Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Гандлевский Сергей: " Стихотворения " - читать онлайн

Сохранить .
Стихотворения Сергей Гандлевский

        Сергей Гандлевский - поэт, прозаик, эссеист. Окончил филологический факультет МГУ. Работал школьным учителем, экскурсоводом, рабочим сцены, ночным сторожем; в настоящее время - редактор журнала “Иностранная литература”. С восемнадцати лет пишет стихи, которые до второй половины 80-х выходили за границей в эмигрантских изданиях, с конца 80-х годов публикуются в России. Лауреат многих литературных премий, в том числе “Малая Букеровская”, “Северная Пальмира”, Аполлона Григорьева, “Московский счет”, “Поэт”. Стипендиат фонда “POESIE UND FREIHEIT EV”. Участник поэтических фестивалей и выступлений в Австрии, Англии, Германии, США, Нидерландах, Польше, Швеции, Украине, Литве, Японии. Стихи С. Гандлевского переводились на английский, французский, немецкий, итальянский, голландский, финский, польский, литовский и японский языки. Проза - на английский, французский, немецкий и словацкий.
        В книгу вошли стихи, написанные с 1973 по 2012 год.

        Сергей Гандлевский
        Стихотворения

        Праздник (1973 - 1994)

        Стансы

        Памяти матери

        I.
        Говори. Что ты хочешь сказать? Не о том ли, как шла
        Городскою рекою баржа по закатному следу,
        Как две трети июня, до двадцать второго числа,
        Встав на цыпочки, лето старательно тянется к свету,
        Как дыхание липы сквозит в духоте площадей,
        Как со всех четырех сторон света гремело в июле?
        А что речи нужна позарез подоплека идей
        И нешуточный повод - так это тебя обманули.

        II.
        Слышишь: гнилью арбузной пахнул овощной магазин,
        За углом в подворотне грохочет порожняя тара,
        Ветерок из предместий донес перекличку дрезин,
        И архивной листвою покрылся асфальт тротуара.
        Урони кубик Рубика наземь, не стоит труда,
        Все расчеты насмарку, поешь на дожде винограда,
        Сидя в тихом дворе, и воочью увидишь тогда,
        Что приходит на память в горах и расщелинах ада.

        III.
        И иди, куда шел. Но, как в бытность твою по ночам,
        И особенно в дождь, будет голою веткой упрямо,
        Осязая оконные стекла, программный анчар
        Трогать раму, что мыла в согласии с азбукой мама.
        И хоть уровень школьных познаний моих невысок,
        Вижу как наяву: сверху вниз сквозь отверстие в колбе
        С приснопамятным шелестом сыпался мелкий песок.
        Немудрящий прибор, но какое раздолье для скорби!

        IV.
        Об пол злостью, как тростью, ударь, шельмовства не тая,
        Испитой шарлатан с неизменною шаткой треногой,
        Чтоб прозрачная призрачная распустилась струя
        И озоном запахло под жэковской кровлей убогой.
        Локтевым электричеством мебель ужалит - и вновь
        Говори, как под пыткой, вне школы и без манифеста,
        Раз тебе, недобитку, внушают такую любовь
        Это гиблое время и богом забытое место.

        V.
        В это время вдовец Айзенштадт, сорока семи лет,
        Колобродит по кухне - и негде достать пипольфена.
        Есть ли смысл веселиться, приятель, я думаю, нет,
        Даже если он в траурных черных трусах до колена.
        В этом месте, веселье которого есть питие,
        За порожнею тарой видавшие виды ребята
        За Серегу Есенина или Андрюху Шенье
        По традиции пропили очередную зарплату.

        VI.
        После смерти я выйду за город, который люблю,
        И, подняв к небу морду, рога запрокинув на плечи,
        Одержимый печалью, в осенний простор протрублю
        То, на что не хватило мне слов человеческой речи.
        Как барж? уплывала за поздним закатным лучом,
        Как скворчало железное время на левом запястье,
        Как заветную дверь отпирали английским ключом…
        Говори. Ничего не поделаешь с этой напастью.

        1987
        I
* * *

        Среди фанерных переборок
        И дачных скрипов чердака
        Я сам себе далек и дорог,
        Как музыка издалека.
        Давно, сырым и нежным летом,
        Когда звенел велосипед,
        Жил мальчик - я по всем приметам,
        А, впрочем, может быть, и нет.
        - … Курить нельзя и некрасиво…
        Все выше старая крапива
        Несет зловещие листы.
        Марина, если б знала ты,
        Как горестно и терпеливо
        Душа искала двойника!
        Как музыка издалека,
        Лишь сроки осени подходят
        И по участкам жгут листву,
        Во мне звенит и колобродит
        Второе детство наяву.
        Чай, лампа, затеррасный сумрак,
        Сверчок за тонкою стеной
        Хранили бережный рисунок
        Меня, не познанного мной.
        С утра, опешивший спросонок,
        Покрыв рубашкой худобу,
        Под сосны выходил ребенок
        И продолжал свою судьбу.
        На ветке воробей чирикал -
        Господь его благослови!
        И было до конца каникул
        Сто лет свободы и любви!

        1973

* * *

        М. Т.

        Сигареты маленькое пекло.
        Тонкий дым разбился об окно.
        Сумерки прокручивают бегло
        Кроткое вечернее кино.
        С улицы вливается в квартиру
        Чистая голландская картина -
        Воздух пресноводный и сырой,
        Зимнее свеченье ниоткуда,
        Конькобежцы накануне чуда
        Заняты подробною игрой.
        Кактусы величественно чахнут.
        Время запираться и зевать.
        Время чаепития и шахмат,
        Кошек из окошек зазывать.
        К ночи глуше, к ночи горше звуки -
        Лифт гудит, парадное стучит.
        Твердая горошина разлуки
        В простынях незримая лежит.
        Милая, мне больше длиться нечем.
        Потому с надеждой, потому
        Всем лицом печальным человечьим
        В матовой подушке утону.
        …Лунатическим током пронизан,
        По холодным снастям проводов,
        Громкой кровельной жести, карнизам
        Выхожу на отчетливый зов.
        Синий снег под ногами босыми.
        От мороза в груди колотье.
        Продвигаюсь на женское имя -
        Наилучшее слово мое.
        Узнаю сквозь прозрачные веки,
        Узнаю тебя, с чем ни сравни.
        Есть в долинах великие реки -
        Ты проточным просторам сродни.
        Огибая за кровлею кровлю,
        Я тебя воссоздам из ночей
        Вороною бездомною кровью -
        От улыбки до лунок ногтей.
        Тихо. Половицы воровато
        Полоснула лунная фольга.
        Вскорости янтарные квадраты
        Рухнут на пятнистые снега.
        Электричество включат - и снова
        Сутолока, город впереди.
        Чье-то недослышанное слово
        Бродит, не проклюнется в груди.
        Зеркало проточное померкло.
        Тусклое бессмысленное зеркало,
        Что, скажи, хоронишь от меня?
        Съежилась ночная паутина.
        Так на черной крышке пианино
        Тает голубая пятерня.

        1973

* * *

        До колючих седин доживу
        И тогда извлеку понемножку
        Сотню тысяч своих дежавю
        Из расколотой глиняной кошки.
        Народился и вырос большой,
        Зубы резались, голос ломался,
        Но зачем-то явился душой
        Неприкаянный облик романса.
        Для чего-то на оклик ничей
        Зазывала бездомная сила
        И крутила, крутила, крутила
        Черно-белую ленту ночей.
        Эта участь - нельзя интересней.
        Горе, я ли в твои ворота
        Не ломился с юродивой песней,
        Полоумною песней у рта!

        1973

* * *

        Я смежу беспокойные теплые веки,
        Я уйду ночевать на снегу Кызгыча,
        Полуплач-полуимя губами шепча, -
        Пусть гремят вертикальные реки.
        Через тысячу лет я проснусь поутру,
        Я очнусь через тысячу лет, будет тише
        Грохот сизой воды. Так иди же, иди же!
        Как я спал, как я плакал, я скоро умру!

        1973

* * *

        Есть старый флигель угловатый
        В одной неназванной глуши.
        В его стенах живут два брата,
        Два странных образа души.
        Когда в ночной надмирный омут,
        Робея, смотримся, как встарь,
        Они идут в одну из комнат,
        В руке у каждого фонарь.
        В янтарных полукружьях света
        Тогда в светелке угловой
        Видны два женские портрета,
        И каждый брат глядит на свой.
        Легко в покоях деревенских.
        Ответно смотрят на двоих
        Два облика, два лика женских,
        Две жизни бережных моих.
        Будь будущее безымянным.
        Будь прошлое светлым-светло.
        Все не наскучит братьям странным
        Смешное это ремесло.
        Но есть и третий в доме том,
        Ему не сторожить портрета,
        Он запирает старый дом
        И в путь берет котомку света.
        Путем кибиток и телег
        Идет полями и холмами,
        Где голубыми зеркалами
        Сверкают поймы быстрых рек.

        1973

* * *

        А. Ц.

        Как просто все: толпа в буфете,
        Пропеллер дрогнет голубой, -
        Так больше никогда на свете
        Мы не увидимся с тобой.
        Я сяду в рейсовый автобус.
        Царапнет небо самолет -
        И под тобой огромный глобус
        Со школьным скрипом поплывет.
        Что проку мямлить уверенья,
        Божиться гробовой доской!
        Мы твердо знаем, рвутся звенья
        Кургузой памяти людской.
        Но дни листая по порядку
        В насущных поисках добра,
        Увижу утлую палатку,
        Услышу гомон у костра.
        Коль на роду тебе дорога
        Написана, найди себе
        Товарища, пускай с тревогой,
        Мой милый, помнит о тебе.

        1974

* * *

        Цыганскому зуду покорны,
        Набьем барахлом чемодан.
        Однажды сойдем на платформы
        Чужих оглушительных стран.
        Метельным плутая окольным
        Февральским бедовым путем,
        Однажды над городом Кельном
        Настольные лампы зажжем.
        Потянутся дымные ночи -
        Good bye, до свиданья, adieu.
        Так звери до жизни охочи,
        Так люди страшатся ее.
        Под старость с баулом туристским
        Заеду - тряхну стариной -
        С лицом безупречно австрийским,
        С турецкой, быть может, женой.
        The sights необъятного края:
        Байкал, Ленинград и Ташкент,
        Тоскливо слова подбирая,
        Покажет толковый студент.
        Огромная русская суша.
        Баул в стариковской руке.
        О чем я спрошу свою душу
        Тогда, на каком языке?

        1973

* * *

        Сотни тонн боевого железа
        Нагнетали под стены Кремля.
        Трескотня тишины не жалела,
        Щекотала подошвы земля.
        В эту ночь накануне парада
        Мы до часа ловили такси.
        Накануне чужого обряда,
        Незадолго до личной тоски.
        На безлюдьи под стать карантину
        В исковерканной той тишине
        Эта полночь свела воедино
        Все, что чуждо и дорого мне.
        Неудача бывает двуликой.
        Из беды, где свежеют сердца,
        Мы выходим с больною улыбкой,
        Но имеем глаза вполлица.
        Но всегда из батального пекла,
        Столько тысяч оставив в гробах,
        Возвращаются с привкусом пепла
        На сведенных молчаньем губах.
        Мать моя народила ребенка,
        А не куклу в гремучей броне.
        Не пытайте мои перепонки,
        Дайте словом обмолвиться мне.
        Колотило асфальт под ногою.
        Гнали танки к Кремлевской стене.
        Здравствуй, горе мое дорогое,
        Горстка жизни в железной стране!

        1974
        Декабрь 1977 года
        Штрихи и точки нотного письма.
        Кленовый лист на стареньком пюпитре.
        Идет смычок, и слышится зима.
        Ртом горьким улыбнись и слезы вытри,
        Здесь осень музицирует сама.
        Играй, октябрь, зажмурься, не дыши.
        Вольно мне было музыке не верить,
        Кощунствовать, угрюмо браконьерить
        В скрипичном заповеднике души.
        Вольно мне очутиться на краю
        И музыку, наперсницу мою, -
        Все тридцать три широких оборота -
        Уродовать семьюдестью восьмью
        Вращениями хриплого фокстрота.
        Условимся о гибели молчать.
        В застолье нету места укоризне
        И жалости. Мне скоро двадцать пять,
        Мне по карману праздник этой жизни.
        Холодные созвездия горят.
        Глухого мирозданья не корят
        Остывшие Ока, Шексна и Припять.
        Поэтому я предлагаю выпить
        За жизнь с листа и веру наугад.
        За трепет барабанных перепонок.
        В последний день, когда меня спросонок
        По имени окликнут в тишине,
        Неведомый пробудится ребенок
        И втайне затоскует обо мне.
        Условимся, о гибели - молчок.
        Нам вечность беззаботная не светит.
        А если кто и выронит смычок,
        То музыка сама себе ответит.

        1977
        Друзьям-поэтам
        Подступал весенний вечер.
        Ветер исподволь крепчал.
        С ближней станции диспетчер
        В рупор грубое кричал.
        В лужах желтые ботинки
        Пачкал модный пешеход.
        В чистом небе, как чаинки,
        Вился птичий хоровод.
        В этот славный вечер длинный,
        Праздник неба и земли,
        Вдоль по улице старинной
        Трое странные прошли.
        Первый двигался улиткой,
        Усом долог, ростом мал,
        Злобной заячьей улыбкой
        Небо кроткое пугал.
        Рядом с первым неуклюже
        Нечто женское брело,
        Опрокидывалось в лужи,
        В кулаке башмак несло.
        Третий зверь, поросший мехом,
        Был неряшлив и сутул.
        Это он козлиным смехом
        Смуглый воздух полоснул.
        Трех уродцев мучал насморк -
        Так и шмыгали втроем.
        Переругивались наспех,
        Каждый плакал о своем.
        Три поэта ждали смерти,
        Воду перчили тоской,
        За собой на длинной жерди
        Флаг тащили шутовской.
        Боже! Я дышу неровно,
        Глядя в реки и ручьи,
        Я люблю беспрекословно
        Все творения Твои.
        Понимаю снег и иней,
        Но понять не хватит сил,
        Как Ты музыкою синей
        Этих троллей наделил!

        1974

* * *

        Ружейный выстрел в роще голой.
        Пригоршня птиц над головой.
        Еще не речь, уже не голос -
        Плотины клекот горловой.
        Природа ужаса не знает.
        Не ставит жизни смерть в вину.
        Лось в мелколесье исчезает,
        Распространяя тишину.
        Пусть длится, только бы продлилась
        Минута зренья наповал,
        В запястьях сердце колотилось,
        Дубовый желоб ворковал.
        Ничем души не опечалим.
        Весомей счастья не зови.
        Да будет осень обещаньем,
        Кануном снега и любви.

        1975

* * *

        Чуть свет, пока лучи не ярки,
        Еще при утренней звезде,
        Скользить в залатанной байдарке
        По голой пасмурной воде.
        Такая тихая погода
        Лишь в этот час над головой,
        И наискось уходит в воду
        Блесна на леске голубой.
        Здесь разве только эти громки
        Удары сердца в тишине
        Да две певучие воронки
        Из-под весла на глубине.
        Здесь жизнь в огрехах и ошибках
        (Уже вчерашнюю на треть)
        Легко, как озеро в кувшинках,
        Из-под ладони оглядеть.
        Она была не суетлива,
        Не жесток?, не холодна.
        Всего скорее справедлива
        Была, наверное, она.

