Вейнберга

        ^{60}^
        Отец мой трезвый был чудак
        И пьянства не любитель;
        А я усердно пью коньяк,
        И мощный я властитель.

        Питье волшебное! Моя
        Душа распознала это:
        Чуть только вдоволь выпил я -
        Китай стал чудом света.

        Цветет срединное царство; весна
        Кругом благоухает;
        Я сам - почти мужчина; жена
        Ребенка зачинает.

        Болезням настает конец;
        Богато все и счастливо;
        Конфуций^{61}^, первый мой лейб-мудрец,
        Вещает мысли на диво.

        Сухарь солдатский на войне
        Становится слаще конфеты;
        И нищие в моей стране
        Все в бархат и шелк одеты.

        У мандаринов, у моей
        Команды инвалидной,
        Дух полон жара юных дней
        И свежести завидной.

        А пагода, веры надежный щит,^{62}^
        Достроена. В ней евреи
        Крестятся,  - это им сулит
        Дракона орден на шеи.

        Развеялся дух мятежей, как дым,
        И громко кричат маньчжуры:
        «Мы конституций не хотим,
        Хотим бамбуков для шкуры!»

        Чтоб начисто страсть убить к питью,
        Врачи дают мне лекарства;
        Я их не слушаю - и пью
        Для блага государства.

        За чаркою чарка! Веселит
        И вкусно, точно манна!
        Народ мой, сам как пьяный, кричит
        Восторженно: «Осанна!»

        Ночному сторожу
        Перевод Е. Эткинда

        ^{63}^
        Не боишься испортить сердце и стиль?
        Что ж, делай карьеру,  - все прочее гиль.
        Все равно ты моим остаешься собратом,
        Даже будучи господином гофратом.

        Каждый, понятное дело, рад
        Покричать, что ты предал, что ты - гофрат.
        От Эльбы до. Сены твердят неизменно
        Одно и то же нощно и денно:

        Мол, ходули прогресса свернули вдруг
        Обратно, к регрессу… Правда ли, друг,
        Что ты сел верхом на швабского рака?
        Что ты ищешь себе богатого брака?

        Ты, может быть, спать захотел, дружок?
        Всю ночь ты исправно трубил в рожок,
        Теперь на гвозде он висит и пылится:
        «Не буду трубить, если немец - тупица!»

        В постель ты ложишься, ты хочешь уснуть,
        Но тебе и глаз не дают сомкнуть.
        Кричат: «Эй, Брут! Терпеть нам - доколе?
        Проснись! Спасай народ от неволи!»

        Крикунам и насмешникам невдомек,
        Почему даже лучший страж изнемог.
        О нет, не ведают те, что юны,
        Отчего под конец умолкают трибуны.

        Ты хочешь знать, как живет Париж?
        Ни дуновения, гладь да тишь.
        Флюгера и те начинают смущаться,
        Не зная, в каком направленье вращаться.

        К успокоению
        Перевод Ю. Тынянова

        Мы спим, как некогда Брут. Но все ж
        Проснулся он и холодный нож
        Цезарю в грудь вонзил средь сената!
        Тираноедом был Рим когда-то.

        Не римляне мы, мы курим табак.
        Каждый народ устроен так -
        Свои у каждого вкус и значенье;
        В Швабии варят отлично варенье.

        Германцы мы, каждый смел и терпим.
        Здоровым, растительным сном мы спим.
        Когда же проснемся, мы жаждою страждем,
        Но только не крови тиранов мы жаждем.

        Каждый у нас верен, как дуб,
        Как липовый дуб, и сам себе люб,
        В стране дубов и лип как будто
        Трудно когда-нибудь встретить Брута.

        А если б у нас и нашелся Брут,
        Так Цезаря он не сыскал бы тут,
        Искал бы Цезаря он напрасно;
        Пряники наши пекутся прекрасно.

        У нас есть тридцать шесть владык,
        (Не много!), и каждый из них привык
        Звезду у сердца носить с опаской,
        И мартовы иды ему не указка.

        Отцами зовем мы их всякий раз,
        Отчизна же - та страна у нас,
        Которой владеет их род единый;
        Мы любим также капусту с свининой.

        Когда отец наш гулять идет,
        Мы шляпы снимаем - отцу наш почет
        Германия - набожный ребенок,
        Это тебе не римский подонок.

        Просветление
        Перевод Ал. Дейча

        Михель милый! Неужели
        С глаз повязка не снята?
        Ведь похлебку в самом деле
        Отнимают ото рта.

        Вместо пищи славословят
        Счастье райского, венца
        Там, где ангелы готовят
        Нам блаженство без мясца.

        Михель, вера ль ослабеет,
        Иль окрепнет аппетит -
        Будь героем, и скорее
        Кубок жизни зазвенит.

        Михель, пищей без стесненья
        Свой желудок начини,
        А в гробу пищевареньем
        Ты свои заполнишь дни.

        Погодите!
        Перевод С. Маршака

        Из-за того, что я владею
        Искусством петь, светить, блистать,
        Вы думали,  - я не умею
        Грозящим громом грохотать?

        Но погодите: час настанет -
        Я проявлю и этот дар.
        И с высоты мой голос грянет,
        Громовый стих, грозы удар.

        Мой буйный гнев, тяжел и страшен,
        Дубы расколет пополам,
        Встряхнет гранит дворцов и башен
        И не один разрушит храм.

        Ночные мысли
        Перевод М. Михайлова

        Как вспомню к ночи край родной,
        Покоя нет душе больной;
        И сном забыться нету мочи,
        И горько-горько плачут очи.

        Проходят годы чередой…
        С тех пор как матери родной
        Я не видал, прошло их много!
        И все растет во мне тревога…

        И грусть растет день ото дня.
        Околдовала мать меня:
        Все б думал о старушке милой, -
        Господь храни ее и милуй!

        Как любо ей ее дитя!
        Пришлет письмо - и вижу я:
        Рука дрожала, как писала,
        А сердце ныло и страдало.

        Забыть родную силы нет!
        Прошло двенадцать долгих лет -
        Двенадцать лет уж миновало,
        Как мать меня не обнимала.

        Крепка родная сторона,
        Вовек не сломится она;
        И будут в ней, как в оны годы,
        Шуметь леса, катиться воды.

        По ней не стал бы тосковать,
        Но там живет старушка мать;
        Меня не родина тревожит,
        А то, что мать скончаться может.

        Как из родной ушел земли,
        В могилу многие легли,
        Кого любил… Считать их стану -
        И бережу за раной рану.

        Когда начну усопшим счет,
        Ко мне на грудь, как тяжкий гнет,
        За трупом бледный труп ложится…
        Болит душа, и ум мутится.

        Но слава богу! В тьме окна
        Зарделся свет. Моя жена
        Ясна, как день, глядит мне в очи -
        И гонит прочь тревоги ночи.

        РОМАНСЕРО

        ^{64}^
        Книга первая
        Истории

        Когда изменят тебе, поэт,
        Ты стань еще вернее -
        А если в душе твоей радости нет,
        За лиру возьмись живее!

        По струнам ударь! Вдохновенный напев
        Пожаром всколыхнется -
        Расплавится мука,  - и кровью твой гнев
        Так сладко изольется.[7 - Эпиграф. Перевод А. Мушниковой.]

        Рампсенит
        Перевод Л. Гинзбурга

        Лишь властитель Рампсенит
        Появился в пышном зале
        Дочери своей - как все
        Вместе с ней захохотали.

        Так и прыснули служанки,
        Черным евнухам потеха;
        Даже мумии и сфинксы
        Чуть не лопнули от смеха.

        Говорит царю принцесса:
        «Обожаемый родитель,
        Мною за руку был схвачен
        Ваших кладов похититель.

        Убежав, он мне оставил
        Руку мертвую в награду.
        Но теперь я раскусила
        Способ действий казнокрада.

        Поняла я, что волшебный
        Ключ имеется у вора,
        Отпирающий мгновенно
        Все задвижки и затворы.

        А затвор мой - не из прочных.
        Я перечить не решилась,
        Охраняя клад, сама я
        Драгоценности лишилась».

        Так промолвила принцесса,
        Не стыдясь своей утраты.
        И тотчас захохотали
        Камеристки и кастраты.

        Хохотал в тот день весь Мемфис.
        Даже злые крокодилы
        Добродушно гоготали,
        Морды высунув из Нила,

        Внемля царскому указу,
        Что под звуки трубных маршей
        Декламировал глашатай
        Канцелярии монаршей:

        «Рампсенит - король Египта,
        Правя милостью господней,
        Мы привет и дружбу нашу
        Объявить хотим сегодня,

        Извещая сим рескриптом,
        Что июня дня шестого
        В лето тысяча сто третье
        До рождения Христова

        Вор неведомый похитил
        Из подвалов казначейства
        Груду золота, позднее
        Повторив свои злодейства.

        Так, когда мы дочь послали
        Клад стеречь, то пред рассветом
        Обокрал ее преступник,
        Дерзкий взлом свершив при этом.

        Мы же, меры принимая,
        Чтоб пресечь сии хищенья,
        Вместе с тем заверив вора
        В чувствах дружбы и почтенья,

        Отдаем ему отныне
        Нашу дочь родную в жены
        И в князья его возводим,
        Как наследника короны.

        Но поскольку адрес зятя
        Неизвестен нам доселе,
        Огласить желанье наше
        Мы в рескрипте повелели.

        Дан Великим Рампсенитом
        Сентября двадцать восьмого
        В лето тысяча сто третье
        До рождения Христова».

        Царь исполнил обещанье:
        Вор обрел жену и средства,
        А по смерти Рампсенита
        Получил престол в наследство.

        Правил он, как все другие.
        Слыл опорой просвещенья.
        Говорят, почти исчезли
        Кражи в дни его правленья.

        Шельм фон Берген
        Перевод В. Левика

        ^{65}^
        На дюссельдорфский карнавал
        Нарядные съехались маски.
        Над Рейном замок весь в огнях,
        Там пир, веселье, пляски.

        Там с герцогиней молодой
        Танцует франт придворный.
        Все чаще смех ее звенит,
        Веселый и задорный.

        Под маской черной гостя взор
        Горит улыбкой смелой, -
        Так меч, глядящий из ножон,
        Сверкает сталью белой.

        Под гул приветственный толпы
        По залу они проплывают.
        Им Дрикес и Мариццебиль^{66}^,
        Кривляясь, подпевают.

        Труба визжит наперекор
        Ворчливому контрабасу.
        Последний круг - и вот конец
        И музыке и плясу.

        «Простите, прекрасная госпожа,
        Теперь домой ухожу я».
        Она смеется: «Открой лицо,
        Не то тебя не пущу я».

        «Простите, прекрасная госпожа,
        Для смертных мой облик ужасен!»
        Она смеется: «Открой лицо
        И не рассказывай басен!»

        «Простите, прекрасная госпожа,
        Мне тайну Смерть предписала!»
        Она смеется: «Открой лицо,
        Иль ты не выйдешь из зала!»

        Он долго и мрачно противился ей,
        Но сладишь ли с женщиной вздорной!
        Насильно маску сорвала
        Она рукой проворной.

        «Смотрите, бергенский палач!» -
        Шепнули гости друг другу.
        Все замерло. Герцогиня в слезах
        Упала в объятья супругу.

        Но герцог мудро спас ей честь:
        Без долгих размышлений
        Он обнажил свой меч и сказал:
        «Ну, малый, на колени!

        Ударом меча я дарую тебе
        Сан рыцаря благородный
        И титул Шельм фон Берген даю
        Тебе, как шельме природной».

        Так дворянином стал палач
        Прапрадед фон Бергенов нищий.
        Достойный род! Он на Рейне расцвел
        И спит на фамильном кладбище.

        Валькирии
        Перевод Л. Гинзбурга

        На земле - война… А в тучах
        Три валькирии летучих
        День и ночь поют над ней,
        Взмылив облачных коней.

        Власти - спорят, люди - страждут,
        Короли господства жаждут.
        Власть - превысшее из благ.
        Добродетель - в звоне шпаг.

        Гей, несчастные, поверьте:
        Не спасет броня от смерти;
        Пал герой, глаза смежив,
        Лучший - мертв, а худший - жив.

        Флаги. Арки. Стол накрытый.
        Завтра явится со свитой
        Тот, кто лучших одолел
        И на всех ярмо надел.

        Вот въезжает триумфатор.
        Бургомистр или сенатор
        Подлецу своей рукой
        Ключ подносит городской.

        Гей! Венки, гирлянды, лавры!
        Пушки бьют, гремят литавры,
        Колокольный звон с утра.
        Чернь беснуется: «Ура!»

        Дамы нежные с балкона
        Сыплют розы восхищенно.
        И, уже высокочтим,
        Новый князь кивает им.

        Поле битвы при Гастингсе
        Перевод А. Блока и Е. Книпович

        ^{67}^
        Аббат Вальдгэма тяжело
        Вздохнул, смущенный вестью,
        Что саксов вождь - король Гарольд -
        При Гастингсе пал с честью.

        И двух монахов послал аббат, -
        Их Асгот и Айльрик звали, -
        Чтоб тотчас на Гастингс шли они
        И прах короля отыскали.

        Монахи пустились печально в путь,
        Печально домой воротились:
        «Отец преподобный, постыла нам жизнь -
        Со счастием мы простились.

        Из саксов лучший пал в бою,
        И Банкерт смеется, негодный;
        Отребье норманнское делит страну,
        В раба обратился свободный.

        И стали лордами у нас
        Норманны - вшивые воры.
        Я видел, портной из Байе гарцевал,
        Надев злаченые шпоры.

        О, горе нам и тем святым,
        Что в небе наша опора!
        Пускай трепещут и они,
        И им не уйти от позора.

        Теперь открылось нам, зачем
        В ночи комета большая
        По небу мчалась на красной метле,
        Кровавым светом сияя.

        То, что пророчила звезда,
        В сражении мы узнали.
        Где ты велел, там были мы
        И прах короля искали.

        И долго там бродили мы,
        Жестоким горем томимы,
        И все надежды оставили нас,
        И короля не нашли мы».

        Асгот и Айльрик окончили речь.
        Аббат сжал руки, рыдая,
        Потом задумался глубоко
        И молвил им, вздыхая:

        «У Гринфильда скалу Певцов
        Лес окружил, синея;
        Там в ветхой хижине живет
        Эдит Лебяжья Шея.

        Лебяжьей Шеей звалась она
        За то, что клонила шею
        Всегда, как лебедь; король Гарольд
        За то пленился ею.

        Ее он любил, лелеял, ласкал,
        Потом забыл, покинул.
        И время шло; шестнадцатый год
        Теперь тому уже минул.

        Отправьтесь, братья, к женщине той,
        Пускай идет она с вами
        Назад, на Гастингс,  - женский взор
        Найдет короля меж телами.

        Затем в обратный пускайтесь путь.
        Мы прах в аббатстве скроем, -
        За душу Гарольда помолимся все
        И с честью тело зароем».

        И в полночь хижина в лесу
        Предстала пред их глазами.
        «Эдит Лебяжья Шея, встань
        И тотчас следуй за нами.

        Норманнский герцог победил,
        Рабами стали бритты,
        На поле гастингском лежит
        Король Гарольд убитый.

        Ступай на Гастингс, найди его, -
        Исполни наше дело, -
        Его в аббатство мы снесем,
        Аббат похоронит тело».

        И молча поднялась Эдит,
        И молча пошла за ними.
        Неистовый ветер ночной играл
        Ее волосами седыми.

        Сквозь чащу леса, по мху болот
        Ступала ногами босыми.
        И Гастингса меловой утес
        Наутро встал перед ними.

        Растаял в утренних лучах
        Покров тумана белый,
        И с мерзким карканьем воронье
        Над бранным полем взлетело.

        Там, на поле, тела бойцов
        Кровавую землю стлали,
        А рядом с ними, в крови и пыли,
        Убитые кони лежали.

        Эдит Лебяжья Шея в кровь
        Ступала босою ногою,
        И взгляды пристальных глаз ее
        Летели острой стрелою.

        И долго бродила среди бойцов
        Эдит Лебяжья Шея,
        И, отгоняя воронье,
        Монахи брели за нею.

        Так целый день бродили они,
        И вечер приближался,
        Как вдруг в вечерней тишине
        Ужасный крик раздался.

        Эдит Лебяжья Шея нашла
        Того, кого искала.
        Склонясь, без слов и без слез она
        К лицу его припала.

        Она целовала бледный лоб,
        Уста с запекшейся кровью,
        К раскрытым ранам на груди
        Склонялася с любовью.

        К трем милым рубцам на плече его
        Она прикоснулась губами, -
        Любовной памятью были они,
        Прошедшей страсти следами.

        Монахи носилки сплели из ветвей,
        Тихонько шепча молитвы,
        И прочь понесли своего короля
        С ужасного поля битвы.

        Они к Вальдгэму его несли.
        Спускалась ночь, чернея.
        И шла за гробом своей любви
        Эдит Лебяжья Шея.

        Молитвы о мертвых пела она,
        И жутко разносились
        Зловещие звуки в глухой ночи;
        Монахи тихо молились.

        Карл I
        Перевод 3. Морозкиной

        ^{68}^
        В хижине угольщика король
        Сидит один, озабочен.
        Сидит он, качает дитя, и поет,
        И слушает шорохи ночи.

        Баюшки-бай, в соломе шуршит,
        Блеет овца в сарае.
        Я вижу знак у тебя на лбу,
        И смех твой меня пугает.

        Баюшки-бай, а кошки нет.
        На лбу твоем знак зловещий.
        Как вырастешь ты, возьмешь топор, -
        Дубы в лесу затрепещут.

        Был прежде угольщик благочестив, -
        Теперь все стало иначе:
        Не верят и в бога дети его,
        А в короля тем паче.

        Кошки нет - раздолье мышам.
        Жить осталось немного,
        Баюшки-бай, обоим нам:
        И мне, королю, и богу.

        Мой дух слабеет с каждым днем,
        Гнетет меня дума злая.
        Баюшки-бай, моим палачом
        Ты будешь, я это знаю.

        Твоя колыбельная - мне Упокой.
        Кудри седые срезав,
        У меня на затылке,  - баюшки-бай,
        Слышу, звенит железо.

        Баюшки-бай, а кошки нет.
        Царство добудешь, крошка,
        И голову мне снесешь долой.
        Угомонилась кошка.

        Что-то заблеяли овцы опять.
        Шорох в соломе все ближе.
        Кошки нет, мышам благодать.
        Спи, мой палачик, спи же.

        Мария-Антуанетта
        Перевод Л. Гинзбурга

        ^{69}^
        Как весело окна дворца Тюильри
        Играют с солнечным светом!
        Но призраки ночи и в утренний час
        Скользят по дворцовым паркетам.

        В разубранном павильоне de Flor’
        Мария-Антуанетта
        Торжественно совершает обряд
        Утреннего туалета.

        Придворные дамы стоят вокруг,
        Смущенья не обнаружив.
        На них - брильянты и жемчуга
        Среди атласа и кружев.

        Их талии узки, фижмы пышны,
        А в ножках - кокетства сколько!
        Шуршат волнующие шелка.
        Голов не хватает только!

        Да, все - без голов!.. Королева сама,
        При всем своем царственном лоске,
        Стоит перед зеркалом без головы
        И, стало быть, без прически.

        Она, что носила с башню шиньон,
        И титул которой так громок,
        Самой Марии-Терезии дочь,
        Германских монархов потомок, -

        Теперь без завивки, без головы
        Должна - нет участи хуже! -
        Стоять среди фрейлин незавитых
        И безголовых к тому же!

        Вот - революции горький плод!
        Фатальнейшая доктрина!
        Во всем виноваты Жан-Жак Руссо,
        Вольтер и гильотина!

        Но удивительно, странная вещь:
        Бедняжки - даю вам слово! -
        Не видят, как они мертвы
        И до чего безголовы.

        Все та же отжившая дребедень!
        Здесь всё, как во время оно:
        Смотрите, как смешны и страшны
        Безглавые их поклоны.

        Несет с приседаньями дама d’atour
        Сорочку монаршей особе.
        Вторая дама сорочку берет,
        И приседают обе.

        И третья с четвертой, и эта, и та
        Знай приседают без лени
        И госпоже надевают чулки,
        Падая на колени.

        Присела пятая - подает
        Ей пояс. А шестая
        С нижнею юбкой подходит к ней,
        Кланяясь и приседая.

        С веером гофмейстерина стоит,
        Командуя всем парадом,
        И, за отсутствием головы,
        Она улыбается задом.

        Порой любопытное солнце в окно
        Посмотрит на все это чудо,
        Но, старые призраки увидав,
        Спешит убраться отсюда!

        Помарэ
        Перевод М. Павловой

        I

        Бог любви забыл о гневе,
        Кровь кипит, гремят фанфары:
        Слава, слава королеве!
        Слава ветреной Помарэ!

        Не из края Отохайти, -
        Та во власти миссионера, -
        Нет, прелестницы-дикарки
        Не коснулась вовсе вера.

        К верноподданным выходит
        Раз в четыре дня, и только!
        И в саду Мабиль танцует
        Пред толпой канкан и польку.

        Рассыпает величаво
        Милость вправо, благость влево,
        От бедра до икры, право,
        В каждом жесте - королева!

        Бог любви забыл о гневе,
        И в груди гремят фанфары:
        Слава, слава королеве!
        Слава ветреной Помарэ!

        II

        Танцует. Боже, как стройна!
        Как изгибается она!
        О, легкий взлет, секунда дрожи!
        Как будто рвется вон из кожи.

        Танцует. Ножку вскинув вдруг,
        То вертится, за кругом круг,
        То вдруг замрет, взмахнув рукою…
        О боже, сжалься надо мною!

        Танцует. Смолкло все кругом…
        Так перед Иродом-царем
        Плясала дочь Иродиады,
        На гибель обрекая взглядом.

        Танцует… Женщина-змея!
        Скажи, что должен сделать я?
        Молчишь? Эй, слуги! Где Креститель?
        Скорее голову рубите!

        III

        А давно ли черствый хлеб
        Ела, волею судеб?
        Нынче, позабыв задворки,
        Едет гордо на четверке.
        Под баюканье колес
        Мнет в подушках шелк волос,
        Над толпой в окно смеется,
        Что толпа пешком плетется.

        Как увижу это я,
        Заболит душа моя -
        Ах, вот эта колесница
        Отвезет тебя в больницу,
        Где по божьему суду
        Смерть прервет твою беду,
        Где анатом с грязной дланью,
        Безобразный, с жаждой знанья,
        Тело сладостное вмиг
        Искромсает, как мясник.
        Эти кони также скоро
        Станут жертвой живодера.

        IV

        Смерть с тобой поторопилась
        И на этот раз права, -
        Слава богу, все свершилось,
        Слава богу - ты мертва!

        В той мансарде, где уныло
        Мать влачила дни свои,
        Вся в слезах она закрыла
        Очи синие твои.

        Саван сшила, сбереженья
        За могилу отдала,
        Но, по правде, погребенье
        Пышным сделать не смогла.

        Тяжкий колокол не плакал,
        Не читал молитвы поп,
        Только пес да парикмахер
        Провожали бедный гроб.

        «Я причесывал бедняжку! -
        Парикмахер говорит, -
        Помню, все в одной рубашке
        Перед зеркальцем сидит…»

        Ну а пес умчался вскоре
        От печальных похорон.
        Говорят, забыв про горе,
        Он живет у Роз-Помпон.

        Роз-Помпон из Провансаля!
        Пусть судьба отплатит ей…
        Сколько сплетен мы узнали
        От соперницы твоей!

        Королева шутки праздной,
        Спас господь твои права,
        Ты лежишь в короне грязной,
        Божьей милостью мертва.

        Ты узнала благость бога,
        Поднял он тебя во мгле -
        Не за то ли, что так много
        Ты любила на земле!

        Бог Аполлон
        Перевод В. Левика

        ^{70}^
        I

        Стоит на вершине горы монастырь.
        Под кручей Рейн струится.
        К решетке прильнув, на зеркальную ширь
        Глядит молодая черница.

        И видит: по Рейну кораблик бежит
        Невиданной оснастки,
        Цветами и парчой увит,
        Наряден, точно в сказке.

        Плывет светлокудрый щеголь на нем,
        Как изваянье стоя,
        В плаще пурпурно-золотом
        Античного покроя.

        У ног красавца - девять жен,^{71}^
        Как статуи, прекрасны,
        И гибкий стан их облачен
        Туникою атласной.

        Поет златокудрый, искусной рукой
        На звонкой лире играя.
        И внемлет, охвачена жгучей тоской,
        Черница молодая.

        Крестясь, отвернется и смотрит вновь,
        Ломает в страхе руки…
        Бессилен крест прогнать любовь,
        Спасти от сладкой муки!

        II

        «Я - Аполлон, бог музыки,
        Прославленный повсюду.
        Был на Парнасе^{72}^в Греции
        Мой храм, подобный чуду.

        На Монпарнасе, в Греции,
        Под кипарисной сенью,
        Внимал я струй Касталии^{73}^
        Таинственному пенью.

        Ко мне сходились дочери,
        Смеялись, танцевали
        Иль вокализ, ля-ля-ри-ри,
        Веселый распевали.

        В ответ им рог: тра-ра, тра-ра -
        Гремел, леса пугая, -
        То Артемида^{74}^дичь гнала,
        Сестрица дорогая.

        И стоило кастальских вод
        Губами мне коснуться -
        Мгновенно сердце запоет,
        И строфы сами льются.

        Я пел - и вторила, звеня,
        Мне лира золотая.
        Сквозь лавры Дафна^{75}^на меня
        Глядела, замирая.

        Я пел, и амброзийное
        Лилось благоуханье,
        Вселенную единое
        Наполнило сиянье.

        Я прогнан был из Греции,
        Скитаюсь на чужбине,
        Но в Греции, но в Греции
        Душа моя доныне».

        III

        В одеяние бегинок^{76}^,
        В плащ тяжелый с капюшоном
        Из грубейшей черной саржи,
        Облеклась черница тайно.

        И стремительно шагает
        Рейнским берегом, дорогой
        На Голландию, и встречных
        Вопрошает поминутно:

        «Не видали Аполлона?
        Плыл он вниз, одетый в пурпур,
        Пел, бряцал на звонкой лире, -
        Он кумир, он идол мой!»

        Не хотят ответить люди:
        Этот молча отвернется,
        Тот, смеясь, глаза таращит,
        А иной вздохнет: «Бедняжка!»

        Но навстречу ковыляет
        Грязный, ветхий старикашка
        И, руками рассуждая,
        Что-то сам себе бормочет.

        За спиной его котомка,
        Он в шапчонке треугольной
        И, хитро прищуря глазки,
        Стал и слушает монашку.

        «Не видали Аполлона?
        Плыл он вниз, одетый в пурпур,
        Пел, бряцал на лире звонкой, -
        Он кумир, он идол мой!»

        Ухмыляясь и кивая
        Сокрушенно головою,
        Старичок перебирает
        Рыжеватую бородку.

        «Как я мог его не видеть!
        Сорок раз видал в немецкой
        Синагоге в Амстердаме.
        Был он кантором и звался

        Ребе Файбиш,  - по-немецки
        Файбиш значит Аполлон.
        Но, ей-богу, он не идол!
        Красный плащ? Конечно, знаю.

        Красный плащ! Хороший бархат -
        По восьми флоринов локоть;
        Счет пока не погашен.
        И отца его отлично

        Знал я: это Мозес Итчер,
        Обрезатель крайней плоти.
        У евреев португальских
        Резал он и соверены.

        Мать его,  - она кузина
        Зятю моему,  - на грахте^{77}^
        Квашеной капустой, луком
        И тряпьем она торгует.

        Нет им радостей от сына!
        Мастер он играть на лире,
        Но зато он трижды мастер
        Надувать в тарок и ломбер.

        И притом он вольнодумец!
        Ел свинину; был уволен
        С должности и ныне возит
        Труппу крашеных актеров

        Представляет в балаганах
        Пикельгеринга^{78}^и даже
        Олоферна^{79}^, но известность
        Заслужил царем Давидом.

        Он псалмы царя Давида
        Пел на древнем диалекте,
        Как певал их сам Давид,
        Как певали наши деды.

        Он в притонах Амстердама
        Девять шлюх набрал смазливых
        И, как девять муз, их возит,
        Нарядившись Аполлоном.

        Есть у них одна толстуха,
        Мастерица ржать и хрюкать, -
        Носит лавры и за это
        Прозвана зеленой хрюшкой».

        Маленький народец
        Перевод Л. Пеньковского

        В ночном горшке, как жених расфранченный,
        Он вниз по Рейну держал свой путь.
        И в Роттердаме красотке смущенной
        Сказал он: «Моею женою будь!

        Войду с тобой, моей подружкой,
        В свой замок, в брачный наш альков.
        Там убраны стены свежей стружкой
        И мелкой сечкой выложен кров.

        На бонбоньерку жилище похоже,
        Царицей ты заживешь у меня!
        Скорлупка ореха - наше ложе,
        А паутина - простыня.

        Муравьиные яйца в масле коровьем
        С червячковым гарниром мы будем есть;
        А потом моя матушка - дай бог ей здоровья -
        Мне пышек оставит штучек шесть.

        Есть сальце, шкварок пара горсток,
        Головка репы в огороде моем,
        Есть и вина непочатый наперсток…
        Мы будем счастливы вдвоем!»

        Вот вышло сватанье на диво!
        Невеста ахала: «Не быть бы греху!»
        Смертельно было ей тоскливо…
        И все же - прыг в горшок к жениху.

* * *

        Крещеные это люди, мыши ль
        Мои герои?  - сказать не берусь.
        Я в Беверланде об этом услышал
        Лет тридцать назад, коль не ошибусь.

        Золотой телец
        Перевод Л. Пеньковского

        Скрипки, цистры, бубнов лязги!
        Дщери Иаковлевы в пляске
        Вкруг златого истукана,
        Вкруг тельца ликуют. Срам!
        Трам-трам-трам!..
        Клики, хохот, звон тимпана.

        И хитоны, как блудницы,
        Подоткнув до поясницы,
        С быстротою урагана
        Пляшут девы - нет конца -
        Вкруг тельца…
        Клики, хохот, звон тимпана.