        1975

* * *

        Я был зверком на тонкой пуповине.
        Смотрел узор морозного стекла.
        Так замкнуто дышал посередине
        Младенчества - медвежьего угла.
        Струилось солнце пыльною полоской.
        За кругом круг вершила кровь по мне.
        Так исподволь накатывал извне
        Времен и судеб гомон вавилонский,
        Но маятник трудился в тишине.
        Мы бегали по отмелям нагими -
        Детей косноязычная орда, -
        Покуда я в испарине ангины
        Не вызубрил твой облик навсегда.
        Я телом был, я жил единым хлебом,
        Когда из тишины за слогом слог
        Чудное имя Лесбия извлек,
        Опешившую плоть разбавил небом -
        И ангел тень по снегу поволок.
        Младенчество! Повремени немного.
        Мне десять лет. Душа моя жива.
        Я горький сплав лимфоузлов и Бога -
        Уже с преобладаньем божества…
        …Утоптанная снежная дорога.
        Облупленная школьная скамья.
        Как поплавок, дрожит и тонет сердце.
        Крошится мел. Кусая заусенцы,
        Пишу по буквам: “Я уже не я”.
        Смешливые надежные друзья -
        Отличники, спортсмены, отщепенцы
        Печалятся. Бреду по этажу,
        Зеницы отверзаю, обвожу
        Ладонью вдруг прозревшее лицо,
        И мимо стендов, вымпелов, трапеций
        Я выхожу на школьное крыльцо.
        Пять диких чувств сливаются в шестое.
        Январский воздух - лезвием насквозь.
        Держу в руках, чтоб в снег не пролилось,
        Грядущей жизни зеркало пустое.

        1974

* * *

        Без устали вокруг больницы
        Бежит кирпичная стена.
        Худая скомканная птица
        Кружит под небом дотемна.
        За изгородью полотняной
        Белья, завесившего двор,
        Плутает женский гомон странный,
        Струится легкий разговор.
        Под плеск невнятицы беспечной
        В недостопамятные дни
        Я ощутил толчок сердечный,
        Толчку подземному сродни.
        Потом я сделался поэтом,
        Проточным голосом - потом,
        Сойдясь московским ранним летом
        С бесцельным беличьим трудом.
        Возьмите все, но мне оставьте
        Спокойный ум, притихший дом,
        Фонарный контур на асфальте
        Да сизый тополь под окном.
        В конце концов, не для того ли
        Мы знаем творческую власть,
        Чтобы хлебнуть добра и боли -
        Отгоревать и не проклясть!

        1973
        II
* * *

        Что ж, зима. Белый улей распахнут.
        Тихим светом насыщена тьма.
        Спозаранок проснутся и ахнут
        И помедлят и молвят: “Зима”.
        Выпьем чаю за наши писанья,
        За призвание весельчака.
        Рафинада всплывут очертанья.
        Так и тянет шепнуть: “До свиданья”.
        Вечер долог, да жизнь коротка.

        1976

* * *

        Раздвину занавеси шире.
        На кухню поутру войду
        Там медный маятник, и гири
        Позвякивают на ходу
        Кукуй, кухонная кукушка!
        Немало в жизни ерунды -
        Пахнет приплюснутая кружка
        Железом утренней воды,
        И вроде не было в помине
        Меня на свете никогда -
        Такие блики на гардине,
        Такая юная вода!
        Пусть в небе музыка играет,
        А над моею головой
        Комичный клювик разевает
        Подобье птицы роковой!

        1976

* * *

        Мы знаем приближение грозы,
        Бильярдного раскатистого треска -
        Позвякивают ведра и тазы,
        Кликушествует злая занавеска.
        В такую ночь в гостинице меня
        Оставил сон и вынудил к беседе
        С самим собой. Педалями звеня,
        Горбун проехал на велосипеде
        В окне моем. Я не зажег огня.
        Блажен, кто спит. Я встал к окну спиной.
        Блажен, кто спит в разгневанном июле.
        Я в сумерки вгляделся - предо мной
        Сиделкою душа спала на стуле.
        Давно ль, скажи, ты девочкой была?
        Давно ль провинциалкой босоногой
        Ступни впервые резала осокой,
        И плакала, и пела? Но сдала
        И, сидя, спишь в гостинице убогой.
        Морщинки. Рта порочные углы.
        Тяжелый сон. Виски в капели пота.
        И страшно стало мне в коробке мглы -
        Ужели это все моя работа!
        С тех пор боюсь: раскаты вдалеке
        Поднимут за полночь настойчиво и сухо -
        На стуле спит усталая старуха
        С назойливою мухой на щеке.
        Я закричу, умру - горбун в окне,
        Испуганная занавесь ворвется.
        Душа вздрогнет, медлительно очнется,
        Забудет все, отдаст усталость мне
        И девочкой к кому-нибудь вернется.

        1976

* * *

        Было так грустно, как если бы мы шаг за шагом
        Хвойной тропинкой взошли на обветренный холм
        И примостились бок о бок над самым оврагом -
        Я под сосною, а ты на откосе сухом.
        В то, что предстало тогда потемневшему взору,
        Трудно поверить: закатная медная ширь,
        Две-три поляны, сосняк и большие озера,
        В самом большом отразился лесной монастырь.
        Прежде чем тронуться в путь монастырской дорогой,
        Еле заметной в оправе некошеных трав,
        Мы битый час провели на поляне пологой,
        Долго сидели, колени руками обняв.
        Помнишь картину? Охотники лес покидают.
        Жмутся собаки к ногам. Вечереет. Февраль.
        Там в городишке и знать, вероятно, не знают
        Всех приключений. Нам нравилась эта печаль.
        Было так грустно, как будто бы все это было -
        Две-три поляны, озера, щербатый паром.
        Может, и было, да легкое сердце забыло.
        Было и горше, но это уже о другом.

        1976

* * *

        А. Б.

        Бывают вечера - шатается под ливнем
        Трава и слышен водосточный хрип.
        Легко бродить и маяться по длинным
        Аллеям монастырских лип.
        Сквозь жизнь мою доносится удушье
        Московских лип, и хочется в жилье,
        Где ты марала ватман черной тушью
        И начиналось прошлое мое.
        Дитя надменное с этюдником отцовским,
        Скажи, едва ли не вчера
        Нам по арбатским кухням стариковским
        Кофейник звякал до утра?
        Нет, я не о любви, но грустно старожилом
        Вдруг ощутить себя. Так долго мы живем,
        Что, кажется, не кровь идет по жилам,
        А неуклюжий чернозем.
        Я жив, но я другой, сохранно только имя.
        Лишь обернись когда-нибудь -
        Там двойники мои верстами соляными
        Сопровождают здешний путь.
        О, если бы я мог, осмелился на йоту
        В отвесном громыхании аллей
        Вдруг различить связующую ноту
        В расстроенном звучанье дней!

        1976

* * *

        Сегодня дважды в ночь я видел сон.
        Загадочный, по существу один
        И тот же. Так цензура сновидений,
        Усердная, щадила мой покой.
        На местности условно городской
        Столкнулись две машины. Легковую
        Тотчас перевернуло. Грузовик
        Лишь занесло немного. Лобовое
        Стекло его осыпалось на землю,
        Осколки же земли не достигали,
        И звона не случилось. Тишина
        Вообще определяла обстановку.
        Покорные реакции цепной,
        Автомобили, красные трамваи,
        Коверкая железо и людей,
        На площадь вылетали, как и прежде,
        Но площадь не рассталась с тишиной.
        Два битюга (они везли повозку
        С молочными бидонами) порвали
        Тугую упряжь и скакали прочь.
        Меж тем из опрокинутых бидонов
        Хлестало молоко, и желоба,
        Стальные желоба трамвайных рельсов,
        Полны его. Но кровь была черна.
        Оцепенев, я сам стоял поодаль
        В испарине кошмара. Стихло все.
        Вращаться продолжало колесо
        Какой-то опрокинутой “Победы”.
        Спиною к телеграфному столбу
        Сидела женщина. Ее черты,
        Казалось, были сызмальства знакомы
        Душе моей. Но смертная печать
        Видна уже была на лике женском.
        И тишина.
        Так в клубе деревенском
        Киномеханик вечно пьян. Динамик,
        Конечно, отказал. И в темноте
        Кромешной знай себе стрекочет старый
        Проектор. В золотом его луче
        Пылинки пляшут. Действие без звука.
        Мой тяжкий сон, откуда эта мука?
        Мне чудится, что мы у тех времен
        Без устали скитаемся на ощупь,
        Когда под звук трубы на ту же площадь
        Повалим валом с четырех сторон.
        Кто скажет заключительное слово
        Под сводами последнего Суда,
        Когда лиловым сумеркам Брюллова
        Настанет срок разлиться навсегда?
        Нас смоет с полотняного экрана.
        Динамики продует медный вой.
        И лопнет высоко над головой
        Пифагорейский воздух восьмигранный.

        1977

* * *

        Грешный светлый твой лоб поцелую,
        Тотчас хрипло окликну впустую,
        Постою, ворочусь домой.
        Вот и все. Отключу розетку
        Телефона. Запью таблетку
        Люминала сырою водой.
        Спать пластом поверх одеяла.
        Медленно в изголовье встала
        Рама, полная звезд одних.
        Звезды ходят на цыпочках около
        Изголовья, ломятся в стекла -
        Только спящему не до них.
        Потому что до сумерек надо
        Высоту навестить и прохладу
        Льда, свободы, воды, камней.
        Звук реки - или Терек снежный,
        Или кран перекрыт небрежно.
        О, как холодно крови моей!
        Дальше, главное - не отвлекаться.
        Засветло предстоит добраться
        До шоссе на Владикавказ,
        Чтобы утром… Но все по порядку.
        Прежде быть на почте. Тридцатку
        Получить до закрытия касс.
        Чтобы первым экспрессом в Тбилиси
        Через нашатырные выси, -
        О, как лоб твой светлый горяч!
        Авлабар обойду, Окроканы…
        Что за чушь! Не закрыты краны -
        То ли смех воды, то ли плач -
        Не пойму. Не хватало плакать.
        Впереди московская слякоть.
        На будильнике пятый час.
        Ангел мой! Я тебя не неволю.
        Для того мне оставлено, что ли,
        Море Черное про запас!

        1978

* * *

        Когда волнуется желтеющее пиво,
        Волнение его передается мне.
        Но шумом лебеды, полыни и крапивы
        Слух полон изнутри, и мысли в западне.
        Вот белое окно, кровать и стул Ван Гога.
        Открытая тетрадь: слова, слова, слова.
        Причин для торжества сравнительно немного.
        Категоричен быт и прост, как дважды два.
        О, искуситель-змей, аптечная гадюка,
        Ответь, пожалуйста, задачу разреши:
        Зачем доверил я обманчивому звуку
        Силлабику ума и тонику души?
        Мне б летчиком летать и китобоем плавать,
        А я по грудь в беде, обиде, лебеде,
        Знай, камешки мечу в загадочную заводь,
        Веду подсчет кругам на глянцевой воде.
        Того гляди сгребут, оденут в мешковину,
        Обреют наголо, палач расправит плеть.
        Уже не я - другой взойдет на седловину
        Айлара, чтобы вниз до одури смотреть.
        Храни меня, Господь, в родительской квартире,
        Пока не пробил час примерно наказать.
        Наперсница душа, мы лишнего хватили.
        Я снова позабыл, что я хотел сказать.

        1979

* * *

        Здесь реки кричат, как больной под ножом,
        Но это сравнение ложь, потому что
        Они голосят на стократно чужом
        Наречии. Это тебе не Алушта.
        Здесь пара волов не тащила арбы
        С останками пасмурного Грибоеда.
        Суворовско-суриковские орлы
        На задницах здесь не справляли победы.
        Я шел вверх по Ванчу Дневная резня
        Реки с ледником выдыхалась. Зарница
        Цвела чайной розой. Ущелье меня
        Встречало недобрым молчаньем зверинца.
        Снега пламенели с зарей заодно.
        Нагорного неба неграмотный гений
        Сам знал себе цену. И было смешно
        Сушить эдельвейс в словаре ударений.
        Зазнайка поэзия, спрячем тетрадь:
        Есть области мира, живые помимо
        Поэзии нашей, - и нам не понять,
        Не перевести хриплой речи Памира.

        1979

* * *

        Опасен майский укус гюрзы.
        Пустая фляга бренчит на ремне.
        Тяжела слепая поступь грозы.
        Электричество шелестит в тишине.
        Неделю ждал я товарняка.
        Всухомятку хлеба доел ломоть.
        Пал бы духом наверняка,
        Но попутчика мне послал Господь.
        Лет пятнадцать круглое он катил.
        Лет пятнадцать плоское он таскал.
        С пьяных глаз на этот разъезд угодил -
        Так вдвоем и ехали по пескам.
        Хорошо так ехать. Да, на беду,
        Ночью он ушел, прихватив мой френч,
        В товарняк порожний сел на ходу,
        Товарняк отправился на Ургенч.
        Этой ночью снилось мне всего
        Понемногу: золото в устье ручья,
        Простое базарное волшебство -
        Слабая дудочка и змея.
        Лег я навзничь. Больше не мог уснуть.
        Много все-таки жизни досталось мне.
        “Темирбаев, платформы на пятый путь”, -
        Прокатилось и замерло в тишине.

        1979

* * *

        Лунный налет - посмотри вокруг -
        Серый, в сантиметр толщиной,
        Валит зелень наземь. Азия вдруг
        Этикеткой чайной, переводной
        Картинкою всплывает со дна
        Блюдца. Азия, это она
        Бережно провела наждаком
        Согласных по альвеолам моим.
        Трудно говорить на таком
        Языке-заике - и мы молчим.
        Монету выну из кошелька,
        На ладони подброшу и с высоты
        Оброню в стремнину - играй века,
        Родниковый двойник кустарной звезды.
        Ах, примета грошовая, не криви
        Душою. Навсегда из рук
        Уходит снег Азии. Но в крови
        Шум вертикальных рек. Вокруг
        Посмотри - и довольно. Соловьи
        И розы. Серая известь луны
        Ложится на зелень. И тишины
        Вороной иноходец зацокал прочь.
        Здесь я падал в небо великой страны
        Девяносто и одну ночь.

        1979

* * *

        Давным-давно забрели мы на праздник смерти,
        Аквариум вещей скорби вовсю прижимая к себе.
        Сказочно-страшно стоять в похоронном концерте,
        Опрокинутою толпой отразиться в латунной трубе.
        В марте шестидесятого за гаражами
        Жора вдалбливал нам сексологию и божбу.
        Аудитория млела. Внезапно над этажами
        Встала на дыбы музыка. Что-то несли в гробу.
        Эдаким князем Андреем близ Аустерлица
        Поднял я голову в прямоугольное небо двора.
        Черные птицы. Три облака. Серые лица.
        Выли старухи. Кудахтала детвора.
        Детство в марте. Союз воробья и вербы.
        Бедное мужество музыки. Старческий гам.
        Шапки долой. Очи долу. Лишь небо не знает ущерба.
        Старый шарманщик, насилуй осипший орган!

        1979

* * *

        А вот и снег. Есть русские слова
        С оскоминой младенческой глюкозы.
        Снег валит, тяжелеет голова,
        Хоть сырость разводи. Но эти слезы
        Иных времен, где в занавеси дрожь,
        Бьет соловей, заря плывет по лужам,
        Будильник изнемог, и ты встаешь,
        Зеленым взрывом тополя разбужен.
        Я жил в одной стране. Там тишина
        Равно проста в овраге, церкви, поле.
        И мне явилась истина одна:
        Трудна не боль - однообразье боли.
        Я жил в деревне месяц с небольшим.
        Прорехи стен латал клоками пакли.
        Вслух говорил, слегка переборщил
        С риторикой, как в правильном спектакле.
        Двустволка опереточной длины,
        Часы, кровать, единственная створка
        Трюмо, в которой чуть искажены
        Кровать с шарами, ходики, двустволка.
        Законы жанра - поприще мое.
        Меня и в жар бросало, и знобило,
        Но драмы злополучное ружье
        Висеть висит, но выстрелить забыло.
        Мне ждать не внове. Есть здесь кто живой?
        Побудь со мной. Поговори со мной.
        Сегодня день светлее, чем вчерашний.
        Белым-бела вельветовая пашня.
        Покурим, незнакомый человек.
        Сегодня утром из дому я вышел,
        Увидел снег, опешил и услышал
        Хорошие слова - а вот и снег.

        1978

* * *

        Матери

        Далеко от соленых степей саранчи,
        В глухомани, где водятся серые волки,
        Вероятно, поныне стоят Баскачи -
        Шесть разрозненных изб огородами к Волге.
        Лето выдалось скверным на редкость. Дожди
        Зарядили. Баркасы на привязи мокли.
        Для чего эта малость видна посреди
        Прочей памяти, словно сквозь стекла бинокля?
        Десять лет погодя я подался в бичи,
        Карнавальную накипь оседлых сословий,
        И трудился в соленых степях саранчи
        У законного финиша волжских верховий.
        Для чего мне на грубую память пришло
        Пасторальное детство в голубенькой майке?
        Сколько, Господи, разной воды утекло
        С изначальной поры коммунальной Можайки!
        Значит, мы умираем и делу конец.
        Просто Волга впадает в Каспийское море.
        Всевозможные люди стоят у реки.
        Это Волга впадает в Каспийское море.
        Все, что с нами случилось, случится опять.
        Среди ночи глаза наудачу зажмурю -
        Мне исполнится год и тебе двадцать пять.
        Фейерверк сизарей растворится в лазури.
        Я найду тебя в комнате, зыбкой от слез,
        Где стоял КВН, недоносок прогресса,
        Где глядела на нас из-под ливня волос
        С репродукции старой святая Инесса.
        Я застану тебя за каким-то шитьем.
        Под косящим лучом засверкает иголка.
        Помнишь, нам довелось прозябать вчетвером
        В деревушке с названьем татарского толка?
        КВНовой линзы волшебный кристалл
        Синевою нальется. Покажется Волга.
        “ Ты и впрямь не устала? И я не устал.
        Ну, пошли понемногу, отсюда недолго”.

        1978

* * *

        Будет все. Охлажденная долгим трудом,
        Устареет досада на бестолочь жизни,
        Прожитой впопыхах и взахлеб. Будет дом
        Под сосновым холмом на Оке или Жиздре.
        Будут клин журавлиный на юг острием,
        Толчея снегопада в движении Броуна,
        И окрестная прелесть в сознанье моем
        Накануне разлуки предстанет утроена.
        Будет майская полночь. Осока и плес.
        Ненароком задетая ветка остудит
        Лоб жасмином. Забудется вкус черных слез.
        Будет все. Одного утешенья не будет,
        Оправданья. Наступит минута, когда
        Возникает вопрос, что до времени дремлет:
        Пробил час уходить насовсем, но куда?
        Инородная музыка волосы треплет.
        А вошедшая в обыкновение ложь
        Ремесла потягается разве что с астмой
        Духотою. Тогда ты без стука войдешь
        В пятистенок ночлега последнего:
        “Здравствуй.
        Узнаю тебя. Легкая воля твоя
        Уводила меня, словно длань кукловода,
        Из пределов сумятицы здешней в края
        Тишины. Но сегодня пора на свободу.
        Я любил тебя. Легкою волей твоей
        На тетрадных листах, озаренных неярко,
        Тарабарщина варварской жизни моей
        Обрела простоту регулярного парка.
        Под отрывистым ливнем лоснится скамья.
        В мокрой зелени тополя тенькают птахи.
        Что ж ты плачешь, веселая муза моя,
        Длинноногая девочка в грубой рубахе!
        Не сжимай мое сердце в горсти и прости
        За оскомину долгую дружбы короткой.
        Держит раковина океан взаперти,
        Но пространству тесна черепная коробка!”

        1980

* * *

        Это праздник. Розы в ванной.
        Шумно, дымно, негде сесть.
        Громогласный, долгожданный,
        Драгоценный. Ровно шесть.
        Вечер. Лето. Гости в сборе.
        Золотая молодежь
        Пьет и курит в коридоре -
        Смех, приветствия, галдеж.
        Только-только из-за школьной
        Парты, вроде бы вчера,
        Окунулся я в застольный
        Гам с утра и до утра.
        Пела долгая пластинка.
        Балагурил балагур.
        Сетунь, Тушино, Стромынка -
        Хорошо, но чересчур.
        Здесь, благодаренье Богу,
        Я полжизни оттрубил.
        Женщина сидит немного
        Справа. Я ее любил.
        Дело прошлое. Прогнозам
        Верил я в иные дни.
        Птицам, бабочкам, стрекозам
        Эта музыка сродни.
        Если напрочь не опиться
        Водкой, шумом, табаком,
        Слушать музыку и птицу
        Можно выйти на балкон.
        Ночь моя! Вишневым светом
        Телефонный автомат
        Озарил сирень. Об этом
        Липы старые шумят.
        Табаком пропахли розы,
        Их из Грузии везли.
        Обещали в полдень грозы,
        Грозы за полночь пришли.
        Ливень бьет напропалую,
        Дальше катится стремглав.
        Вымостили мостовую
        Зеркалами без оправ.
        И светает. Воздух зябко
        Тронул занавесь. Ушла
        Эта женщина. Хозяйка
        Убирает со стола.
        Спит тихоня, спит проказник -
        Спать! С утра очередной
        Праздник. Все на свете праздник -
        Красный, черный, голубой.

        1980
        III
* * *

        Картина мира, милая уму: писатель сочиняет про Муму; шоферы колесят по всей земле со Сталиным на лобовом стекле; любимец телевиденья чабан кастрирует козла во весь экран; агукая, играючи, шутя, мать пестует щекастое дитя. Сдается мне, согражданам не лень усердствовать. В трудах проходит день, а к полночи созреет в аккурат мажорный гимн, как некий виноград.
        Бог в помощь всем. Но мой физкультпривет писателю. Писатель (он поэт), несносных наблюдений виртуоз, сквозь окна видит бледный лес берез, вникая в смысл житейских передряг, причуд, коллизий. Вроде бы пустяк по имени хандра, и во врачах нет надобности, но и в мелочах видна утечка жизни. Невзначай он адрес свой забудет или чай на рукопись прольет, то вообще купает галстук бархатный в борще. Смех, да и только. Выпал первый снег. На улице какой-то человек, срывая голос, битых два часа отчитывал нашкодившего пса.
        Писатель принимается писать. Давно ль он умудрился променять объем на вакуум, проточный звук - на паузу? Жизнь валится из рук безделкою, безделицею в щель, внезапно перейдя в разряд вещей еще душемутительных, уже музейных, как то: баночка драже с истекшим сроком годности, альбом колониальных марок в голубом налете пыли, шелковый шнурок…
        В романе Достоевского “Игрок” описан странный случай. Гувернер влюбился не на шутку, но позор безденежья преследует его. Добро бы лишь его, но существо небесное, предмет любви - и та наделала долгов. О, нищета! Спасая положенье, наш герой сперва, как Германн, вчуже за игрой в рулетку наблюдал, но вот и он выигрывает сдуру миллион. Итак, женитьба? - Дудки! Грозный пыл объемлет бедолагу. Он забыл про барышню, ему предрешено в испарине толкаться в казино. Лишения, долги, потом тюрьма. “Ужели я тогда сошел с ума?” - себя и опечаленных друзей резонно вопрошает Алексей Иванович. А на кого пенять?
        Давно ль мы умудрились променять простосердечье, женскую любовь на эти пять похабных рифм: свекровь, кровь, бровь, морковь и вновь! И вновь поэт включает за полночь настольный свет, по комнате описывает круг. Тошнехонько, и нужен верный друг. Таким была бы проза. Дай-то Бог.
        На весь поселок брешет кабысдох. Поэт глядит в холодное окно. Гармония, как это ни смешно, вот цель его, точнее, идеал. Что выиграл он, что он проиграл? Но это разве в картах и лото есть выигрыш и проигрыш. Ни то изящные материи, ни се. Скорее розыгрыш. И это все? Еще не все. Ценить свою беду, найти вверху любимую звезду, испарину труда стереть со лба и сообщить кому-то: “Не судьба”.
        1982

* * *

        “Расцветали яблони и груши”, -
        Звонко пела в кухне Линда Браун.
        Я хлебал портвейн, развесив уши.
        Это время было бравым.
        Я тогда рассчитывал на счастье,
        И поэтому всерьез
        Я воспринимал свои несчастья -
        Помню, было много слез.
        Разные истории бывали.
        Но теперь иная полоса
        На полуподвальном карнавале:
        Пауза, повисли паруса.
        Больше мне не баловаться чачей,
        Сдуру не шокировать народ.
        Молодость, она не хер собачий,
        Вспоминаешь - оторопь берет.
        В тихий час заката под сиренью
        На зеленой лавочке сижу.
        Бормочу свои стихотворенья,
        Воровскую стройку сторожу.
        Под сиренью в тихий час заката
        Бьют, срывая голос, соловьи.
        Капает по капельке зарплата,
        Денежки дурацкие мои.
        Не жалею, не зову, не плачу,
        Не кричу, не требую суда.
        Потому что так и не иначе
        Жизнь сложилась раз и навсегда.

        1981

* * *

        Дай бог памяти вспомнить работы мои,
        Дать отчет обстоятельный в очерке сжатом.
        Перво-наперво следует лагерь МЭИ,
        Я работал тогда пионерским вожатым.
        Там стояли два Ленина: бодрый старик
        И угрюмый бутуз серебристого цвета.
        По утрам раздавался воинственный крик
        “Будь готов”, отражаясь у стен сельсовета.
        Было много других серебристых химер -
        Знаменосцы, горнисты, скульптура лосихи.
        У забора трудился живой пионер,
        Утоляя вручную любовь к поварихе.
        Жизнерадостный труд мой расцвел колесом
        Обозрения с видом от Омска до Оша.
        Хватишь лишку и Симонову в унисон
        Знай бубнишь помаленьку: “Ты помнишь, Алеша?”
        Гадом буду, в столичный театр загляну,
        Где примерно полгода за скромную плату
        Мы кадили актрисам, роняя слюну,
        И катали на фурке тяжелого Плятта.
        Верный лозунгу молодости “Будь готов!”,
        Я готовился к зрелости неутомимо.
        Вот и стал я в неполные тридцать годов
        Очарованным странником с пачки “Памира”.
        На реке Иртыше говорила резня.
        На реке Сырдарье говорили о чуде.
        Подвозили, кормили, поили меня
        Окаянные ожесточенные люди.
        Научился я древней науке вранья,
        Разучился спросить о погоде без мата.
        Мельтешит предо мной одиссея моя
        Кинолентою шосткинского комбината.
        Ничего, ничего, ничего не боюсь,
        Разве только ленивых убийц в полумасках.
        Отшучусь как-нибудь, как-нибудь отсижусь
        С Божьей помощью в придурковатых подпасках.
        В настоящее время я числюсь при СУ -
        206 под началом Н. В. Соткилавы.
        Раз в три дня караульную службу несу,
        Шельмоватый кавказец содержит ораву
        Очарованных странников. Форменный зоомузей посетителям на удивленье:
        Величанский, Сопровский, Гандлевский, Шаззо -
        Часовые строительного управленья.
        Разговоры опасные, дождь проливной,
        Запрещенные книжки, окурки в жестянке.
        Стало быть, продолжается диспут ночной
        Чернокнижников Кракова и Саламанки.
        Здесь бы мне и осесть, да шалят тормоза.
        Ближе к лету уйду, и в минуту ухода
        Жизнь моя улыбнется, закроет глаза
        И откроет их медленно снова - свобода.
        Как впервые, когда рассчитался в МЭИ,
        Сдал казенное кладовщику дяде Васе,
        Уложил в чемодан причиндалы свои,
        Встал ни свет ни заря и пошел восвояси.
        Дети спали. Физорг починял силомер.
        Повариха дремала в объятьях завхоза.
        До свидания, лагерь. Прощай, пионер,
        Торопливо глотающий крупные слезы.

        1981

* * *

        Рабочий, медик ли, прораб ли -
        Одним недугом сражены -
        Идут простые, словно грабли,
        России хмурые сыны.
        В ларьке чудовищная баба
        Дает “Молдавского” прорабу
        Смиряя свистопляску рук,
        Он выпил, скорчился - и вдруг
        Над табором советской власти
        Легко взмывает и летит,
        Печальным демоном глядит
        И алчет африканской страсти.
        Есть, правда, трезвенники, но
        Они, как правило, говно.
        Алкоголизм, хоть имя дико,
        Но мне ласкает слух оно.
        Мы все от мала до велика
        Лакали разное вино.
        Оно прелестную свободу
        Сулит великому народу.
        И я, задумчивый поэт,
        Прилежно целых девять лет
        От одиночества и злости
        Искал спасения в вине,
        До той поры, когда ко мне
        Наведываться стали в гости
        Вампиры в рыбьей чешуе
        И чертенята на свинье.
        Прощай, хранительница дружбы
        И саботажница любви!
        Благодарю тебя за службу
        Да и за пакости твои.
        Я ль за тобой не волочился,
        Сходился, ссорился, лечился
        И вылечился наконец.
        Веди другого под венец
        (Молодоженам честь и место),
        Форси в стеклянном пиджаке.
        Последний раз к твоей руке
        Прильну, стыдливая невеста [1] ,
        Всплакну и брошу на шарап.
        Будь с ней поласковей, прораб.

        1979

* * *

        Вот наша улица, допустим,
        Орджоникидзержинского,
        Родня советским захолустьям,
        Но это все-таки Москва.
        Вдали топорщатся массивы
        Промышленности некрасивой -
        Каркасы, трубы, корпуса
        Настырно лезут в небеса.
        Как видишь, нет примет особых:
        Аптека, очередь, фонарь
        Под глазом бабы. Всюду гарь.
        Рабочие в пунцовых робах
        Дорогу много лет подряд
        Мостят, ломают, матерят.
        Вот автор данного шедевра,
        Вдыхая липы и бензин,
        Четырнадцать порожних евро-
        бутылок тащит в магазин.
        Вот женщина немолодая,
        Хорошая, почти святая,
        Из детской лейки на цветы
        Побрызгала и с высоты
        Балкона смотрит на дорогу.
        На кухне булькает обед,
        В квартирах вспыхивает свет.
        Ее обманывали много
        Родня, любовники, мужья.
        Сегодня очередь моя.
        Мы здесь росли и превратились
        В угрюмых дядь и глупых теть.
        Скучали, малость развратились -
        Вот наша улица, Господь.
        Здесь с окуджававской пластинкой,
        Староарбатскою грустинкой
        Годами прячут шиш в карман,
        Испепеляют, как древлян,
        Свои дурацкие надежды.
        С детьми играют в города -
        Чита, Сучан, Караганда.
        Ветшают лица и одежды.
        Бездельничают рыбаки
        У мертвой Яузы-реки.
        Такая вот Йокнапатофа
        Доигрывает в спортлото
        Последний тур (а до потопа
        Рукой подать), гадает, кто
        Всему виною - Пушкин, что ли?
        Мы сдали на пять в этой школе
        Науку страха и стыда.
        Жизнь кончится - и навсегда
        Умолкнут брань и пересуды
        Под небом старого двора.
        Но знала чертова дыра
        Родство сиротства - мы отсюда.
        Так по родимому пятну
        Детей искали в старину.