        Аарон, сам жрец верховный,
        Пляской увлечен греховной:
        Несмотря на важность сана,
        В ризах даже,  - в пляс пошел,
        Как козел…
        Клики, хохот, звон тимпана.

        Царь Давид
        Перевод М. Лозинского

        Угасает мирно царь,
        Ибо знает: впредь, как встарь,
        Самовластье на престоле
        Будет чернь держать в неволе.

        Раб, как лошадь или бык,
        К вечной упряжи привык,
        И сломает шею мигом
        Не смирившийся под игом.

        Соломону царь Давид,
        Умирая, говорит:
        «Кстати, вспомни, для начала,
        Иоава, генерала.

        Этот храбрый генерал
        Много лет мне докучал,
        Но ни разу злого гада
        Не пощупал я, как надо.

        Ты, мой милый сын, умен,
        Веришь в бога и силен,
        И твое святое право
        Уничтожить Иоава».

        Король Ричард
        Перевод Л. Пеньковского

        ^{80}^
        Сквозь глушь лесную во весь опор
        Неистовый всадник несется.
        Он трубит в рог, сверкает взор,
        Поет он и смеется.

        Он в медную броню одет,
        Но дух его крепче меди.
        То Ричард Львиное Сердце - цвет
        Христова рыцарства - едет!

        Зелеными языками ему
        Деревья кричат: «Поздравляем!
        В австрийскую ты заточен был тюрьму,
        Но вырвался. Счастья желаем!»

        Король свежим воздухом упоен,
        Несется сквозь долы и горы,
        Но вспомнит австрийскую крепость он -
        И в лошадь вонзает шпоры.

        Азр
        Перевод В. Левика

        ^{81}^
        Каждый день в саду гуляла
        Дочь прекрасная султана,
        В час вечерний, в той аллее,
        Где фонтан, белея, плещет.

        Каждый день невольник юный
        Ждал принцессу в той аллее,
        Где фонтан, белея, плещет, -
        Ждал и с каждым днем бледнел он.

        Подойдя к нему однажды,
        Госпожа спросила быстро:
        «Отвечай мне, как зовешься,
        Кто ты и откуда родом?»

        И ответил раб: «Зовусь я
        Мохаммед. Моя отчизна -
        Йемен. Я из рода Азров -
        Тех, кто гибнет, если любит».

        Христовы невесты
        Перевод Л. Пеньковского

        Монастырских окон ряд -
        Что ни полночь - освещенье
        Заливает: с крестным ходом
        Выступают привиденья.

        В мрачном шествии бредут
        Тени юных урсулинок,
        Нахлобучив капюшоны
        Иноческих пелеринок.

        Свечи в их руках дрожат,
        И зловеще их мерцанье.
        Эхо жутко повторяет
        Всхлипыванья и стенанья.

        В церковь крестный ход вошел,
        Тени поднялись на хоры,
        Со скамей дубовых к небу
        Устремили скорбно взоры.

        Свят напев литийно-чинный,
        Но в словах - безумство блуда:
        Души бедные! Стучатся
        В двери райские отсюда!

        «Все - невесты мы Христа,
        Но, к земной прильнув отраве,
        Кесарю мы отдавали
        То, чем бог владеть был вправе.

        Обольстительны усы
        Да мундиры на корнетах,
        Но соблазну много больше
        В кесаревых эполетах!

        Мы наставили рога
        На чело в венце из терна,
        Мы обманывали бога
        Так безбожно, так позорно!

        И восплакал Иисус
        О греховном человеке,
        И сказал он, благ и кроток:
        «Будьте прокляты навеки!..»

        Ночь нас гонит из могил,
        И, рыдая о потере,
        Покаянье мы приносим…
        Miserere! Miserere!

        Хорошо в гробу, но гроб
        Не сравним ни в коей мере
        С милым царствием небесным…
        Miserere! Miserere!

        О сладчайший Иисус!
        Смилуйся, открой нам двери
        В теплое, святое небо!
        Miserere! Miserere!»

        Так монахини поют.
        У органа - мертвый кистер;
        Как помешанный, штурмует
        За регистром он регистр.

        Пфальцграфиня Ютта
        Перевод М. Замаховской

        Графиня Ютта в легком челне
        Ночью по Рейну плывет при луне;
        Служанка гребет, госпожа говорит:
        «Ты видишь семь трупов? Страшен их вид!
        Семь трупов за нами
        Плывут над волнами…
        Плывут мертвецы так печально!

        То рыцари были в расцвете лет,
        И каждый принес любовный обет,
        Склонясь мне на грудь. Чтоб клятву скрепить,
        Велела я всех семерых утопить.
        И в Рейне суровом,
        Под ночи покровом
        Плывут мертвецы так печально!»

        Графиня смеется, служанка гребет.
        Злой хохот несется над лоном вод.
        По пояс все трупы встают над водой,
        Как будто клянутся ей клятвой святой
        И смотрят с укором
        Стеклянным взором…
        Плывут мертвецы так печально!

        Северное море. Восход луны
        Картина К. Фридриха
        1823 г.
        Мавританский князь
        Перевод В. Левика

        ^{82}^
        От испанцев в Альпухару
        Мавританский князь уходит.
        Юный вождь, он, грустный, бледный,
        Возглавляет отступленье.

        С ним - на рослых иноходцах,
        На носилках золоченых
        Весь гарем его. На мулах -
        Чернокожие рабыни;

        В свите - сотня слуг надежных
        На конях арабской крови.
        Статны кони, но от горя
        Хмуро всадники поникли.

        Ни цимбал, ни барабанов,
        Ни хвалебных песнопений,
        Лишь бубенчики на мулах
        В тишине надрывно плачут.

        С вышины, откуда видно
        Всю равнину вкруг Дуэро,
        Где в последний раз мелькают
        За горой зубцы Гренады,

        Там, с коня на землю спрыгнув,
        Князь глядит на дальний город,
        Что в лучах зари вечерней
        Блещет золотом багряным.

        Но, Аллах,  - о, стыд великий! -
        Где священный полумесяц?
        Над Альхамброй^{83}^оскверненной
        Реют крест и флаг испанский.

        Видит князь позор ислама
        И вздыхает сокрушенно,
        И потоком бурным слезы
        По его щекам струятся.

        Но княгиня-мать на сына
        Мрачно смотрит с иноходца
        И бранит его и в сердце
        Больно жалит горьким словом.

        «Полно, Боабдил эль-Чико,
        Словно женщина ты плачешь
        Оттого, что в бранном деле
        Вел себя не как мужчина».

        Был тот злой укор услышан
        Первой из наложниц князя,
        И она, с носилок спрыгнув,
        Кинулась ему на шею.

        «Полно, Боабдил эль-Чико,
        Мой любимый повелитель!
        Верь, юдоль твоих страданий
        Расцветет зеленым лавром.

        О, не только триумфатор,
        Вождь, увенчанный победой,
        Баловень слепой богини,
        Но и кровный сын злосчастья,

        Смелый воин, побежденный
        Лишь судьбой несправедливой,
        Будет в памяти потомков,
        Как герой, вовеки славен».

        И «Последним вздохом мавра»
        Называется доныне
        Та гора, с которой видел
        Он в последний раз Гренаду.

        А слова его подруги
        Время вскоре подтвердило:
        Юный князь прославлен в песне,
        И не смолкнет песня славы

        До тех пор, покуда струны
        Не порвутся до последней
        На последней из гитар,
        Что звенят в Андалусии.

        Жоффруа Рюдель и Мелисанда Триполи
        Перевод В. Левика

        ^{84}^
        В замке Блэ ковер настенный
        Вышит пестрыми шелками.
        Так графиня Триполи
        Шила умными руками.

        И в шитье вложила душу
        И слезой любви и горя
        Орошала ту картину,
        Где представлено и море,

        И корабль, и как Рюделя
        Мелисанда увидала,
        Как любви своей прообраз
        В умиравшем угадала.

        Ах, Рюдель и сам впервые
        В те последние мгновенья
        Увидал ее, чью прелесть
        Пел, исполнен вдохновенья.

        Наклонясь к нему, графиня
        И зовет, и ждет ответа,
        Обняла его, целует
        Губы бледные поэта.

        Тщетно! Поцелуй свиданья
        Поцелуем был разлуки.
        Чаша радости великой
        Стала чашей смертной муки.

        В замке Блэ ночами слышен
        Шорох, шелест, шепот странный.
        Оживают две фигуры
        На картине шелкотканой.

        И стряхнув оцепененье,
        Дама сходит с трубадуром,
        И до света обе тени
        Бродят вновь по залам хмурым.

        Смех, объятья, нежный лепет,
        Горечь сладостных обетов,
        Замогильная галантность
        Века рыцарей - поэтов.

        «Жоффруа! Погасший уголь
        Загорелся жаром новым.
        Сердце мертвое подруги
        Ты согрел волшебным словом».

        «Мелисанда! Роза счастья!
        Всю земную боль и горе
        Я забыл - и жизни радость
        Пью в твоем глубоком взоре».

        «Жоффруа! Для нас любовь
        Сном была в преддверье гроба.
        Но Амур свершает чудо, -
        Мы верны и в смерти оба».

        «Мелисанда! Сон обманчив,
        Смерть - ты видишь - также мнима.
        Жизнь и правда - лишь в любви,
        Ты ж навеки мной любима!»

        «Жоффруа! В старинном замке
        Любо грезить под луною.
        Нет, меня не тянет больше
        К свету, к солнечному зною».

        «Мелисанда! Свет и солнце -
        Все в тебе, о дорогая!
        Там, где ты,  - любовь и счастье,
        Там, где ты,  - блаженство мая!»

        Так болтают, так блуждают
        Две влюбленных нежных тени,
        И, подслушивая, месяц
        Робко светит на ступени.

        Но, видениям враждебный,
        День восходит над вселенной -
        И, страшась, они бегут
        В темный зал, в ковер настенный.

        Поэт Фирдуси
        Перевод В. Левика

        ^{85}^
        I

        К одному приходит злато,
        Серебро идет к другому, -
        Для простого человека
        Все томаны - серебро.

        Но в устах державных шаха
        Все томаны - золотые,
        Шах дарит и принимает
        Только золотые деньги.

        Так считают все на свете,
        Так считал и сам великий
        Фирдуси, творец бессмертной,
        Многославной «Шах-наме».

        Эту песню о героях
        Начал он по воле шаха.
        Шах сулил певцу награду:
        Каждый стих - один томан.

        Расцвело семнадцать весен,
        Отцвело семнадцать весен,
        Соловей прославил розу
        И умолк семнадцать раз,

        А поэт сидел прилежно
        У станка крылатой мысли,
        День и ночь трудясь прилежно,
        Ткал ковер узорной песни.

        Ткал поэт ковер узорный
        И вплетал в него искусно
        Все легенды Фарсистана,
        Славу древних властелинов,

        Своего народа славу,
        Храбрых витязей деянья,
        Волшебство и злые чары
        В раме сказочных цветов.

        Все цвело, дышало, пело,
        Пламенело, трепетало, -
        Там сиял, как свет небес,
        Первозданный свет Ирана,^{86}^

        Яркий, вечный свет, не меркший
        Вопреки Корану, муфти,
        В храме огненного духа,
        В сердце пламенном поэта.

        Завершив свое творенье,
        Переслал поэт владыке
        Манускрипт великой песни:
        Двести тысяч строк стихов.

        Это было в банях Гасны, -
        В старых банях знойной Гасны
        Шаха черные посланцы
        Разыскали Фирдуси.

        Каждый нес мешок с деньгами
        И слагал к ногам поэта,
        На колени став, высокий,
        Щедрый дар за долгий труд.

        И поэт нетерпеливо
        Вскрыл мешки, чтоб насладиться
        Видом золота желанным, -
        И отпрянул, потрясенный.

        Перед ним бесцветной грудой
        Серебро в мешках лежало -
        Двести тысяч, и поэт
        Засмеялся горьким смехом.

        С горьким смехом разделил он
        Деньги на три равных части.
        Две из них посланцам черным
        Он, в награду за усердье,

        Роздал - поровну обоим,
        Третью банщику он бросил
        За его услуги в бане:
        Всех по-царски наградил.

        Взял он страннический посох
        И, столичный град покинув,
        За воротами с презреньем
        Отряхнул с сандалий прах.

        II

        «Если б только лгал он мне,
        Обещав - нарушил слово,
        Что же, людям лгать не ново,
        Я простить бы мог вполне.

        Но ведь он играл со мной,
        Обнадежил обещаньем,
        Ложь усугубил молчаньем, -
        Он свершил обман двойной.

        Был он статен и высок,
        Горд и благороден ликом, -
        Не в пример другим владыкам -
        Царь от головы до ног.

        Он, великий муж Ирана,
        Солнцем глядя мне в глаза -
        Светоч правды, лжи гроза, -
        Пал до низкого обмана!»

        III

        Шах Магомет окончил пир.
        В его душе любовь и мир.

        В саду у фонтана, под сенью маслин,
        На красных подушках сидит властелин.

        В толпе прислужников смиренной -
        Анзари, любимец его неизменный.

        В мраморных вазах, струя аромат,
        Буйно цветущие розы горят,

        Пальмы, подобны гуриям рая,
        Стоят, опахала свои колыхая.

        Спят кипарисы полуденным сном,
        Грезя о небе, забыв о земном.

        И вдруг, таинственной вторя струне,
        Волшебная песнь полилась в тишине:

        И шах ей внемлет с огнем в очах.
        «Чья эта песня?» - молвит шах.

        Анзари в ответ: «О владыка вселенной,
        Той песни творец - Фирдуси несравненный».

        «Как? Фирдуси?  - изумился шах. -
        Но где ж он, великий, в каких он краях?»

        И молвил Анзари: «Уж много лет
        Безмерно бедствует поэт.

        Он в Тус воротился, к могилам родным,
        И кормится маленьким садом своим».

        Шах Магомет помолчал в размышленье
        И молвил: «Анзари, тебе повеленье!

        Ступай-ка на скотный мой двор с людьми,
        Сто мулов, полсотни верблюдов возьми.

        На них нагрузи драгоценностей гору,
        Усладу сердцу, отраду взору, -

        Заморских диковин, лазурь, изумруды,
        Резные эбеновые сосуды,

        Фаянс, оправленный кругом
        Тяжелым золотом и серебром,

        Слоновую кость, кувшины и кубки,
        Тигровые шкуры, трости, трубки,

        Ковры и шали, парчовые ткани,
        Изготовляемые в Иране.

        Не позабудь вложить в тюки
        Оружье, брони и чепраки

        Да самой лучшей снеди в избытке,
        Всех видов яства и напитки,

        Конфеты, миндальные торты, варенья,
        Разные пироги, соленья.

        Прибавь двенадцать арабских коней,
        Что стрел оперенных и ветра быстрей,

        Двенадцать невольников чернотелых,
        Крепких, как бронза, в работе умелых.

        Анзари, сей драгоценный груз
        Тобой доставлен будет в Тус

        И весь, включая мой поклон,
        Великому Фирдуси вручен».

        Анзари исполнил повеленья,
        Навьючил верблюдов без промедленья, -

        Была несметных подарков цена
        Доходу с провинции крупной равна.

        И вот Анзари в назначенный срок
        Собственноручно поднял флажок

        И знойною степью в глубь Ирана
        Двинулся во главе каравана.

        Шли восемь дней и с девятой зарей
        Тус увидали вдали под горой.

        Шумно и весело, под барабан,
        С запада в город вошел караван.

        Грянули враз: «Ля-иль-ля иль алла!»^{87}^
        Это ль не песня триумфа была!

        Трубы ревели, рога завывали,
        Верблюды, погонщики - все ликовали.

        А в тот же час из восточных ворот
        Шел с погребальным плачем народ.

        К тихим могилам, белевшим вдали,
        Прах Фирдуси по дороге несли.

        Вицлипуцли
        Перевод Е. Дмитриевского

        ^{88}^
        Прелюдия

        Вот она - Америка!
        Вот он - юный Новый Свет!
        Не новейший, что теперь,
        Европеизован, вянет, -

        Предо мною Новый Свет,
        Тот, каким из океана
        Был он извлечен Колумбом:
        Дышит свежестью морскою,

        В жемчугах воды трепещет,
        Яркой радугой сверкая
        Под лобзаниями солнца…
        О, как этот мир здоров!

        Не романтика кладбища
        И не груда черепков,
        Символов, поросших мохом,
        Париков окаменелых.

        На здоровой почве крепнут
        И здоровые деревья -
        Им неведомы ни сплин,
        Ни в спинном мозгу сухотка.

        На ветвях сидят, качаясь,
        Птицы крупные. Как ярко
        Оперенье их! Уставив
        Клювы длинные в пространство,

        Молча смотрят на пришельца
        Черными, в очках, глазами,
        Вскрикнут вдруг - и все болтают,
        Словно кумушки за кофе.

        Но невнятен мне их говор,
        Хоть и знаю птиц наречья,
        Как премудрый Соломон,
        Тысячу супруг имевший

        И наречья птичьи знавший, -
        Не новейшие одни,
        Но и древние, седые
        Диалекты старых чучел.

        Новые цветы повсюду!
        С новым, диким ароматом,
        С небывалым ароматом,
        Что мне проникает в ноздри

        Пряно, остро и дразняще, -
        И мучительно хочу я
        Вспомнить наконец: да где же
        Слышал я подобный запах?

        Было ль то на Риджент-стрит^{89}^
        В смуглых солнечных объятьях
        Стройной девушки-яванки,
        Что всегда цветы жевала?

        В Роттердаме ль, может быть,
        Там, где памятник Эразму,
        В белой вафельной палатке
        За таинственной гардиной?

        Созерцая Новый Свет,
        Вижу я: моя особа,
        Кажется, ему внушает
        Больший ужас… Обезьяна,

        Что спешит в кустах укрыться,
        Крестится, меня завидя,
        И кричит в испуге: «Тень!
        Света Старого жилец!»

        Обезьяна! Не страшись:
        Я не призрак и не тень;
        Жизнь в моих клокочет жилах,
        Жизни я вернейший сын.

        Но общался с мертвецами
        Много лет я - оттого
        И усвоил их манеры
        И особые причуды.

        Годы лучшие провел я
        То в Кифгейзере^{90}^, то в гроте
        У Венеры,  - словом, в разных
        Катакомбах романтизма.

        Не пугайся, обезьяна!
        На заду твоем бесшерстом,
        Голом, как седло, пестреют
        Те цвета, что мной любимы:

        Черно-красно-золотистый!
        Обезьяний зад трехцветный
        Живо мне напоминает
        Стяг имперский Барбароссы.

        I

        Был он лаврами увенчан,
        И сверкали на ботфортах
        Шпоры золотые - все же
        Не герой он был, не рыцарь,

        А главарь разбойной шайки,
        Но вписавший в Книгу Славы
        Дерзкой собственной рукой
        Дерзостное имя: Кортес^{91}^.

        Вслед за именем Колумба
        Расписался он сейчас же,
        И зубрят мальчишки в школах
        Имена обоих кряду.

        Христофор Колумб - один,
        А другой - Фернандо Кортес.
        Он, как и Колумб, титан
        В пантеоне новой эры.

        Такова судьба героев,
        Таково ее коварство:
        Сочетает наше имя
        С низким именем злодея.

        Разве не отрадней кануть
        В омут мрака и забвенья,
        Нежели влачить вовеки
        Спутника с собой такого?

        Христофор Колумб великий
        Был герой с открытым сердцем,
        Чистым, как сиянье солнца,
        И неизмеримо щедрым.

        Много благ дарилось людям,
        Но Колумб им в дар принес
        Мир, дотоле неизвестный;
        Этот мир - Америка.

        Не освободил он нас
        Из темницы мрачной мира,
        Но сумел ее расширить
        И длиннее цепь нам сделать.

        Человечество ликует,
        Утомясь и от Европы,
        И от Азии, а также
        И от Африки не меньше…

        Лишь единственный герой
        Нечто лучшее принес нам,
        Нежели Колумб,  - и это
        Тот, кто даровал нам бога.

        Был Амрам его папаша,
        Мать звалась Иохавед,
        Сам он Моисей зовется,
        Это - мой герой любимый.

        Но, Пегас мой, ты упорно
        Топчешься вблизи Колумба.
        Знай, помчимся мы с тобою
        Кортесу вослед сегодня.

        Конь крылатый! Мощным взмахом
        Пестрых крыл умчи меня
        В Новый Свет - в чудесный край,
        Тот, что Мексикой зовется,

        В замок отнеси меня,
        Что властитель Монтесума
        Столь радушно предоставил
        Для своих гостей-испанцев.

        Но не только кров и пищу -
        В изобилии великом
        Дал король бродягам пришлым
        Драгоценные подарки,

        Золотые украшенья
        Хитроумного чекана, -
        Все твердило, что монарх
        Благосклонен и приветлив.

        Он, язычник закоснелый,
        Слеп и не цивилизован,
        Чтил еще и честь и верность,
        Долг святой гостеприимства.

        Как-то празднество устроить
        В честь его решили гости.
        Он, нимало не колеблясь,
        Дал согласие явиться

        И со всей своею свитой
        Прибыл, не страшась измены,
        В замок, отданный гостям;
        Встретили его фанфары.

        Пьесы, что в тот день давалась,
        Я названия не знаю,
        Может быть - «Испанца верность».
        Автор - дон Фернандо Кортес.

        По условленному знаку
        Вдруг на короля напали.
        Связан был он и оставлен
        У испанцев как заложник.

        Но он умер - и тогда
        Сразу прорвалась плотина,
        Что авантюристов дерзких
        От народа защищала.

        Поднялся прибой ужасный.
        Словно бурный океан,
        Приливали ближе, ближе
        Гневные людские волны.

        Но хотя испанцы храбро
        Отражали каждый натиск,
        Все-таки подвергся замок
        Изнурительной осаде.

        После смерти Монтесумы
        Кончился подвоз припасов;
        Рацион их стал короче,
        Лица сделались длиннее.

        И сыны страны испанской,
        Постно глядя друг на друга,
        Вспоминали с тяжким вздохом
        Христианскую отчизну,

        Вспоминали край родной,
        Где звонят в церквах смиренно
        И несется мирный запах
        Вкусной оллеа-потриды,

        Подрумяненной, с горошком,
        Меж которым так лукаво
        Прячутся, шипя тихонько,
        С тонким чесноком колбаски.

        Созван был совет военный,
        И решили отступить:
        На другой же день с рассветом
        Войско все покинет город.

        Раньше хитростью проникнуть
        Удалось туда испанцам.
        Не предвидел умный Кортес
        Всех препятствий к возвращенью.

        Город Мексико стоит
        Среди озера большого;
        Посредине укреплен
        Остров гордою твердыней.

        Чтобы на берег попасть,
        Есть плоты, суда, паромы
        И мосты на мощных сваях;
        Вброд по островкам проходят.

        До зари во мгле рассветной
        Поднялись в поход испанцы.
        Сбор не били барабаны,
        Трубы не трубили зорю,

        Чтоб хозяев не будить
        От предутренней дремоты…
        (Сотня тысяч мексиканцев
        Крепкий замок осаждала.)

        Но испанец счет составил,
        Не спросясь своих хозяев;
        В этот день гораздо раньше
        Были на ногах индейцы.

        На мостах и на паромах,
        Возле переправ они
        С угощеньем провожали
        Дорогих гостей в дорогу.

        На мостах, плотах и гатях -
        Гайда!  - было пированье.
        Там текла ручьями кровь,
        Смело бражники сражались -

        Все дрались лицом к лицу,
        И нагая грудь индейца
        Сохраняла отпечаток
        Вражьих панцирей узорных.

        Там друг друга в страшной схватке
        Люди резали, душили.
        Медленно поток катился
        По мостам, плотам и гатям.

        Мексиканцы дико выли;
        Молча бились все испанцы,
        Шаг за шагом очищая
        Путь к спасению себе.

        Но в таких проходах тесных
        Нынче не решает боя
        Тактика Европы старой, -
        Кони, шлемы, огнеметы.

        Многие испанцы также
        Золото несли с собою,
        Что награбили недавно…
        Бремя желтое, увы,

        Было в битве лишь помехой;
        Этот дьявольский металл
        В бездну влек не только душу,
        Но и тело в равной мере.

        Стаей барок и челнов
        Озеро меж тем покрылось;
        Тучи стрел неслись оттуда
        На мосты, плоты и гати.

        Правда, и в своих же братьев
        Попадали мексиканцы,
        Но сражали также многих
        Благороднейших идальго.

        На мосту четвертом пал
        Кавалер Гастон, который
        Знамя нес с изображеньем
        Пресвятой Марии-девы.

        В знамя это попадали
        Стрелы мексиканцев часто;
        Шесть из этих стрел остались
        Прямо в сердце у Мадонны,

        Как мечи златые в сердце
        Богоматери скорбящей
        На иконах, выносимых
        В пятницу страстной недели.

        Дон Гастон перед кончиной
        Знамя передал Гонсальво,
        Но и он, сражен стрелою,
        Вскоре пал.  - В тот самый миг

        Принял дорогое знамя
        Кортес, и в седле высоком
        Он держал его, покуда
        К вечеру не смолкла битва.

        Сотни полторы испанцев
        В этот день убито было;
        Восемьдесят их живыми
        К мексиканцам в плен попало.

        Многие, уйдя от плена,
        Умерли от ран позднее.
        Боевых коней с десяток
        Увезли с собой индейцы.

        На закате лишь достигли
        Кортес и его отряды
        Твердой почвы - побережья
        С чахлой рощей ив плакучих.

        II

        Страшный день прошел. Настала
        Бредовая ночь триумфа;
        Тысячи огней победных
        Запылали в Мексико.
        Тысячи огней победных,

        Факелов, костров смолистых
        Ярким светом озаряют
        Капища богов, палаты.

        И превосходящий все
        Храм огромный Вицлипуцли,
        Что из кирпича построен
        И напоминает храмы

        Вавилона и Египта -
        Дикие сооруженья,
        Как их пишет на картинах
        Англичанин Генри Мартин.

        Да, узнать легко их. Эти
        Лестницы так широки,
        Что по ним свободно всходит
        Много тысяч мексиканцев.

        А на ступенях пируют
        Кучки воинов свирепых
        В опьяненье от победы
        И от пальмового хмеля.

        Эти лестницы выводят
        Через несколько уступов
        В высоту, на кровлю храма
        С балюстрадою резною.

        Там на троне восседает
        Сам великий Вицлипуцли,
        Кровожадный бог сражений.
        Это - злобный людоед,

        Но он с виду так потешен,
        Так затейлив и ребячлив,
        Что, внушая страх, невольно
        Заставляет нас смеяться…

        И невольно вспоминаешь
        Сразу два изображенья:
        Базельскую «Пляску смерти»^{92}^
        И брюссельский Меннкен-Писс^{93}^.

        Справа от него миряне,
        Слева - все попы толпятся;
        В пестрых перьях, как в тиарах,
        Щеголяет нынче клир.

        А на ступенях алтарных
        Старичок сидит столетний,
        Безволосый, безбородый;
        Он в кроваво-красной куртке.

        Это - жрец верховный бога.
        Точит он с улыбкой ножик,
        Искоса порою глядя
        На владыку своего.

        Вицлипуцли взор его
        Понимает, очевидно:
        Он ресницами моргает,
        А порой кривит и губы.

        Вся духовная капелла
        Тут же выстроилась в ряд:
        Трубачи и литавристы -
        Грохот, вой рогов коровьих…

        Шум, и гам, и вой, и грохот.
        И внезапно раздается
        Мексиканское Те Deum,
        Как мяуканье кошачье, -

        Как мяуканье кошачье,
        Но такой породы кошек,
        Что названье тигров носят
        И едят людское мясо!

        И когда полночный ветер
        Звуки к берегу доносит,
        У испанцев уцелевших
        Кошки на сердце скребут.

        У плакучих ив прибрежных
        Все они стоят печально,
        Взгляд на город устремив,
        Что в озерных темных струях

        Отражает, издеваясь,
        Все огни своей победы,
        И глядят, как из партера
        Необъятного театра,

        Где открытой сценой служит
        Кровля храма Вицлипуцли
        И мистерию дают
        В честь одержанной победы.

        Называют драму ту
        «Человеческая жертва»;
        В христианской обработке
        Пьеса менее ужасна,

        Ибо там вином церковным
        Кровь подменена, а тело,
        Упомянутое в тексте, -
        Пресной тоненькой лепешкой.

        Но на сей раз у индейцев
        Дело шло весьма серьезно,
        Ибо ели мясо там
        И текла людская кровь,

        Безупречная к тому же
        Кровь исконных христиан,
        Кровь без примеси малейшей
        Мавританской иль еврейской.

        Радуйся, о Вицлипуцли:
        Потечет испанцев кровь;
        Запахом ее горячим
        Усладишь ты обонянье.

        Вечером тебе зарежут
        Восемьдесят кабальеро -
        Превосходное жаркое
        Для жрецов твоих на ужин.

        Жрец ведь только человек,
        И ему жратва потребна.
        Жить, как боги, он не может
        Воскуреньями одними.

        Чу! Гремят литавры смерти,
        Хрипло воет рог коровий!
        Это значит, что выводят
        Смертников из подземелья.

        Восемьдесят кабальеро,
        Все обнажены позорно,
        Руки скручены веревкой,
        Их ведут наверх и тащат,

        Пред кумиром Вицлипуцли
        Силой ставят на колени
        И плясать их заставляют,
        Подвергая истязаньям,

        Столь жестоким и ужасным,
        Что отчаянные крики
        Заглушают дикий гомон
        Опьяневших людоедов.

        Бедных зрителей толпа
        У прибрежия во мраке!
        Кортес и отряд испанцев
        Голоса друзей узнали

        И на сцене освещенной
        Ясно увидали все:
        Их движения, их корчи,
        Увидали нож и кровь.

        И с тоскою сняли шлемы,
        Опустились на колени
        И псалом запели скорбный
        Об усопших - «De profundis»!^{94}^

        Был в числе ведомых на смерть
        И Раймондо де Мендоса,
        Сын прекрасной аббатисы,
        Первой Кортеса любви.