        1980

* * *

        Чикиликанье галок в осеннем дворе
        И трезвон перемены в тринадцатой школе.
        Росчерк ТУ-104 на чистой заре
        И клеймо на скамье “Хабибулин + Оля”.
        Если б я был не я, а другой человек,
        Я бы там вечерами слонялся доныне.
        Все в разъезде. Ремонт. Ожидается снег -
        Вот такое кино мне смотреть на чужбине.
        Здесь помойные кошки какую-то дрянь
        С вожделением делят, такие-сякие.
        Вот сейчас он, должно быть, закурит, и впрямь
        Не спеша закурил, я курил бы другие.
        Хороша наша жизнь - напоит допьяна,
        Карамелью снабдит, удивит каруселью,
        Шаловлива, глумлива, гневлива, шумна -
        Отшумит, не оставив рубля на похмелье…
        Если так, перед тем, как уйти под откос,
        Пробеги-ка рукой по знакомым октавам,
        Наиграй мне по памяти этот наркоз,
        Спой дворовую песню с припевом картавым.
        Спой, сыграй, расскажи о казенной Москве,
        Где пускают метро в половине шестого,
        Зачинают детей в госпитальной траве,
        Троекратно целуют на Пасху Христову.
        Если б я был не я, я бы там произнес
        Интересную речь на арене заката.
        Вот такое кино мне смотреть на износ
        Много лет. Разве это плохая расплата?
        Хабибулин выглядывает из окна
        Поделиться избыточным опытом, крикнуть -
        Спору нет, память мучает, но и она
        Умирает - и к этому можно привыкнуть.

        1981

* * *

        Молодость ходит со смертью в обнимку,
        Ловит ушанкой небесную дымку,
        Мышцу сердечную рвет впопыхах.
        Взрослая жизнь кое-как научилась
        Нервы беречь, говорить наловчилась
        Прямолинейною прозой в стихах.
        Осенью восьмидесятого года
        В окна купейные сквозь непогоду
        Мы обернулись на Курский вокзал.
        Это мы ехали к Черному морю.
        Хам проводник громыхал в коридоре,
        Матом ругался, курить запрещал.
        Белгород ночью, а поутру Харьков.
        Просишь для сердца беды, а накаркав,
        Локти кусаешь, огромной страной
        Странствуешь, в четверть дыхания дышишь,
        Спишь, цепенеешь, спросонок расслышишь -
        Ухает в дамбу метровой волной.
        Фото на память. Курортные позы.
        В окнах веранды красуются розы.
        Слева за дверью белеет кровать.
        Снег очертил разноцветные горы.
        Фрукты колотятся оземь, и впору
        Плакать и честное слово давать.
        В четырехзначном году, умирая
        В городе N , барахло разбирая,
        Выроню случаем и на ходу
        Гляну - о Господи, в Новом Афоне
        Оля, Лаура, Кенжеев на фоне
        Зелени в восьмидесятом году.

        1981

* * *

        О. Е.

        Ливень лил в Батуми. Лужи были выше
        Щиколоток. Стоя под карнизом крыши,
        Дух переводили, а до крыши самой
        Особняк пиликал оркестровой ямой.
        Гаммы, полонезы, польки, баркаролы.
        Маленькие классы музыкальной школы.
        Черни, Гречанинов, Гедике и Глинка.
        Маленькая школа сразу возле рынка.
        Скрипка-невеличка, а рояль огромный,
        Но еще огромней тот орган загробный.
        Глупо огорчаться, это лишь такая
        Выдумка, забава, музыка простая.
        Звуки пропадали в пресноводном шуме,
        Гомоне и плеске. Ливень лил в Батуми.
        Выбежали стайкой, по соседству встали
        Дети-вундеркинды, лопотали, ждали
        Малого просвета. Вскоре посветлело,
        И тогда Арчилы, Гиви и Натэлы
        Дунули по лужам, улицам, бульварам.
        В городе Батуми вровень с тротуаром
        Колебалось море, и качался важный
        “Адмирал Нахимов” с дом пятиэтажный.
        Полно убиваться, есть такое мненье,
        Будто эти страсти, грусти, треволненья -
        Выдумка, причуда, простенькая полька
        Для начальной школы, музыка - и только.

        1981

* * *

        Светало поздно. Одеяло
        Сползало на пол. Сизый свет
        Сквозь жалюзи мало-помалу
        Скользил с предмета на предмет.
        По мере шаткого скольженья,
        Раздваивая светотень,
        Луч бил наискосок в “Оленью
        Охоту”. Трепетный олень
        Летел стремглав. Охотник пылкий
        Облокотился на приклад.
        Свет трогал тусклые бутылки
        И лиловатый виноград
        Вчерашней трапезы, колоду
        Игральных карт и кожуру
        Граната, в зеркале комода
        Чертил зигзаги. По двору
        Плыл пьяный запах - гнали чачу.
        Индюк барахтался в пыли.
        Пошли слоняться наудачу,
        Куда глаза глядят пошли.
        Вскарабкайся на холм соседний,
        Увидишь с этой высоты,
        Что ночью первый снег осенний
        Одел далекие хребты.
        На пасмурном булыжном пляже
        Откроешь пачку сигарет.
        Есть в этом мусорном пейзаже
        Какой-то тягостный секрет.
        Газета, сломанные грабли,
        Заржавленные якоря.
        Позеленели и озябли
        Косые волны октября.
        Наверняка по краю шири
        Вдоль горизонта серых вод
        Пройдет без четверти четыре
        Экскурсионный теплоход
        Сухум - Батум с заходом в Поти.
        Он служит много лет подряд,
        И чайки в бреющем полете
        Над ним горланят и парят.
        Я плавал этим теплоходом.
        Он переполнен, даже трюм
        Битком набит курортным сбродом -
        Попойка, сутолока, шум.
        Там нарасхват плохое пиво,
        Диск “Бони М”, духи “Кармен”.
        На верхней палубе лениво
        Господствует нацмен-бармен.
        Он “чита-брита” напевает,
        Глаза блудливые косит,
        Он наливает, как играет,
        Над головой его висит
        Генералиссимус, а рядом
        В овальной рамке из фольги,
        Синея вышколенным взглядом,
        С немецкой розовой ноги
        Красавица капрон спускает.
        Поют и пьют на все лады,
        А за винтом, шипя, сверкает
        Живая изморозь воды.
        Сойди с двенадцати ступенек
        За багажом в похмельный трюм.
        Печали много, мало денег -
        В иллюминаторе Батум.
        На пристани, дыша сивухой,
        Поможет в поисках жилья
        Железнозубая старуха -
        Такою будет смерть моя…
        Давай вставай, пошли без цели
        Сквозь ежевику пустыря.
        Озябли и позеленели
        Косые волны октября.
        Включали свет, темнело рано.
        Мой незадачливый стрелок
        Дремал над спинкою дивана,
        Олень летел, не чуя ног.
        Вот так и жить. Тянуть боржоми.
        Махнуть рукой на календарь.
        Все в участи приемлю, кроме…
        Но это, как писали встарь,
        Предмет особого рассказа.
        Мне снится тихое село
        Неподалеку от Кавказа.
        Доселе в памяти светло.

        1980

* * *

        Зверинец коммунальный вымер.
        Но в семь утра на кухню в бигуди
        Выходит тетя Женя и Владимир
        Иванович с русалкой на груди.
        Почесывая рыжие подмышки,
        Вития замороченной жене
        Отцеживает свысока излишки
        Премудрости газетной. В стороне
        Спросонья чистит мелкую картошку
        Океанолог Эрик Ажажа -
        Он только из Борнео.
        Понемножку
        Многоголосый гомон этажа
        Восходит к поднебесью, чтобы через
        Лет двадцать разродиться наконец,
        Заполонить мне музыкою череп
        И сердце озадачить.
        Мой отец,
        Железом завалив полкоридора,
        Мне чинит двухколесный в том углу,
        Где тримушки рассеянного Тера
        Шуршали всю ангину. На полу -
        Ключи, колеса, гайки. Это было,
        Поэтому мне мило даже мыло
        С налипшим волосом…
        У нас всего
        В избытке: фальши, сплетен, древесины,
        Разлуки, канцтоваров. Много хуже
        Со счастьем, вроде проще апельсина,
        Ан нет его. Есть мненье, что его
        Нет вообще, ах, вот оно в чем дело!..
        Давай живи, смотри не умирай.
        Распахнут настежь том прекрасной прозы,
        Вовеки не написанной тобой.
        Толпою придорожные березы
        Бегут и опрокинутой толпой
        Стремглав уходят в зеркало вагона.
        С утра в ушах стоит галдеж ворон.
        С локомотивом мокрая ворона
        Тягается, и головной вагон
        Теряется в неведомых пределах.
        Дожить до оглавления, до белых
        Мух осени.
        В начале букваря
        Отец бежит вдоль изгороди сада
        Вслед за велосипедом, чтобы чадо
        Не сверзилось на гравий пустыря.
        Сдается мне, я старюсь. Попугаев
        И без меня хватает. Стыдно мне
        Мусолить малолетство, пусть Катаев,
        Засахаренный в старческой слюне,
        Сюсюкает. Дались мне эти черти
        С ободранных обоев или слизни
        На дачном частоколе, но гудит
        Там, за спиной, такая пропасть смерти,
        Которая посередине жизни
        Уже в глаза внимательно глядит.

        1981

* * *

        В начале декабря, когда природе снится
        Осенний ледоход, кунсткамера зимы,
        Мне в голову пришло немного полечиться
        В больнице № 3, что около тюрьмы.
        Больные всех сортов - нас было девяносто, -
        Канканом вещих снов изрядно смущены,
        Бродили парами в пижамах не по росту
        Овальным двориком Матросской Тишины.
        И день-деньской этаж толкался, точно рынок.
        Подъем, прогулка, сон, мытье полов, отбой.
        Я помню тихий холл, аквариум без рыбок -
        Сор памяти моей не вымести метлой.
        Больничный ветеран учил меня, невежду,
        Железкой отворять запоры изнутри.
        С тех пор я уходил в бега, добыв одежду,
        Но возвращался спать в больницу № 3.
        Вот повод для стихов с туманной подоплекой.
        О жизни взаперти, шлифующей ключи
        От собственной тюрьмы. О жизни, одинокой
        Вне собственной тюрьмы… Учитель, не учи.
        Бог с этой мудростью, мой призрачный читатель!
        Скорбь тайную мою вовеки не сведу
        За здорово живешь под общий знаменатель
        Игривый общих мест. Я прыгал на ходу
        В трамвай. Шел мокрый снег. Сограждане качали
        Трамвайные права. Вверху на все лады
        Невидимый тапер на дедовском рояле
        Озвучивал кино надежды и нужды.
        Так что же: звукоряд, который еле слышу,
        Традиционный бред поэтов и калек
        Или аттракцион - бегут ручные мыши
        В игрушечный вагон - и валит серый снег?
        Печальный был декабрь. Куда я ни стучался
        С предчувствием моим, мне верили с трудом.
        Да будет ли конец? - роптала кровь. Кончался
        Мой бедный карнавал. Пора и в желтый дом.
        Когда я засыпал, больничная палата
        Впускала снегопад, оцепенелый лес,
        Вокзал в провинции, окружность циферблата -
        Смеркается. Мне ждать, а времени в обрез.

        1982

* * *

        Еще далеко мне до патриарха,
        Еще не время, заявляясь в гости,
        Пугать подростков выморочным басом:
        “Давно ль я на руках тебя носил?!”
        Но в целом траектория движенья,
        Берущего начало у дверей
        Роддома имени Грауэрмана,
        Сквозь анфиладу прочих помещений,
        Которые впотьмах я проходил,
        Нашаривая тайный выключатель,
        Чтоб светом озарить свое хозяйство,
        Становится ясна.
        Вот мое детство
        Размахивает музыкальной папкой,
        В пинг-понг играет отрочество, юность
        Витийствует, а молодость моя,
        Любимая, как детство, потеряла
        Счет легким километрам дивных странствий.
        Вот годы, прожитые в четырех
        Стенах московского алкоголизма.
        Сидели, пили, пели хоровую -
        Река, разлука, мать сыра земля.
        Но ты зеваешь: “Мол, у этой песни
        Припев какой-то скучный…” - Почему?
        Совсем не скучный, он традиционный.
        Вдоль вереницы зданий станционных
        С дурашливым щенком на поводке
        Под зонтиком в пальто демисезонных
        Мы вышли наконец к Москва-реке.
        Вот здесь и поживем. Совсем пустая
        Профессорская дача в шесть окон.
        Крапивница, капризно приседая,
        Пропархивает наискось балкон.
        А завтра из ведра возле колодца
        Уже оцепенелая вода
        Обрушится к ногам и обернется
        Цилиндром изумительного льда.
        А послезавтра изгородь, дрова,
        Террасу заштрихует дождик частый.
        Под старым рукомойником трава
        Заляпана зубною пастой.
        Нет-нет да и проглянет синева,
        И песня не кончается.
        В припеве
        Мы движемся к суровой переправе.
        Смеркается. Сквозит, как на плацу.
        Взмывают чайки с оголенной суши.
        Живая речь уходит в хрипотцу
        Грамзаписи. Щенок развесил уши -
        His master ’ s voice .
        Беда не велика.
        Поговорим, покурим, выпьем чаю.
        Пора ложиться. Мне наверняка
        Опять приснится хмурая, большая,
        Наверное, великая река.

        1980
        IV
* * *

        Самосуд неожиданной зрелости,
        Это зрелище средней руки
        Лишено общепризнанной прелести -
        Выйти на берег тихой реки,
        Рефлектируя в рифму. Молчание
        Речь мою караулит давно.
        Бархударов, Крючков и компания -
        Разве это нам свыше дано!
        Есть обычай у русской поэзии
        С отвращением бить зеркала
        Или прятать кухонное лезвие
        В ящик письменного стола.
        Дядя в шляпе, испачканной голубем,
        Отразился в трофейном трюмо.
        Не мори меня творческим голодом,
        Так оно получилось само.
        Было вроде кораблика, ялика,
        Воробья на пустом гамаке.
        Это облако? Нет, это яблоко.
        Это азбука в женской руке.
        Это азбучной нежности навыки,
        Скрип уключин по дачным прудам.
        Лижет ссадину, просится на руки -
        Я тебя никому не отдам!
        Стало барщиной, ревностью, мукою,
        Расплескался по капле мотив.
        Всухомятку мычу и мяукаю,
        Пятернями башку обхватив.
        Для чего мне досталась в наследие
        Чья-то маска с двусмысленным ртом,
        Одноактовой жизни трагедия,
        Диалог резонера с шутом?
        Для чего, моя музыка зыбкая,
        Объясни мне, когда я умру,
        Ты сидела с недоброй улыбкою
        На одном бесконечном пиру
        И морочила сонного отрока,
        Скатерть праздничную теребя?
        Это яблоко? Нет, это облако.
        И пощады не жду от тебя.

        1982

* * *

        А. Сопровскому

        …To весь готов сойти на нет В революцьонной воле.
        Б. Пастернак

        Когда, раздвинув острием поленья,
        Наружу выйдет лезвие огня
        И наваждение стихосложенья
        Издалека накатит на меня;
        Когда двуглавым пламенным сугробом
        Эльбрус (а я там был) уходит ввысь
        И ты впустую борешься с ознобом
        И сам себе советуешь “очнись”;
        Когда мое призванье вне закона,
        А в зеркале - вина и седина,
        Но под рукой, как и во время оно,
        Романы Стивенсона и Дюма;
        Когда по радио в урочную минуту
        Сквозь пение лимитчиц, лязг и гам
        Передают, что выпало кому-то
        Семь лет и пять в придачу по рогам, -
        Я вспоминаю лепет Пастернака.
        Куда ты завела нас, болтовня?
        И чертыхаюсь, и пугаюсь мрака,
        И говорю упрямо: “Чур меня!”
        “Ты царь”, - цитирую. Вольно поэту
        Над вымыслом возлюбленным корпеть,
        Благоговеть, бродя по белу свету,
        Владимира Буковского воспеть.

        1984

* * *

        Есть в растительной жизни поэта
        Злополучный период, когда
        Он дичится небесного света
        И боится людского суда.
        И со дна городского колодца,
        Сизарям рассыпая пшено,
        Он ужасною клятвой клянется
        Расквитаться при случае, но,
        Слава богу, на дачной веранде,
        Где жасмин до руки достает,
        У припадочной скрипки Вивальди
        Мы учились полету - и вот
        Пустота высоту набирает,
        И душа с высоты пустоты
        Наземь падает и обмирает,
        Но касаются локтя цветы…
        Ничего-то мы толком не знаем,
        Труса празднуем, горькую пьем,
        От волнения спички ломаем
        И посуду по слабости бьем,
        Обязуемся резать без лести
        Правду-матку как есть напрямик.
        Но стихи не орудие мести,
        А серебряной чести родник.

        1983

* * *

        Стоит одиноко на севере диком
        Писатель с обросшею шеей и тиком
        Щеки, собирается выть.
        Один-одинешенек он на дорогу
        Выходит, внимают окраины Богу,
        Беседуют звезды; кавычки закрыть.

        1994
        Элегия
        Мне холодно. Прозрачная весна…
        О. Мандельштам

        Апреля цирковая музыка -
        Трамваи, саксофон, вороны -
        Накроет кладбище Миусское
        Запанибрата с похоронной.
        Был или нет я здесь по случаю,
        Рифмуя на живую нитку?
        И вот доселе сердце мучаю,
        Все пригодилось недобитку.
        И разом вспомнишь, как там дышится,
        Какая слышится там гамма.
        И синий с предисловьем Дымшица
        Выходит томик Мандельштама.
        Как раз и молодость кончается,
        Гербарный василек в тетради.
        Кто в США, кто в Коми мается,
        Как некогда сказал Саади.
        А ты живешь свою подробную,
        Теряешь совесть, ждешь трамвая
        И речи слушаешь надгробные,
        Шарф подбородком уминая.
        Когда задаром - тем и дорого -
        С экзальтированным протестом
        Трубит саксофонист из города
        Неаполя. Видать, проездом.

        1985

* * *

        Б. К.

        Мое почтение. Есть в пасмурной отчизне
        Таможенный обряд, и он тебе знаком:
        Как будто гасят свет - и человек при жизни
        Уходит в темноту лицом и пиджаком.
        Кенжеев, не хандри. Тебя-то неуместно
        Учить тому-сему или стращать Кремлем.
        Терпи. В Америке, насколько мне известно,
        Свобода и овцу рифмуют с кораблем.
        Я сам не весельчак. Намедни нанял дачу,
        Уже двухкомнатную, в складчину с попом.
        Артачусь с пьяных глаз, с похмелья горько плачу,
        Откладывая жить на вечное потом.
        Чего б вам пожелать реального? Во-первых,
        Здоровья. Вылезай из насморков своих,
        Питайся трижды в день, не забывай о нервах
        Красавицы жены, пей в меру. Во-вторых,
        Расти детеныша, не бей ремнем до срока,
        Сноси безропотно пеленки, нищету,
        Пренебрежение. Купи брошюру Спока,
        Читай ее себе, Лауре и коту.
        За окнами октябрь. Вокруг приметы быта:
        Будильник, шифоньер, в кастрюле пять яиц.
        На письменном столе лежит “Бхагаватгита” -
        За месяц я прочел четырнадцать страниц.
        Там есть один мотив: сердечная тревога
        Боится творчества и ладит с суетой.
        Для счастья нужен мир - казалось бы, немного.
        Но если мира нет, то счастье - звук пустой.
        Поэтому твори. Немало причинила
        Жизнь всякого, да мы и сами хороши.
        Но были же любовь и бледные чернила
        Карельской заводи… Пожалуйста, пиши
        С оказией и без. Целуй семейство пылко.
        Быть может, в будущем - далеко-далеко
        Сойдемся запросто, откупорим бутылку -
        Два старых болтуна, но дышится легко.

        1982

* * *

        Растроганно прислушиваться к лаю,
        Чириканью и кваканью, когда
        В саду горит прекрасная звезда,
        Названия которой я не знаю.
        Смотреть, стирая робу, как вода
        Наматывает водоросль на сваю,
        По отмели рассеивает стаю
        Мальков и раздувает невода.
        Грядущей жизнью, прошлой, настоящей,
        Неярко озарен любой пустяк -
        Порхающий, желтеющий, журчащий, -
        Любую ерунду берешь на веру.
        Не надрывай мне сердце, я и так
        С годами стал чувствителен не в меру.

        1986

* * *

        Ай да сирень в этом мае! Выпуклокрупные гроздья
        Валят плетни в деревнях, а на Бульварном кольце
        Тронут лицо в темноте - душемутительный запах.
        Сердце рукою сдави, восвояси иди, как слепой.
        Здесь на бульварах впервой
        повстречался мне голый дошкольник,
        Лучник с лукавым лицом; изрядно стреляет малец!
        Много воды утекло. Старая только заноза
        В мякоти чудом цела. Думаю, это пройдет.
        Поутру здесь я сидел нога на ногу гордо у входа
        В мрачную пропасть метро с ветвью сирени в руках.
        Кольца пускал из ноздрей, пил в час пик газировку,
        Улыбнулся и рек согражданам в сердце своем:
        “Дурни, куда вы толпой? Олухи, мне девятнадцать.
        Сроду нигде не служил, не собираюсь и впредь.
        Знаете тайну мою? Моей вы не знаете тайны:
        Ночь я провел у Лаисы. Виктор Зоилыч рогат”.

        1984

* * *

        Весной, проездом, в городе чужом,
        В урочный час - расхожая морока.
        Как водоросль громадная во мгле,
        Шевелится пирамидальный тополь.
        Мое почтение, приятель, мне
        Сдается, издавна один и тот же
        Высокий призрак в молодой листве
        В часы свиданий бодрствовал поодаль.
        И ночь везде была одна и та же:
        Окраина, коробки новостроек,
        Цикада, крупный изумруд такси,
        Окно в хитросплетеньях винограда,
        Свет пыльной голой лампочки над дверью.
        Однако перемены налицо,
        То бишь приметы опыта. Недаром
        Кислоты, соли, щелочь в Н 2 О
        Были добавлены.
        Наклей на колбу
        Ярлык с адамовою головой
        И с глаз долой. Но тополь принимает
        Всерьез командировочные страсти.
        Кого мы ждем? С какого этажа
        Странноприимной памяти в круг света
        Сейчас сойдет сестра апрельской ночи?
        Красавица ли за сорок с лицом
        Таким, что совесть оторопевает,
        Дитя ли вздорное - в карманах руки,
        Разбойничья улыбка на губах, -
        Кто б ни была ты, ангел мой, врасплох
        Застигнут будет старый лицедей -
        Напрасен шепот тополя-суфлера!
        Ну дай же верности невесть чему
        Торжественную клятву, трудно, что ли?
        Патетики не бойся, помяни
        Честь, поднебесье, гробовую доску.
        А нет - закрой глаза, чтобы в ночном
        Пустом дворе воскресло невредимым
        Все то, что было деревом, окном,
        Огнем, а стало дымом, дымом, дымом…

        1985

* * *

        Мне тридцать, а тебе семнадцать лет.
        Наверное, такой была Лаура,
        Которой (сразу видно не поэт)
        Нотации читал поклонник хмурый.
        Свиданий через ночь в помине нет.
        Но чудом помню аббревиатуру
        На вывеске, люминесцентный свет,
        Шлагбаум, доски, арматуру.
        Был месяц май, и ливень бил по жести
        Карнизов и железу гаражей.
        Нет, жизнь прекрасна, что ни говорите.
        Ты замолчала на любимом месте,
        На том, где сторожа кричат в Мадриде,
        Я сам из поколенья сторожей.

        1986
        Два романса
        I.
        Самолеты летят в Симферополь,
        И в Батуми, и в Адлер, и весь
        Месяц май пахнет горечью тополь,
        Вызывая сердечную резь.
        Кто-то замки воздушные строит,
        А в Сокольниках бьют соловьи.
        В эту пору, как правило, ноет
        Несмертельная рана любви.
        Зря я гладил себя против шерсти -
        Шум идет по ветвям молодым,
        Это ветер моих путешествий,
        Треволнений моих побратим.
        Собирайся на скорую руку,
        Мужу тень наведи на плетень,
        Наплети про больную подругу,
        Кружева на головку надень.
        Хочешь, купим билеты до моря?
        Хочешь, брошу, мерзавец, семью
        И веревочкой старое горе,
        Мое лучшее горе завью?

        1987
        II.
        В Переделкине есть перекресток.
        На закате июльского дня
        Незадолго до вечной разлуки
        Ты в Москву провожала меня.
        Проводила и в спину глядела,
        Я и сам обернулся не раз.
        А когда я свернул к ресторану,
        Ты, по счастью, исчезла из глаз.
        Приезжай наконец, электричка!
        И уеду - была не была -
        В Сан-Франциско, Марсель, Йокогаму,
        Чтобы жалость с ума не свела.

        1992

* * *

        Памяти поэта

        И с мертвыми поэтами вести
        Из года в год ученую беседу;
        И в темноте по комнате бродить
        В исподнем, и клевать над книгой носом,
        И вспоминать со скверною улыбкой
        Сквозь дрему Лидию, Наталью, Анну;
        Глотать пилюли. У знакомых есть
        Неряшливо и жадно, дома - скупо;
        У зеркала себя не узнавать
        В облезлой обезьяне с мокрым ртом,
        Как из “Ромэна” правильный цыган
        Сородичем вокзальным озадачен.
        И опускаться, словно опускаться
        На дно зеленое, раскинув руки…
        Подумать только, осень. Облетай,
        Сад тления, роскошный лепрозорий!
        Структура мира, суть вещей, каркас
        Наглядны, говорят, об эту пору.
        Природа, как натурщица, стоит,
        Уйдя по щиколотки в сброшенное платье,
        Как гипсовая девушка с веслом
        У входа в лесопарк, а лесопарк
        Походит на рисунок карандашный.
        Вокруг пивной отпетая толпа
        Грешит бессмертием - так близко небо.
        Поверх щербатой кружки бросить взгляд
        На пьяниц, озерцо, аттракционы,
        Соседний столб фонарный, на котором
        Записка слабо бьется взад-вперед,
        Вверх-вниз, как тронутое тиком веко:
        “Пропал ирландский сеттер. Обещаем
        Нашедшему вознагражденье”. Адрес.
        Довольно. Прикрывая рукавом
        Лицо, уйти в аллею боковую.
        Жизнь вроде бы вполне разорена.
        Вот так, наверное, и умирают.
        Умри. Быть может, злую жизнь твою
        Еще окликнет добрый человек
        С какой-нибудь дурацкою привычкой:
        Грызть ногти или скатерть теребить,
        Самолюбивый, искренний, способный
        Отчаянный поступок совершить
        И тотчас обернуться, покраснев:
        Не вызвал ли он смеха диким шагом?
        Никто не засмеется.

        1984

* * *

        Устроиться на автобазу
        И петь про черный пистолет.
        К старухе матери ни разу
        Не заглянуть за десять лет.
        Проездом из Газлей на юге
        С канистры кислого вина
        Одной подруге из Калуги
        Заделать сдуру пацана.
        В рыгаловке рагу по средам,
        Горох с треской по четвергам.
        Божиться другу за обедом
        Впаять завгару по рогам.
        Преодолеть попутный гребень
        Тридцатилетия. Чем свет
        Возить “налево” лес и щебень
        И петь про черный пистолет.
        А не обломится халтура -
        Уснуть щекою на руле,
        Спросонья вспоминая хмуро
        Махаловку в Махачкале.

        1985

* * *

        Д. Пригову

        Отечество, предание, геройство…
        Бывало раньше, мчится скорый поезд -
        Пути разобраны по недосмотру.
        Похоже, катастрофа неизбежна,
        А там ведь люди. Входит пионер,
        Ступает на участок аварийный,
        Снимает красный галстук с тонкой шеи
        И яркой тканью машет. Машинист
        Выглядывает из локомотива
        И понимает: что-то здесь не так.
        Умело рычаги перебирает -
        И катастрофа предупреждена.
        Или другой пример. Несется скорый.
        Пути разобраны по недосмотру.
        Похоже, катастрофа неизбежна.
        А там ведь люди. Стрелочник-старик
        Выходит на участок аварийный,
        Складным ножом себе вскрывает вены,
        Горячей кровью тряпку обагряет
        И яркой тканью машет. Машинист
        Выглядывает из локомотива
        И понимает: что-то здесь не так.
        Умело рычаги перебирает -
        И катастрофа предупреждена.
        А в наше время, если едет поезд,
        Исправный путь лежит до горизонта.
        Условия на диво, знай учись,
        Или работай, или совмещай
        Работу с обучением заочным.
        Все изменилось. Вырос пионер.
        Слегка обрюзг, вполне остепенился,
        Начальником стал железнодорожным,
        На стрелочника старого орет,
        Грозится в ЛТП его упрятать.

        1983

* * *

        А. М.