        На груди его увидел
        Кортес медальон заветный.
        Матери портрет скрывавший, -
        И в глазах блеснули слезы.

        Но смахнул он их перчаткой
        Жесткой буйволовой кожи
        И вздохнул, с другими хором
        Повторяя: «Miserere!»

        III

        Вот уже бледнеют звезды,
        Поднялся туман рассветный -
        Словно призраки толпою
        В саванах влекутся белых.

        Кончен пир, огни погасли,
        И в кумирне стало тихо.
        На полу, залитом кровью,
        Все храпят - и поп и паства.

        Только в красной куртке жрец
        Не уснул и в полумраке,
        Приторно оскалив зубы,
        С речью обратился к богу:

        «Вицлипуцли, Пуцливицли,
        Боженька наш Вицлипуцли!
        Ты потешился сегодня,
        Обоняя ароматы!

        Кровь испанская лилась -
        О, как пахло аппетитно,
        И твой носик сладострастно
        Лоснился, вдыхая запах.

        Завтра мы тебе заколем
        Редкостных коней заморских -
        Порожденья духов ветра
        И резвящихся дельфинов.

        Если паинькой ты будешь,
        Я тебе зарежу внуков;
        Оба - детки хоть куда,
        Старости моей услада.

        Но за это должен ты
        Нам ниспосылать победы -
        Слышишь, боженька мой милый,
        Пуцливицли, Вицлипуцли?

        Сокруши врагов ты наших,
        Чужеземцев, что из дальних
        Стран, покамест не открытых,
        По морю сюда приплыли.

        Что их гонит из отчизны?
        Голод или злодеянье?
        «На родной земле работай
        И кормись»,  - есть поговорка.

        Нашим золотом карманы
        Набивать они желают
        И сулят, что мы на небе
        Будем счастливы когда-то!

        Мы сначала их считали
        Существами неземными,
        Грозными сынами солнца,
        Повелителями молний.

        Но они такие ж люди,
        Как и мы, и умерщвленью
        Поддаются без труда.
        Это испытал мой нож.

        Да, они такие ж люди,
        Как и мы,  - причем иные
        Хуже обезьян косматых;
        Лица их в густой шерсти;

        Многие в своих штанах
        Хвост скрывают обезьяний, -
        Тем же, кто не обезьяна,
        Никаких штанов не нужно.

        И в моральном отношенье
        Их уродство велико;
        Даже, говорят, они
        Собственных богов съедают^{95}^.

        Истреби отродье злое
        Нечестивых богоедов,
        Вицлипуцли, Пуцливицли,
        Дай побед нам, Вицлипуцли!»

        Долго жрец шептался с богом,
        И звучит ему в ответ
        Глухо, как полночный ветер,
        Что камыш озерный зыблет:

        «Живодер в кровавой куртке!
        Много тысяч ты зарезал,
        А теперь свой нож себе же
        В тело дряхлое вонзи.

        Тотчас выскользнет душа
        Из распоротого тела
        И по кочкам и корягам
        Затрусит к стоячей луже.

        Там тебя с приветом спросит
        Тетушка, царица крыс:
        «Добрый день, душа нагая,
        Как племянничку живется?

        Вицлипутствует ли он
        На медвяном солнцепеке?
        Отгоняет ли Удача
        От него и мух и мысли?

        Иль скребет его богиня
        Всяких бедствий, Кацлагара,
        Черной лапою железной,
        Напоенною отравой?»

        Отвечай, душа нагая:
        «Кланяется Вицлипуцли
        И тебе, дурная тварь,
        Сдохнуть от чумы желает.

        Ты войной его прельстила.
        Твой совет был страшной бездной -
        Исполняется седое,
        Горестное предсказанье

        О погибели страны
        От злодеев бородатых,
        Что на птицах деревянных
        Прилетят сюда с востока.

        Есть другая поговорка:
        Воля женщин - воля божья;
        Вдвое крепче воля божья,
        Коль решила богоматерь.

        На меня она гневится,
        Гордая царица неба,
        Незапятнанная дева
        С чудотворной, вещей силой.

        Вот испанских войск оплот.
        От ее руки погибну
        Я, злосчастный бог индейский,
        Вместе с бедной Мексикой».

        Поручение исполнив,
        Пусть душа твоя нагая
        В нору спрячется.  - Усни,
        Чтоб моих не видеть бедствий!

        Рухнет этот храм огромный,
        Сам же я повергнут буду
        Средь дымящихся развалин
        И не возвращусь вовеки.

        Все ж я не умру; мы, боги,
        Долговечней попугаев.
        Мы, как и они, линяем
        И меняем оперенье.

        Я переселюсь в Европу
        (Так врагов моих отчизна
        Называется)  - и там-то
        Новую начну карьеру.

        В черта обращусь я; бог
        Станет богомерзкой харей;
        Злейший враг моих врагов,
        Я примусь тогда за дело.

        Там врагов я стану мучить,
        Призраками их пугая.
        Предвкушая ад, повсюду
        Слышать будут запах серы.

        Мудрых и глупцов прельщу я;
        Добродетель их щекоткой
        Хохотать заставлю нагло,
        Словно уличную девку.

        Да, хочу я чертом стать,
        Шлю приятелям привет мой:
        Сатане и Велиалу,
        Астароту, Вельзевулу^{96}^.

        А тебе привет особый,
        Мать грехов, змея Лилита!
        Дай мне стать, как ты, жестоким,
        Дай искусство лжи постигнуть!

        Дорогая Мексика!
        Я тебя спасти не властен,
        Но отмщу я страшной местью,
        Дорогая Мексика!»

        Книга вторая
        Ламентации

        Удача - резвая плутовка:
        Нигде подолгу не сидит, -
        Тебя потреплет по головке
        И, быстро чмокнув, прочь спешит.

        Несчастье - дама много строже:
        Тебя к груди, любя, прижмет,
        Усядется к тебе на ложе
        И не спеша вязать начнет.[8 - Эпиграф. Перевод В. Ещина]

        Испанские атриды
        Перевод В. Левика

        ^{97}^
        В лето тысяча и триста
        Восемьдесят три,^{98}^под праздник
        Сан-Губерто, в Сеговии
        Пир давал король испанский.

        Все дворцовые обеды
        На одно лицо,  - все та же
        Скука царственно зевает
        За столом у всех монархов.

        Яства там - откуда хочешь,
        Блюда - только золотые,
        Но во всем свинцовый привкус,
        Будто ешь стряпню Локусты^{99}^.

        Та же бархатная сволочь,
        Расфуфырившись, кивает -
        Важно, как в саду тюльпаны.
        Только в соусах различье.

        Словно мак, толпы жужжанье
        Усыпляет ум и чувства,
        И лишь трубы пробуждают
        Одуревшего от жвачки.

        К счастью, был моим соседом
        Дон Диего Альбукерке,
        Увлекательно и живо
        Речь из уст его лилась.

        Он рассказывал отлично,
        Знал немало тайн дворцовых,
        Темных дел времен дон Педро,
        Что Жестоким Педро прозван.

        Я спросил, за что дон Педро
        Обезглавил дон Фредрего,
        Своего родного брата.
        И вздохнул мой собеседник.

        «Ах, сеньор, не верьте вракам
        Завсегдатаев трактирных,
        Бредням праздных гитаристов,
        Песням уличных певцов.

        И не верьте бабьим сказкам
        О любви меж дон Фредрего
        И прекрасной королевой
        Доньей Бланкой де Бурбон.

        Только мстительная зависть,
        Но не ревность венценосца
        Погубила дон Фредрего,
        Командора Калатравы^{100}^.

        Не прощал ему дон Педро
        Славы, той великой славы,
        О которой донна Фама
        Так восторженно трубила.

        Не простил дон Педро брату
        Благородства чувств высоких,
        Красоты, что отражала
        Красоту его души.

        Как живого, я доныне
        Вижу юного героя -
        Взор мечтательно-глубокий,
        Весь его цветущий облик.

        Вот таких, как дон Фредрего,
        От рожденья любят феи.
        Тайной сказочной дышали
        Все черты его лица.

        Очи, словно самоцветы,
        Синим светом ослепляли,
        Но и твердость самоцвета
        Проступала в зорком взгляде.

        Пряди локонов густые
        Темным блеском отливали,
        Сине-черною волною
        Пышно падая на плечи.

        Я в последний раз живого
        Увидал его в Коимбре,
        В старом городе, что отнял
        Он у мавров,  - бедный принц!

        Узкой улицей скакал он,
        И, следя за ним из окон,
        За решетками вздыхали
        Молодые мавританки.

        На его высоком шлеме
        Перья вольно развевались,
        Но отпугивал греховность
        Крест нагрудный Калатравы.

        Рядом с ним летел прыжками,
        Весело хвостом виляя,
        Пес его любимый, Аллан,
        Чье отечество - Сиерра.

        Несмотря на рост огромный,
        Он, как серна, был проворен.
        Голова, при сходстве с лисьей,
        Мощной формой поражала.

        Шерсть была нежнее шелка,
        Белоснежна и курчава.
        Золотой его ошейник
        Был рубинами украшен.

        И, по слухам, талисман
        Верности в нем был запрятан.
        Ни на миг не покидал он
        Господина, верный пес.

        О, неслыханная верность!
        Не могу без дрожи вспомнить,
        Как раскрылась эта верность
        Перед нашими глазами.

        О, проклятый день злодейства!
        Это все свершилось здесь же,
        Где сидел я, как и ныне,
        На пиру у короля.

        За столом, на верхнем месте,
        Там, где ныне дон Энрико
        Осушает кубок дружбы
        С цветом рыцарей кастильских,

        В этот день сидел дон Педро,
        Мрачный, злой, и, как богиня,
        Вся сияя, восседала
        С ним Мария де Падилья.

        А вон там, на нижнем месте,
        Где, одна, скучает дама,
        Утопающая в брыжах
        Плоских, белых, как тарелка, -

        Как тарелка, на которой
        Личико с улыбкой кислой,
        Желтое и все в морщинах,
        Выглядит сухим лимоном, -

        Там, на самом нижнем месте,
        Стул незанятым остался.
        Золотой тот стул, казалось,
        Поджидал большого гостя.

        Да, большому гостю был он,
        Золотой тот стул, оставлен,
        Но не прибыл дон Фредрего,
        Почему - теперь мы знаем.

        Ах, в тот самый час свершилось
        Небывалое злодейство:
        Был обманом юный рыцарь
        Схвачен слугами дон Педро,

        Связан накрепко и брошен
        В башню замка, в подземелье,
        Где царили мгла и холод
        И горел один лишь факел.

        Там, среди своих подручных,
        Опираясь на секиру,
        Ждал палач в одежде красной.
        Мрачно пленнику сказал он:

        «Приготовьтесь к смерти, рыцарь.
        Как гроссмейстеру сан Яго,
        Вам из милости дается
        Четверть часа для молитвы».

        Преклонил колени рыцарь
        И спокойно помолился,
        А потом сказал: «Я кончил», -
        И удар смертельный принял.

        В тот же миг, едва на плиты
        Голова его скатилась,
        Подбежал к ней верный Аллан,
        Не замеченный доселе,

        И схватил зубами Аллан
        Эту голову за кудри
        И с добычей драгоценной
        Полетел стрелою наверх.

        Вопли ужаса и скорби
        Раздавались там, где мчался
        Он по лестницам дворцовым,
        Галереям и чертогам.

        С той поры, как Валтасаров
        Пир свершался в Вавилоне,
        За столом никто не видел
        Столь великого смятенья,

        Как меж нас, когда вбежал он
        С головою дон Фредрего,
        Всю в пыли, в крови, за кудри
        Волоча ее зубами.

        И на стул пустой, где должен
        Был сидеть его хозяин,
        Вспрыгнул пес и, точно судьям,
        Показал нам всем улику.

        Ах, лицо героя было
        Так знакомо всем, лишь стало
        Чуть бледнее, чуть серьезней,
        И вокруг ужасной рамой

        Кудри черные змеились,
        Вроде страшных змей Медузы,
        Как Медуза, превращая
        Тех, кто их увидел, в камень.

        Да, мы все окаменели,
        Молча глядя друг на друга,
        Всем язык одновременно
        Этикет и страх связали.

        Лишь Мария де Падилья
        Вдруг нарушила молчанье,
        С воплем руки заломила,
        Вещим ужасом полна.

        «Мир сочтет, что я - убийца,
        Что убийство я свершила,
        Рок детей моих постигнет,
        Сыновей моих безвинных».

        Дон Диего смолк, заметив,
        Как и все мы, с опозданьем,
        Что обед уже окончен
        И что двор покинул залу.

        По-придворному любезный,
        Предложил он показать мне
        Старый замок, и вдвоем
        Мы пошли смотреть палаты.

        Проходя по галерее,
        Что ведет к дворцовой псарне,
        Возвещавшей о себе
        Визгом, лаем и ворчаньем,

        Разглядел во тьме я келью,
        Замурованную в стену
        И похожую на клетку
        С крепкой толстою решеткой.

        В этой клетке я увидел
        На соломе полусгнившей
        Две фигурки,  - на цепи
        Там сидели два ребенка.

        Лет двенадцати был младший,
        А другой чуть-чуть постарше.
        Лица тонки, благородны,
        Но болезненно-бледны.

        Оба были полуголы
        И дрожали в лихорадке.
        Тельца худенькие были
        Полосаты от побоев.

        Из глубин безмерной скорби
        На меня взглянули оба.
        Жутки были их глаза,
        Как-то призрачно-пустые.

        «Боже, кто страдальцы эти?» -
        Вскрикнул я и дон Диего
        За руку схватил невольно.
        И его рука дрожала.

        Дон Диего, чуть смущенный,
        Оглянулся, опасаясь,
        Что его услышать могут,
        Глубоко вздохнул и молвил

        Нарочито светским тоном:
        «Это два родные брата,
        Дети короля дон Педро
        И Марии де Падилья.

        В день, когда в бою под Нарвас
        Дон Энрико Транстамаре
        С брата своего дон Педро
        Сразу снял двойное бремя:

        Тяжкий гнет монаршей власти
        И еще тягчайший - жизни,
        Он тогда, как победитель,
        Проявил и к детям брата

        Милосердье. Он обоих
        Взял, как подобает дяде,
        В замок свой и предоставил
        Им бесплатно кров и пищу.

        Правда, комнатка тесна им,
        Но зато прохладна летом,
        А зимой хоть не из теплых,
        Но не очень холодна.

        Кормят здесь их черным хлебом,
        Вкусным, будто приготовлен
        Он самой Церерой к свадьбе
        Прозерпиночки любимой.

        Иногда пришлет им дядя
        Чашку жареных бобов,
        И тогда уж дети знают:
        У испанцев воскресенье.

        Не всегда, однако, праздник,
        Не всегда бобы дают им.
        Иногда начальник псарни
        Щедро потчует их плетью.

        Ибо сей начальник псарни,
        Коего надзору дядя,
        Кроме псарни, вверил клетку,
        Где племянники живут,

        Сам - весьма несчастный в браке
        Муж той самой Лимонессы
        В брыжах белых, как тарелка,
        Что сидела за столом.

        А супруга так сварлива,
        Что супруг, сбежав от брани,
        Часто здесь на псах и детях
        Плетью вымещает злобу.

        Но такого обращенья
        Наш король не поощряет.
        Он велел ввести различье
        Между принцами и псами.

        От чужой бездушной плети
        Он племянников избавил
        И воспитывать обоих
        Будет сам, собственноручно».

        Дон Диего смолк внезапно,
        Ибо сенешаль дворцовый
        Подошел к нам и спросил:
        «Как изволили откушать?»
        Северное море. В гавани
        Картина К. Фридриха
        1810 г.
        Мифология
        Перевод А. Мушниковой

        Да! Европа покорилась -
        Бык унес ее, играя…
        И не странно, что Даная
        Золотым дождем прельстилась.

        И Семела - жертва страсти,
        Не подумала, что туча,
        Идеальнейшая туча,
        В небесах таит напасти.

        Только Леде не простится
        За оплошность даже ныне, -
        Надо ж быть такой гусыней,
        Чтобы лебедем плениться.

        Юным
        Перевод П. Вейнберга

        Пусть не смущают, пусть не прельщают
        Плоды Гесперидских садов^{101}^в пути,
        Пусть стрелы летают, мечи сверкают, -
        Герой бесстрашно должен идти.

        Кто выступил смело, тот сделал полдела;
        Весь мир, Александр, в твоих руках!
        Минута приспела! Героя Арбеллы^{102}^
        Уж молят царицы, склонившись во прах.

        Прочь страх и сомненья! За муки, лишенья
        Награда нам - Дария ложе и трон!
        О сладость паденья, о верх упоенья -
        Смерть встретить, победно войдя в Вавилон!

        Фома Неверный
        Перевод Л. Гинзбурга

        Ты будешь лежать в объятьях моих!
        Охвачено лихорадкой,
        Дрожит и млеет мое существо
        От этой мысли сладкой.

        Ты будешь лежать в объятьях моих!
        И, кудри твои целуя,
        Головку пленительную твою
        В восторге к груди прижму я.

        Ты будешь лежать в объятьях моих!
        Я верю, снам моим сбыться:
        Блаженствами райскими мне дано
        Здесь, на земле, упиться!

        Но, как Фома Неверный тот,
        Я все ж сомневаться стану,
        Пока не вложу своего перста
        В любви разверстую рану.

        Похмелье
        Перевод Л. Гинзбурга

        Море счастья омрачив,
        Поднялся туман похмелья,
        От вчерашнего веселья
        Я сегодня еле жив.

        Стал полынью сладкий ром,
        Помутился мозг горячий.
        Визг кошачий, скреб собачий
        Мучат сердце с животом.

        Семейное счастье
        Перевод Л. Гинзбурга

        Много женщин - много блошек,
        Много блошек - зуду много.
        Пусть кусают! Этих крошек
        Вы судить не смейте строго.

        Мстить они умеют больно,
        И когда порой ночною
        К ним прижметесь вы невольно -
        Повернутся к вам спиною.

        Теперь куда?
        Перевод Л. Гинзбурга

        Ну, теперь куда?.. Опять
        Рад бы встретиться с отчизной,
        Но, качая головой,
        Разум шепчет с укоризной:

        «Хоть окончилась война,
        Но остались трибуналы.
        Угодишь ты под расстрел!
        Ведь крамольничал немало!»

        Это верно. Не хочу
        Ни расстрела, ни ареста.
        Не герой я. Чужды мне
        Патетические жесты.

        Я бы в Англию уплыл, -
        Да пугают англичане
        И фабричный дым… От них
        Просто рвет меня заране.

        О, нередко я готов
        Пересечь морские воды,
        Чтоб в Америку попасть,
        В тот гигантский хлев свободы, -

        Но боюсь я жить в стране,
        Где плевательниц избегли,
        Где жуют табак и где
        Без царя играют в кегли.

        Может быть, в России мне
        Было б лучше, а не хуже, -
        Да не вынесу кнута
        И жестокой зимней стужи.

        Грустно на небо смотрю,
        Вижу звездный рой несметный, -
        Но нигде не нахожу
        Я звезды моей заветной.

        В лабиринте золотом
        Заблудилась в час полночный, -
        Точно так же, как и я
        В этой жизни суматошной.

        Старинная песня
        Перевод В. Разумовского

        Ты умерла и не знаешь о том,
        Искры угасли во взоре твоем;
        Бледность легла на ротик алый,
        Да, ты мертва, ты жить перестала.

        В страшную ночь, ночь скорби и слез,
        Сам я тебя к могиле отнес.
        Жалобой песнь соловья звенела,
        Звезды, плача, теснились над телом.

        Лесом мы шли, и эхо кругом
        Вторило плачу во мраке ночном.
        В траурных мантиях темные ели
        Скорбно молитву о мертвых шумели.

        К озеру вышли мы, где хоровод
        Эльфов кружился у дремлющих вод.
        Нас увидав, они вдруг замолчали,
        Словно застыв в неподвижной печали.

        Вот и к могиле твоей поворот.
        Месяц на землю спустился с высот.
        Речь говорит он… Рыданья, и стоны,
        И колокольные дальние звоны…

        Гарантия
        Перевод А. Оношкович-Яцыны

        Страсть сказала богу песен,
        Что потребует залога
        Прежде, чем ему отдаться, -
        Жить так трудно и убого.

        Отвечал ей бог со смехом:
        «Изменилось все на свете.
        Говоришь как ростовщик ты,
        Должников ловящий в сети.

        Хочешь, дам тебе я лиру -
        Правда, лиру золотую.
        Под залог ее, красотка,
        Сколько дашь ты поцелуев?»

        Аутодафе
        Перевод И. Елина

        Пыльный локон, бант поблекший,
        Рваный стершийся билет
        И увядшая фиалка, -
        Пыл, восторги юных лет!

        Их бросаю с озлобленьем
        Я в камин перед собой;
        И уж тлеют боль и радость
        За решеткою резной.

        Клятвы пылкие, измены -
        Все слилось в огне, в дыму.
        И божок любви смеется, -
        Только где он? Не пойму.

        И притихший, в час вечерний
        Я гляжу на головни,
        На мерцающие искры…
        Что ж, любовь, прощай!.. Усни!..

        Лазарь

        Закон жизни
        Перевод Л. Пеньковского

        Если много у тебя,
        Станет больше - так ведется.
        Если мало, то отдать
        Даже малое придется.

        Если же ты вовсе нищ,
        Смерть помочь тебе сумеет:
        Жить имеет право тот,
        Кто хоть чем-нибудь владеет.

        Оглядка
        Перевод Л. Гинзбурга

        На милой, земной этой кухне когда-то
        Вдыхал я все запахи, все ароматы.
        Знавал я такие восторги порой,
        Каких ни один не изведал герой!
        Пил кофе, пирожными я объедался,
        С прекрасными куклами забавлялся
        И в модном всегда щеголял сюртуке.
        Дукаты звенели в моем кошельке.
        Как Геллерт, крылатого гнал я коня^{103}^,
        Дворец восхитительный был у меня.
        В долинах блаженства дремал я, бывало,
        И солнце лучами меня целовало.
        Лавровый венок мне чело обвивал
        И грезы волшебные мне навевал.
        Мечтанья о розах, о радостях мая
        Тогда я лелеял, печали не зная.
        Не думал о смерти, не ведал забот,
        И рябчики сами летели мне в рот.
        Потом прилетели ко мне ангелочки
        С бутылкой шампанского в узелочке.
        Но лопнули мыльные пузыри!
        На мокрой траве я лежу, смотри -
        Свело ревматизмом мне ноги и руки.
        Душа скорбит от стыда и муки.
        Все то, чем когда-то так счастлив я был,
        Я самой ужасной ценой оплатил.
        Отраву мне подливали в напитки,
        Меня клопы подвергали пытке,
        Невзгоды одолевали всюду.
        Я должен был лгать и выклянчивать ссуду
        У старых кокоток и юных кутил,
        Как будто я милостыню просил.
        Теперь надоело мне по свету шляться,
        Теперь я в могиле хочу належаться.
        Итак, прощайте, собратья Христовы,
        Надеюсь, в раю мы увидимся снова!

        Воскресение из мертвых
        Перевод В. Левика

        Весь мир наполнил трубный рев,
        Гудит земля сырая.
        И мертвецы встают на зов,
        Костями громыхая.

        Кто на ногах, те, знай, бредут,
        Лишь саваном белым одеты,
        В Иосафат, где будет суд, -
        Там сбор со всей планеты.

        Судья - Христос. Он окружен
        Апостолами снова.
        Их вызвал как присяжных он,
        И кротко их мудрое слово.

        Они вершат в открытую суд:
        В день светлый, в день расплаты,
        Когда нас трубы призовут,
        Все маски будут сняты!

        В Иосафатской долине, меж гор,
        Стоят мертвецы по уступам,
        И грешников столько, что здесь приговор
        Выносят суммарно - по группам.

        Овечек направо, налево козлят, -
        Постановленье мгновенно:
        Невинным овцам - райский сад,
        Козлам похотливым - геенна.

        Голь
        Перевод М. Замаховской

        Лишь плоско всем богатым льстя,
        Сумеешь быть у них в чести:
        Ведь деньги - плоские, дитя,
        Так, значит, плоско им и льсти.

        Маши кадилом, не боясь,
        И золотого славь тельца.
        Клади пред ним поклоны в грязь
        Не вполовину - до конца.

        Хлеб нынче дорог - год такой, -
        Но по дешевке набери
        Красивых слов, потом воспой
        Псов Меценатовых - и жри!

        Воспоминание
        Перевод В. Левика

        ^{104}^
        Ларец одному, а другому - алмаз.
        О Вилли Визецкий, ты рано угас,
        Но котик спасен был тобою.

        Доска сломалась, когда ты взбирался,
        Ты с моста в бурлящую реку сорвался,
        Но котик спасен был тобою.

        И шли мы за мальчиком славным к могиле,
        Средь ландышей маленький гроб твой зарыли,
        Но котик спасен был тобою.

        Ты мальчик был умный, ты был осторожный,
        От бурь ты укрылся под кров надежный,
        Но котик спасен был тобою.

        Был умный ты, Вилли, от бурь ты укрылся,
        Еще не болел, а уже исцелился,
        Но котик спасен был тобою.

        Я с грустью и завистью здесь, на чужбине,
        Тебя, мой дружок, вспоминаю и ныне,
        Но котик спасен был тобою.

        Несовершенство
        Перевод В. Левика

        Нет совершенства в существах земных.
        Есть розы, но - растут шипы на них.
        На небесах есть ангелы, и что же -
        У них найдутся недостатки тоже.

        Тюльпан не пахнет. Немцы говорят:
        «Свинью стащить подчас и честный рад».
        Лукреция^{105}^, не будь у ней кинжала,
        Могла родить - и клятвы б не сдержала.

        Павлин красив, а ноги - сущий стыд.
        С милейшей дамой вдруг тебя пронзит
        Такая смесь и скуки и досады,
        Как будто начитался «Генриады»^{106}^.

        В латыни слаб и самый умный бык,
        Как Массман наш. Канова^{107}^был велик,
        Но он Венере сплющил зад. И схожа
        С обширным задом Массманова рожа.

        В нежнейшей песне рифма вдруг резнет, -
        Так с медом жало попадает в рот.
        Дюма - метис. И пятка погубила
        Никем не побежденного Ахилла.

        Ярчайшая звезда на небесах
        Подцепит насморк - и сорвется в прах.
        От сидра пахнет бочки терпким духом.
        Да и на солнце пятна есть, по слухам.

        А вы, мадам, вы - идеал как раз.
        Но ах! Кой-что отсутствует у вас.
        «А что?» - глядите вы, не понимая.
        Грудь! А в груди - нет сердца, дорогая!

        Охладелый
        Перевод В. Левика

        Умрешь - так знай, придется в прах
        Надолго слечь. И гложет страх.
        Да, страх берет: до воскрешенья
        Сойдешь с ума от нетерпенья!

        Еще б хоть раз, пока светло
        В глазах и сердце не сдало,
        Хоть раз в конце пути земного
        Щедрот любви отведать снова.

        И пусть мне явится она
        Блондинкой, нежной, как луна, -
        Вредней, чем солнце в полдень знойный,
        Мне жар брюнетки беспокойной.

        Цветущим юношам милей
        Кипенье бешеных страстей,
        Размолвки, клятвы, беснованья
        И обоюдные терзанья.

        А я не молод, не здоров,
        И пусть бы мне под грустный кров
        Любовь, мечты послали боги
        И счастье - только без тревоги!

        Соломон
        Перевод Б. Слуцкого

        Замолкли кларнеты, литавры, тромбоны,
        И ангелы-меченосцы браво -
        Шесть тысяч слева, шесть тысяч справа -
        Хранят покой царя Соломона.

        Они от видений царя охраняют:
        Едва он брови насупит, тревожен,
        Двенадцать тысяч клинков из ножен,
        Подобно стальным огням сверкают.

        Но возвращаются в ножны вскоре
        Меченосцев мечи стальные.
        Исчезают страхи ночные,
        И спящий тихо бормочет в горе:

        «О Суламифь! От края до края
        Израиль с Иудой подо мною.
        Я царь над здешнею стороною -
        Но ты не любишь, и я умираю».

        Погибшие надежды
        Перевод В. Левика

        Привлеченные взаимно
        Сходством душ в любой детали,
        Мы всегда друг к другу льнули,
        Хоть того не сознавали.

        Оба честны, оба скромны,
        Даже мысли сплошь да рядом
        Мы угадывали молча,
        Обменявшись только взглядом.

        О, я жаждал быть с тобою
        До последнего момента,
        Боевым твоим собратом
        В тихом dolce far niente.

        Да, мечтой о жизни вместе
        Сердце тешил я и разум,
        Я бы сделал что угодно,
        Чуть мой друг моргнул бы глазом.

        Ел бы все, что ты прикажешь,
        И притом хвалил бы с жаром,
        Прочих блюд и не касался б,
        Пристрастился бы к сигарам.

        И тебя, как в годы оны,
        Угощал бы для забавы
        На еврейском диалекте
        Анекдотами Варшавы.

        Ах, забыть бы все мечтанья,
        Все скитанья по чужбинам.
        К очагу твоей фортуны
        Воротиться блудным сыном.

        Но, как жизнь, умчались грезы,
        Сны растаяли, как пена,
        Я лежу, приговоренный,
        Мне не вырваться из плена.

        Да, и грезы и надежды -
        Все прошло, погибло даром.
        Ах, мечтатель прямо в сердце
        Смертным поражен ударом!

        Поминки
        Перевод Н. Зиминой

        Не прочтут унылый кадош^{108}^,
        Не отслужат мессы чинной,
        Ни читать, ни петь не будут
        В поминальный день кончины.

        Но, быть может, на поминки,
        Если будет день погожий,
        На Монмартр моя Матильда
        С Паулиной выйдет все же.

        Принесет из иммортелей
        Для могилы украшенье
        И, вздыхая: «Pauvre homme!»[9 - Бедняжка! (франц.).] -
        Прослезится на мгновенье.

        Жаль, что я живу высоко, -
        Не могу я, как бывало,
        Кресла предложить любимой,
        Ах, она в пути устала!

        Милая моя толстушка,
        Вновь пешком идти не надо,
        Посмотри - стоят фиакры
        За кладбищенской оградой.

        Госпожа Забота
        Перевод Л. Пеньковского

        Тогда, в дни солнечной поры,
        Как тут отплясывали комары!
        Мне другом каждый был в те дни:
        Со мной по-братски все они
        Делились моей котлетой,
        Моей последней монетой.

        Но счастье - прочь, карман мой пуст, -
        И ни друзей, ни братских чувств.
        Затмилось солнце той поры -
        Ни комаров, ни их игры.
        Друзья с комарами схожи:
        Ушли со счастьем тоже.

        Забота у койки моей - точь-в-точь
        Сиделка - всю проводит ночь.
        Белейшая кофта, черный колпак,
        Сидит и нюхает свой табак;
        Скрипит табакерка сухо, -
        Противная старуха!

        Мне снится юный май порой,
        Былое счастье, комариный рой,
        Беспечный смех друзей и подруг…
        Но, боже, скрипит табакерка вдруг, -
        Пузырь мой лопнул мыльный -
        Старуха сморкнулась сильно.

        В октябре 1849
        Перевод В. Левика

        ^{109}^
        Умчалась буря - тишь да гладь.
        Германия, большой ребенок,
        Готова елку вновь справлять
        И радуется празднику спросонок.

        Семейным счастьем мы живем,
        От беса - то, что манит выше!
        Мир воротился в отчий дом,
        Как ласточка под сень знакомой крыши.

        Все спит в лесу и на реке,
        Залитой лунными лучами.
        Но что там? Выстрел вдалеке, -
        Быть может, друг расстрелян палачами!

        Быть может, одолевший враг
        Всадил безумцу пулю в тело.
        Увы, не все умны, как Флакк^{110}^, -
        Он уцелел, бежав от битвы смело!

        Вновь треск… Не в честь ли Гете пир?^{111}^
        Иль, новым пламенем согрета,
        Вернулась Зоннтаг^{112}^в шумный мир
        И славит лиру дряхлую ракета?

        А Лист? О милый Франц, он жив!
        Он не заколот в бойне дикой,
        Не пал среди венгерских нив,
        Пронзенный царской иль кроатской пикой.

        Пусть кровью изошла страна,
        Пускай раздавлена свобода, -
        Что ж, дело Франца сторона,
        И шпагу он не вынет из комода.

        Он жив, наш Франц! Когда-нибудь
        Он сможет прежнею отвагой
        В кругу своих внучат хвастнуть:
        «Таков я был, так сделал выпад шпагой».

        О, как моя вскипает кровь
        При слове «Венгрия»!^{113}^Мне тесен
        Немецкий мой камзол, и вновь
        Я слышу трубы, зов знакомых песен.

        Опять звучит в душе моей,
        Как шум далекого потока,
        Песнь о героях прошлых дней,
        О Нибелунгах, павших жертвой рока.

        Седая быль повторена,
        Как будто вспять вернулись годы.
        Пусть изменились имена -
        В сердцах героев тот же дух свободы.

        Им так же гибель рок судил:
        Хоть стяги реют в гордом строе, -
        Пред властью грубых, темных сил
        Обречены падению герои.

        С быком вступил в союз медведь,^{114}^
        Ты пал, мадьяр, в неравном споре,
        Но верь мне - лучше умереть,
        Чем дни влачить, подобно нам, в позоре.

        И ведь хозяева твои -
        Вполне пристойная скотина,
        А мы - рабы осла, свиньи,
        В вонючем псе признали господина!

        Лай, хрюканье - спасенья нет,
        И что ни день - смердит сильнее.
        Но не волнуйся так, поэт, -
        Ты нездоров, и помолчать - вернее.

        Дурные сны
        Перевод А. Ефременкова

        Во сне я был и юн и весел снова.
        Вот сельский домик наш, обрыв под ним,
        Вот по тропинке с берега крутого
        С Оттилией мы взапуски бежим.

        Как сложена! Как сладостно мигают
        Ее русалочьи глаза порой!
        И ножкой крепко так она ступает, -
        Вся сочетанье силы с красотой.

        Звук голоса так чист и так сердечен,
        Что кажется: сама душа поет,
        А тон ее речей умом отмечен;
        Бутону роз подобен алый рот.

        И вовсе не любовью я взволнован, -
        Не в грезах я и не в чаду страстей, -
        Но странно так малюткой очарован,
        Целую с тайной дрожью руку ей.

        Мне помнится: склонившись над водою
        И лилию сорвав, я ей сказал:
        «Возьми цветок и будь моей женою,
        Чтоб кротким я, как ты,  - счастливым стал».

        Но что ответила она, не знаю, -
        Я вдруг проснулся… Вижу: брезжит свет,
        И снова - комната, где я, страдая,
        Лежу, неизлечимый, столько лет.

        Она угасла
        Перевод Л. Пеньковского

        Спектакль окончен. По домам
        Мужчины провожают дам.
        По вкусу ль пьеса им? Наверно:
        Я слышал - хлопали усердно.
        Высокочтимой публикой
        Отмечен был успех поэта.
        Теперь театр пустой такой -
        Ни оживления, ни света.

        Но чу! Раздался резкий звук
        У самой сцены - треск удара.
        Быть может, лопнула там вдруг
        Струна на чьей-то скрипке старой?
        Уж крысы злобные снуют
        В партере темном там и тут,
        Чадит в последней лампе масло,
        Все пахнет горечью сейчас.
        И вот - огонь, шипя, угас.
        Ах, то моя душа угасла!

        Духовная
        Перевод Л. Пеньковского

        Близок мой конец. Итак -
        Вот моей духовной акт:
        В ней по-христиански щедро
        Награжден мой каждый недруг.

        Вам, кто всех честней, любезней,
        Добродетельнейшим снобам,
        Вам оставлю, твердолобым,
        Весь комплект моих болезней:

        Колики, что, словно клещи,
        Рвут мои кишки все резче,
        Мочевой канал мой узкий,
        Гнусный геморрой мой прусский.

        Эти судороги - тоже,
        Спазмы, течь мою слюнную
        И сухотку вам спинную
        Завещаю, волей божьей.
        К сей духовной примечанье:

        Пусть о вас навек, всеместно
        Вытравит отец небесный
        Всякое воспоминанье!

        Enfant perdu
        Перевод В. Левика

        ^{115}^
        Как часовой, на рубеже свободы
        Лицом к врагу стоял я тридцать лет.
        Я знал, что здесь мои промчатся годы,
        И я не ждал ни славы, ни побед.

        Пока друзья храпели беззаботно,
        Я бодрствовал, глаза вперив во мрак.
        (В иные дни прилег бы сам охотно,
        Но спать не мог под храп лихих вояк.)

        Порой от страха сердце холодело
        (Ничто не страшно только дураку!) -
        Для бодрости высвистывал я смело
        Сатиры злой звенящую строку.

        Ружье в руке, всегда на страже ухо, -
        Кто б ни был враг - ему один конец!
        Вогнал я многим в мерзостное брюхо
        Мой раскаленный, мстительный свинец.

        Но что таить! И враг стрелял порою
        Без промаха,  - забыл я ранам счет.
        Теперь - увы! Я все равно не скрою -
        Слабеет тело, кровь моя течет.

        Свободен пост! Мое слабеет тело…
        Один упал - другой сменил бойца!
        Я не сдаюсь! Еще оружье цело,
        И только жизнь иссякла до конца.

        Книга третья
        Еврейские мелодии

        ^{116}^

        О, пусть не без утех земных
        Жизнь твоя протекает!
        И если ты стрел не боишься ничьих,
        Пускай - кто хочет - стреляет.

        А счастье - мелькнет оно пред тобой -
        Хватай за полу проворно!
        Совет мой: в долине ты хижину строй,
        Не на вершине горной.

        Иегуда бен Галеви
        Перевод В. Левика

        ^{117}^
        I

        «Да прилипнет в жажде к нёбу
        Мой язык^{118}^и да отсохнут
        Руки, если я забуду
        Храм твой, Иерусалим!..»

        Песни, образы так бурно
        В голове моей теснятся,
        Чудятся мужские хоры,
        Хоровые псалмопенья.

        Вижу бороды седые,
        Бороды печальных старцев.
        Призраки, да кто ж из вас
        Иегуда бен Галеви?

        И внезапно - все исчезло:
        Робким призракам несносен
        Грубый оклик земнородных.
        Но его узнал я сразу, -

        Да, узнал по древней скорби
        Многомудрого чела,
        По глазам проникновенным
        И страдальчески пытливым.

        Но и без того узнал бы
        По загадочной улыбке
        Губ, срифмованных так дивно,
        Как доступно лишь поэтам.

        Год приходит, год проходит, -
        От рожденья Иегуды
        Бен Галеви пролетело
        Семь столетий с половиной.

        В первый раз увидел свет
        Он в Кастилии, в Толедо;
        Был младенцу колыбельной
        Говор Тахо золотого.

        Рано стал отец суровый
        Развивать в ребенке мудрость, -
        Обученье началось
        С божьей книги, с вечной Торы^{119}^.

        Сыну мудро толковал он
        Древний текст, чей живописный,
        Иероглифам подобный,
        Завитой квадратный шрифт,

        Этот чудный шрифт халдейский,
        Создан в детстве нашим миром
        И улыбкой нежной дружбы
        Сердце детское встречает.

        Тексты подлинников древних
        Заучил в цитатах мальчик,
        Повторял старинных тропов
        Монотонные напевы

        И картавил так прелестно,
        С легким горловым акцентом,
        Тонко выводил шалшелет^{120}^,
        Щелкал трелью, словно птица.

        Также Таргум Онкелос^{121}^,
        Что написан на народном
        Иудейском диалекте, -
        Он зовется арамейским

        И примерно так походит
        На язык святых пророков,
        Ну, как швабский на немецкий.
        Этот желтоцвет еврейский

        Тоже выучил ребенок,
        И свои познанья вскоре
        Превосходно применил он
        В изучении Талмуда.

        Да, родитель очень рано
        Ввел его в Талмуд, а после -
        И в великую Галаху^{122}^,
        В эту школу фехтованья,

        Где риторики светила,
        Первоклассные атлеты
        Вавилона, Пумпедиты^{123}^
        Упражнялись в состязаньях.

        Здесь ребенок изощрился
        В полемическом искусстве, -
        Этим мастерством словесным
        Позже он блеснул в «Козари»^{124}^.

        Но, как небо нам сияет
        Светом двойственной природы:
        То горячим светом солнца,
        То холодным лунным светом, -

        Так же светит нам Талмуд,
        Оттого его и делят
        На Галаху и Агаду^{125}^.
        Первую назвал я школой

        Фехтованья, а вторую
        Назову, пожалуй, садом,
        Садом странно-фантастичным,
        Двойником другого сада,

        Порожденного когда-то
        Тоже почвой Вавилона:
        Это сад Семирамиды,
        Иль восьмое чудо света.

        Дочь царей Семирамиду
        Воспитали в детстве птицы,
        И царица сохранила
        Целый ряд привычек птичьих:

        Не хотела променады
        Делать по земле, как все мы,
        Млеком вскормленные твари,
        И взрастила сад воздушный, -

        Высоко на колоссальных
        Колоннадах заблистали
        Клумбы, пальмы, апельсины,
        Изваянья, водометы -

        Скреплены хитро и прочно,
        Как плющом переплетенным,
        Сетью из мостов висячих,
        Где качались важно птицы,

        Пестрые, большие птицы,
        Мудрецы, что молча мыслят,
        Глядя, как с веселой трелью
        Подле них порхает чижик.

        Все блаженно пьют прозрачный,
        Как бальзам душистый, воздух,
        Не отравленный зловонным
        Испарением земли.

        Да, Агада - сад воздушный
        Детских вымыслов, и часто
        Юный ученик Талмуда,
        Если сердце, запылившись,

        Глохло от сварливой брани
        И от диспутов Галахи,
        Споров о яйце фатальном,^{126}^
        Что снесла наседка в праздник,

        Иль от столь же мудрых прений
        По другим вопросам,  - мальчик
        Убегал, чтоб освежиться,
        В сад, в цветущий сад Агады,

        Где так много старых сказок,
        Подлинных чудесных былей,
        Житий мучеников славных,
        Песен, мудрых изречений,

        Небылиц, таких забавных,
        Полных чистой пылкой веры.
        О, как все блистало, пело,
        Расцветало в пышном блеске!

        И невинный, благородный
        Дух ребенка был захвачен
        Буйной дерзостью фантазий,
        Волшебством блаженной скорби,

        Страстным трепетом восторга -
        Тем прекрасным тайным миром,
        Тем великим откровеньем,
        Что поэзией зовется.

        И поэзии искусство -
        Высший дар, святая мудрость -
        Мастерство стихосложенья
        Сердцу мальчика открылось,

        И Иегуда бен Галеви
        Стал не только мудрый книжник.
        Но и мастер песнопенья,
        Но и первый из поэтов.

        Да, он дивным был поэтом,
        Был звездой своей эпохи,
        Солнцем своего народа -
        И огромным, чудотворным,

        Огненным столпом искусства.
        Он пред караваном скорби,
        Пред Израилем-страдальцем,
        Шел пустынями изгнанья.

        Песнь его была правдива,
        И чиста, и непорочна,
        Как душа его; всевышний,
        Сотворив такую душу,

        Сам доволен был собою,
        И прекраснейшую душу
        Радостно поцеловал он, -
        И трепещет тихий отзвук

        Поцелуя в каждой песне,
        В каждом слове песнотворца,
        Посвященного с рожденья
        Божьей милостью в поэты.

        Ведь в поэзии, как в жизни,
        Эта милость - высший дар!
        Кто снискал ее - не может
        Ни в стихах грешить, ни в прозе.

        Называем мы такого
        Божьей милостью поэта
        Гением; он в царстве духа
        Абсолютный самодержец,

        Он дает ответ лишь богу,
        Не народу,  - ведь в искусстве
        Нас народ, как в жизни, может
        Лишь казнить, но не судить.

        II

        «Так на реках вавилонских
        Мы рыдали,^{127}^наши арфы
        Прислонив к плакучим ивам», -
        Помнишь песню древних дней?

        Помнишь старое сказанье
        Стонет, плачется уныло,
        Ноет, словно суп в кастрюльке,
        Что кипит на очаге!

        Сотни лет во мне клокочет,
        Скорбь во мне кипит! А время
        Лижет рану, словно пес,
        Иову лизавший язвы.

        За слюну спасибо, пес,
        Но она лишь охлаждает;
        Исцелить меня могла бы
        Смерть,  - но я, увы, бессмертен!

        Год приходит, год проходит!
        Деловито ходит шпулька
        На станке,  - а что он ткет,
        Ни единый ткач не знает.

        Год приходит, год проходит, -
        Человеческие слезы
        Льются, капают на землю, -
        И земля сосет их жадно.

        Ах, как бешено кипит!
        Скачет крышка!.. Слава мужу,
        Чья рука твоих младенцев
        Головой о камни грянет.

        Слава господу! Все тише
        Котелок клокочет. Смолк.
        Мой угрюмый сплин проходит,
        Западно-восточный сплин.

        Ну, и мой конек крылатый
        Ржет бодрее, отряхает
        Злой ночной кошмар и, мнится,
        Молвит умными глазами:

        «Что ж, опять летим в Толедо
        К маленькому талмудисту,
        Что великим стал поэтом, -
        К Иегуде бен Галеви?»

        Да, поэт он был великий -
        Самодержец в мире грезы,
        Властелин над царством духов,
        Божьей милостью поэт.

        Он в священные сирвенты,
        Мадригалы и терцины,
        Канцонетты и газеллы^{128}^
        Влил огонь души, согретой

        Светлым поцелуем бога!
        Да, поистине был равен
        Этот трубадур великий
        Несравненным песнотворцам

        Руссильона и Прованса,
        Пуату и прочих славных
        Померанцевых владений
        Царства христиан галантных.

        Царства христиан галантных
        Померанцевые земли!
        Их цветеньем, блеском, звоном
        Скрашен мрак воспоминаний!

        Чудный соловьиный мир!
        Вместо истинного бога -
        Ложный бог любви да музы, -
        Вот кому тогда молились!

        Розами венчая плеши,
        Клирики псалмы там пели
        На веселом лангедоке^{129}^,
        А мирянин, знатный рыцарь,

        На коне гарцуя гордо,
        В стихотворных выкрутасах
        Славил даму, чьим красотам
        Радостно служил он сердцем.

        Нет любви без дамы сердца!
        Ну, а уж певец любви -
        Миннезингер,  - тот без дамы
        Что без масла бутерброд!

        И герой, воспетый нами,
        Иегуда бен Галеви,
        Увлечен был дамой сердца -
        Но совсем особой дамой.

        Не Лаурой, чьи глаза,
        Эти смертные светила,
        На страстной зажгли во храме
        Знаменитейший пожар,^{130}^

        Не нарядной герцогиней,
        В блеске юности прекрасной,
        Королевою турниров,
        Присуждавшей храбрым лавры,

        Не постельной казуисткой,
        Поцелуйным крючкотвором,
        Доктринолухом, ученым
        В академиях любви, -

        Нет, возлюбленная рабби
        В жалкой нищете томилась,
        В лютой скорби разрушенья^{131}^
        И звалась: Иерусалим.

        С юных лет в ней воплотилась
        Вся его любовь и вера,
        Приводило душу в трепет
        Слово «Иерусалим».

        Весь пунцовый от волненья,
        Замирая, слушал мальчик
        Пилигрима, что в Толедо
        Прибыл из восточных стран

        И рассказывал, как древний
        Город стал пустыней дикой, -
        Город, где в песке доныне
        Пламенеет след пророка,

        Где дыханьем вечным бога,
        Как бальзамом, полон воздух.
        «О юдоль печали!» - молвил
        Пилигрим, чья борода

        Белым серебром струилась,
        А у корня каждый волос
        Черен был, как будто сверху
        Борода омоложалась, -

        Странный был он пилигрим^{132}^;
        Вековая скорбь глядела
        Из печальных глаз, и горько
        Он вздыхал: «Иерусалим!

        Ты, людьми обильный город,
        Стал пустынею, где грифы,
        Где гиены и шакалы
        В гнили мерзостно пируют,

        Где гнездятся змеи, совы
        Средь покинутых развалин,
        Где лиса глядит спесиво
        Из разбитого окошка

        Да порой, в тряпье одетый,
        Бродит нищий раб пустыни
        И пасет в траве высокой
        Худосочного верблюда.

        На Сионе многославном,
        Где твердыня золотая
        Гордым блеском говорила
        О величье властелина, -

        Там, поросшие бурьяном,
        Тлеют грудами обломки
        И глядят на нас так скорбно,
        Так тоскливо, будто плачут.

        Ах, они и вправду плачут,
        Раз в году рыдают камни -
        В месяц аба, в день девятый^{133}^;
        И, рыдая сам, глядел я,

        Как из грубых диких глыб
        Слезы тяжкие катились,
        Слышал, как колонны храма
        В прахе горестно стонали».

        Слушая речи пилигрима
        Юным сердцем Иегуда
        И проникся жаждой страстной
        Путь свершить в Иерусалим.

        Страсть поэта! Роковая
        Власть мечтаний и предчувствий,
        Чью святую мощь изведал
        В замке Блэ видам^{134}^прекрасный,

        Жоффруа Рюдель^{135}^, услышав,
        Как пришедшие с востока
        Рыцари при звоне кубков
        Громогласно восклицали:

        «Цвет невинности и чести,
        Перл и украшенье женщин -
        Дева-роза Мелисанда,
        Маркграфиня Триполи!»

        Размечтался трубадур наш,
        И запел о юной даме,
        И почувствовал, что сердцу
        Стало тесно в замке Блэ, -

        И тоска им овладела.
        К Цетте он поплыл, но в море
        Тяжко заболел и прибыл,
        Умирая, в Триполи.

        Там увидел Мелисанду
        Он телесными очами,
        Но тотчас же злая смерть
        Их покрыла вечной тенью.

        И в последний раз запел он
        И, не кончив песню, мертвый,
        Пал к ногам прекрасной дамы -
        Мелисанды Триполи.

        Как таинственно и дивно
        Сходны судьбы двух поэтов,
        Хоть второй лишь мудрым старцем
        Совершил свой путь великий!

        И Иегуда бен Галеви
        Принял смерть у ног любимой, -
        Преклонил главу седую
        У колен Иерусалима.

        III

        После битвы при Арбеллах^{136}^
        Юный Александр Великий
        Землю Дария и войско,
        Двор, гарем, слонов и женщин,

        Деньги, скипетр и корону -
        Золотую дребедень -
        Всё набил в свои большие
        Македонские шальвары.

        Дарий, тот удрал от страха,
        Как бы в них не угодить
        Царственной своей персоной.
        И герой в его шатре

        Захватил чудесный ларчик,
        Золотой, в миниатюрах,
        Инкрустированный тонко
        Самоцветными камнями.

        Был тот ларчик сам бесценен,
        А служил лишь для храненья
        Драгоценностей короны,
        Разных царских лейб-сокровищ.

        Александр их раздарил
        Самым храбрым - и смеялся,
        Что мужчины, словно дети,
        Рады пестрым побрякушкам.

        Драгоценнейшую гемму
        Милой матери послал он, -
        И кольцо с печатью Кира
        Стало просто дамской брошкой.

        Ну, а старый Аристотель^{137}^ -
        Знаменитый забияка,
        Мир поставивший вверх дном, -
        Для коллекции диковин

        Получил оникс огромный.
        В ларчике имелись перлы,
        Нить жемчужин, что Атоссе^{138}^
        Подарил Смердис поддельный^{139}^, -

        Жемчуг был ведь настоящий!
        И веселый победитель
        Отдал их Таис^{140}^, прекрасной
        Танцовщице из Коринфа.

        Та, украсив жемчугами
        Волосы, их, как вакханка,
        Распустила в ночь пожара,
        В Персеполисе^{140}^танцуя,

        И швырнула в царский замок
        Факел свой - и с громким треском
        Яростно взметнулось пламя
        Карнавальным фейерверком.

        После гибели Таис,
        Что скончалась в Вавилоне
        От болезни вавилонской,
        Перлы были в зале биржи

        Пущены с аукциона, -
        И купил их жрец мемфисский
        И увез их в свой Египет,
        Где они явились позже

        В шифоньерке Клеопатры,
        Что толкла прекрасный жемчуг
        И, с вином смешав, глотала,
        Чтоб Антония дурачить.

        А с последним Омаядом^{141}^,
        Перлы прибыли в Гренаду
        И блистали на тюрбане
        Кордуанского калифа.

        Третий Абдергам украсил
        Ими панцирь на турнире,
        Где пронзил он тридцать бронь
        И Зюлеймы юной сердце.

        Но с паденьем царства мавров^{142}^
        Перешли и эти перлы
        Во владенье христиан,
        Властелинов двух Кастилий,

        Католических величеств, -
        И испанских государынь
        Украшали на турнирах,
        На придворных играх, в цирке,

        На больших аутодафе,
        Где величества с балконов
        Наслаждались ароматом
        Старых, жареных евреев.

        Правнук черта Мендицабель^{143}^
        Заложил потом все перлы
        Для покрытья дефицита
        В государственных финансах.

        В Тюильри, в дворцовых залах,
        Вновь на свет они явились
        И сверкали там на шее
        Баронессы Соломон^{144}^.

        Вот судьба прекрасных перлов!
        Ларчик меньше приключений
        Испытал,  - его оставил
        Юный Александр себе,

        И в него сложил он песни
        Бесподобного Гомера,
        Своего любимца. На ночь
        Ставил он у изголовья

        Этот ларчик, и оттуда,
        Чуть задремлет царь, вставали,
        В сон проскальзывали тихо
        Образы героев светлых.

        Век иной - иные птицы!
        Ах, и я любил когда-то
        Эти песни о деяньях
        Одиссея и Пелида,

        И в душе моей, как солнце,
        Рдели золото и пурпур,
        Виноград вплетен был в кудри
        И, ликуя, пели трубы.

        Смолкни, память! Колесница
        Триумфальная разбита,
        А пантеры упряжные
        Передохли все, как девы,

        Что под цитры и кимвалы
        В пляске шли за мной; и сам я
        Извиваюсь в адских муках,
        Лежа в прахе. Смолкни, память!

        Смолкни, память!.. Речь вели
        Мы о ларчике царевом,
        И такая мысль пришла мне:
        Будь моим подобный ларчик, -

        Не заставь меня финансы
        Обратить его в монету, -
        Я бы запер в этот ларчик
        Золотые песни рабби

        Иегуды бен Галеви -
        Гимны радости, газеллы,
        Песни скорби, путевые
        Впечатленья пилигрима -

        Дал бы лучшему цофару^{145}^
        На пергаменте чистейшем
        Их списать, и положил бы
        Рукопись в чудесный ларчик,

        И держал бы этот ларчик
        На столе перед кроватью,
        Чтоб могли дивиться гости
        Блеску маленькой шкатулки,

        Превосходным барельефам,
        Мелким, но таким прекрасным,
        Инкрустациям чудесным
        Из огромных самоцветов.

        Я б гостям с улыбкой молвил:
        «Это что!  - Лишь оболочка
        Лучшего из всех сокровищ:
        Там сияют бриллианты,

        Отражающие небо,
        Там рубины пламенеют
        Кровью трепетного сердца,
        Там смарагд обетованья,

        Непорочные лазури,
        Перлы, краше дивных перлов,
        Принесенных Лже-Смердисом
        В дар пленительной Атоссе,

        Бывших лучшим украшеньем
        Высшей знати в этом мире,
        Обегаемом луною:
        И Таис, и Клеопатры,

        И жрецов, и грозных мавров,
        И испанских государынь,
        И самой высокочтимой
        Баронессы Соломон.

        Те прославленные перлы -
        Только сгустки бледной слизи,
        Выделенья жалких устриц,
        Тупо прозябавших в море.

        Мною ж собранные перлы
        Рождены душой прекрасной,
        Светлым духом, чьи глубины
        Глубже бездны океана,

        Ибо эти перлы - слезы
        Иегуды бен Галеви, -
        Ими горько он оплакал
        Гибель Иерусалима.

        И связал он перлы-слезы
        Золотою ниткой рифмы,
        В ювелирне стихотворства
        Сделал песней драгоценной.

        И доныне эта песня,
        Этот плач великой скорби
        Из рассеянных по свету
        Авраамовых шатров

        Горько льется в месяц аба,
        В день девятый - в годовщину
        Гибели Иерусалима,
        Уничтоженного Титом.

        Эта песня - гимн сионский^{146}^
        Иегуды бен Галеви,
        Плач предсмертный над священным
        Пеплом Иерусалима.

        В покаянной власянице,
        Босоногий, там сидел он
        На поверженной колонне;
        И густой седою чащей

        Волосы на грудь спадали,
        Фантастично оттеняя
        Бледный, скорбный лик поэта
        С вдохновенными очами.

        Так сидел од там и пел,
        Словно древний ясновидец, -
        И казалось, из могилы
        Встал пророк Иеремия.

        И в руинах смолкли птицы,
        Слыша вопли дикой скорби,
        Даже коршуны, приблизясь,
        Им внимали с состраданьем.

        Вдруг, на стременах качаясь,
        Мимо, на коне огромном,
        Дикий сарацин промчался,
        Белое копье колебля, -

        И, метнув оружье смерти
        В грудь несчастного поэта,
        Ускакал быстрее ветра,
        Словно призрак окрыленный.

        Кровь певца текла спокойно,
        И спокойно песню скорби
        Он допел, и был предсмертный
        Вздох его: «Иерусалим!»

        Молвит старое сказанье,
        Что жестокий сарацин
        Был не человек преступный,
        А переодетый ангел,

        Посланный на землю небом,
        Чтоб унесть любимца бога
        Из юдоли слез, без муки
        Взять его в страну блаженных.

        В небе был он удостоен
        Крайне лестного приема, -
        Это был сюрприз небесный,
        Драгоценный для поэта.

        Хоры ангелов навстречу
        Вышли с музыкой и пеньем,
        И в торжественном их гимне
        Он узнал свою же песню -

        Брачный гимн синагогальный,
        Гимн субботний Гименею,
        Строй ликующих мелодий,
        Всем знакомых,  - что за звуки!

        Ангелы трубили в трубы,
        Ангелы на скрипках пели,
        Ликовали на виолах,
        Били в бубны и кимвалы.

        И в лазурных безднах неба
        Так приветливо звенело,
        Так приветлива звучало:
        «Лехо дауди ликрас калле».[10 - «Выйди, друг, невесту встретить» (древнеевр.).]

        IV

        Рассердил мою супругу
        Я последнею главой,
        А особенно рассказом
        Про бесценный царский ларчик.

        Чуть не с горечью она мне
        Заявила, что супруг
        Подлинно религиозный
        Обратил бы ларчик в деньги,

        Что на них он приобрел бы
        Для своей жены законной
        Белый кашемир, который
        Нужен, бедной, до зарезу;

        Что с Иегуды бен Галеви
        Было бы довольно чести
        Сохраняться просто в папке
        Из красивого картона,

        По-китаиски элегантно
        Разрисованной узором,
        Вроде чудных бонбоньерок
        Из пассажа «Панорама».

        «Странно!  - вскрикнула супруга. -
        Если он такой уж гений,
        Почему мне незнакомо
        Даже имя бен Галеви?»

        «Милый друг мой,  - отвечал я, -
        Ангел мой, прелестный неуч,
        Это результат пробелов
        Во французском воспитанье.

        В пансионах, где девицам,
        Этим будущим мамашам
        Вольного народа галлов,
        Преподносят мудрость мира:

        Чучела владык Египта,
        Груды старых мумий, тени
        Меровингских властелинов
        С ненапудренною гривой,

        Косы мудрецов Китая,
        Царства пагод из фарфора, -
        Всё зубрить там заставляют
        Умных девочек. Но, боже!

        Назови-ка им поэта,
        Гордость золотого века
        Всей испано-мавританской
        Старой иудейской школы,

        Назови им Ибен Эзру,
        Иегуду бен Галеви,
        Соломона Габироля -
        Триединое созвездье, -

        Словом, самых знаменитых, -
        Сразу милые малютки
        Сделают глаза большие
        И на вас глядят овцой.