        Что-нибудь о тюрьме и разлуке,
        Со слезою и пеной у рта.
        Кострома ли, Великие Луки -
        Но в застолье в чести Воркута.
        Это песни о том, как по справке
        Сын седым воротился домой.
        Пил у Нинки и плакал у Клавки -
        Ах ты, господи боже ты мой!
        Наша станция как на ладони.
        Шепелявит свое водосток.
        О разлуке поют на перроне.
        Хулиганов везут на восток.
        День-деньской колесят по отчизне
        Люди, хлеб, стратегический груз.
        Что-нибудь о загубленной жизни -
        У меня невзыскательный вкус.
        Выйди осенью в чистое поле,
        Ветром родины лоб остуди.
        Жаркой розой глоток алкоголя
        Разворачивается в груди.
        Кружит ночь из семейства вороньих.
        Расстояния свищут в кулак.
        Для отечества нет посторонних,
        Нет, и все тут, - и дышится так,
        Будто пасмурным утром проснулся,
        Загремели, баланду внесли, -
        От дурацких надежд отмахнулся,
        И в исподнем ведут, а вдали -
        Пруд, покрытый гусиною кожей,
        Семафор через силу горит,
        Сеет дождь, и небритый прохожий
        Сам с собой на ходу говорит.

        1984

* * *

        П. М.

        Поездка: автобус, безбожно кренясь,
        Пылит большаком, не езда, а мученье.
        Откуда? куда он? на Верхнюю Грязь?
        Из Лога? в Кресты? - не имеет значенья.
        Попутчики: дядя с двуручной пилой,
        Две тетки, подросток с улыбкой острожной,
        Изрядно поддавши мужик пожилой
        И в меру поддавши рабочий дорожный.
        Кто спит, кто с похмелья, кто навеселе.
        В проеме окна поднебесное поле.
        Здесь все - вплоть до Гундаревой на стекле -
        Смесь яви и сна и знакомо до боли.
        Встречь ветру прохожая тащит ведро
        Брусники и всякую всячину в торбе.
        Есть сходство с известной картиной Коро,
        Но больше знакомых деталей и скорби.
        Все это, родное само по себе,
        Тем втрое родней, что озвучено соло
        На третьей, обещанной грозной трубе,
        Той самой. И снова деревни и села.
        И надо б, как сказано, в горы бежать,
        Коль скоро вода от полыни прогоркла.
        Но наша округа - бескрайняя гладь,
        На сутки пути ни холма, ни пригорка.

        1987

* * *

        Е. Ф. Фадеевой

        Не сменить ли пластинку? Но родина снится опять.
        Отираясь от нечего делать в вокзальном народе,
        Жду своей электрички, поскольку намерен сажать
        То ли яблоню, то ли крыжовник. Сентябрь на исходе.
        Снится мне, что мне снится, как еду по длинной стране
        Приспособить какую-то важную доску к сараю.
        Перспектива из снов - сон во сне, сон во сне, сон во сне.
        И курю в огороде на корточках, время теряю.
        И по скверной дороге иду восвояси с шести
        Узаконенных соток на жалобный крик электрички.
        Вот ведь спички забыл, а вернешься - не будет пути,
        И стучусь наобум, чтобы вынесли - как его - спички.
        И чужая старуха выходит на низкий порог,
        И моргает, и шамкает, будто она виновата,
        Что в округе ненастье и нету проезжих дорог,
        А в субботу в Покровском у клуба сцепились ребята,
        В том, что я ошиваюсь на свете дурак дураком
        На осеннем ветру с незажженной своей сигаретой,
        Будто только она виновата и в том, и в другом,
        И во всем остальном, и в несчастиях родины этой.

        1987

* * *

        Косых Семен. В запое с Первомая.
        Сегодня вторник. Он глядит в окно,
        Дрожит и щурится, не понимая,
        Еще темно или уже темно.
        Я знаю умонастроенье это
        И сам, кружа по комнате тоски,
        Цитирую кого-то: “Больше света”,
        Со злостью наступая на шнурки.
        Когда я первые стихотворенья,
        Волнуясь, сочинял свои
        И от волнения и неуменья
        Все строчки начинал с союза “и”,
        Мне не хватило кликов лебединых,
        Ребячливости, пороха, огня,
        И тетя Муза в крашеных сединах
        Сверкнула фиксой, глядя на меня.
        И ахнул я: бывают же ошибки!
        Влюблен бездельник, но в кого влюблен!
        Концерт для струнных, чембало и скрипки,
        Увы, не воспоследует, Семен.
        И встречный ангел, шедший пустырями,
        Отверз мне, варвару, уста,
        И - высказался я.
        Но тем упрямей
        Склоняют своенравные лета
        К поруганной игре воображенья,
        К завещанной насмешке над толпой,
        К поэзии, прости за выраженье,
        Прочь от суровой прозы.
        Но тупой
        От опыта паду до анекдота.
        Ну скажем так: окончена работа.
        Супруг супруге накупил обнов,
        Врывается в квартиру, смотрит в оба,
        Распахивает дверцы гардероба,
        А там - Никулин, Вицин, Моргунов.

        1990

* * *

        Еврейским блюдом угощала.
        За антикварный стол сажала.
        На “вы” из принципа звала.
        Стелила спать на раскладушке.
        А после все-таки дала,
        Как сказано в одной частушке.
        В виду имея истеричек,
        Я, как Онегин, мог сложить
        Петра Великого из спичек
        И благосклонность заслужить.
        Чу! Гадкий лебедь встрепенулся.
        Я первой водкой поперхнулся,
        Впервые в рифму заикнулся,
        Или поплыть?
        Айда. Мы, что ли, не матросы?!
        Вот палуба и папиросы,
        Да и попутный поднялся.
        Вот Лорелея и Россия,
        Вот Лета. Есть еще вопросы?
        Но обознатушки какие,
        Чур, перепрятушки нельзя.

        1994

* * *

        Скрипит? А ты лоскут газеты
        Сложи в старательный квадрат
        И приспособь, чтоб дверца эта
        Не отворялась невпопад.
        Порхает в каменном колодце
        Невзрачный городской снежок.
        Все вроде бы, но остается
        Последний небольшой должок.
        Еще осталось человеку
        Припомнить все, чего он не,
        Дорогой, например, в аптеку
        В пульсирующей тишине.
        И, стоя под аптечной коброй,
        Взглянуть на ликованье зла
        Без зла, не потому что добрый,
        А потому что жизнь прошла.

        1993

* * *

        Памяти родителей

        Сначала мать, отец потом
        Вернулись в пятьдесят девятый
        И заново вселились в дом,
        В котором жили мы когда-то.
        Все встало на свои места.
        Как папиросный дым в трельяже,
        Растаяли неправота,
        Разлад, и правота, и даже
        Такая молодость моя -
        Мы будущего вновь не знаем.
        Отныне, мертвая семья,
        Твой быт и впрямь неприкасаем.
        Они совпали наконец
        С моею детскою любовью,
        Сначала мать, потом отец,
        Они подходят к изголовью
        Проститься на ночь и спешат
        Из детской в смежную, откуда
        Шум голосов, застольный чад,
        Звон рюмок, и, конечно, Мюда
        О чем-то спорит горячо.
        И я еще не вышел ростом,
        Чтобы под Мюдин гроб плечо
        Подставить наспех в девяностом.
        Лги, память, безмятежно лги:
        Нет очевидцев, я - последний.
        Убавь звучание пурги,
        Чтоб вольнодумец малолетний
        Мог (любознательный юнец!)
        С восторгом слышать через стену,
        Как хвалит мыслящий отец
        Многопартийную систему.

        1991

* * *

        Неудачник. Поляк и истерик,
        Он проводит бессонную ночь,
        Долго бреется, пялится в телик
        И насилует школьницу-дочь.
        В ванной зеркало и отраженье:
        Бледный, длинный, трясущийся, взяв
        Дамский бабкин на вооруженье,
        Собирается делать пиф-паф.
        И - осечка случается в ванной.
        А какое-то время спустя
        На артистку в Москву эта Анна
        Приезжает учиться, дитя.
        Сердцеед желторотый, сжимаю
        В кулаке огнестрельный сюрприз.
        Это символ? Я так понимаю?
        Пять? Зарядов? Вы льстите мне, мисс!
        А потом появляется Валя,
        Через месяц, как Оля ушла.
        А с течением времени Галя,
        Обронив десять шпилек, пришла.
        Расплевался с единственной Людой
        И в кромешный шагнул коридор,
        Громыхая пустою посудой.
        И ушел и иду до сих пор.
        Много нервов и лунного света,
        Вздора юного. Тошно мне, бес.
        Любо-дорого в зрелые лета
        Злиться, пить, не любить поэтесс.
        Подбивает иной Мефистофель,
        Озираясь на жизненный путь,
        С табурета наглядный картофель
        По-чапаевски властно смахнуть.
        Где? Когда? Из каких подворотен?
        На каком перекрестке любви
        Сильным ветром задул страх Господен?
        Вон она, твоя шляпа, лови!
        У кого это самое больше,
        Как бишь там, опереточный пан?
        Ангел, Аня, исчадие Польши,
        Веселит меня твой талисман.
        Я родился в год смерти Лолиты,
        И написано мне на роду
        Раз в году воскрешать деловито
        Наши шалости в адском саду.
        “Тусклый огнь”, шерстяные рейтузы,
        Вечный страх, что без стука войдут…
        Так и есть - заявляется Муза,
        Эта старая блядь тут как тут.

        1992

* * *

        Жене

        Все громко тикает. Под спичечные марши
        В одежде лечь поверх постельного белья.
        Ну-ну, без глупостей. Но чувство страха старше
        И долговечнее тебя, душа моя.
        На стуле в пепельнице теплится окурок,
        И в зимнем сумраке мерцают два ключа.
        Вот это смерть и есть, допрыгался, придурок?
        Жердь, круговерть и твердь -
        мученье рифмача…
        Нагая женщина тогда встает с постели,
        И через голову просторный балахон
        Наденет медленно, и обойдет без цели
        Жилище праздное, где память о плохом
        Или совсем плохом. Перед большой разлукой
        Обычай требует ненадолго присесть,
        Присядет и она, не проронив ни звука.
        Отцы, учители, вот это - ад и есть!
        В прозрачной темноте пройдет до самой двери,
        С порога бросит взгляд на жалкую кровать
        И пальцем странный сон на пыльном секретере
        Запишет, уходя, но слов не разобрать.

        1994

* * *

        Вот когда человек средних лет, багровея, шнурки
        Наконец-то завяжет, и с корточек встанет, помедля,
        И пойдет по делам по каким позабыл от тоски
        Вообще и конкретной тоски, это - зрелище не для
        Слабонервных. А я эту муку люблю, однолюб.
        Во дворах воробьев хороня, мы ее предвкушали,
        И - пожалуйста.
        “Стар я, - бормочет, - несчастлив и глуп.
        Вы читали меня в периодике?” Нет, не читали
        И читать не намерены. Каждый и сам умудрен
        Километрами шизофрении на страшном диване.
        Кто избавился, баловень, от роковых шестерен?
        (Поступь рока слышна у Набокова в каждом романе.)
        Раз в Тбилиси весной в ореоле своем голубом
        Знаменитость, покойная ныне, кумир киноведов,
        Приложением к лагерным россказням вынес альбом -
        Фотографии кровосмесителей и людоедов.
        На пол наискось выскользнул случаем с пыльных страниц
        Позитив в пол-ладони, окутанный в чудную дымку
        Простодушия, что ли, сияния из-под ресниц…
        - Мне здесь пять, - брякнул гений.
        Мы отдали должное снимку.
        Как тебе наше сборище, а, херувим на горшке?
        Люб тебе пожилой извращенец, косеющий с первой?
        Это было похлеще историй о тухлой кишке
        И о взломе мохнатого сейфа. Опять-таки нервы.
        В свете вышеизложенного, башковитый тростник,
        Вряд ли ты ошарашишь читателя своеобразьем
        И премудростью книжною. Что же касается книг,
        Человека воде уподобили, пролитой наземь,
        Во Второй Книге Царств. Он умрет, как у них повелось.
        Воробьи (да, те самые) сядут знакомцу на плечи.
        Если жизнь дар и вправду, о смысле не может быть речи.
        Разговор о Великом Авось.

        1991
        Стихотворения 1995 - 2012 гг.
* * *

        Как ангел, проклятый за сдержанность свою,
        Как полдень в сентябре - ни холодно, ни жарко,
        Таким я делаюсь, на том почти стою,
        И радости не рад, и жалости не жалко.
        Еще мерещится заката полоса,
        Невыразимая, как и при жизни было,
        И двух тургеневских подпасков голоса:
        - Да не училище - удилище, мудила!
        Еще - ах, боже ты мой - тянет отстрие
        Вечерний отствет дня от гамака к сараю;
        Вершка не дотянул, и ночь берет свое.
        Умру - полюбите, а то я вас не знаю…
        Подняться, выпрямиться, вздрогнуть, чтобы что:
        Сказать идите вон, уважьте, осчастливьте?
        Но полон дом гостей, на вешалке пальто.
        Гостей полным-полно, и все молчат, как в лифте.
        NN без лифчика и с нею сноб-юнец.
        Пострел из Зальцбурга и кто-то из Ростова.
        И птичка, и жучок, и травка, наконец,
        Такая трын-трава - и ничего другого.

        1995

* * *

        Когда я жил на этом свете,
        И этим воздухом дышал,
        И совершал поступки эти,
        Другие, нет, не совершал;
        Когда помалкивал и вякал,
        Мотал и запасался впрок,
        Храбрился, зубоскалил, плакал -
        И ничего не уберег;
        И вот теперь, когда я умер
        И превратился в вещество,
        Никто - ни Кьеркегор, ни Бубер -
        Не объяснит мне, для чего,
        С какой - не растолкуют - стати,
        И то сказать, с какой-такой
        Я жил и в собственной кровати
        Садился вдруг во тьме ночной…

        1995

* * *

        Есть горожанин на природе.
        Он взял неделю за свой счет
        И пастерначит в огороде
        И умиротворенья ждет.
        Семь дней прилежнее японца
        Он созерцает листопад,
        И блеск дождя, и бледность солнца,
        Застыв с лопатой между гряд.
        Люблю разуть глаза и плакать!
        Сад в ожидании конца
        Стоит в исподнем, бросив в слякоть
        Повязку черную с лица.
        Слышна дворняжек перепалка.
        Ползет букашка по руке.
        И не элегия - считалка
        Все вертится на языке.
        О том, как месяц из тумана
        Идет-бредет судить-рядить,
        Нож вынимает из кармана
        И говорит, кому водить.
        Об этом рано говорить.
        Об этом говорить не рано.