        Мой тебе совет, голубка,
        Чтоб такой пробел заполнить,
        Позаймись-ка ты еврейским, -
        Брось театры и концерты,

        Посвяти годок иль больше
        Неустанной штудировке, -
        И прочтешь в оригинале
        Ибен Эзру, Габироля

        И, понятно, бен Галеви -
        Весь триумвират поэтов,
        Что с волшебных струн Давида
        Лучшие похитил звуки.

        Аль-Харизи^{147}^ - я ручаюсь,
        Он тебе знаком не больше,
        А ведь он остряк - французский,
        Он переострил Харири

        В хитроумнейших макамах
        И задолго до Вольтера
        Был чистейшим вольтерьянцем.
        Этот Аль-Харизи пишет:

        «Габироль - властитель мысли,
        Он мыслителям любезен;
        Ибен Эзра - царь искусства,
        Он художников любимец;

        Но достоинства обоих
        Сочетал в себе Галеви:
        Величайший из поэтов,
        Стал он всех людей кумиром».

        Ибен Эзра был старинный
        Друг,  - быть может, даже родич, -
        Иегуды бен Галеви;
        И Галеви в книге странствий

        С болью пишет, что напрасно
        Он искал в Гренаде друга, -
        Что нашел он только брата,
        Рабби Мейера - врача

        И к тому же стихотворца
        И отца прекрасной девы,
        Заронившей безнадежный
        Пламень страсти в сердце Эзры.

        Чтоб забыть свою красотку,
        Взял он страннический посох,
        Стал, как многие коллеги,
        Жить без родины, без крова.

        На пути к Иерусалиму
        Был татарами он схвачен
        И, привязанный к кобыле,
        Унесен в чужие степи.

        Там впрягли беднягу в службу,
        Недостойную раввина,
        А тем более поэта:
        Начал он доить коров.

        Раз на корточках сидел он
        Под коровой и усердно
        Вымя теребил, стараясь
        Молоком наполнить крынку, -

        Не почетное занятье
        Для раввина, для поэта, -
        Вдруг, охвачен страшной скорбью,
        Песню он запел; и пел он

        Так прекрасно, так печально,
        Что случайно шедший мимо
        Хан татарский был растроган
        И вернул рабу свободу,

        Много дал ему подарков:
        Лисью шубу и большую
        Сарацинскую гитару,
        Выдал денег на дорогу.

        Злобный рок, судьба поэта!
        Всех потомков Аполлона
        Истерзала ты и даже
        Их отца не пощадила:

        Ведь, догнав красотку Дафну,
        Не нагое тело нимфы,
        А лавровый куст он обнял, -
        Он, божественный Шлемиль.

        Да, сиятельный дельфиец
        Был Шлемиль, и даже в лаврах,
        Гордо увенчавших бога, -
        Признак божьего шлемильства.

        Слово самое «Шлемиль»^{148}^
        Нам понятно. Ведь Шамиссо
        Даже в Пруссии гражданство
        Дал ему (конечно, слову),

        И осталось неизвестным,
        Как исток святого Нила,
        Лишь его происхожденье;
        Долго я над ним мудрил,

        А потом пошел за справкой,
        Много лет назад в Берлине,
        К другу нашему Шамиссо,
        К обер-шефу всех Шлемилей.

        Но и тот не мог ответить
        И на Гицига^{149}^сослался,
        От которого узнал он
        Имя Петера без тени

        И фамилию. Я тотчас
        Дрожки взял и докатил
        К Гицигу. Сей криминальрат
        Прежде звался просто Ициг,

        И когда он звался Ициг,
        Раз ему приснилось небо,
        И на небе надпись: Гициг, -
        То есть Ициг с буквой Г.

        «Что тут может значить Г? -
        Стал он размышлять.  - Герр Ициг
        Или горний Ициг? Горний -
        Титул славный, но в Берлине

        Неуместный». Поразмыслив,
        Он решил назваться «Гициг», -
        Лишь друзьям шепнув, что горний
        В Гициге сидит святой.

        «Гициг пресвятой!  - сказал я,
        Познакомясь.  - Вы должны мне
        Объяснить языковые
        Корни имени Шлемиль».

        Долго мой святой хитрил,
        Все не мог припомнить, много
        Находил уверток, клялся
        Иисусом,  - наконец

        От моих штанов терпенья
        Отлетели все застежки,
        И пошел я тут ругаться,
        Изощряться в богохульстве,

        Так что пиетист почтенный
        Побледнел как смерть, затрясся,
        Перестал мне прекословить
        И повел такой рассказ:

        «В Библии прочесть мы можем,
        Что частенько в дни скитаний
        Наш Израиль утешался
        С дочерьми Ханаанитов.

        И случилось, некий Пинхас
        Увидал, как славный Зимри
        Мерзкий блуд свершал с женою
        Из колена Ханаана, -

        И тотчас же в лютом гневе
        Он схватил копье и Зимри
        Умертвил на месте блуда.
        Так мы в Библии читаем.

        Но из уст в уста в народе
        С той поры передается,
        Что своим оружьем Пинхас
        Поразил совсем не Зимри

        И что, гневом ослепленный,
        Вместо грешника убил он
        Неповинного. Убитый
        Был Шлемиль бен Цури-Шаддай».

        Этим-то Шлемилем Первым
        Начат был весь род Шлемилей:
        Наш родоначальник славный
        Был Шлемиль бен Цури-Шаддай.

        Он, конечно, не прославлен
        Доблестью, мы только знаем
        Прозвище, да нам известно,
        Что бедняга был Шлемилем.

        Но ведь родовое древо
        Ценно не плодом хорошим,
        А лишь возрастом,  - так наше
        Старше трех тысячелетий!

        Год приходит, год проходит;
        Больше трех тысячелетий,
        Как погиб наш прародитель,
        Герр Шлемиль бен Цури-Шаддай.

        Уж давно и Пинхас умер,
        Но копье его доныне
        Нам грозит, всегда мы слышим,
        Как свистит оно над нами.

        И оно сражает лучших -
        Как Иегуда бен Галеви,
        Им сражен был Ибен Эзра,
        Им сражен был Габироль.

        Габироль - наш миннезингер,
        Посвятивший сердце богу,
        Соловей благочестивый,
        Чьею розой был всевышний, -

        Чистый соловей, так нежно
        Пел он песнь любви великой
        Средь готического мрака,
        В тьме средневековой ночи.

        Не страшился, не боялся
        Привидений и чудовищ,
        Духов смерти и безумья,
        Наводнявших эту ночь!

        Чистый соловей, он думал
        Лишь о господе любимом,
        Лишь к нему пылал любовью,
        Лишь его хвалою славил!

        Только тридцать весен прожил
        Вещий Габироль, но Фама
        Раструбила по вселенной
        Славу имени его.

        Там же, в Кордове, с ним рядом,
        Жил какой-то мавр; он тоже
        Сочинял стихи и гнусно
        Стал завидовать поэту.

        Чуть поэт начнет, бывало,
        Петь - вскипает желчь у мавра
        Сладость песни у мерзавца
        Обращалась в горечь злобы.

        Ночью в дом свой заманил он
        Ненавистного поэта
        И убил его, а труп
        Закопал в саду за домом.

        Но из почвы, где зарыл он
        Тело, вдруг росток пробился,
        И смоковница возникла
        Небывалой красоты.

        Плод был странно удлиненный,
        Полный сладости волшебной,
        Кто вкусил его - изведал
        Несказанное блаженство.

        И тогда пошли в народе
        Толки, сплетни, пересуды,
        И своим светлейшим ухом
        Их услышал сам калиф,

        Сей же, собственноязычно
        Насладившись феноменом,
        Учредил немедля строгий
        Комитет по разысканью.

        Дело взвесили суммарно:
        Всыпали владельцу сада
        В пятки шестьдесят бамбуков -
        Он сознался в злодеянье;

        После вырыли из почвы
        Всю смоковницу с корнями,
        И народ узрел воочью
        Труп кровавый Габироля.

        Пышно было погребенье,
        Беспредельно горе братьев.
        В тот же день калифом был
        Нечестивый мавр повешен.

        Диспут
        Перевод Ал. Дейча

        Во дворце толедском трубы
        Зазывают всех у входа,
        Собираются на диспут
        Толпы пестрые народа.

        То не рыцарская схватка,
        Где блестит оружье часто,
        Здесь копьем послужит слово
        Заостренное схоласта.

        Не сойдутся в этой битве
        Молодые паладины,
        Здесь противниками будут
        Капуцины и раввины.

        Капюшоны и ермолки
        Лихо носят забияки,
        Вместо рыцарской одежды -
        Власяницы, лапсердаки.

        Бог ли это настоящий?
        Бог единый, грозный, старый,
        Чей на диспуте защитник
        Реб Иуда из Наварры?

        Или бог другой - трехликий,
        Милосердный, христианский,
        Чей защитник брат Иосиф,
        Настоятель францисканский?

        Мощной цепью доказательств,
        Силой многих аргументов
        И цитатами - конечно,
        Из бесспорных документов -

        Каждый из героев хочет
        Всех врагов обезоружить,
        Доведеньем ad absurdum
        Сущность бога обнаружить.

        Решено, что тот, который
        Будет в споре побежденным,
        Тот религию другую
        Должен счесть своим законом.

        Иль крещение приемлют
        Иудеи в назиданье, -
        Иль, напротив, францисканцев
        Ожидает обрезанье.

        Каждый вождь пришел со свитой:
        С ним одиннадцать - готовых
        Разделить судьбу в победе
        Иль в лишениях суровых.

        Убежденные в успехе
        И в своем священном деле,
        Францисканцы для евреев
        Приготовили купели,

        Держат дымные кадила
        И в воде кропила мочат…
        Их враги ножи готовят,
        О точильный камень точат.

        Обе стороны на месте;
        Переполненная зала
        Оживленно суетится
        В ожидании сигнала.

        Под навесом золоченым
        Короля сверкает ложа.
        Там король и королева,
        Что на девочку похожа.

        Носик вздернут по-французски,
        Все движения невинны,
        И лукавы и смеются
        Уст волшебные рубины.

        Будь же ты хранима богом,
        О цветок благословенный…
        Пересажена, бедняжка,
        С берегов веселой Сены

        В край суровый этикета,
        Где ты сделалась испанкой,
        Бланш Бурбон звалась ты дома,
        Здесь зовешься доньей Бланкой.

        Короля же имя - Педро…
        С прибавлением - Жестокий.
        Но сегодня, как на счастье,
        Спят в душе его пороки;

        Он любезен и приятен
        В эти редкие моменты,
        Даже маврам и евреям
        Рассыпает комплименты.

        Господам без крайней плоти
        Он доверился всецело:
        И войска им предоставил,
        И финансовое дело.

        Вот вовсю гремят литавры,
        Трубы громко возвещают,
        Что духовный поединок
        Два атлета начинают.

        Францисканец гнев священный
        Здесь обрушивает первый -
        То звучит трубою голос,
        То елеем мажет нервы.

        Именем отца, и сына,
        И святого духа - чинно
        Заклинает францисканец
        «Семя Якова» - раввина, -

        Ибо часто так бывает,
        Что, немало бед содеяв,
        Черти прячутся охотно
        В теле хитрых иудеев.

        Чтоб изгнать такого черта,
        Поступает он сурово:
        Применяет заклинанья
        И науку богослова.

        Про единого в трех ликах
        Он рассказывает много, -
        Как три светлых ипостаси
        Одного являют бога:

        Это тайна, но открыта
        Лишь тому она, который
        За предел рассудка может
        Обращать блаженно взоры.

        Говорит он о рожденье
        Вифлеемского дитяти,
        Говорит он о Марии
        И о девственном зачатье,

        Как потом лежал младенец
        В яслях, словно в колыбели,
        Как бычок с коровкой тут же
        У господних яслей млели;

        Как от Иродовой казни
        Иисус бежал в Египет,
        Как позднее горький кубок
        Крестной смерти был им выпит;

        Как при Понтии Пилате
        Подписали осужденье -
        Под влияньем фарисеев
        И евреев, без сомненья.

        Говорит монах про бога,
        Что немедля гроб оставил
        И на третий день блаженно
        Путь свой на небо направил.

        Но когда настанет время,
        Он на землю возвратится, -
        И никто, никто из смертных
        От суда не уклонится.

        «О, дрожите, иудеи!.. -
        Говорит монах.  - Поверьте
        Нет прощенья вам, кто гнал
        Бога к месту крестной смерти.

        Вы убийцы, иудеи,
        О народ - жестокий мститель!
        Тот, кто вами был замучен,
        К нам явился как Спаситель.

        Весь твой род еврейский,  - плевел,
        И в тебе ютятся бесы.
        А твои тела - обитель,
        Где свершают черти мессы.

        Так сказал Фома Аквинский^{150}^,
        Он недаром «бык ученья»,
        Как зовут его за то, что
        Он лампада просвещенья.

        О евреи, вы - гиены,
        Кровожадные волчицы,
        Разрываете могилу,
        Чтобы трупом насладиться.

        О евреи - павианы
        И сычи ночного мира,
        Вы страшнее носорогов,
        Вы - подобие вампира.

        Вы мышей летучих стаи,
        Вы вороны и химеры,
        Филины и василиски,
        Тварь ночная, изуверы.

        Вы гадюки и медянки,
        Жабы, крысы, совы, змеи!
        И суровый гнев господень
        Покарает вас, злодеи!

        Но, быть может, вы решите
        Обрести спасенье ныне
        И от злобной синагоги
        Обратите взор к святыне,

        Где собор любви обильной
        И отеческих объятий,
        Где святые благовонный
        Льют источник благодати;

        Сбросьте ветхого Адама,
        Отрешась от злобы старой,
        И с сердец сотрите плесень,
        Что грозит небесной карой.

        Вы внемлите гласу бога,
        Не к себе ль зовет он разве?
        На груди Христа забудьте
        О своей греховной язве.

        Наш Христос - любви обитель,
        Он подобие барашка, -
        Чтоб грехи простились наши,
        На кресте страдал он тяжко.

        Наш Христос - любви обитель,
        Иисусом он зовется,
        И его святая кротость
        Нам всегда передается.

        Потому мы тоже кротки,
        Добродушны и спокойны,
        По примеру Иисуса -
        Ненавидим даже войны.

        Попадем за то на небо,
        Чистых ангелов белее,
        Будем там бродить блаженно
        И в руках держать лилеи;

        Вместо грубой власяницы
        В разноцветные наряды
        Из парчи, муслина, шелка
        Облачиться будем рады;

        Вместо плеши - будут кудри
        Золотые лихо виться,
        Девы райские их будут
        Заплетать и веселиться;

        Там и винные бокалы
        В увеличенном объеме,
        А не маленькие рюмки,
        Что мы видим в каждом доме.

        Но зато гораздо меньше
        Будут там красавиц губки -
        Райских женщин, что витают,
        Как небесные голубки.

        Будем радостно смеяться,
        Будем пить вино, целуя,
        Проводить так будем вечность,
        Славя бога: «Аллилуйя!»

        Кончил он. И вот монахи,
        Все сомнения рассеяв,
        Тащат весело купели
        Для крещенья иудеев.

        Но, полны водобоязни,
        Не хотят евреи кары, -
        Для ответной вышел речи
        Реб Иуда из Наварры:

        «Чтоб в моей душе бесплодной
        Возрастить Христову розу,
        Ты свалил, как удобренье,
        Кучу брани и навозу.

        Каждый следует методе,
        Им изученной где-либо…
        Я бранить тебя не буду,
        Я скажу тебе спасибо.

        «Триединое ученье» -
        Это наше вам наследство:
        Мы ведь правило тройное
        Изучаем с малолетства.

        Что в едином боге трое,
        Только три слились персоны, -
        Очень скромно, потому что
        Их у древних - легионы.

        Незнаком мне ваш Христос,
        Я нигде с ним не был вместе,
        Также девственную матерь
        Знать не знаю я, по чести.

        Жаль мне, что веков двенадцать
        Иисуса треплют имя,
        Что случилось с ним несчастье
        Некогда в Иерусалиме.

        Но евреи ли казнили -
        Доказать трудненько стало,
        Ибо corpus’a delicti[11 - Вещественное доказательство преступления (лат.).]
        Уж на третий день не стало.

        Что родня он с нашим богом -
        Это плод досужих сплетен,
        Потому что мне известно:
        Наш - решительно бездетен.

        Наш не умер жалкой смертью
        Угнетенного ягненка,
        Он у нас не филантропик,
        Не подобие ребенка.

        Богу нашему неведом
        Путь прощенья и смиренья,
        Ибо он громовый бог,
        Бог суровый отомщенья.

        Громы божеского гнева
        Поражают неизменно,
        За грехи отцов карают
        До десятого колена.

        Бог наш - это бог живущий,
        И притом не быстротечно,
        А в широких сводах неба
        Пребывает он извечно.

        Бог наш - бог здоровый также,
        А не миф какой-то шаткий,
        Словно тени у Коцита
        Или тонкие облатки.

        Бог силен. В руках он держит
        Солнце, месяц, неба своды;
        Только двинет он бровями -
        Троны, гибнут, мрут народы.

        С силой бога не сравнится, -
        Как поет Давид,  - земное;
        Для него - лишь прах ничтожный
        Вся земля, не что иное.

        Любит музыку наш бог,
        Также пением доволен,
        Но, как хрюканье, ему
        Звон противен колоколен.

        В море есть Левиафан -
        Так зовется рыба бога, -
        Каждый день играет с ней
        Наш великий бог немного.

        Только в день девятый аба,
        День разрушенного храма,
        Не играет бог наш с рыбой,
        А молчит весь день упрямо.

        Целых сто локтей длина
        Этого Левиафана,
        Толще дуба плавники,
        Хвост его - что кедр Ливана,

        Мясо рыбы деликатно
        И нежнее черепахи.
        В Судный день к столу попросит
        Бог наш всех, кто жил во страхе.

        Обращенные, святые,
        Также праведные люди
        С удовольствием увидят
        Рыбу божию на блюде -

        В белом соусе пикантном,
        Также в винном, полном лука,
        Приготовленную пряно, -
        Ну совсем как с перцем щука.

        В остром соусе, под луком,
        Редька светит, как улыбка…
        Я ручаюсь, брат Иосиф,
        Что тебе по вкусу рыбка…

        А изюмная подливка,
        Брат Иосиф, ведь не шутка,
        То небесная услада
        Для здорового желудка.

        Бог недурно варит,  - верь,
        Я обманывать не стану;
        Откажись от веры предков,
        Приобщись к Левиафану».

        Так раввин приятно, сладко
        Говорит, смакуя слово,
        И евреи, взвыв от счастья,
        За ножи схватились снова,

        Чтобы с вражескою плотью
        Здесь покончить поскорее:
        В небывалом поединке -
        Это нужные трофеи.

        Но, держась за веру предков
        И за плоть, конечно, тоже,
        Не хотят никак монахи
        Потерять кусочек кожи.

        За раввином - францисканец
        Вновь завел язык трескучий:
        Слово каждое - не слово,
        А ночной сосуд пахучий.

        Отвечает реб Иуда,
        Весь трясясь от оскорбленья,
        Но, хотя пылает сердце,
        Он хранит еще терпенье.

        Он ссылается на Мишну^{151}^,
        Комментарии, трактаты,
        Также он из Таусфес-Ионтоф^{152}^
        Позаимствовал цитаты.

        Но что слышит бедный рабби
        От монаха-святотатца?!
        Тот сказал, что «Таусфес-Ионтоф
        Может к черту убираться!».

        «Все вы слышите, о боже!» -
        И, не выдержавши тона,
        Потеряв терпенье, рабби
        Восклицает возмущенно:

        «Таусфес-Ионтоф не годится?
        Из себя совсем я выйду!
        Отомсти ж ему, господь мой,
        Покарай же за обиду!

        Ибо Таусфес-Ионтоф, боже, -
        Это ты… И святотатца
        Накажи своей рукою,
        Чтобы богом оказаться!

        Пусть разверзнется под ним
        Бездна, в глуби пламенея,
        Как ты, боже, сокрушил
        Богохульного Корея^{153}^.

        Грянь своим отборным громом,
        Защити ты нашу веру, -
        Для Содома и Гоморры
        Ты ж нашел смолу и серу!

        Покарай же капуцина, -
        Фараона ведь пришиб ты,
        Что за нами гнался, мы же
        Удирали из Египта.

        Ведь стотысячное войско
        За царем шло из Мицраим
        В латах, с острыми мечами
        В ужасающих ядаим.

        Ты, господь, тогда простер
        Длань свою, и войско вскоре
        С фараоном утонуло,
        Как котята, в Красном море.

        Порази же капуцинов,
        Покажи им в назиданье,
        Что святого гнева громы -
        Не пустое грохотанье.

        И победную хвалу
        Воспою тебе сначала.
        Буду я, как Мириам^{154}^,
        Танцевать и бить в кимвалы».

        Тут монах вскочил, и льются
        Вновь проклятий лютых реки:
        «Пусть тебя господь погубит,
        Осужденного навеки.

        Ненавижу ваших бесов
        От велика и до мала:
        Люцифера, Вельзевула,
        Астарота, Велиала.

        Не боюсь твоих я духов,
        Темной стаи оголтелой, -
        Ведь во мне сам Иисус,
        Я его отведал тела.

        И вкусней Левиафана
        Аромат Христовой крови;
        А твою подливку с луком,
        Верно, дьявол приготовил.

        Ах, взамен подобных споров
        Я б на углях раскаленных
        Закоптил бы и поджарил
        Всех евреев прокаженных».

        Затянулся этот диспут,
        И кипит людская злоба,
        И борцы бранятся, воют,
        И шипят, и стонут оба.

        Бесконечно длинен диспут,
        Целый день идет упрямо;
        Очень публика устала,
        И ужасно преют дамы.

        Двор томится в нетерпенье,
        Кое-кто уже зевает,
        И красотку королеву
        Муж тихонько вопрошает:

        «О противниках скажите,
        Донья Бланка, ваше мненье:
        Капуцину иль раввину
        Отдаете предпочтенье?»

        Донья Бланка смотрит вяло,
        Гладит пальцем лобик нежный,
        После краткого раздумья
        Отвечает безмятежно:

        «Я не знаю, кто тут прав, -
        Пусть другие то решают,
        Но раввин и капуцин
        Одинаково воняют».

        Заметки
        Перевод Е. Лундберга

        Рампсенит

        По свидетельству египетских жрецов, казна Рампсенита была так богата, что ни один из последующих царей не мог не только превзойти его, но даже сравниться с ним. Желая сохранить в неприкосновенности свои сокровища, выстроил он будто бы каменную кладовую, одна стена которой прилегала к боковому крылу его дворца. Однако зодчий со злым умыслом устроил следующее. Он приспособил один из камней таким образом, что два человека или даже один могли легко вынуть его из стены. Соорудив эту кладовую, царь укрыл в ней свои сокровища. И вот по прошествии некоторого времени позвал к себе зодчий, незадолго перед кончиною, сыновей (коих у него было двое) и поведал им про то, как он позаботился о них, чтобы жить им в изобилии, и про хитрость, которую применил при сооружении царской сокровищницы; и, точно объяснив, как вынимать тот камень, указал он им также нужную для сего меру и в заключение добавил, что если они станут все это исполнять, то царские сокровища будут в их руках. Затем кончилась его жизнь; сыновья же его не замедлили приступить к делу: они пошли ночью к царскому дворцу, в самом деле нашли камень в
стене, с легкостью обошлись с ним и унесли с собою много сокровищ. Когда же царь снова открыл кладовую, то изумился, увидав, что сосуды с сокровищами не полны до краев. Однако обвинить в этом он никого не мог, так как печати (на дверях) были целы и кладовая оставалась запертой… Однако когда он, побывав дважды и трижды, увидел, что сокровищ становится все меньше (так как воры не переставали обкрадывать его), он сделал следующее. Он приказал изготовить капканы и поставил их вокруг сосудов с сокровищами. Когда же воры пришли снова и один из них прокрался внутрь и приблизился к сосуду, он тотчас же попал в капкан. Поняв приключившуюся с ним беду, он окликнул брата, объяснил ему случившееся и приказал как можно скорее влезть и отрезать ему голову, дабы и того не вовлечь в погибель, если его увидят и узнают, кто он такой. Тот согласился со сказанным и поступил по совету брата, затем приладил камень снова так, чтобы совпадали швы, и пошел домой, унося с собой голову брата. Когда же наступил день и царь вошел в кладовую, был он весьма поражен видом обезглавленных останков вора, застрявшего в капкане, между
тем как кладовая оставалась нетронутой и не было в нее ни входа, ни какой-нибудь лазейки. Говорят, что, попав в такое затруднительное положение, он поступил следующим образом. Он велел повесить труп вора на стене и подле него поставил стражу, приказав ей схватить и привести к нему всякого, кто будет замечен плачущим или стенающим. Когда же труп был таким образом повешен, мать вора очень скорбела об этом. Она поговорила со своим оставшимся в живых сыном и потребовала от него каким бы то ни было способом снять труп брата; и когда он хотел уклониться от этого, она пригрозила, что пойдет к царю и донесет, что это он взял сокровища. Когда же мать проявила такую суровость к оставшемуся в живых сыну и все его увещания не привели ни к чему, говорят, он употребил следующую хитрость. Он снарядил несколько ослов, навьючил на них мехи с вином и затем погнал ослов впереди себя; и когда он поравнялся со стражей, сторожившей повешенный труп, он дернул развязанные концы трех или четырех мехов. Когда вино потекло, он стал с громким криком бить себя по голове, как бы не зная, к которому из ослов раньше броситься.
Сторожа, однако, увидав вытекавшее в изобилии вино, сбежались с сосудами на дорогу и собрали вытекавшее вино в качестве законной своей добычи,  - чем он притворился немало рассерженным и ругал всех их. Но когда стража стала утешать его, он притворился, будто мало-помалу смягчается и гнев его проходит; наконец, он согнал ослов с дороги и стал поправлять на них сбрую. Когда же теперь, слово за слово, они разговорились и стали смешить его шутками, он отдал им еще один мех в придачу, и тогда они решили улечься тут же на месте пить, пожелали также его присутствия и приказали ему остаться, чтобы выпить здесь вместе с ними, на что он согласился и остался там. В конце концов, так как стража ласково обращалась с ним во время попойки, он отдал ей в придачу еще второй мех… Тогда вследствие основательного возлиянья сторожа перепились сверх всякой меры и, обессиленные сном, растянулись на том самом месте, где пили. Так как была уже глухая ночь, он снял труп брата и обстриг еще в знак поругания всем сторожам правые половины бород; положил затем труп на ослов и погнал их домой, исполнив таким образом то, что
заповедала ему мать.
        Царь же, когда ему донесли, что труп вора украден, будто бы очень разгневался; и так как он во что бы то ни стало Хотел открыть виновника этих проделок, то употребил, чему я не верю, следующее средство. Родную дочь он поместил в балагане, как если бы она продавала себя, и приказал ей допускать к себе всякого без различия; однако, прежде чем сойтись, она должна была заставлять каждого рассказать ей самую хитрую и самую бессовестную проделку, какую он совершил в своей жизни, и если бы при этом кто-нибудь рассказал ей историю о воре, того должна была она схватить и не выпускать. Девушка действительно поступила так, как ей приказал отец, но вор дознался, к чему все это устроено, решил еще раз превзойти царя хитростью и будто сделал следующее. Он отрезал от свежего трупа руку по плечо и взял ее под плащом с собою. Таким образом пошел он к царевой дочери, и, когда она его, так же как и других, спросила, он рассказал ей, как самую бессовестную свою проделку, что он отрезал голову родному брату, попавшемуся в царской сокровищнице в капкан, и, как самую хитрую, что он напоил стражу допьяна и снял
повешенный труп брата. При этих словах она хотела его схватить, но вор протянул ей в темноте мертвую руку, которую она схватила и удержала, убежденная, что держит его собственную руку; между тем он отпустил эту последнюю и поспешно скрылся в дверь. Когда же об этом донесли царю, он совсем изумился изворотливости и смелости того человека. Но в конце концов он будто бы велел объявить до всем городам, что дарует безнаказанность этому человеку и обещает ему всяческие блага, если тот откроет себя и предстанет перед ним.
        Вор этому доверился и предстал пред ним; и Рампсенит чрезвычайно восхищался им, даже отдал ему в жены ту дочь, как умнейшему из людей, поскольку египтян он считал мудрейшим из народов, а этого человека мудрейшим из египтян.
        (Геродот, История, книга II, глава 121)
        Поле битвы при Гастингсе

        Погребение короля Гарольда

        Два саксонских монаха, Асгот и Айльрик, посланные настоятелем Вальдгема, просили разрешения перенести останки своего благодетеля к себе в церковь, что им и разрешили. Они ходили между грудами тел, лишенных оружия, и не находили того, кого искали: так был он обезображен ранами. В печали, отчаявшись в счастливом исходе своих поисков, обратились они к одной женщине, которую Гарольд, прежде чем стать королем, содержал в качестве любовницы, и попросили ее присоединиться к ним. Ее звали Эдит, и она носила прозвище Красавицы с лебединой шеей. Она согласилась пойти вместе с обоими монахами, и оказалось, что ей легче, чем им, найти тело того, кого она любила.
        (О. Тьерри, История завоевания Англии норманнами)
        Воспоминание

        И маленький Вильгельм лежит там, и в этом виноват я. Мы вместе учились в монастыре францисканцев и вместе играли на той его стороне, где между каменных стен протекает Дюссель. Я сказал: «Вильгельм, вытащи котенка, видишь, он свалился в реку». Вильгельм резво взбежал на доску, перекинутую с одного берега на другой, схватил котенка, но сам при этом упал в воду; а когда его извлекли оттуда, он был мокр и мертв. Котенок жил еще долгое время.
        («Путевые картины» Генриха Гейне, часть вторая, гл. VI)
        Иегуда бен Галеви

        Песнь, пропетая левитом Иегудой, украшает главу общины, точно драгоценнейшая диадема, точно жемчужная цепь обвивает ее шею. Он - столп и утверждение храма песнопения,  - пребывающий в чертогах науки, могучий, мечущий песнь, как копье… повергнувший исполинов песни, их победитель и господин. Его песни лишают мудрых мужества песнопения - перед ними почти иссякают сила и пламень Ассафа и Иедутана, и пение карахитов кажется слишком долгим. Он ворвался в житницы песнопения, и разграбил запасы их, и унес с собою прекраснейшие из орудий, он вышел наружу и затворил врата, чтобы никто после него не вступил в них. И тем, кто следует за ним по стопам его, чтобы перенять искусство его пения,  - им не настичь даже пыли его победной колесницы. Все певцы несут на устах его слово и лобызают землю, по которой он ступал. Ибо в творениях художественной речи язык его проявляет силу и мощь. Своими молитвами он увлекает сердца, покоряя их, в своих любимых песнях он нежен, как роса, и воспламеняет, как пылающие угли, и в своих жалобах струится облаком слез, в посланиях и сочинениях, которые он слагает, заключена вся
поэзия.
        («Рабби Соломон Аль-Харизи о рабби Иегуде Галеви»)

        На Рейне
        Акватинта Г.-И. Шютца
        Начало XIX века
        СТИХОТВОРЕНИЯ 1853-1854 ГОДОВ

        В мае
        Перевод В. Левика

        Друзьями, которых я пылко любил,
        Бесстыдно обманут и предан я был.
        Мне грустно. А солнце, смеясь и сверкая,
        Приветствует буйство веселого мая.

        Все празднично. Птицы поют в вышине.
        Цветы и девушки рады весне,
        И светится счастье в улыбке их ясной.
        Но как ты мерзок, мир прекрасный!

        Я в Орк^{155}^готов бежать подчас.
        Он гнусным контрастом не режет нам глаз,
        И легче тянуть постылые годы
        В ночи, где плачут стигийские воды.

        Лай Цербера^{156}^сторожевой,
        Хрип стимфалид^{157}^и фурий вой
        И Леты призрачная гладь -
        Все раздражающе под стать

        Недугам и тоске сердечной.
        В проклятом царстве скорби вечной,
        Подвластном хмурому Плутону,
        Все как-то созвучно страданью и стону.

        А здесь, наверху, мне горьки до слез
        Сиянье солнца и запах роз,
        Дразнящие сердце надеждой напрасной.
        О, как ты мерзок, мир прекрасный!

        Красные туфли
        Перевод Ю. Тынянова

        Кошка была стара и зла,
        Она сапожницею слыла;
        И правда, стоял лоток у окошка,
        С него торговала туфлями кошка,
        А туфельки, как напоказ,
        И под сафьян, и под атлас,
        Под бархат и с золотою каймой,
        С цветами, с бантами, с бахромой.
        Но издали на лотке видна
        Пурпурно-красная пара одна;
        Она и цветом и видом своим
        Девчонкам нравилась молодым.

        Благородная белая мышка одна
        Проходила однажды мимо окна;
        Прошла, обернулась, опять подошла,
        Посмотрела еще раз поверх стекла -
        И вдруг сказала, робея немножко:
        «Сударыня киска, сударыня кошка,
        Красные туфли я очень люблю,
        Если недорого, я куплю».

        «Барышня,  - кошка ответила ей, -
        Будьте любезны зайти скорей,
        Почтите стены скромного дома
        Своим посещением, я знакома
        Со всеми по своему занятью -
        Даже с графинями, с высшей знатью.
        Туфельки я уступлю вам, поверьте, -
        Только подходят ли вам, примерьте, -
        Ах, право, один уж ваш визит…»

        Так хитрая кошка лебезит.
        Неопытна белая мышь была,
        В притон убийцы она вошла,
        И села белая мышь на скамью
        И ножку вытянула свою -
        Узнать, подходят ли туфли под меру, -
        Являя собою невинность и веру.
        Но в это время, грозы внезапней,
        Кошка ее возьми да цапни
        И откусила ей голову ловко
        И говорит ей: «Эх ты, головка!
        Вот ты и умерла теперь.
        Но эти красные туфли, поверь,
        Поставлю я на твоем гробу,
        И когда затрубит архангел в трубу,
        В день воскресения, белая мышь,
        Ты из могилы выползи лишь,
        Как все другие в этот день, -
        И сразу красные туфли надень».

        Мораль

        Белые мышки - мой совет:
        Пусть не прельщает вас суетный свет,
        И лучше пускай будут босы ножки,
        Чем спрашивать красные туфли у кошки.

        Невольничий корабль
        Перевод В. Левика

        I

        Сам суперкарго^{158}^мингер ван Кук
        Сидит, погруженный в заботы.
        Он калькулирует груз корабля
        И проверяет расчеты.

        «И гумми хорош, и перец хорош, -
        Всех бочек больше трех сотен.
        И золото есть, и кость хороша,
        И черный товар добротен.

        Шестьсот чернокожих задаром я взял
        На берегу Сенегала.
        У них сухожилья - как толстый канат,
        А мышцы - тверже металла.

        В уплату пошло дрянное вино,
        Стеклярус да сверток сатина.
        Тут виды - процентов на восемьсот,
        Хотя б умерла половина.

        Да, если триста штук доживет
        До гавани Рио-Жанейро,
        По сотне дукатов за каждого мне
        Отвалит Гонсалес Перейро».

        Так предается мингер ван Кук
        Мечтам, но в эту минуту
        Заходит к нему корабельный хирург
        Герр ван дер Смиссен в каюту.

        Он сух, как палка; малиновый нос,
        И три бородавки под глазом.
        «Ну, эскулап мой!  - кричит ван Кук. -
        Не скучно ль моим черномазым?»

        Доктор, отвесив поклон, говорит:
        «Не скрою печальных известий.
        Прошедшей ночью весьма возросла
        Смертность среди этих бестий.

        На круг умирало их по двое в день,
        А нынче семеро пали -
        Четыре женщины, трое мужчин.
        Убыток проставлен в журнале.

        Я трупы, конечно, осмотру подверг,
        Ведь с этими шельмами горе:
        Прикинется мертвым, да так и лежит,
        С расчетом, что вышвырнут в море.

        Я цепи со всех покойников снял
        И утром, поближе к восходу,
        Велел, как мною заведено,
        Дохлятину выкинуть в воду.

        На них налетели, как мухи на мед,
        Акулы - целая масса.
        Я каждый день их снабжаю пайком
        Из негритянского мяса.

        С тех пор как бухту покинули мы,
        Они плывут подле борта.
        Для этих каналий вонючий труп
        Вкуснее всякого торта.

        Занятно глядеть, с какой быстротой
        Они учиняют расправу:
        Та в ногу вцепится, та в башку,
        А этой лохмотья по нраву.

        Нажравшись, они подплывают опять
        И пялят в лицо мне глазищи,
        Как будто хотят изъявить свой восторг
        По поводу лакомой пищи».

        Но тут ван Кук со вздохом сказал:
        «Какие ж вы приняли меры?
        Как нам убыток предотвратить
        Иль снизить его размеры?»

        И доктор ответил: «Свою беду
        Накликали черные сами:
        От их дыханья в трюме смердит
        Хуже, чем в свалочной яме.

        Но часть, безусловно, подохла с тоски, -
        Им нужен какой-нибудь роздых.
        От скуки безделья лучший рецепт -
        Музыка, танцы и воздух».

        Ван Кук вскричал: «Дорогой эскулап,
        Совет ваш стоит червонца!
        В вас Аристотель воскрес, педагог
        Великого македонца!

        Клянусь, даже первый в Дельфте мудрец,
        Сам президент комитета
        По улучшенью тюльпанов - и тот
        Не дал бы такого совета!

        Музыку! Музыку! Люди, наверх!
        Ведите черных на шканцы,
        И пусть веселятся под розгами те,
        Кому неугодны танцы!»

        II

        В бездонной лазури мильоны звезд
        Горят над простором безбрежным;
        Глазам красавиц подобны они,
        Загадочным, грустным и нежным.

        Они, любуясь, глядят в океан,
        Где, света подводного полны,
        Фосфоресцируя в розовой мгле,
        Шумят сладострастные волны.

        На судне свернуты паруса,
        Оно лежит без оснастки,
        Но палуба залита светом свечей, -
        Там пенье, музыка, пляски.

        На скрипке пиликает рулевой,
        Доктор на флейте играет,
        Юнга неистово бьет в барабан,
        Кок на трубе завывает.

        Сто негров, танцуя, беснуются там, -
        От грохота, звона и пляса
        Им душно, им жарко, и цепи, звеня,
        Впиваются в черное мясо.

        От бешеной пляски судно гудит,
        И, с темным от похоти взором,
        Иная из черных красоток, дрожа,
        Сплетается с голым партнером.

        Надсмотрщик - maitre de plaisirs.
        Он хлещет каждое тело,
        Чтоб не ленились танцоры плясать
        И не стояли без дела.

        И ди-дель-дум-дей и шнед-дере-денг!
        На грохот, на гром барабана
        Чудовища вод, пробуждаясь от сна,
        Плывут из глубин океана.

        Спросонья акулы тянутся вверх,
        Ворочая туши лениво,
        И одурело таращат глаза
        На небывалое диво.

        И видят, что завтрака час не настал
        И, чавкая сонно губами,
        Протяжно зевают,  - их пасть, как пила,
        Усажена густо зубами.

        И шнед-дере-денг и ди-дель-дум-дей, -
        Все громче и яростней звуки!
        Акулы кусают себя за хвост
        От нетерпенья и скуки.

        От музыки их, вероятно, тошнит,
        От этого гама и звона.
        «Не любящим музыки тварям не верь», -
        Сказал поэт Альбиона^{159}^.

        И ди-дель-дум-дей и шнед-дере-денг, -
        Все громче и яростней звуки!
        Стоит у мачты мингер ван Кук,
        Скрестив молитвенно руки.

        «О господи, ради Христа пощади
        Жизнь этих грешников черных!
        Не гневайся, боже, на них, ведь они
        Глупей скотов безнадзорных.

        Помилуй их ради Христа, за нас
        Испившего чашу позора!
        Ведь если их выживет меньше трехсот,
        Погибла моя контора!»

        Афронтенбург
        Перевод В. Левика

        ^{160}^
        Прошли года! Но замок тот
        Еще до сей поры мне снится.
        Я вижу башню пред собой,
        Я вижу слуг дрожащих лица,

        И ржавый флюгер, в вышине
        Скрипевший злобно и визгливо,
        Едва заслышав этот скрип,
        Мы все смолкали боязливо.

        И долго после мы за ним
        Следили, рта раскрыть не смея:
        За каждый звук могло влететь
        От старого брюзги Борея^{161}^.

        Кто был умней - совсем замолк.
        Там никогда не знали смеха.
        Там и невинные слова
        Коварно искажало эхо.

        В саду у замка старый сфинкс
        Дремал на мраморе фонтана,
        И мрамор вечно был сухим,
        Хоть слезы пил он непрестанно.

        Проклятый сад! Там нет скалы,
        Там нет заброшенной аллеи,
        Где я не лил бы горьких слез,
        Где сердце не терзали б змеи.

        Там не нашлось бы уголка,
        Где скрыться мог я от бесчестий,
        Где не был уязвлен одной
        Из грубых или тонких бестий.

        Лягушка, подглядев за мной,
        Донос строчила жабе серой,
        А та, набравши сплетен, шла
        Шептаться с тетушкой виперой.

        А тетка с крысой - две кумы,
        И, спевшись, обе шельмы вскоре
        Спешили в замок - всей родне
        Трезвонить о моем позоре.

        Рождались розы там весной,
        Но не могли дожить до лета, -
        Их отравлял незримый яд,
        И розы гибли до расцвета.

        И бедный соловей зачах, -
        Безгрешный обитатель сада,
        Он розам пел свою любовь
        И умер от того же яда.

        Ужасный сад! Казалось, он
        Отягощен проклятьем бога.
        Там сердце среди бела дня
        Томила темная тревога.

        Там все глумилось надо мной,
        Там призрак мне грозил зеленый.
        Порой мне чудились в кустах
        Мольбы, и жалобы, и стоны.

        В конце аллеи был обрыв,
        Где, разыгравшись на просторе,
        В часы прилива в глубине
        Шумело Северное море.

        Я уходил туда мечтать.
        Там были безграничны дали.
        Тоска, отчаянье и гнев
        Во мне, как море, клокотали.

        Отчаянье, тоска и гнев,
        Как волны, шли бессильной сменой, -
        Как эти волны, что утес
        Дробил, взметая жалкой пеной.

        За вольным бегом парусов
        Следил я жадными глазами.
        Но замок проклятый меня
        Держал железными тисками.

        К Лазарю

        «Брось свои иносказанья…»
        Перевод М. Михайлова

        Брось свои иносказанья
        И гипотезы святые!
        На проклятые вопросы
        Дай ответы нам прямые!

        Отчего под ношей крестной,
        Весь в крови, влачится правый?
        Отчего везде бесчестный
        Встречен почестью и славой?

        Кто виной? Иль воле бога
        На земле не все доступно?
        Или он играет нами? -
        Это подло и преступно!

        Так мы спрашиваем жадно
        Целый век, пока безмолвно
        Не забьют нам рта землею…
        Да ответ ли это, полно?

        «Висок мой вся в черном госпожа…»
        Перевод М. Торловского

        Висок мой вся в черном госпожа
        Нежно к груди прижала.
        Ах! Проседи легла межа,
        Где соль ее слез бежала.

        Я ввергнут в недуг, грозит слепота, -
        Вот как она целовала!
        Мозг моего спинного хребта
        Она в себя впивала.

        Отживший прах, мертвец теперь я,
        В ком дух еще томится, -
        Бьет он порой через края,
        Он рвет, и мечет, и злится.

        Проклятья бессильны! И ни одно
        Из них не свалит мухи.
        Неси же свой крест - роптать грешно,
        Похнычь, но в набожном духе.

        «Как медлит время, как ползет…»
        Перевод В. Левика

        Как медлит время, как ползет
        Оно чудовищной улиткой!
        А я лежу не шевелясь,
        Терзаемый все той же пыткой.

        Ни солнца, ни надежды луч
        Не светит в этой темной келье,
        И лишь в могилу, знаю сам,
        Отправлюсь я на новоселье.

        Быть может, умер я давно,
        И лишь видения былого
        Толпою пестрой по ночам
        В мозгу моем проходят снова?

        Иль для языческих богов,
        Для призраков иного света
        Ареной оргий гробовых
        Стал череп мертвого поэта?

        Из этих страшных, сладких снов,
        Бегущих в буйной перекличке,
        Поэта мертвая рука
        Стихи слагает по привычке.

        «Цветами цвел мой путь весенний…»
        Перевод В. Левика

        Цветами цвел мой путь весенний,
        Но лень срывать их было мне.
        Я мчался, в жажде впечатлений,
        На быстроногом скакуне.

        Теперь, уже у смерти в лапах,
        Бессильный, скрюченный, больной,
        Я слышу вновь дразнящий запах
        Цветов, не сорванных весной.

        Из них одна мне, с юной силой,
        Желтофиоль волнует кровь.
        Как мог я сумасбродки милой
        Отвергнуть пылкую любовь!

        Но поздно! Пусть поглотит Лета
        Бесплодных сожалений гнет
        И в сердце вздорное поэта
        Забвенье сладкое прольет.

        «Да, ты оправдана судом…»
        Перевод В. Левика

        Да, ты оправдана судом
        Неумолимого рассудка.
        «Ни словом,  - приговор гласит, -
        Ни делом не грешна малютка».

        Я видел, корчась на костре,
        Как ты, взглянув, прошла спокойно.
        Не ты, не ты огонь зажгла,
        И все ж проклятья ты достойна!

        Упрямый голос мне твердит,
        Во сне он шепчет надо мною,
        Что ты мой демон, что на казнь
        Я обречен тобой одною.

        Он сети доводов плетет,
        Он речь суровую слагает,
        Но вот заря - уходит сон,
        И обвинитель умолкает.

        В глубины сердца он бежит,
        Судейских актов прячет свитки,
        И в памяти звучит одно:
        Ты обречен смертельной пытке!

        «Меня не тянет в рай небесный…»
        Перевод В. Левика

        Меня не тянет в рай небесный, -
        Нежнейший херувим в раю
        Сравнится ль с женщиной прелестной,
        Заменит ли жену мою?

        Мне без нее не надо рая!
        А сесть на тучку в вышине
        И плыть, молитвы распевая, -
        Ей-ей, занятье не по мне!

        На небе - благодать, но все же
        Не забирай меня с земли,
        Прибавь мне только денег, боже,
        Да от недуга исцели!

        Греховна суета мирская,
        Но к ней уж притерпелся я,
        По мостовым земли шагая
        Дорогой скорбной бытия.

        Я огражден от черни вздорной,
        Гулять и трудно мне и лень.
        Люблю, халат надев просторный,
        Сидеть с женою целый день.

        И счастья не прошу другого,
        Как этот блеск лукавых глаз,
        И смех, и ласковое слово, -
        Не огорчай разлукой нас!

        Забыть болезни, не нуждаться -
        О боже, только и всего!
        И долго жизнью наслаждаться
        С моей женой in statu quo.[12 - В том же положении (лат.).]

        Вознесение
        Перевод Л. Пеньковского

        На смертном ложе плоть была,
        А бедная душа плыла
        Вне суеты мирской, убогой -
        Уже небесною дорогой.

        Там, постучав в ворота рая,
        Душа воскликнула, вздыхая:
        «Открой, о Петр, ключарь святой!
        Я так устала от жизни той…
        Понежиться хотелось мне бы
        На шелковых подушках неба,
        Сыграть бы с ангелами в прятки,
        Вкусить покой блаженно-сладкий!»

        Вот, шлепанцами шаркая, ворча,
        Ключами на ходу бренча,
        Кто-то идет - и в глазок ворот
        Сам Петр глядит, седобород.

        Ворчит он: «Сброд повадился всякий -
        Бродячие псы, цыгане, поляки,
        А ты открывай им, ворам, эфиопам!
        Приходят врозь, приходят скопом,
        И каждый выложит сотни причин, -
        Пусти его в рай, дай ангельский чин…
        Пошли, пошли! Не для вашей шайки,
        Мошенники, висельники, попрошайки,
        Построены эти хоромы господни, -
        Вас дьявол ждет у себя в преисподней!
        Проваливайте поживее! Слыхали?
        Вам место в чертовом пекле, в подвале!..»

        Брюзжал старик, но сердитый тон
        Ему не давался. В конце концов он
        К душе обратился вполне сердечно:
        «Душа, бедняжка, ты-то, конечно,
        Не пара какому-нибудь шалопаю…
        Ну, ну! Я просьбе твоей уступаю:
        Сегодня день рожденья мой,
        И - пользуйся моей добротой.
        Откуда ты родом? Город? Страна?
        Затем ты мне сказать должна,
        Была ли ты в браке: часто бывает,
        Что брачная пытка грехи искупает:
        Женатых не жарят в адских безднах,
        Не держат подолгу у врат небесных».

        Душа отвечала: «Из прусской столицы,
        Из города я Берлина. Струится
        Там Шпрее-речонка,  - обычно летом
        Она писсуаром служит кадетам.
        Так плавно течет она в дождь, эта речка!..
        Берлин вообще недурное местечко!
        Там числилась я приват-доцентом,
        Курс философии читала студентам, -
        И там на одной институтке женилась,
        Что вовсе не по-институтски бранилась,
        Когда не бывало и крошки в дому.
        Оттого и скончалась я, и мертва потому».

        Воскликнул Петр: «Беда! Беда!
        Занятие это - ерунда!
        Что? Философия? Кому
        Она нужна, я не пойму!
        И недоходна ведь и скучна,
        К тому же ересей полна;
        С ней лишь сомневаешься да голодаешь,
        И к черту в конце концов попадаешь.
        Немало, наверно, и твоя Ксантупа^{162}^
        Пилила тебя из-за постного супа,
        В котором - признайся - хоть разок
        Попался ли ей золотой глазок?
        Ну, успокойся. Хотя, ей-богу,
        Мне и предписано очень строго
        Всех, причастных так иль иначе
        К философии, тем паче
        Еще к немецкой безбожной вашей,
        С позором гнать отсюда взашей, -
        Но ты попала на торжество,
        На день рожденья моего,
        Как я сказал. И не хочется что-то
        Тебя прогонять,  - сейчас ворота
        Тебе отопру…
        Живей - ступай!..
        Теперь, счастливица, гуляй
        С утра до вечера по чудесным
        Алмазным мостовым небесным,
        Фланируй себе, мечтай, наслаждайся,
        Но только - помни, не занимайся
        Тут философией,  - хуже огня!
        Скомпрометируешь страшно меня.
        Чу! Ангелы поют. На лике
        Изобрази восторг великий.
        А если услышишь архангела пенье,
        То вся превратись в благоговенье.
        Скажи: «От такого сопрано - с ума
        Сошла бы и Малибран^{163}^сама!»
        А если поет херувим, серафим,
        То поусердней хлопай им,
        Сравнивай их с синьором Рубини,
        И с Марио, и с Тамбурини.
        Не забудь величать их «eccelenze»,[13 - Ваши сиятельства (итал.).]
        Не премини преклонить коленце.

        Попробуйте, в душу певцу залезьте, -
        Он и на небе чувствителен к лести!
        Впрочем, и сам дирижер вселенной
        Любит внимать, говоря откровенно,
        Как хвалят его, господа бога,
        Как славословят его премного
        И как звенит псалом ему
        В густейшем ладанном дыму.

        Не забывай меня. А надоест
        Тебе вся роскошь небесных мест, -
        Прошу ко мне - сыграем в карты,
        В любые игры, вплоть до азартных:
        В «ландскнехта», в «фараона»… Ну,
        И выпьем… Только, entre nous,[14 - Между нами (франц.).]
        Запомни: если мимоходом
        Бог тебя спросит, откуда ты родом
        И не Берлина ли ты уроженка,
        Скажи лучше - мюнхенка или венка».

        Филантроп
        Перевод М. Сандомирского

        Они были брат с сестрою.
        Богатым был брат, бедной - сестра.
        Сестра богачу сказала:
        «Дай хлеба кусочек мне!»

        Богатый ответил бедной:
        «Оставь в покое меня!
        Членов высокой палаты
        Я позвал на обед.

        Один любит суп с черепахой,
        Другому мил ананас,
        А третий ест фазанов
        И трюфли a la Перигор.

        Четвертый камбалу любит,
        А пятому семга нужна,
        Шестому - и то и это,
        А больше всего - вино.

        И бедная - бедная снова
        Голодной пошла домой,
        Легла на тюфяк из соломы
        И, вздохнув, умерла.

        Никто не уйдет от смерти,
        Она поразит косой
        Богатого брата так же,
        Как и его сестру.

        И как только брат богатый
        Почувствовал смертный час,
        Нотариуса позвал он -
        Духовную написать.

        Значительные поместья
        Он церкви завещал,
        А школам и музею -
        Очень редких зверей.

        Но самой большою суммой
        Он обеспечил все ж
        Союз миссионеров
        С приютом глухонемых.

        Собору святого Стефана
        Он колокол подарил -
        Из лучшего сделан металла,
        Он центнеров весил пятьсот.

        Колокол этот огромный
        И ночью звонит и днем,
        О славе того вещая,
        Кого не забудет мир.

        Гласит язык его медный,
        Как много тот сделал добра
        Людям разных религий
        И городу, где он жил.

        О благодетель великий,
        Как и при жизни твоей,
        О каждом твоем деянье
        Колокол говорит!

        Свершали обряд погребенья,
        Во всем были роскошь и блеск,
        И люди вокруг дивились
        Пышности похорон.

        На черном катафалке,
        Похожем на балдахин,
        Украшен перьями страуса,
        Высоко покоился гроб.

        Блестел он серебряной бляхой,
        Шитьем из серебра, -
        Все это на черном фоне
        Было эффектно весьма.

        Везли умершего кони,
        И были попоны на них,
        Как траурные одежды,
        Спадавшие до копыт.

        И тесной толпою слуги
        В черных ливреях шли,
        Держа платки носовые
        У покрасневших глаз.

        Почтеннейшие горожане
        Здесь были. За ними вслед
        Черных карет парадных
        Длинный тянулся хвост.

        В процессии похоронной,
        За гробом, конечно, шли
        Члены высокой палаты,
        Но только не весь комплект:

        Отсутствовал тот, кто охотно
        Фазаны с трюфлями ел, -
        От несваренья желудка
        Он кончил бренную жизнь.

        Капризы влюбленных
        Перевод Л. Пеньковского

        (Истинная история, вновь рассказанная по старинным документам

        и переложенная в изящные немецкие стихи)

        Унылый жук, примостясь на забор,
        С любимой мухой вел разговор:

        «Сестра по духу, будь мне, муха,
        Женой,  - шептал он мухе в ухо. -

        Скажи, чем я тебе не муж?
        Брюшко золотое, а к тому ж -

        Какая спина! Нет подобных спин:
        Смарагд в ней блещет, горит рубин…»

        «Что? Ведь не так глупа уж я,
        Чтобы жука избрать в мужья,

        А золото и драгоценности нет!
        Ведь не в богатстве счастья секрет.

        Я идеала жажду лишь -
        Ведь муха я,  - noblesse oblige!»[15 - Благородство обязывает! (франц.).]

        Жук улетел, огорчен несказанно,
        А муха принять решила ванну.

        «Эй, пчелка! Ах, служанки эти!
        Ты мне нужна при туалете.

        Намыль мне нежную спину, бока:
        Иду я замуж за жука.

        Отличная, в сущности, партия! Что ж?
        Жука интересней не найдешь.

        Спина его - роскошь, нет краше спин:
        Смарагд в ней блещет, горит рубин!

        Живот золотой, и лицом благороден, -
        С ума я сведу подружек-уродин!

        Живо, пчелка, меня причеши ты,
        И зашнуруй меня, и надуши ты;

        Натри меня мускусом, камеристка, -
        Лавандой ноги мне обрызгай,

        Чтобы нисколько мне не вонять,
        Когда меня милый захочет обнять.

        Хлопочут уже шаферицы-стрекозы,
        Меня поздравляют, становятся в позы,

        Вплетают в свадебный мой венец
        Они уже флердоранж наконец.

        И музыканты здесь - все, как надо;
        Явилась и примадонна-цикада,

        Сверчок тут, и шмель, и комар поджарый:
        Ударят в литавры, задуют в фанфары.

        Пусть развлекают на свадьбе моей
        Слетевшихся пестрокрылых гостей.

        Родня расфранченная, много знакомых
        И просто случайных, чужих насекомых.

        Вот тетки, кузины - саранча да осы, -
        Встречают их тушем, приветы, расспросы.

        Пришел весь в черном пастор-крот:
        «Пора начинать, заждался народ».

        Звон колокольный - бим-бам, бим-бом…
        Что ж это с милым женишком?..»

        Бим-бам, бим-бом - звон колокольный…
        Жених улетает дорогой окольной.

        Звон колокольный - бим-бам, бим-бом…
        «Что ж это с милым женишком?..»

        Жених меж тем в печали жгучей
        Сидел на далекой навозной куче.

        Вот так он просидел лет семь,
        Покуда муха сгнила совсем.

        Добрый совет
        Перевод Ю. Тынянова

        Брось смущенье, брось кривлянье,
        Действуй смело, напролом,
        И получишь ты признанье,
        И введешь невесту в дом.

        Сыпь дукаты музыкантам, -
        Не идет без скрипок бал, -
        Улыбайся разным тантам,
        Мысли: черт бы вас побрал.

        О князьях толкуй по чину,
        Даму также не тревожь;
        Не скупись на солонину,
        Если ты свинью убьешь.

        Коли ты сдружился с чертом,
        Чаще в кирку забегай,
        Если встретится пастор там,
        Пригласи его на чай.

        Коль тебя кусают блохи,
        Почешись и не скрывай;
        Коль твои ботинки плохи, -
        Ну, так туфли надевай.

        Если суп твой будет гадость,
        То не будь с супругой груб,
        Но скажи с улыбкой: «Радость,
        Как прекрасен этот суп!»

        Коль жена твоя по шали
        Затоскует - две купи,
        Накупи шелков, вуалей,
        Медальонов нацепи.

        Ты совет исполни честно
        И узнаешь, друг ты мой,
        В небе царствие небесно,
        На земле вкусишь покой.

        Воспоминание о Гаммонии
        Перевод В. Левика

        ^{164}^
        Бодро шествует вперед
        В чинных парах дом сирот;
        Сюртучки на всех атласны,
        Ручки пухлы, щечки красны,
        О, прелестные сиротки!

        Все растрогано вокруг,
        Рвутся к кружке сотни рук,
        В знак отцовского вниманья
        Льются щедрые даянья,
        О, прелестные сиротки!

        Дамы чувствами горят,
        Деток чмокают подряд,
        Глазки, щечки милых крошек,
        Сахарный дарят горошек.
        О, прелестные сиротки!

        Шмулик, чуть стыдясь, кладет
        Талер в кружку для сирот
        И спешит с мешком бодрее,
        Сердце доброе в еврее.
        О, прелестные сиротки!

        Бюргер, вынув золотой,
        Воздевает, как святой,
        Очи к небу,  - шаг нелишний, -
        На него ль глядит всевышний?
        О, прелестные сиротки!

        Нынче праздничный денек:
        Плотник, бондарь, хлебопек,
        Слуги - все хлебнули с лишком, -
        Пей во здравие детишкам!
        О, прелестные сиротки!

        Горожан святой оплот -
        Вслед Гаммония идет:
        Гордо зыблется громада
        Колоссальнейшего зада.
        О, прелестные сиротки!

        В поле движется народ -
        К павильону у ворот;
        Там оркестр, флажки вдоль зала,
        Там нажрутся до отвала
        Все прелестные сиротки.

        За столом они сидят,
        Кашку сладкую едят,
        Фрукты, кексы, торты, пышки,
        Зубками хрустят, как мышки, -
        О, прелестные сиротки!

        К сожаленью, за окном
        Есть другой сиротский дом,
        Где живется крайне гнусно,
        Где свой век проводят грустно
        Миллионы, как сиротки!