        1995

* * *

        “Пидарасы”, - сказал Хрущев.
        Был я смолоду не готов
        Осознать правоту Хрущева,
        Но, дожив до своих годов,
        Убедился, честное слово.
        Суета сует и обман,
        Словом, полный анжамбеман.
        Сунь два пальца в рот, сочинитель,
        Чтоб остались только азы:
        Мойдодыр, “жи-ши” через “и”,
        Потому что система - ниппель.
        Впору взять и лечь в лазарет,
        Где врачует речь логопед.
        Вдруг она и срастется в гипсе
        Прибаутки, мол, дул в дуду
        Хабибулин в х/б б/у -
        Все б/у Хрущев не ошибся.
        1995
* * *

        Найти охотника. Головоломка.
        Вся хитрость в том, что ясень или вяз,
        Ружье, ягдташ, тирольская шляпенка
        Сплошную образовывают вязь.
        Направь прилежно лампу на рисунок
        И угол зренья малость измени,
        Чтобы трофеи, ружьецо, подсумок
        Внезапно выступили из тени.
        Его на миг придумала бумага -
        Чуть-чуть безумец, несколько эстет,
        Преступник на свободе, симпатяга -
        Сходи на нет, теперь сходи на нет!
        И вновь рисунок, как впервой, неясен.
        Но было что-то - перестук колес
        Из пригорода, вяз, не помню, ясень -
        Безмерное, ослепшее от слез,
        Блистающее в поселковой луже,
        Под стариковский гомон воронья…
        И жизнь моя была б ничуть не хуже,
        Не будь она моя!
        1996

* * *

        Когда пришлют за мной небесных выводных…
        А. Сопровский

        Социализм, Москва, кинотеатр,
        Где мы с Сопровским молоды и пьяны.
        Свет гаснет, первый хроникальный кадр -
        Мажор с экрана.
        В Ханое - труд, в Софии - перепляс,
        Трус, мор и глад - в Нью-Йорке.
        А здесь последний свет погас -
        Сопровский, я и “три семерки”.
        Мы шли на импортный дурман,
        Помноженный на русский градус.
        Но мой дружок мертвецки пьян -
        Ему не в радость.
        Огромные закрытые глаза.
        Шпана во мраке шутки шутит.
        Давай-ка, пробуждайся, спать нельзя -
        Смотри, какую невидаль нам крутят:
        Слепой играет аккордеонист
        И с пулей в животе походкой шаткой
        Выходит, сквернословя, террорист
        Во двор, мощенный мощною брусчаткой.
        Неряха, вундеркинд, гордец,
        Исчадье книжной доблести и сплина,
        Ты - сеятель причин и следствий жнец,
        Но есть и на тебя причина.
        Будь начеку, отчисленный студент.
        Тебя, мой друг большеголовый,
        Берет на карандаш - я думал, мент,
        А вышло - ангел участковый.

        1997

* * *

        идет по улице изгой
        для пущей важности с серьгой
        впустую труженик позора
        стоял на перекрестке лет
        три цвета есть у светофора
        но голубого цвета нет
        а я живу себе покуда
        художником от слова худо
        брожу ль туда-сюда при этом
        сижу ль меж юношей с приветом
        никак к ней к смерти не привыкнешь
        все над каким-то златом чахнешь
        умрешь как миленький не пикнешь
        ну разве из приличья ахнешь
        умри себе как все ребята
        и к восхищению родни
        о местонахожденьи злата
        агонизируя сболтни

        1997

* * *

        Так любить - что в лицо не узнать,
        И проснуться от шума трамвая.
        Ты жена мне, сестра или мать,
        С кем я шел вдоль околицы рая?
        Слышишь, ходит по кругу гроза -
        Так и надо мне, так мне и надо!
        Видишь, вновь закрываю глаза,
        Увлекаемый в сторону ада.
        Заурядны приметы его:
        Есть завод, проходная, Кузьминки,
        Шум трамвая, но прежде всего -
        По утраченной жизни поминки.
        За столом причитанья и смех,
        И под утро не в жилу старшому
        Всех вести на обоссанный снег
        И уже добивать по-простому
        Оставайся со мной до конца,
        Улыбнись мне глазами сухими,
        Обернись, я не помню лица,
        Назови свое прежнее имя.

        1997

* * *

        Баратынский, Вяземский, Фет и проч.
        И валяй цитируй, когда не лень.
        Смерть - одни утверждают - сплошная ночь,
        А другие божатся, что Юрьев день.
        В настоящее время близка зима.
        В Новый год плесну себе коньячку.
        Пусть я в общем и целом - мешок дерьма,
        Мне еще не скучно хватить снежку
        Или встретиться с зеркалом: сколько лет,
        Сколько зим мы знакомы, питомец муз!
        Ну решайся, тебе уже много лет,
        А боишься выбрать даже арбуз.
        Семь ноль-ноль. Пробуждается в аккурат
        Трудодень, человекоконь гужевой.
        Каждый сам себе отопри свой ад,
        Словно дверцу шкафчика в душевой.

        1997

* * *

        Осенний снег упал в траву,
        И старшеклассница из Львова
        Читала первую строфу
        “Шестого чувства” Гумилева.
        А там и жизнь почти прошла,
        С той ночи, как я отнял руки,
        Когда ты с вызовом прочла
        Строку о женщине и муке.
        Пострел изрядно постарел,
        И школьница хватила лиха,
        И снег осенний запестрел,
        И снова стало тихо-тихо.
        С какою целью я живу,
        Кому нужны ее печали,
        Зачем поэта расстреляли
        И первый снег упал в траву?

        1997
        На смерть И. Б.

        Здесь когда-то ты жила, старшеклассницей была,
        А сравнительно недавно своевольно умерла.
        Как, наверное, должна скверно тикать тишина,
        Если женщине-красавице жизнь стала не мила.
        Уроженец здешних мест, средних лет, таков, как есть,
        Ради холода спинного навещаю твой подъезд.
        Что ли роз на все возьму, на кладбище отвезу,
        Уроню, как это водится, нетрезвую слезу…
        Я ль не лез в окно к тебе из ревности, по злобе
        По гремучей водосточной к небу задранной трубе?
        Хорошо быть молодым, молодым и пьяным в дым -
        Четверть века, четверть века зряшным подвигам моим!
        Голосом, разрезом глаз с толку сбит в толпе не раз,
        Я всегда обознавался, не ошибся лишь сейчас,
        Не ослышался - мертва. Пошла кругом голова.
        Не любила меня отроду, но ты была жива.
        Кто б на ножки поднялся, в дно головкой уперся,
        Поднатужился, чтоб разом смерть была, да вышла вся!
        Воскресать так воскресать! Встали в рост отец и мать.
        Друг Сопровский оживает, подбивает выпивать.
        Мы “андроповки” берем, что-то первая колом -
        Комом в горле, слуцким слогом да частушечным стихом.
        Так от радости пьяны, гибелью опалены,
        В черно-белой кинохронике вертаются с войны.
        Нарастает стук колес и душа идет вразнос.
        На вокзале марш играют - слепнет музыка от слез.
        Вот и ты - одна из них. Мельком видишь нас двоих,
        Кратко на фиг посылаешь обожателей своих.
        Вижу я сквозь толчею тебя прежнюю, ничью,
        Уходящую безмолвно прямо в молодость твою.
        Ну, иди себе, иди. Все плохое позади.
        И отныне, надо думать, хорошее впереди.
        Как в былые времена, встань у школьного окна.
        Имя, девичью фамилию выговорит тишина.

        1998

* * *

        Г. Ч.

        Раб, сын раба, я вырвался из уз,
        Я выпал из оцепененья.
        И торжествую, зная наизусть
        Давно лелеемое приключенье.
        Сейчас сорвется тишина на крик -
        Такую я задумал шалость.
        Смерть в каждом кустике храбрится: чик-чирик -
        Но только в радость эта малость.
        Разбить бы вдребезги, чтоб набело срослось,
        Воздать сторицей, хлопнуть дверью.
        Визжи, визжи, расхлябанная ось
        Между Аделаидою и Тверью!
        Деревня-оползень на правом берегу,
        Паром, пичуга в воздухе отпетом -
        Все это, если я смогу,
        Сойдется наконец с ответом.
        Мирон Пахомыч, к отмели рули,
        Наляг, Харон Паромыч, на кормило.
        По моему хотенью журавли,
        Курлыча, потянулись к дельте Нила.
        “Казбечину” с индийской коноплей
        Щелчком отбросив, вынуть парабеллум.
        Смерть пахнет огородною землей,
        А первая любовь - травой и телом.

        1998

* * *

        близнецами считал а когда разузнал у соседки
        оказался непарный чудак-человек
        он сходил по-большому на лестничной клетке
        оба раза при мне и в четверг
        мой народ отличает шельмец оргалит от фанеры
        или взять чтоб не быть голословным того же меня
        я в семью возвращался от друга валеры
        в хороводе теней три мучительных дня
        и уже не поверят мне на слово добрые люди
        что когда-то я был каждой малости рад
        в тюбетейке со ртом до ушей это я на верблюде
        рубль всего а вокруг обольстительный ленинабад
        я свой век скоротал как восточную сказку
        дромадер алкоголя горячечные миражи
        о сними с меня жено похмельную маску
        и бай-бай уложи
        пусть я встану чем свет не таким удручающим что ли
        как сегодня прилег
        разве нас не учили хорошему в школе
        где пизда марь иванна проводила урок
        иванов сколько раз повторять не вертись и не висни
        на анищенко сел по-людски
        все открыли тетради пишем с красной строки
        смысл жизни

        1999

* * *

        Мама чашки убирает со стола,
        Папа слушает Бетховена с утра,
        “Ножи-ножницы,” - доносится в окно,
        И на улице становится темно.
        Раздается ультиматум “марш в кровать!” -
        То есть вновь слонов до одури считать,
        Или вскидываться за полночь с чужой
        Перевернутой от ужаса душой.
        Нюра-дурочка, покойница, ко мне,
        Чего доброго, пожалует во сне -
        Биографию юннату предсказать
        Али “глупости” за фантик показать.
        Вздор и глупости! Плательщики-жильцы
        При ближайшем рассмотреньи - не жильцы.
        Досчитали под Бетховена слонов
        И уснули, как убитые, без снов.
        Что-то клонит и меня к такому сну.
        С понедельника жизнь новую начну.
        И забуду лад любимого стиха
        “Папе сделали ботинки…” - ха-ха-ха.
        И умолкнут над промышленной рекой
        Звуки музыки нече-лове-ческой.
        И потянемся гуськом за тенью тень,
        Вспоминая с бодуна воскресный день.

        1999

* * *

        все разом - вещи в коридоре
        отъезд и сборы впопыхах
        шесть вялых роз и крематорий
        и предсказание в стихах
        другие сборы путь неблизок
        себя в трюмо а у трюмо
        засохший яблока огрызок
        се одиночество само
        или короткою порою
        десятилетие назад
        она и он как брат с сестрою
        друг другу что-то говорят
        обоев клетку голубую
        и обязательный хрусталь
        семейных праздников любую
        подробность каждую деталь
        включая освещенность комнат
        и мебель тумбочку комод
        и лыжи за комодом - вспомнит
        проснувшийся и вновь заснет

        1999

* * *

        Я по лестнице спускаюсь
        И тихонько матюкаюсь.
        Толстой девочке внизу
        Делаю “козу”.
        Разумеется, при спуске
        Есть на психику нагрузки.
        Зря я выпил без закуски -
        Как это по-русски!
        Солнце прячется за тучкой.
        Бобик бегает за Жучкой.
        Бьется бабушка над внучкой -
        Сделай дяде ручкой.

        1999

* * *

        Фальстафу молодости я сказал “прощай”
        И сел в трамвай.
        В процессе эволюции, не вдруг
        Был шалопай, а стал бирюк.
        И тем не менее апрель
        С безалкогольною капелью
        Мне ударяет в голову, как хмель.
        Не водрузить ли несколько скворешен
        С похвальной целью?
        Не пострелять ли в цель?
        Короче говоря, я безутешен.

        2000

* * *

        видимо школьный двор
        вестибюль коридор
        сдача норм гто
        или вроде того
        завуч или физрук
        насмерть проветрен класс
        голосуем лес рук
        надо же сколько нас
        тщась молодежь увлечь
        педагог держит речь
        каждого под конец
        ждет из пизы гонец
        затеряться в толпе
        не дано никому
        на такое чп
        нету увы цэу
        должен знать назубок
        школьник повестку дня
        лягу на правый бок
        не тормоши меня
        пусть дадут аттестат
        пусть оставят в живых
        гомонит листопад
        митинг глухонемых

        2000

* * *

        Петру Вайлю

        Цыганка ввалится, мотая юбкою,
        В вокзал с младенцем на весу.
        Художник слова над четвертой рюмкою
        Сидишь - и ни в одном глазу
        Еще нагляднее от пойла жгучего
        Все-все художества твои.
        Бери за образец коллегу Тютчева -
        Молчи, короче, и таи.
        Косясь на выпивку, частит пророчица,
        Но не содержит эта речь
        И малой новости, какой захочется
        Купе курящее развлечь.
        Играет музычка, мигает лампочка,
        И ну буфетчица зевать,
        Что самое-де время лавочку
        Прикрыть и выручку сдавать.
        Шуршат по насыпи чужие особи.
        Диспетчер зазывает в путь.
        А ты сидишь, как Меншиков в Березове, -
        Иди уже куда-нибудь.

        2001

* * *

        Мою старую молодость, старость мою молодую
        Для служебного пользованья обрисую.
        Там чего только нет! - Ничего там особого нет.
        Но и то, что в наличии, сходит на нет.
        И глаза бы мои не глядели, как время мое
        Через силу идет в коллективное небытие.
        Обездолят вконец, раскулачат - и точка.
        Что ли впрок попрощаемся, дурочка, Звездочка, Ночка?
        Уступая тебя сукомольцам и прочей шпане,
        Напоследок скажу: вспоминай обо мне.
        И про черный свой день понадежней припрячь их -
        Отражения нежностей наших телячьих
        В голом зеркале шкафа, которое снег освещал.
        Знать по памяти вдох твоего вожделенья и выдох
        И иметь при себе, когда кликнут с вещами на выход,
        При условьи, что память приравнена к личным вещам.

        2003

* * *

        чтобы липа к платформе вплотную
        обязательно чтобы сирень
        от которой неделю-другую
        ежегодно мозги набекрень
        и вселенная всенепременно
        по дороге с попойки домой
        раскрывается тайной мгновенной
        над садовой иной головой
        хорошо бы для полного счастья
        запах масляной краски и пусть
        прошумит городское ненастье
        и т. д. и т. п. наизусть
        грусть какая-то хочется чтобы
        смеха ради средь белого дня
        дура-молодость встала из гроба
        и на свете застала меня
        и со мною еще поиграла
        в ту игру что не стоила свеч
        и китайская цацка бренчала
        бесполезная в сущности вещь

        2003

* * *

        Л. Р.

        Выуживать мелочь со дна кошелька
        Вслепую от блеска заката
        И, выудив, бросить два-три медяка
        В коробку у ног музыканта.
        И - прочь через площадь в закатных лучах
        В какой-нибудь Чехии, Польше…
        Разбитое сердце, своя голова на плечах -
        Чего тебе больше?

        2004

* * *

        Ржавчина и желтизна - очарованье очей.
        Облако между крыш само из себя растет.
        Ветер крепчает и гонит листву взашей,
        Треплет фонтан и журнал позапрошлых мод.
        Синий осенний свет - я в нем знаю толк как никто.
        Песенки спетой куплет, обещанный бес в ребро.
        Казалось бы, отдал все, лишь бы снова ждать у метро
        Женщину 23-х лет в длинном черном пальто.

        2004

* * *

        Признаки жизни, разные вещи -
        примус и клещи.
        Шмотки на выброс, старые снимки -
        фотоужимки.
        Сколько стараний, поздних прозрений,
        ранних вставаний!
        Дачная рухлядь - вроде искусства,
        жизни сохранней.
        И воскрешает, вроде искусства,
        сущую малость -
        всякие мысли, всякие чувства,
        прочую жалость.
        Вплоть до частушки о волейболе
        и валидоле…
        Платье на стуле - польское, что ли,
        матери, что ли?

        2005
        W

        А. Б.