        В платьях там единства нет,
        Лишь для избранных - обед,
        И попарно там не ходят.
        Скорбно в одиночку бродят
        Миллионы, как сиротки.

        Разбойник и разбойница
        Перевод М. Замаховской

        Пока лежал я без заботы,
        С Лаурой нежась, Лис-супруг
        Работал, не жалея рук, -
        И утащил мои банкноты.

        Пуст мой карман, я полон муки:
        Ужель мне лгал Лауры взгляд?
        Ах, «что есть истина?» - Пилат
        Промолвил, умывая руки.^{165}^

        Жестокий свет тотчас покину -
        Испорченный, жестокий свет!..
        Тот, у кого уж денег нет,
        И так мертвец наполовину.

        К вам, чистым душам, сердце радо
        В край светлый улететь сейчас:
        Там все, что нужно, есть у вас,
        А потому - и красть не надо.

        Воспоминание о днях террора в Кревинкеле
        Перевод Ю. Тынянова

        ^{166}^
        «Мы, бургомистр, и наш сенат,
        Блюдя отечески свой град,
        Всем верным классам населенья
        Сим издаем постановленье:

        Агенты-чужеземцы суть
        Те, кто средь нас хотят раздуть
        Мятеж. Подобных отщепенцев
        Нет среди местных уроженцев.

        Не верит в бога этот сброд;
        А кто от бога отпадет,
        Тому, конечно, уж недолго
        Отпасть и от земного долга.

        Покорность - первый из долгов
        Для христиан и для жидов,
        И запирают пусть поране
        Ларьки жиды и христиане.

        Случится трем сойтись из нас -
        Без споров разойтись тотчас.
        По улицам ходить ночами
        Мы предлагаем с фонарями.

        Кто смел оружие сокрыть -
        Обязан в ратушу сложить
        И всяких видов снаряженье
        Доставить в то же учрежденье.

        Кто будет громко рассуждать,
        Того на месте расстрелять;
        Кто будет в мимике замечен,
        Тот будет также изувечен.

        Доверьтесь смело посему
        Вы магистрату своему,
        Который мудро правит вами;
        А вы помалкивайте сами».

        Аудиенция
        Перевод В. Левика

        ^{167}^
        (Старинное сказание)

        «Я в Ниле младенцев топить не велю,
        Как фараоны-злодеи.
        Я не убийца невинных детей,
        Не Ирод, тиран Иудеи.

        Я, как Христос, люблю детей, -
        Но жаль, я вижу их редко.
        Пускай войдут мои детки,  - сперва
        Большая швабская детка».

        Так молвил король. Камергер побежал
        И воротился живо;
        И детка швабская за ним
        Вошла, склонясь учтиво.

        Король сказал: «Ты, конечно, шваб, -
        Тут нечего стыдиться!»
        «Вы угадали,  - ответил шваб, -
        Мне выпало швабом родиться».

        «Не от семи ли ты швабов пошел?» -
        Спросил король лукаво.
        «Мне мог один лишь быть отцом,
        Никак не вся орава!»

        «Что, в этом году,  - продолжал король, -
        Удачные в Швабии клецки?»
        «Спасибо за память,  - ответил шваб, -
        У нас удачные клецки».

        «А есть ли великие люди у вас?» -
        Король промолвил строго.
        «Великих нет в настоящий момент,
        Но толстых очень много».

        «А много ли Менцелю^{168}^, - молвил король, -
        Пощечин новых попало?»
        «Спасибо за память,  - ответил шваб, -
        А разве старых мало?»

        Король сказал: «Ты с виду прост,
        Однако не глуп на деле».
        И шваб ответил: «А это бес
        Меня подменил в колыбели!»

        «Шваб должен быть,  - сказал король, -
        Отчизне верным сыном.
        Скажи мне правду, отчего
        Ты бродишь по чужбинам?»

        Шваб молвил: «Репа да салат -
        Приевшиеся блюда.
        Когда б варила мясо мать,
        Я б не бежал оттуда!»

        «Проси о милости»,  - молвил король.
        И, пав на колени пред троном,
        Шваб вскрикнул: «Верните свободу, сир,
        Германцам угнетенным!^{169}^

        Свободным рожден человек, не рабом!
        Нельзя калечить природу!
        О сир, верните права людей
        Немецкому народу!»

        Взволнованный, молча стоял король,
        Была красивая сцена.
        Шваб рукавом утирал слезу,
        Но не вставал с колена.

        И молвил король: «Прекрасен твой сон!
        Прощай - но будь осторожней!
        Ты, друг мой, лунатик, надо тебе
        Двух спутников дать понадежней.

        Два верных жандарма проводят тебя
        До пограничной охраны.
        Ну, надо трогаться,  - скоро парад,
        Уже гремят барабаны!»

        Так трогателен был финал
        Сей трогательной встречи.
        С тех пор король не впускает детей -
        Не хочет и слышать их речи.

        Эпилог
        Перевод В. Левика

        Слава греет мертвеца?
        Враки! Лучше до конца
        Согревайся теплотой
        Бабы, скотницы простой,
        Толстогубой девки рыжей,
        Пахнущей навозной жижей.
        А захочешь - по-другому
        Можешь греться: выпей рому,
        Закажи глинтвейн иль грог,
        Чтоб залить мясной пирог, -
        Хоть за стойкой самой грязной,
        Средь воров и швали разной,
        Той, что виселицы ждет,
        А пока и пьет и жрет,
        Выбрав мудро жребий лучший,
        Чем Пелид избрал могучий.
        Да и тот сказал потом:
        «Лучше нищим жить, рабом,
        Чем, уйдя из жизни этой,
        Править сонмом душ над Летой
        И героя слыть примером,
        Что воспет самим Гомером».

        ДОПОЛНЕНИЯ

        ^{170}^
        ЛЮБОВНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

        «Сердца людские рвутся…»
        Перевод А. Оношкович-Яцыны

        Сердца людские рвутся,
        А звездам смешно бесстрастным;
        Лепечут и смеются
        Они на небе ясном:

        «Да, всей душой друг друга
        Несчастные люди любят,
        Томятся от недуга
        И жизнь любовью губят.

        Мы вечно знать не будем
        Томительной истомы,
        Несущей гибель людям, -
        Со смертью мы не знакомы».

        «Сама доброта и скромность сама…»
        Перевод А. Голембы

        Сама доброта и скромность сама,
        Она моим ангелом стала;
        Строчила чудесные письма мне,
        Цветов и травы не топтала.

        Когда же приблизился свадьбы срок,
        Узнал о том весь околоток,
        Берта сглупила, родне угодив,
        Послушав кузин и теток.

        Она преступила клятву свою,
        Что я ей прощаю охотно:
        Она ведь в супружестве жизнь мою
        Испортила б бесповоротно!

        Ах, все вероломство женское в ней
        Теперь для меня воплотится!
        Желаю благополучно я ей
        От бремени разрешиться.

        В соборе
        Перевод М. Замаховской

        Каноника дочка меня ввела
        В святого храма приделы.
        Был рост ее мал, коса светла,
        Косынка с плеча слетела.

        Я осмотрел за два гроша
        Гробницы, кресты и свечи.
        Мне стало жарко - чуть дыша,
        Смотрел я на Эльсбет плечи.

        Разглядывал я со всех сторон
        Святых, что храм украшали.
        Там - аллилуйя!  - на стеклах окон
        Раздетые дамы плясали.

        Каноника дочка рядом со мной
        Стояла в церковном притворе.
        Глаза у нее - как фиалки весной,
        И все я прочел в их взоре.

        Каноника дочка меня увела,
        Покинул я храма приделы.
        Был рот ее мал, а кожа светла,
        Косынка с груди слетела.

        Холодные сердца
        Перевод А. Линдегрена

        ^{171}^
        Как тебя в картонном царстве
        В блеске зрительного зала
        Я увидел, ты Джессику,
        Дочь Шейлока, представляла.

        Чист был голос твой холодный,
        Лоб такой холодный, чистый,
        Ты сияла, точно глетчер,
        В красоте своей лучистой.

        И еврей лишился дочки,
        Ты нашла в крещеном мужа…
        Бедный Шейлок! А Лоренцо -
        За него я плачу вчуже!

        Повстречались мы вторично;
        Вспыхнув страстию великой,
        Стал твоим я дон Лоренцо,
        Стала ты моей Джессикой.

        Как меня вино пьянило,
        Так тебя - любви проказы,
        И лобзал твои я очи,
        Эти хладные алмазы.

        Тут я начал бредить браком,
        Точно вдруг рехнулся разом,
        Или близость донны Клары
        Заморозила мне разум?

        После свадьбы очутился
        Я в Сибири. Что же это?
        Холоднее снежной степи
        Ложе брачное поэта.

        Я лежал так одиноко
        В этих льдах, я мерз все хуже,
        И мои продрогли песни
        В честь любви - от страшной стужи.

        К пылкой груди прижимаю
        Я подушку - с снегом льдину:
        Купидон стучит зубами,
        А жена воротит спину.

        «Что за роскошь, соразмерность…»
        Перевод П. Быкова

        Что за роскошь, соразмерность
        Членов гибких, форм упругих!
        И головку-чаровницу
        Шейка стройная колеблет!

        В умилительно задорном,
        Дивном личике смешались
        Нега женщины во взоре
        С детской кротостью в улыбке.

        И когда б, местами только,
        Не налег на эти плечи
        Прах земной густою тенью, -
        Я б сравнил тебя с Венерой,

        С Афродитою, богиней,
        Из волны морской восставшей,
        Излучающей сиянье,
        Да и вымытой отлично…

        «Очи, смертные светила!..»
        Перевод М. Фромана

        «Очи, смертные светила!» -
        Было песенки начало,
        Что когда-то мне в Тоскане
        Возле моря прозвучала.

        Пела песенку девчонка,
        Сеть у моря починяя,
        И смотрела так, что начал
        Целовать ее в уста я.

        Песенку и сеть у моря
        Вспомнил я, когда, тоскуя,
        Увидал тебя впервые, -
        Дай же рот для поцелуя!

        «Человек от этого счастлив…»
        Перевод Ю. Тынянова

        Человек от этого счастлив,
        Человек от этого слег.
        Имеешь трех милых любовниц
        И только пару ног.

        К одной бегу я утром,
        К другой в вечерний час,
        А третья после обеда
        Сама приходит как раз.

        Прощайте вы, три дорогие,
        Лишь две ноги у меня;
        Я лучше поеду в деревню
        Созерцать красоту бытия.

        Китти

        «Весь день я в усладах небесных провел…»
        Перевод В. Левика

        Весь день я в усладах небесных провел,
        Весь вечер вкушал я блаженство.
        Вино было крепко, душа весела,
        Но Китти была - совершенство!

        Горячие губы впивались в меня
        Так бурно, так сладострастно!
        Глаза, потемнев, заклинали меня
        Так нежно, так робко, так властно!

        Обманом бежал я. Покуда, смеясь
        Она играла со мною,
        Я руки прекрасные Китти связал
        Ее расплетенной косою.
        Саксонские дворяне на Лейпцигской ярмарке
        Шарж неизвестного художника
        Цветная гравюра
        1820-е годы
        «Вчера блеснуло счастье мне…»
        Перевод В. Левика

        Вчера блеснуло счастье мне,
        Сегодня изменило
        И женской верностью меня
        Опять не одарило.

        Они из любопытства все
        Моей любви искали,
        Но, в сердце заглянув мое,
        Мгновенно убегали.

        Одна бледнела, уходя,
        Другая усмехалась,
        Лишь Китти молвила: прости!
        И горько разрыдалась.

        К Дженни
        Перевод Л. Гинзбурга

        Мне - тридцать пять, тебе - пятнадцать…
        Но, Дженни, ты ль вообразишь,
        Кого ты мне напоминаешь,
        Какую рану бередишь?

        В году семнадцатом я встретил
        Ту, что была моей судьбой,
        Всем - от походки до прически -
        Столь дивно схожую с тобой.

        Ах, как по ней я убивался,
        Отправясь в университет!
        И не она ли говорила,
        Что без меня ей жизни нет?..

        Но вот, едва прошло три года,
        Я в Геттингене узнаю
        О том, что замуж за другого
        Невесту выдали мою.

        Был майский день. Цветы пестрели,
        Ручьи весенние текли,
        И выползал навстречу солнцу
        Последний червь из-под земли.

        И только я, теряя силы,
        Томился, бледный и больной.
        И богу одному известно,
        Что было пережито мной…

        Но я, как видишь, исцелился.
        И ты едва ль вообразишь,
        Кого ты мне напоминаешь,
        Какую рану бередишь.

        Песнь песней
        Перевод В. Левика

        Женское тело - те же стихи!
        Радуясь дням созиданья,
        Эту поэму вписал господь
        В книгу судеб мирозданья.

        Был у творца великий час,
        Его вдохновенье созрело.
        Строптивый, капризный материал
        Оформил он ярко и смело.

        Воистину женское тело - песнь,
        Высокая песнь песней!
        Какая певучесть и стройность во всем!
        Нет в мире строф прелестней.

        Один лишь вседержитель мог
        Такую сделать шею
        И голову дать - эту главную мысль -
        Кудрявым возглавьем над нею.

        А груди! Задорней любых эпиграмм
        Бутоны их роз на вершине.
        И как восхитительно к месту пришлась
        Цезура посредине!

        А линии бедер: как решена
        Пластическая задача!
        Вводная фраза, где фиговый лист -
        Тоже большая удача.

        А руки и ноги! Тут кровь и плоть,
        Абстракции тут не годятся,
        Губы - как рифмы, но могут при том
        Шутить, целовать и смеяться.

        Сама Поэзия во всем,
        Поэзия - все движенья.
        На гордом челе этой песни печать
        Божественного свершенья.

        Господь, я славлю гений твой
        И все его причуды,
        В сравненье с тобою, небесный поэт,
        Мы жалкие виршеблуды.

        Сам изучал я песнь твою,
        Читал ее снова и снова.
        Я тратил, бывало, и день и ночь,
        Вникая в каждое слово.

        Я рад ее вновь и вновь изучать
        И в том не вижу скуки.
        Да только высохли ноги мои
        От этакой науки.

        Прощание
        Перевод Д. Минаева

        Как пеликан, тебя питал
        Я кровью собственной охотно,
        Ты ж в благодарность поднесла
        Полынь и желчь мне беззаботно.

        И вовсе не желая зла:
        Минутной прихоти послушна,
        К несчастью, ты была всегда
        Беспамятна и равнодушна.

        Прощай! Не замечаешь ты,
        Что плачу я, что в сердце злоба…
        Ах, дурочка! Дай бог тебе
        Жить ветрено, шутя, до гроба.

        «Земные страсти, что горят нетленно…»
        Перевод М. Тарловского

        Земные страсти, что горят нетленно,
        Куда идут, когда в земле мы сгнили?
        Они идут туда, где раньше были,
        Где ждет их, окаянных, жар геенны.

        «Я чашу страсти осушил…»
        Перевод А. Мушниковой

        Я чашу страсти осушил.
        Всю до последнего глотка,
        Она, как пунш из коньяка,
        Нас горячит, лишая сил.

        Тогда я, трезвость восхваляя,
        Отдался дружбе - мир страстям
        Она несет, как чашка чаю
        Отраду теплую кишкам.

        РОМАНСЫ И РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

        Где?
        Перевод В. Рождественского

        Где последний час покоя
        Рок усталому пошлет?
        Там, на юге, в пальмах, в зное,
        Иль средь лип, у рейнских вод?

        Буду ль я зарыт в пустыне
        Равнодушною рукой
        Иль у скал, где море сине,
        Опущусь в песок сырой?

        Все равно! Везде отрадой
        Будет свод небесный мне
        И надгробною лампадой -
        Эти звезды в вышине.

        «На небе полная луна…»
        Перевод А. Мейснера

        На небе полная луна,
        И тихо шепчет море;
        Опять душа моя грустна,
        И в сердце тяжесть горя.

        Я вспомнил песни старины
        О городах забытых,
        На дне морском, средь глубины,
        Водой навеки скрытых.

        Молитвы там, на дне, и звон,
        Но это не поможет:
        Кто был однажды погребен,
        Восстать уже не может.

        Бегство
        Перевод В. Рождественского

        На волнах месяц кроткий
        Горит то там, то тут.
        В качающейся лодке
        Любовники мирно гребут.

        «О, как бледна ты стала,
        Возлюбленная моя!»
        «Любимый, я плеск услыхала,
        Нас догоняет ладья».

        «Попробуем вплавь, дорогая,
        Возлюбленная моя!»
        «Любимый, отец, проклиная,
        Догонит, чувствую я».

        «Держи лишь голову выше,
        Возлюбленная моя!»
        «Любимый, о, горе, ты слышишь,
        Все глубже нас тянет струя».

        «Сковал нас холод ужасный,
        Возлюбленная моя!»
        «Любимый, и смерть прекрасна,
        Когда с тобою я».

        Изменница Луиза
        Перевод М. Фромана

        Изменница Луиза
        Пришла; нежны ее речи.
        Сидит бедняга Ульрих,
        Чуть светятся тусклые свечи.

        И ластится и шутит,
        Развеселить желая:
        «Мой бог, как ты изменился,
        Где смех твой, не понимаю!»

        И ластится и шутит,
        Присела возле постели:
        «Мой бог, как эти руки
        Замерзли и похудели!»

        И ластится и шутит -
        И вдруг поднялась в печали:
        «Мой бог, смотри-ка,  - кудри
        Твои как пепел стали!»

        Сидит бедняга Ульрих,
        В нем сердце порваться готово.
        Целует злую Луизу,
        Не говоря ни слова.

        Ведьма
        Перевод М. Кузмина

        «Друг сосед, прошу прощенья:
        Ведь у ведьмы есть уменье
        Превращать себя в зверей,
        Чтобы мучить тем людей.

        Ваша кошка - мне жена,
        Знаю это точно я:
        Пахнет, скачет, мордой тычет,
        Лапки моет и мурлычет».

        Сосед с соседкою в ответ:
        «Бери ее, нам дела нет».
        Дворовый пес: «Вау, вау!»
        Мяучит кошка: «Мяу!»

        Избавитель
        Перевод В. Левика

        ^{172}^
        Ликуешь!  - Ты думаешь, Плантагенет,
        У нас ни малейшей надежды нет!
        А все потому, что нашлась могила,
        Где имя «Артур» написано было!

        Артур не умер, не скрыла земля
        Холодным саваном труп короля.
        Вчера следил я, глазам не веря,
        Как он, живехонек, поднял зверя.

        На нем зеленый парчовый наряд;
        Смеются губы, глаза горят;
        На гордых конях, по тропам дубровы
        За ним летели друзья-звероловы.

        Его рога заглушают гром:
        Трара! Трара!  - рокочет кругом.
        Чудесные гулы, волшебные громы
        Сынам Корнуэля милы и знакомы.

        Они говорят: «Не пришла пора,
        Но она придет - трара! трара!
        И король Артур своему народу,
        Прогнав норманнов, вернет свободу».

        Песнь маркитантки
        Перевод Л. Пеньковского

        Из времен Тридцатилетней войны

        А я гусаров как люблю,
        Люблю их очень, право!
        И синих и желтых, все равно -
        Цвет не меняет нрава.

        А гренадеров я как люблю,
        Ах, бравые гренадеры!
        Мне рекрут люб и ветеран,
        Солдаты и офицеры.

        Кавалерист ли, артиллерист, -
        Люблю их всех безразлично;
        Да и в пехоте немало ночей
        Я поспала отлично.

        Люблю, я немца, француза люблю,
        Голландца, румына, грека;
        Мне люб испанец, чех и швед, -
        Люблю я в них человека.

        Что мне до его отечества, что
        До веры его? Ну, словом, -
        Мне люб и дорог человек,
        Лишь был бы он здоровым.

        Отечество и религия - вздор,
        Ведь это - только платья!
        Долой все чехлы! Нагого, как есть,
        Хочу человека обнять я.

        Я - человек, человечеству я
        Вся отдаюсь без отказу.
        Могу отметить мелом долг
        Тем, кто не платит сразу.

        Палатка с веселым венком - моя
        Походная лавчонка…
        Кого угощу мальвазией
        Из нового бочонка?

        Предостережение
        Перевод В. Разумовского

        Остерегись холодных слов,
        Когда о помощи в борьбе
        Взывает юноша к тебе;
        Быть может,  - это сын богов.

        Его ты встретишь на пути
        В его триумфа гордый час,
        И осужденья строгих глаз
        Не сможешь ты перенести.

        Юдоль плача
        Перевод Ю. Тынянова

        Сквозь щели ветр ночной свистит,
        А на чердачном ложе
        Две бедных тени улеглись;
        Их лица - кости да кожа.

        Первая бедная тень говорит:
        «Меня обойми рукою,
        Ко рту моему прижми свой рот,
        Хочу согреться тобою».

        Вторая бедная тень говорит:
        «Когда я гляжу в твои очи,
        Скрывается голод, и бедность, и боль,
        И холод этой ночи».

        Целовались они, рыдали они,
        Друг другу руки сжимали,
        Смеялись порой, даже спели раз,
        И вот под конец замолчали.

        Наутро с комиссаром пришел
        Лекарь, который, пощупав
        Пульс, на месте установил
        Отсутствие жизни у трупов.

        «Полый желудок,  - он пояснил, -
        Вместе с диетою строгой
        Здесь дали летальный исход,  - верней,
        Приблизили намного.

        Всегда при морозах,  - прибавил он, -
        Нужно топить жилище
        До теплоты и вообще
        Питаться здоровой пищей».

        Крик сердца
        Перевод В. Левика

        Нет, в безверье толку мало:
        Если бога вдруг не стало,
        Где ж проклятья мы возьмем, -
        Разрази вас божий гром!

        Без молитвы жить несложно,
        Без проклятий - невозможно!
        Как тогда нам быть с врагом,
        Разрази вас божий гром!

        Не любви, а злобе, братья,
        Нужен бог, нужны проклятья.
        Или все пойдет вверх дном,
        Разрази вас божий гром!

        Добрый совет
        Перевод В. Левика

        Всегда их подлинную кличку
        Давай, мой друг, героям басен.
        Сробеешь - результат ужасен!
        С твоим ослом пойдет на смычку
        Десяток серых дурней, воя:
        «Мои ведь уши у героя!
        А этот визг и рев с надсадой
        Моею отдает руладой:
        Осел я! Хоть не назван я,
        Меня узнают все друзья,
        Вся родина Германия:
        Осел тот я! И-я! И-я!»
        Ты одного щадил болвана,
        Тебе ж грозит десяток рьяно!

        Дуэль
        Перевод В. Левика

        Сошлись однажды два быка
        Подискутировать слегка.
        Был у обоих горячий норов,
        И вот один в разгаре споров
        Сильнейший аргумент привел,
        Другому заорав: «Осел!»
        «Осла» получить быку - хуже пули,
        И стали боксировать наши джон булли.

        Придя в то же время на тот же двор,
        И два осла вступили в спор.
        Весьма жестокое было сраженье,
        И вот один, потеряв терпенье,
        Издал какой-то дикий крик
        И заявил другому: «Ты - бык!»

        Чтоб стать длинноухому злейшим врагом,
        Довольно его назвать быком.
        И загорелся бой меж врагами:
        Пинали друг друга лбом, ногами
        Отвешивали удары в podex,[16 - Зад (лат.).]
        Блюдя священный дуэльный кодекс.

        А где же мораль?  - Вы мораль проглядели,
        Я показал неизбежность дуэли.
        Студент обязан влепить кулаком
        Тому, кто его назвал дураком.

        Эпоха кос
        Перевод Ю. Тынянова

        Басня

        Две крысы были нищи,
        Они не имели пищи.

        Мучает голод обеих подруг;
        Первая крыса пискнула вдруг:

        «В Касселе пшенная каша есть,
        Но, жаль, часовой мешает съесть;

        В курфюрстской форме часовой,
        При этом - с громадной косой^{173}^;

        Ружье заряжено - крупная дробь;
        Приказ: кто подойдет - угробь».

        Подруга зубами как скрипнет
        И ей в ответ как всхлипнет:

        «Его светлость курфюрст у всех знаменит,
        Он доброе старое время чтит,

        То время каттов^{174}^старинных
        И вместе кос их длинных.

        Те катты в мире лысом
        Соперники были крысам;

        Коса же - чувственный образ лишь
        Хвоста, которым украшена мышь;

        Мы в мирозданье колоссы -
        У нас натуральные косы.

        Курфюрст, ты с каттами дружен, -
        Союз тебе с крысами нужен.

        Конечно, ты сердцем с нами слился,
        Потому что у нас от природы коса.

        О, дай, курфюрст благородный наш,
        О, дай нам вволю разных каш.

        О, дай нам просо, дай пшено,
        А стражу прогони заодно!

        За милость вашу, за эту кашу
        Дадим и жизнь и верность нашу.

        Когда ж наконец скончаешься ты,
        Мы над тобой обрежем хвосты,

        Сплетем венок, свезем на погост;
        Будь лавром тебе крысиный хвост!»

        Добродетельный пес
        Перевод М. Замаховской

        Был пудель Брутом наречен.
        Носил по праву кличку он.
        Ум с добродетелью вдвойне
        Его прославили в стране.
        Он был морали образец,
        Терпенья, скромности венец.
        Ценимый и чтимый, как чтут немногих,
        Он был Натан Мудрый^{175}^четвероногих.
        Не пес, а перл настоящий, большой!
        Так предан и честен! С прекрасной душой!
        Хозяин ему доверял безгранично
        И посылал его даже обычно
        К самому мяснику! Благородный пес
        В зубах корзинку ручную нес,
        Куда мясник клал телячьи почки,
        Говяжьи котлеты, свиные биточки.
        И как аппетитно ни пахло сало,
        Собака и взгляда на него не бросала.
        Уверенно, медленно, стоически твердо
        Брут с ценной кладью шествовал гордо.

        Однако меж псами, вы знаете сами,
        Есть проходимцы, как между нами:
        Их множество: это - лгуны, волокиты,
        Завистники, воры, бродяги, бандиты.
        Они без морали живут, не скучая,
        В угаре чувственном жизнь расточая.
        Вступил в заговор этот сброд безвестный
        Против Брута, что верно и честно
        С корзинкой в зубах по прямому пути
        Святого долга стремился идти.

        И вот однажды, когда из мясной
        Брут возвращался с корзиной домой,
        Все заговорщики шумной оравой
        Напали на Брута. И в схватке кровавой
        Корзину выпустил он из пасти,
        И выпали наземь жирнейшие части.
        Тогда на добычу жадной ратью
        Накинулась разом голодная братья.
        Вначале, скандал увидав такой,
        Философ Брут сохранял покой,
        Однако, поняв, что песья свора,
        Пируя, сожрет все мясо скоро,
        Он принял в обеде участие сам
        И выбрал филе на зависть всем псам.

        Мораль

        «И ты, мой Брут, ты тоже жрешь?» -
        С грустью сказал моралист. Ну что ж!
        Весьма опасны примеры дурные:
        Увы! Как все созданья земные,
        Не безупречен собачий род, -
        И пес добродетельный при случае - жрет!

        Лошадь и осел
        Перевод Л. Пеньковского

        По рельсам, как молния, поезд летел,
        Пыхтя и лязгая грозно.
        Как черный вымпел, над мачтой-трубой
        Реял дым паровозный.

        Состав пробегал мимо фермы одной,
        Где белый и длинношеий
        Мерин глазел, а рядом стоял
        Осел, уплетая репеи.

        И долго поезду вслед глядел
        Застывшим взглядом мерин;
        Вздыхая и весь дрожа, он сказал:
        «Я так потрясен, я растерян!

        И если бы по природе своей
        Я мерином белым не был,
        От этого ужаса я бы теперь
        Весь поседел, о небо!

        Жестокий удар судьбы грозит
        Всей конской породе, бесспорно,
        Хоть сам я белый, но будущность мне
        Представляется очень черной.

        Нас, лошадей, вконец убьет
        Конкуренция этой машины;
        Начнет человек для езды прибегать
        К услугам железной скотины.

        А стоит людям обойтись
        Без нашей конской тяги -
        Прощай, овес наш, сено, прощай, -
        Пропали мы, бедняги!

        Ведь сердцем человек - кремень:
        Он даром и макухи
        Не даст. Он выгонит нас вон, -
        Подохнем мы с голодухи.

        Ни красть не умеем, ни брать взаймы,
        Как люди, и не скоро
        Научимся льстить, как они и как псы.
        Нам путь один - к живодеру!»

        Так плакался конь и горько вздыхал,
        Он был настроен мрачно.
        А невозмутимый осел между тем
        Жевал репейник смачно.

        Беспечно морду свою облизнув,
        Сказал он: «Послушай-ка, мерин:
        О том, что будет,  - ломать сейчас
        Я голову не намерен.

        Для вас, для гордых коней, паровоз -
        Проблема существованья:
        А нам, смиренным ослам, впадать
        В отчаянье - нет основанья.

        У белых, у пегих, гнедых, вороных,
        У всех вас - конец печальный;
        А нас, ослов, трубою своей
        Не вытеснит пар нахальный.

        Каких бы хитрых еще машин
        Ни выдумал ум человека, -
        Найдется место нам, ослам,
        Всегда, до скончания века.

        Нет, бог не оставит своих ослов,
        Что, в полном сознанье долга,
        Как предки их честные, будут плестись
        На мельницу еще долго.

        Хлопочет мельник, в мешки мука
        Струится под грохот гулкий;
        Тащу ее к пекарю, пекарь печет, -
        Человек ест хлеб и булки.

        Сей жизненный круговорот искони
        Предначертала природа.
        И вечна, как и природа сама,
        Ослиная наша порода».

        Мораль

        Век рыцарства давно прошел:
        Конь голодает. Но осел,
        Убогая тварь, он будет беспечно
        Овсом и сеном питаться вечно.

        Завещание
        Перевод Ю. Тынянова

        Пора духовную писать,
        Как видно, надо умирать.
        И странно только мне, что я ране
        Не умер от страха и страданий.

        О вы, краса и честь всех дам,
        Луиза! Я оставляю вам
        Шесть грязных рубах, сто блох на кровати
        И сотню тысяч моих проклятий.

        Тебе завещаю я, милый друг,
        Что скор на совет, на дело туг,
        Совет, в воздаянье твоих,  - он краток:
        Возьми корову, плоди теляток.

        Кому свою веру оставлю в отца,
        И сына, и духа,  - три лица?
        Император китайский, раввин познанский
        Пусть поровну делят мой дух христианский.

        Свободный, народный немецкий пыл -
        Мыльный пузырь из лучших мыл -
        Завещаю цензору града Кревинкель;
        Питательней был бы ему пумперникель^{176}^.

        Деяния, коих свершить не успел,
        Проект отчизноспасательных дел
        И от похмелья медикамент
        Тебе завещаю, германский парламент.

        Ночной колпак, белее, чем мел,
        Оставлю кузену, который умел
        Так пылко отстаивать право бычье^{177}^;
        Как римлянин истый, молчит он нынче.

        Охраннику нравственных высот,
        Который в Штутгарте живет, -
        Один пистолет^{178}^(но без заряда),
        Может жену им пугать изрядно.

        Портрет, на коем представлен мой зад, -
        Швабской школе; мне говорят,
        Мое лицо вам неприятно^{179}^ -
        Так наслаждайтесь частью обратной.

        Завещаю бутылку слабительных вод
        Вдохновенью поэта^{180}^; который год
        Страдает он запором пенья -
        Будь вера с любовью ему в утешенье.

        Сие же припись к духовной моей:
        В случае, если не примут вещей,
        Указанных выше,  - все угодья
        К святой католической церкви отходят.

        СОВРЕМЕННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

        Гимн
        Перевод П. Вейнберга

        Я меч, я пламя.
        Я светил вам во тьме, и когда началась битва, я сражался впереди, в первом ряду.
        Вокруг меня лежат трупы моих друзей, но мы победили.
        Мы победили, но вокруг меня лежат трупы моих друзей. Среди триумфальных песен ликованья звучат похоронные хоралы. Но у нас нет времени ни для радости, ни для скорби. Снова грохочут барабаны, предстоит новая битва…
        Я меч, я пламя.
        Германия
        Перевод Л. Пеньковского

        ^{181}^
        (Лето 1840 года)

        Германия хоть и младенчик пока,
        Но в кормилицах - солнце: ребенок
        Не мирным питается молоком,
        А пламенем бурным с пеленок.

        Питаясь так, растет по часам,
        И кровь бурлит в аорте.
        Соседские ребятки, вы
        С мальчуганом этим не спорьте!

        Сей неуклюжий богатырек
        Дуб может вырвать из почвы
        И вам раздробить хребты, черепа
        Размозжить. От него - все прочь вы!

        В нем общее с Зигфридом^{182}^, с тем молодцом,
        Кто в песнях воспет был недаром,
        Кто, меч отковав, наковальню свою
        Рассек единым ударом.

        Да! Будет день - как Зигфрид, ты
        Убьешь ненавистную гидру.
        Хейза! Как мамка твоя в небесах
        Смеяться будет хитро!

        Убьешь, и ее сокровища все
        Захватишь ты в наследство.
        Хейза! Как будет на солнце тогда
        Сиять золотой венец твой!

        По эту и по ту сторону Рейна
        Перевод Д. Минаева

        Резвость мягкая и живость,
        Грациозная болтливость,
        Смех, чарующая ложь,
        Лихорадки страстной дрожь
        И любви живой порывы -
        Вот, французы, чем сильны вы!

        Немцы - как того не видеть? -
        Мастера лишь ненавидеть.
        Эту ненависть излить
        Нужно им во что б ни стало,
        И чтоб яд ее вместить -
        Гейдельбергской бочки мало.

        Политическому поэту
        Перевод Ю. Тынянова

        ^{183}^
        Поешь, как некогда Тиртей^{184}^
        Пел своего героя,
        Но плохо выбрал публику,
        И время не такое.

        Усердно слушают тебя
        И хвалят дружным хором -
        Как благородна мысль твоя,
        Какой ты мастер форм.

        И за твое здоровье пить
        Вошло уже в обычай,
        И боевую песнь твою
        Подтягивать, мурлыча.

        Раб о свободе любит петь
        Под вечер в заведенье.
        От этого питье вкусней,
        Живей пищеваренье.

        Георгу Гервегу
        Перевод А. Голембы

        Гервег, стальной жаворонок!
        Ликуя, взвиваешься ты в вышину,
        К священному солнцу, в пылу упования;
        Ужели и впрямь озарилась Германия
        И, зимы сразив, прославляет весну?

        Гервег, стальной жаворонок!
        Ты лихо взмываешь в простор голубой,
        Теряя из виду земли очертания.
        Лишь в строфах твоих, воплощеньем желания,
        Цветет та весна, что воспета тобой!

        «Сова изучала пандекты…»
        Перевод Т. Сильман

        ^{185}^
        Сова изучала пандекты,
        И римское право, и глоссы;
        В Италию явившись,
        Спросила: «Где здесь Каносса?»

        А дряхлые вороны
        Сидят, опустивши крылья,
        И ей отвечают: «Каносса
        Покрыта прахом и пылью.

        Ее бы построить снова,
        Да где нам, сидя на соснах?
        У нас и мрамора нету,
        И нет гостей венценосных».

        Силезские ткачи
        Перевод В. Левика

        ^{186}^
        Угрюмые взоры слезой не заблещут!
        Сидят у станков и зубами скрежещут.
        «Германия, саван тебе мы ткем,
        Вовеки проклятье тройное на нем.
        Мы ткем тебе саван!

        Будь проклят бог! Нас мучает холод,
        Нас губят нищета и голод,
        Мы ждали, чтоб нам этот идол помог,
        Но лгал, издевался, дурачил нас бог.
        Мы ткем тебе саван!

        Будь проклят король и его законы!
        Король богачей, что ему наши стоны!
        Он последний кусок у нас вырвать готов
        И нас перестрелять, как псов.
        Мы ткем тебе саван!

        Будь проклята родина, лживое царство
        Насилья, злобы и коварства,
        Где гибнут цветы, где падаль и смрад
        Червей прожорливых плодят.
        Мы ткем тебе саван!

        Мы вечно ткем, скрипит станок,
        Летает нить, снует челнок,
        Германия старая, саван мы ткем,
        Вовеки проклятье тройное на нем.
        Мы ткем тебе саван!»

        Наш флот
        Перевод В. Левика

        ^{187}^
        (Навигационные стихи)

        Когда-то вам пригрезился флот.
        Мы весело выплыли в море.
        Попутный ветер надул паруса,
        И мы понеслись на просторе.

        Фрегатам дали мы имена,
        Увенчанные славой.
        Гофман фон Фаллерслебен^{188}^и Прутц^{189}^
        Возглавили строй величавый.

        Поодаль бежал люгерок Фрейлиграт.
        Над ним, как месяц пригожий,
        Сиял царя мавританского бюст
        (Тот месяц был чернокожий).

        И Майер, и Пфицер, и Келле, и Шваб
        Поплыли грузно и гордо.
        На каждом, с дубовой лирой своей,
        Торчала швабская морда.

        За ними шхуна Бирх-Пфейфер^{190}^плыла -
        Краса морского семейства.
        На ней черно-красный с золотом флаг
        Германского адмиралтейства.

        На реи мы лазили, на бушприт,
        Карабкались по тросам.
        Мы были в куртках, в широких штанах
        Подобны заправским матросам.

        Иной любитель домашних чаев
        И семьянин по призванью
        Стал ром тянуть, жевал табак
        И сыпал отборной бранью.

        У всех началась морская болезнь.
        На Фаллерслебене вскоре,
        На старом брандере - каждый блевал,
        Уж так полагается в море.

        Как дивно мы грезили! Целый бой
        Во сне провели мы победно.
        Но утром, чуть солнце взошло, наш флот,
        Как сон, растаял бесследно.

        Мы, растянувшись, лежали опять
        В отечественной постели,
        Зевали, и протирали глаза,
        И хором загалдели:

        «Земля кругла, какого рожна
        Мутить спокойные воды!
        Объехав мир, к началу пути
        Приходят всегда мореходы».

        Новый Александр
        Перевод В. Левика

        ^{191}^
        I

        Есть в Фуле король. От шампанского он
        Пускает слезу неизменно.
        Лишь только выпьет шампанского он -
        И море ему по колено.

        И, рыцарский созвав синклит,
        Пред всей Исторической школой^{192}^
        Тяжелым языком бубнит
        Властитель развеселый:

        «Когда Александр, македонский герой,
        С немноголюдной ратью
        До Индии прошел войной,
        Он пить созвал всю братью.

        Так жажда мучила его
        В походах от боя до боя,
        Что запил он, празднуя торжество,
        И помер от запоя.

        Вот я - мужчина покрепче, друзья,
        И дело продумал до точки:
        Чем кончил он, тем начал я -
        Я начал с винной бочки.

        Когда хлебнешь, к боевому венцу
        Быстрей находишь дорогу:
        За чаркой - чарка, и, смотришь, к концу
        Весь мир покорен понемногу».

        II

        Сидит наш второй Александр и врет
        Среди одурелого клира;
        Герой продумал наперед
        План покорения мира.

        «Эльзаслотарингцы нам свояки.
        Зачем тащить их силой?
        Ведь сами идут за коровой телки
        И жеребец за кобылой.

        Шампань! Вот эта страна мне милей -
        Отчизна винограда!
        Чуть выпьешь - в голове светлей
        И на душе отрада.

        Там ратный дух мой пробудится вновь -
        Я в битвах смел и пылок:
        И хлопнут пробки, и белая кровь
        Польется из бутылок.

        И мощь моя брызнет пеной до звезд,
        Но высшую цель я вижу:
        Хватаю славу я за хвост
        И - полным ходом к Парижу!

        Там будет отдых - решено!
        Ведь на заставе, у арки,
        Без пошлины пропускают вино
        Какой угодно марки».

        III

        «Наставник мой, Аристотель мой^{193}^,
        Был попик, но не в Париже,
        А в дальней колонии. Он носил
        На курточке белые брыжи.

        Он как философ являл собой
        Всех антитез сочетание,
        И по своей же системе - увы! -
        Он дал мне воспитанье.

        Ни рыба, ни мясо - двуполым я стал,
        Ни женщина, ни мужчина!
        Из диких крайностей наших дней
        Дурацкая мешанина.

        Я не хорош, но я и не плох,
        Ни глуп, ни умен, понятно,
        И если сделал шаг вперед -
        Тотчас иду обратно.

        Я просвещенный обскурант,
        Ни жеребец, ни кобыла,
        В любви к Софоклу и кнуту
        Равно исполнен пыла.

        Господь Иисус - мой надежный оплот,
        И Вакх у меня не в загоне.
        Так два антитезные божества
        Слились в единой персоне».

        Романское сказание
        Перевод О. Румера

        ^{194}^
        Средь скульптур дворца в Берлине
        Конь и женщина стоят,
        Что друг с другом и поныне
        Содомитский грех творят.

        По преданью, эта дама -
        Венценосцев наших мать,
        И следы былого срама
        В них нетрудно отыскать.

        Человеческого мало
        У породы этой всей;
        Что-то конское попало
        В жилы прусских королей.

        Еле теплится сознанье
        В тусклом взоре. Нрав жесток.
        Речь напоминает ржанье:
        Звери с головы до ног.

        Отличался с малолетства
        Ты один, в роду меньшой.
        Человек, не жеребец ты, -
        И христианин душой.

        Король Длинноух I
        Перевод Ю. Тынянова

        ^{195}^
        Само собой, в короли прошел
        Большинство голосов получивший осел,
        И учинился осел королем.
        Но вот вам хроника о нем:

        Король-осел, корону надев,
        Вообразил о себе, что он лев;
        Он в львиную шкуру облекся до пят
        И стал рычать, как львы рычат.
        Он лошадьми себя окружает,
        И это старых ослов раздражает.
        Бульдоги и волки - войско его,
        Ослы заворчали и пуще того.
        Быка он приблизил, канцлером сделав,
        И тут ослы дошли до пределов.
        Грозятся восстанием в тот же день!
        Король корону надел набекрень
        И быстро укутался, раз-два,
        В шкуру отчаянного льва.
        Потом объявляет особым приказом
        Ослам недовольным явиться разом
        И держит следующее слово:

        «Ослы высокие! Здорово!
        Ослом вы считаете меня,
        Как будто осел и я, и я!
        Я - лев, при дворе известно об этом
        И всем статс-дамам, и всем субреттам.
        И обо мне мой статс-пиит
        Создал стихи и в них говорит:

        «Как у верблюда горб природный,
        Так у тебя дух льва благородный -
        У этого сердца, этого духа
        Вы не найдете длинного уха».
        Так он поет в строфе отборной,
        Которую знает каждый придворный.
        Любим я, самые гордые павы
        Щекочут затылок мой величавый.
        Поощряю искусства; все говорят,
        Что я и Август и Меценат.
        Придворный театр имею давно я;
        Мой кот исполняет там роли героя.
        Мимистка Мими, наш ангел чистый,
        И двадцать мопсов - это артисты.
        В академии живописи, ваянья
        Есть обезьяньи дарованья.
        Намечен директор на место это -
        Гамбургский Рафаэль из гетто,
        Из Грязного Вала,  - Леман некто.
        Меня самого напишет директор.
        Есть опера и есть балет,
        Он очень кокетлив, полураздет.
        Поют там милейшие птицы эпохи
        И скачут талантливейшие блохи.
        Там капельмейстером Мейер-Бер,
        Сам музыкальный миллионер.
        Уже наготовил Мерин-Берий^{196}^
        К свадьбе моей парадных феерий.
        Я сам немного занят музыкой,
        Как некогда прусский Фридрих Великий.
        Играл он на флейте, я на гитаре,
        И много красавиц, когда я в ударе
        И с чувством струны свои шевелю,
        Тянутся к своему королю.
        Настанет день,  - королева моя
        Узнает, как музыкален я!
        Она - благородная кобылица,
        Высоким родом своим гордится.
        Ее родня ближайшая, тетя,
        Была Россинанта при Дон-Кихоте;
        А взять ее корень родословный,
        Там значится сам Ваярд чистокровный,
        И в предках у ней, по ее бумагам,
        Те жеребцы, что ржали под флагом
        Готфрида сотни лет назад,
        Когда он вступал в господень град.
        Но прежде всего она красива,
        Блистает! Когда дрожит ее грива,
        А ноздри начнут и фыркать и грохать,
        В сердце моем рождается похоть, -
        Она, цветок и богиня кобылья,
        Наследника мне принесет без усилья.
        Поймите,  - от нашего сочетанья
        Зависит династии существованье.
        Я не исчезну без следа,
        Я буду в анналах Клио^{197}^всегда,
        И скажет богиня эта благая,
        Что львиное сердце носил всегда я
        В груди своей, что управлял
        Я мудро и на гитаре играл».

        Рыгнул король, и речь прервал он,
        Но ненадолго, и так продолжал он:

        «Ослы высокие! Все поколенья!
        Я сохраню к вам благоволенье,
        Пока вы достойны. Чтоб всем налог
        Платить без опоздания, в срок.
        По добродетельному пути,
        Как ваши родители, идти,
        Ослы старинные! В зной и холод
        Таскали мешки они, стар и молод,
        Как им приказывал это бог.
        О бунте никто и мыслить не мог.
        С их толстых губ не срывался ропот,
        И в мирном хлеву, где привычка и опыт,
        Спокойно жевали они овес!
        Старое время ветер унес.
        Вы, новые, остались ослами,
        Но скромности нет уже меж вами,
        Вы жалко виляете хвостом,
        И вдруг являете треск и гром.
        А так как вид у вас бестолков,
        Вас почитают за честных ослов,
        Но вы и бесчестны, вы и злы,
        Хоть с виду смиреннейшие ослы.
        Подсыпать вам перцу под хвост, и вмиг
        Вы издаете ослиный крик,
        Готовы разнести на части
        Весь мир,  - и только дерете пасти,
        Порыв, безрассудный со всех сторон!
        Бессильный гнев, который смешон!
        Ваш глупый рев обнаружил вмиг,
        Как много различнейших интриг,
        Тупых и низких дерзостей,
        И самых пошлых мерзостей,
        И яда, и желчи, и всякого зла
        Таиться может в шкуре осла».

        Рыгнул король, и речь прервал он,
        Но ненадолго, и так продолжал он:

        «Ослы высокие! Старцы с сынами!
        Я вижу вас насквозь, я вами
        Взволнован, я злюсь на вас свирепо
        За то, что бесстыдно и нелепо
        О власти моей вы порете дичь.
        С ослиной точки трудно постичь
        Великую львиную идею,
        Политикой движущую моею.
        Смотрите вы! Бросьте эти штуки!
        Растут у меня и дубы и буки,
        Из них мне виселицы построят
        Прекрасные. Пусть не беспокоят
        Мои поступки вас. Не противясь,
        Совет мой слушайте: рты на привязь!
        А все преступники-резонеры, -
        Публично их выпорют живодеры;
        Пускай на каторге шерсть почешут.
        А тех, что о восстании брешут,
        Дробят мостовые для баррикады, -
        Повешу я без всякой пощады.
        Вот это, ослы, я внушить вам желал бы!
        Теперь убираться я приказал бы».

        Король закончил свое обращенье;
        Ослы пришли в большое движенье;
        Они прокричали: «И-a, и-а!
        Да здравствует наш король! Ура!»

        Ослы-избиратели
        Перевод Ю. Тынянова

        ^{198}^
        Свобода наскучила в данный момент;
        Республика четвероногих
        Желает, чтобы один регент
        В ней правил вместо многих.

        Звериные роды собрались,
        Листки бюллетеней писались;
        Партийные споры начались,
        Интриги завязались.

        Стояли Старо-Ослы во главе
        Ослиного Комитета;
        Носили кокарды на голове
        Черно-красного, с золотом, цвета.

        Выла еще партия жеребцов,
        Но та голосов не имела;
        Боялась свирепых Старо-Ослов,
        Кричавших то и дело.

        Когда ж кандидатом коня провел
        По спискам один избиратель,
        Прервал его серый Старо-Осел
        И крикнул ему; «Ты предатель!

        Предатель ты! И крови осла
        Ни капли в тебе не струится;
        Ты не осел! Тебя родила
        Французская кобылица.

        От зебры род, должно быть, твой,
        Ты весь в полоску, как зебра,
        И голоса тембр у тебя носовой,
        Как голос еврея, негра.

        А если ты и осел, то все ж
        Осел от разума, хитрый,
        Ты глуби ослиной души не поймешь,
        Ее мистической цитры.

        Но я, я всею душой вошел
        В сладчайший этот голос,
        Я есмь осел, мой хвост - осел,
        Осел мой каждый волос;

        Я не из римлян, не славянин,
        Я из ослов немецких,
        Я мыслящих предков храбрый сын,
        И кряжистых и молодецких.

        Они не играли в galanterie
        Фривольными мелочами,
        И быстро-бодро-свежо - раз-два-три -
        На мельницу шли с мешками.

        Отцы не умерли! В гробах
        Одна лишь кожа с мехом,
        Их тленная риза! Они в небесах
        Приветствуют нас со смехом.

        Ослы блаженные, в нимбе венца!
        Мы следовать вам клянемся,
        С путей добродетели до конца
        Мы на волос не собьемся.

        О, что за блаженство быть ослом!
        Таких длинноухих сыном!
        Со всех бы крыш кричать о том:
        Рожден я в роде ослином!

        Большой осел, что был мне отцом,
        Он был из немецкого края,
        Ослино-немецким молоком
        Вскормила нас мать родная.

        Я есмь осел, из самых ослов,
        И всею душой и телом
        Держусь я старых ослиных основ
        И всей ослятины в целом.

        И мы свой ослиный совет даем:
        Осла на престол поставить;
        Мы осломонархию оснуем,
        Где только ослы будут править.

        Мы все здесь ослы! И-a! И-а!
        От лошадей свобода!
        Долой коня! Виват! Ура!
        Король ослиного рода!»

        Так кончил патриот, и зал
        Оратору дружно хлопал.
        Тут каждый национальным стал
        И бил копытом об пол.

        Дубовый венок на его главу
        Потом возложило собранье,
        И он благодарил толпу,
        Махая хвостом в молчанье.

        Михель после марта
        Перевод В. Левика

        Немецкий Михель был с давних пор
        Байбак, не склонный к проказам,
        Я думал, что Март разожжет в нем задор:
        Он стал выказывать разум.

        Каких он чувств явил порыв,
        Наш белобрысый приятель!
        Кричал, дозволенное забыв,
        Что каждый князь - предатель.

        И музыку волшебных саг
        Уже я слышал всюду.
        Я, как глупец, попал впросак,
        Почти поверив чуду.

        Но ожил старый сброд, а с ним
        И старонемецкие флаги.
        Пред черно-красно-золотым
        Умолкли волшебные саги^{199}^.

        Я знал эти краски, я видел не раз
        Предвестья подобного рода.
        Я угадал твой смертный час,
        Немецкая свобода!

        Я видел героев минувших лет,
        Арндта, папашу Яна^{200}^.
        Они из могил выходили на свет,
        Чтоб драться за кайзера рьяно.

        Я увидал всех буршей вновь,
        Безусых любителей рома,
        Готовых, чтоб кайзер узнал их любовь,
        Пойти на все, до погрома.

        Попы, дипломаты (всякий хлам),
        Адепты римского права, -
        Творила единенья храм
        Преступная орава.

        А Михель пустил и свист и храп,
        И скоро, с блаженной харей,
        Опять проснулся как преданный раб
        Тридцати четырех государей.

        1649-1793-???
        Перевод В. Левика

        Невежливей, чем британцы, едва ли,
        Цареубийцы на свете бывали.
        Король их Карл, заточен в Уайтхолл,
        Бессонную ночь перед казнью провел:
        Под самым окном веселился народ
        И с грохотом строили эшафот.

        Французы немногим учтивее были:
        В простом фиакре Луи Капета
        Они на плаху препроводили,
        Хотя, по правилам этикета,
        Даже и при такой развязке
        Надо возить короля в коляске.

        Еще было хуже Марии-Антуанетте:
        Бедняжке совсем отказали в карете;
        Ее в двуколке на эшафот
        Повез не придворный, а санкюлот.
        Дочь Габсбурга рассердилась немало
        И толстую губку надменно поджала.

        Французам и бриттам сердечность чужда,
        Сердечен лишь немец, во всем и всегда.
        Он будет готов со слезами во взоре
        Блюсти сердечность и в самом терроре.
        А оскорбить монарха честь
        Его не вынудит и месть.
        Карета с гербом, с королевской короной,
        Шестеркою кони под черной попоной,
        Весь в трауре кучер и, плача притом,
        Взмахнет он траурно-черным кнутом, -
        Так будет король наш на плаху доставлен
        И всепокорнейше обезглавлен.

        Симплициссимус I
        Перевод Б. Лейтина

        ^{201}^
        Несчастье скрутит одного,
        Другому не под силу счастье;
        Одних мужская злоба губит,
        Других - избыток женской страсти.

        Когда впервые встретились мы,
        Ты чужд был щегольских ухваток
        И рук плебейских еще не прятал
        Под гладкой лайкой белых перчаток.

        Сюртук, от старости зеленый,
        Тогда носил ты; был он узок,
        Рукав - до локтя, до пяток полы, -
        Ни дать ни взять - хвосты трясогузок.

        Косынку мамину в те дни
        Носил ты как галстук, с видом франта,
        И не покоил еще подбородка
        В атласных складках тугого банта.

        Почтенными были твои сапоги,
        Как будто сшиты еще у Сакса^{202}^,
        Немецкой ворванью мазал ты их,
        А не блестящей французской ваксой.

        Ты мускусом не душился в те дни,
        Ты не носил тогда ни лорнета,
        Ни брачных цепей, ни литой цепочки,
        Ни бархатного жилета.

        По моде швабских кабачков,
        Наипоследней, настоящей,
        Ты был одет,  - и все ж те годы -
        Расцвет твоей поры блестящей.

        Имел ты волосы на голове,
        И под волосами жужжал победно
        Высоких мыслей рой; а ныне
        Как лыс и пуст твой череп бедный!

        Исчез и твой лавровый венок -
        А он бы плешь прикрыл хоть немножко.
        Кто так обкорнал тебя? Поверь,
        Ты схож с ободранною кошкой!

        Тесть-шелкоторговец^{203}^ - дукаты копил,
        А ты их в два счета пустил по ветру.
        Старик вопит: «Из стихов немецких
        Не выпрял шелка он ни метра».

        И это - «Живой»^{204}^, который весь мир
        Хотел проглотить - с колбасою прусской
        И клецками швабскими и в Аид
        Спровадил князя Пюклер-Мускау!

        И это - рыцарь-скиталец, что встарь,
        Как тот, Ламанчский, враг беззаконий,
        Слал грозные письма жестоким монархам
        В предерзком гимназическом тоне!

        И это - прославленный генерал
        Немецкой свободы^{205}^, борец равноправья,
        Картинно сидевший на лошади сивой,
        Вожак волонтеров, не знавших бесславья!

        Под ним был и сивый коняга бел, -
        Как сивые кони давно уж замшелых
        Богов и героев. Спаситель отчизны
        Был встречен восторгом и кликами смелых.

        То был виртуоз Франц Лист на коне,
        Сновидец и враль, соперник гадалки,
        Любимец мещан, фигляр и кривляка,
        На роли героев актеришка жалкий.

        И, как амазонка, рядом с ним
        Супруга долгоносая мчалась:
        Горели экстазом прекрасные очи,
        Перо на шляпе задорно качалось.

        Молва гласит: в час битвы жена
        Напрасно боролась со страхом супруга:
        Поджилки при залпах тряслись у него,
        Кишечник сдавал, приходилось туго.

        Она говорила: «Ты заяц иль муж,
        Здесь места нет оглядке трусливой -
        Здесь бой, где ждет нас победа иль гибель,
        Игра, где корону получит счастливый.

        Подумай о горе отчизны своей,
        О бедах, нависших над нами.
        Во Франкфурте ждет нас корона, и Ротшильд,
        Как всех монархов, снабдит нас деньгами.

        Как в мантии пышной ты будешь хорош!
        Я слышу «виват!», что гремит, нарастая;
        Я вижу: цветы нам бросает под ноги
        Восторженных девушек белая стая».

        Но тщетны призывы - и лучший из нас
        Со злой антипатией сладит не скоро.
        Как морщился Гете от вони табачной,
        Так вянет наш рыцарь, нюхая порох.

        Грохочут залпы. Герой побледнел.
        Нелепые фразы он тихо бормочет,
        Он бредит бессвязно… А рядом супруга
        У длинного носа держит платочек.

        Да, так говорят. А правда иль нет -
        Кто знает? Все мы - люди, не боги.
        И даже сам великий Гораций
        Едва унес из битвы ноги.

        Вот жребий прекрасного: сходит на нет
        Певец наравне со всякою рванью.
        Стихи на свалке, а сами поэты
        В конце концов становятся дрянью.

        Клоп
        Перевод Л. Гинзбурга

        ^{206}^
        I

        Некий клоп залез на пятак
        И, словно банкир, похвалялся так:
        «Если денег имеешь много,
        Всюду открыта тебе дорога.
        С деньгами красив ты, с деньгами знатен,
        Очаровательным дамам приятен.
        Дамы бледнеют и дрожат,
        Едва учуют мой аромат.
        С самой королевой я спал, бывало,
        Забравшись к ней ночью под одеяло.
        На жарких перинах она металась
        И беспрестанно всю ночь чесалась».

        Веселый чиж, услыхав эту речь,
        Решил похвальбу клопа пресечь.
        В негодованье свой клюв отточив,
        Насмешливый он просвистал мотив.

        Но подлый клоп, испуская смрад,
        Чижу отомстил на клопиный лад:
        «Смотрите! Меня освистал мошенник
        За то, что в долг ему не дал я денег!»

        Ну, а мораль? Ее от вас
        Пока благоразумно скрою.
        Ведь сплочены между собою
        Богатые клопы сейчас.
        Подмяв задами мешки с чистоганом,
        Ликуют в грохоте барабанном.

        II

        Семьи клопов! Ну, куда ни взгляни, -
        Священный союз составляют они.
        Также немало клопиных альянсов
        Средь сочинителей скверных романсов
        (Которые столь бездарны и серы,
        Что не идут, как часы Шлезингера^{207}^).
        Тут и свой Моцарт есть - клоп-эстет,
        Ведущий особым клопиным манером
        С увенчанным лаврами Мейербером
        Интрижку в течение долгих лет.
        А с насекомых много ль возьмешь?
        Рецензии пишет газетная вошь.
        Елозит, врет, да и тиснет статейку
        И до смерти рада, урвав копейку.
        Притом меланхолии полон взгляд.
        Публика верит из состраданья:
        Уж больно обиженные созданья,
        И вечно сердечки у них болят.
        Тут стерпишь, пожалуй, любой поклеп.
        Молчи, не противься,  - ведь это ж - клоп.
        Его бы, конечно, можно под ноготь,
        Да, право, уж лучше не трогать.
        А то попробуй такого тронь -
        На целый свет подымет вонь!
        Поэтому, думаю, безопасней
        Пока отложить толкованье басни.

        Бродячие крысы
        Перевод В. Левика

        На две категории крысы разбиты:
        Одни голодны, а другие сыты.
        Сытые любят свой дом и уют,
        Голодные вон из дома бегут.

        Бегут куда попало,
        Без отдыха, без привала,
        Бегут куда глядят глаза,
        Им не помеха ни дождь, ни гроза.

        Перебираются через горы,
        Переплывают морские просторы,
        Ломают шею, тонут в пути,
        Бросают мертвых, чтоб только дойти.

        Природа их обделила,
        Дала им страшные рыла,
        Острижены - так уж заведено -
        Все радикально и все под одно.

        Сии радикальные звери -
        Безбожники, чуждые вере.
        Детей не крестят. Семьи не ища,
        Владеют женами все сообща.

        Они духовно нищи:
        Тело их требует пищи,
        И, в поисках пищи влача свои дни,
        К бессмертью души равнодушны они.

        Крысы подобного склада
        Не боятся ни кошек, ни ада.