        Среди прочего, отец научил отыскивать Кассиопею - небесную “дубль-вэ”.
        Среди прочего, незадолго до смерти построил дачу. Есть что-то непристойное в расхожих россказнях о загробных проделках усопших: о сберкнижке, чудом обнаруженной на сорокадневье вкладчика; о сверхъестественном падении этажерки, знаменующем-де присутствие покойного - и т. п. Тьфу!.. Будто поминаются не “возлюбленные тени”, а массовики-затейники средней руки.
        Вот когда новогодней ночью
        из дюжины свечей на дачном снегу
        держались до последнего ровно пять,
        образовав вышеуказанный астрономический зигзаг…
        2005

* * *

        “Или - или” - “и - и” не бывает.
        И когда он штаны надевает,
        Кофе варит, смолит на ходу,
        Пьет таблетки, перепроверяет
        Ключ, бумажник, электроплиту
        И на лестницу дверь отворяет,
        Старый хрен, он уже не вздыхает,
        Эту странность имея в виду

        2005

* * *

        Драли глотки за свободу слова -
        Будто есть чего сказать.
        Но сонета 66-го
        Не перекричать.
        Чертежей моих не троньте -
        Нехорош собой, сутул
        Господин из Пиндемонти
        Одежонку вешает на стул.
        День-деньской он черт-те где слонялся
        Вечно не у дел.
        Спать охота - чтобы дуб склонялся,
        Чтобы голос пел.

        2005

* * *

        В коридоре больнички будто крик истерички
        В ширину раздается, в длину
        И косятся сестрички на шум электрички,
        Пациенты теснятся к окну
        От бессонницы воображенье двоится -
        То слоняешься по коридорам больницы,
        То с тяжелым баулом бегом
        В хвостовой поспеваешь вагон.
        Как взаправду, толпятся в проходе старухи,
        Как живой, гитарист - трень да брень.
        Наизусть сочиняй воровские кликухи
        Станций и деревень.
        Предугадывай с маниакальной заботой
        Новобранца со стрижкой под нуль.
        Пусть пройдет вдоль вагона с жестокой зевотой
        Милицейский патруль.
        И тогда заговорщицки щелкнет по горлу
        Забулдыга-сосед.
        Память-падальщица, ишь ты, крылья простерла!
        Вязкий ужас дорожных бесед,
        Отсылающих снова к больничной курилке,
        Где точь-в-точь просвещал человек.
        Но по логике сна озираешься в ссылке -
        То ли Вытегра, то ли Певек.
        Так и травишь себя до рассвета,
        Норовя, будто клеем шпана,
        С содроганием химией, химией этой
        Надышаться сполна.

        2006

* * *

        В черном теле лирику держал,
        Споров о высоком приобщился,
        Но на кофе, чтобы не сбежал,
        Исподволь косился.
        Все вокруг да около небес -
        Райской спевки или вечной ночи.
        Отсебятина, короче,
        С сахаром и без.
        Доходи на медленном огне
        Под метафизические враки.
        К мраку привыкай и тишине,
        Обживайся в тишине и мраке.
        Пузыри задумчиво пускай,
        Помаленьку собираясь с духом,
        Разом перелиться через край -
        В лирику, по слухам.

        2006

* * *

        Мне нравится смотреть, как я бреду,
        Чужой, сутулый, в прошлом многопьющий,
        Когда меня средь рощи на ходу
        Бросает в вечный сон грядущий.
        Или потом, когда стою один
        У края поля, неприкаян,
        Окрестностей прохожий господин
        И сам себе хозяин.
        И сам с собой минут на пять вась-вась,
        Я медленно разглядываю осень.
        Как засран лес, как жизнь не удалась.
        Как жалко леса, а ее - не очень.

        2006

* * *

        Ю. К.

        Где с воробьем Катулл и с ласточкой Державин…
        В. Ходасевич

        “О-да-се-вич?” - переспросил привратник
        и, сверившись с компьютером, повел,
        чуть шевеля губами при подсчете
        рядов и мест.
        Мы принесли - фиалки не фиалки -
        незнамо что в пластмассовом горшке
        и тихо водрузили это дело
        на типовую серую плиту
        Был зимний вполнакала день.
        На взгляд туриста, неправдоподобно
        обыденный: кладбище как кладбище
        и улица как улица, в придачу -
        бензоколонка.
        Вот и хорошо.
        Покойся здесь, пусть стороной пройдут
        обещанный наукою потоп,
        ислама вал и происки отчизны -
        охотницы до пышных эксгумаций.
        Жил беженец и умер. И теперь
        сидит в теньке и мокрыми глазами
        следит за выкрутасами кота,
        который в силу новых обстоятельств
        опасности уже не представляет
        для воробьев и ласточек.

        2007

* * *

        Очкарику наконец
        овчарку дарит отец.
        На радостях двух слов
        связать не может малец.
        После дождя в четверг
        бредешь наобум, скорбя.
        “Молодой, - кричат, - человек!”
        Не рыпайся: не тебя.
        Почему они оба - я?
        Что общего с мужиком,
        кривым от житья-бытья,
        у мальчика со щенком?
        Где ты был? Куда ты попал?
        Так и в книжке Дефо
        попугай-трепло лопотал -
        только-то и всего.
        И по улице-мостовой,
        как во сне, подходит трамвай.
        Толчея, фонарь на столбе.
        “Негодяй, - бубнят, - негодяй!”
        Не верти давай головой -
        это, может быть, не тебе.

        2007
        Портрет художника в отрочестве

        I.
        Первый снег, как в замедленной съемке,
        На Сокольники падал, пока,
        Сквозь очки озирая потемки,
        Возвращался юннат из кружка.
        По средам под семейным нажимом
        Он к науке питал интерес,
        Заодно-де снимая режимом
        Переходного возраста стресс.
        Двор сиял, как промытое фото.
        Веренице халуп и больниц
        Сообщилось серьезное что-то -
        Белый верх, так сказать, черный низ.
        И блистали столетние липы
        Невозможной такой красотой.
        Здесь теперь обретаются VIPы,
        А была - слобода слободой.
        И юннат был мечтательным малым -
        Слава, праздность, любовь и т. п.
        Он сказал себе: “Что как тебе
        Стать писателем?” Вот он и стал им.

        2006
        II.
        Ни сика, ни бура, ни сочинская пуля -
        иная, лучшая мне грезилась игра
        средь пляжной немочи короткого июля.
        Эй, Клязьма, оглянись, поворотись, Пахра!
        Исчадье трепетное пекла пубертата
        ничком на толпами истоптанной траве
        уже навряд ли я, кто здесь лежал когда-то
        с либидо и обидой в голове.
        Твердил внеклассное, не заданное на дом,
        мечтал и поутру, и отходя ко сну
        вертеть туда-сюда - то передом, то задом -
        одну красавицу, красавицу одну.
        Вот, думал, вырасту, заделаюсь поэтом -
        мерзавцем форменным в цилиндре и плаще,
        вздохну о кисло-сладком лете этом,
        хлебну того-сего - и вообще.
        Потом дрались в кустах, еще пускали змея,
        и реки детские катились на авось.
        Но, знать, меж дачных баб, урча, слонялась фея -
        ты не поверишь: все сбылось

        2007
        Антологическое

        С?нека учит меня
        что страх недостоин мужчины
        для сохраненья лица
        сторону смерти возьми
        тополь полковник двора
        лихорадочный треп первой дружбы
        ночь напролет
        запах липы
        уместивший всю жизнь
        вот что я оставляю
        а Сенека учит меня

        2008

* * *

        Мама маршевую музыку любила.
        Веселя бесчувственных родных,
        виновато сырость разводила
        в лад призывным вздохам духовых.
        Видно, что-то вроде атавизма
        было у совслужащей простой -
        будто нет его, социализма,
        на одной шестой.
        Будто глупым барышням уездным
        не собрать серебряных колец,
        как по пыльной улице с оркестром
        входит полк в какой-нибудь Елец.
        Моя мама умерла девятого
        мая, когда всюду день-деньской
        надрывают сердце “аты-баты” -
        коллективный катарсис такой.
        Мама, крепко спи под марши мая!
        Отщепенец, маменькин сынок,
        самого себя не понимая,
        мысленно берет под козырек.

        2008
        Голливуд

        Федеральный агент не у дел и с похмелья
        узнает о киднеппинге по CNN.
        Кольт - на задницу, по боку зелье -
        это почерк NN!
        Дальше - больше опасных вопросов.
        Городской сумасшедший сболтнул, где зарыт
        неучтенный вагон ядовитых отбросов.
        “Dad!” - взывает девчушка навзрыд.
        В свой черед с белозубою шуткой
        негр-напарник приходит на помощь вдвоем
        с пострадавшей за правду одной проституткой -
        и спасен водоем.
        А к экрану спиной пожилой господин,
        весь упрек и уныние, моет посуду
        (есть горазды мы все, а как мыть - я один) -
        и следы одичания видит повсюду.
        Прикрываясь ребенком, чиновная мразь
        к вертолету спешит. Пробил час мордобоя.
        Хрясь наотмашь раскатисто, хрясь!
        И под занавес краля целует героя.
        И клеенчатый фартук снимает эстет.
        С перекурами к титрам домыта посуда.
        C казка - ложь, но душа, уповая на чудо,
        лабиринтом бредет, как в бреду Голливуда,
        окликая потемки растерянно: “Dad?!”

        2009

* * *

        А самое-самое: дом за углом,
        смерть в Вязьме, кривую луну под веслом,
        вокзальные бредни прощанья -
        присвоит минута молчанья.
        Так русский мужчина несет до конца,
        срамя или славя всесветно,
        фамилию рода и имя отца -
        а мать исчезает бесследно…

        2009

* * *

        У Гоши? Нет. На Автозаводской?
        Исключено. Скорей всего, у Кацов.
        И виделись-то три-четыре раза.
        Нос башмачком, зеленые глаза,
        а главное - летящая походка,
        такой ни у кого ни до, ни после.
        Но имени-то не могло не быть!
        Еще врала напропалую:
        чего-то там ей Бродский посвятил,
        или Париж небрежно поминала -
        одумайся, какой-такой Париж?!
        Вдруг вызвалась “свой способ” показать -
        от неожиданности я едва не прыснул.
        Показывала долго, неумело,
        и, морщась, я ударами младых
        и тощих чресел торопил развязку.
        Сегодня, без пяти минут старик,
        я не могу уснуть не вообще,
        а от прилива скорби.
        Вот и вспомнил -
        чтоб с облегчением забыть уже
        на веки вечные - Немесова. Наташа.

        2009

* * *

        Старость по двору идет,
        детство за руку ведет,
        а заносчивая молодость
        вино в беседке пьет.
        Поодаль зрелые мужчины,
        Лаиса с персиком в перстах.
        И для полноты картины
        рояль виднеется в кустах.
        Кто в курсе дела, вряд ли станет
        стыдиться наших пустяков,
        зане метаморфозой занят:
        жил человек - и был таков.
        А я в свои лета, приятель
        и побратим по мандражу,
        на черный этот выключатель
        почти без робости гляжу.
        Чик-трак и мрак. И все же тайна
        заходит с четырех сторон,
        где светит месяц made in China
        и спальный серебрит район,
        где непременно в эту пору,
        лишь стоит отодвинуть штору,
        напротив каждого окна -
        звезда тщеты, вот и она.

        2010

* * *

        Вот римлянка в свои осьмнадцать лет
        паркует мотороллер, шлем снимает
        и отрясает кудри. Полнолунье.
        Местами Тибр серебряный, но пробы
        не видно из-за быстрого теченья.
        Я был здесь трижды. Хочется еще.
        Хорошего, однако, понемногу.
        Пора “бай-бай” в прямом и переносном,
        или напротив: время пробудиться.
        Piazza de Massimi, здесь шлялись с Петей
        (смех, а не “пьяцца” - черный ход с Навоны),
        и мне пришло на ум тогда, что Гоголь
        березу вспомнил, глядя на колонны,
        а не наоборот. Так и запишем.
        Вот старичье в носках и сандалетах
        (точь-в-точь как северные старики)
        бормочет в лад фонтану.
        А римлянка мотоциклетный шлем
        несет за ремешок, будто бадейку
        с водой, скорее мертвой, чем живой.
        И варвар пришлый, ушлый скиф заезжий,
        так присмирел на склоне праздной жизни,
        что прошептать готов чувихе вслед:
        “Хранят тебя все боги Куна…”

        2011
        Подражание

        Into my heart an air that kills…
        A. E. Housman

        Двор пуст и на расправу скор
        и режет без ножа.
        Чье там окно глядит в упор
        с седьмого этажа?
        Как чье окно? - Твое окно,
        ты обретался здесь
        и в эту дверь давным-давно
        входил, да вышел весь.

        2011

* * *

        Когда я был молод, заносчив, смешлив,
        раз, в забвенье приличий, я не пошел
        ни на сходку повес с битьем зеркал,
        ни к Лаисе на шелест ее шелков.
        А с утра подался на Рижский вокзал,
        взял билет, а скорее всего не брал,
        и за час примерно доехал до… -
        вот название станции я забыл.
        В жизни я много чего забыл,
        но помню тот яркий осенний день -
        озноб тополей на сентябрьском ветру,
        синее небо и т. п.
        В сельпо у перрона я купил
        чекушку и на сдачу батон,
        спросил, как короче пройти к реке -
        и мне указали кратчайший путь.
        В ивах петляла Истра-река,
        переливалась из света в тень.
        И повторялись в реке берега,
        как повторяются по сей день.
        Хотя миновало сорок лет -
        целая вечность коту под хвост, -
        а река все мешает тень и свет;
        но и наш пострел оказался не прост.
        Я пил без закуски, но не косел,
        а отрезвлялся с каждым глотком.
        И я встал с земли не таким, как сел,
        юным зазнайкой-весельчаком.
        Выходит, вода пустячной реки,
        сорок лет как утекшая прочь стремглав,
        по-прежнему держит меня на плаву,
        даже когда я кругом неправ.
        Шли и шли облака среди тишины,
        и сказал я себе, поливая траву:
        “Значит, так”, - и заправил рубашку в штаны -
        так с тех пор и живу.

        2011

* * *

        О. Т.

        Обычно мне хватает трех ударов.
        Второй всегда по пальцу, бляха-муха,
        а первый и последний по гвоздю.
        Я знаю жизнь. Теперь ему висеть
        на этой даче до скончанья века,
        коробиться от сырости, желтеть
        от солнечных лучей и через год,
        просроченному, сделаться причиной
        неоднократных недоразумений,
        смешных или печальных, с водевильным
        оттенком.
        Снять к чертям - и на растопку!
        Но у кого поднимется рука?
        А старое приспособленье для
        учета дней себя еще покажет
        и время уместит на острие
        мгновения.
        Какой-то здешний внук,
        в летах, небритый, с сухостью во рту,
        в каком-нибудь две тысячи веселом
        году придет со спутницей в музей
        (для галочки, Европа, как-никак).
        Я знаю жизнь: музей с похмелья - мука,
        осмотр шедевров через не могу.
        И вдруг он замечает, бляха-муха,
        охотников. Тех самых. На снегу.

        2011
        Приложение Бездумное былое [2] Автобиографические заметки

        Начну с оговорки. Мне уже случалось рассказывать о себе - в автобиографической прозе и в нескольких интервью. И конечно, у меня в памяти сохранно некоторое количество более или менее складных “топиков” на заданную тему… Дело даже не в том, что мне скучно повторять их, - здесь другое: я не очень уверен, что от пересказа к пересказу не шлифовал собственные (или даже не собственные) воспоминания. Как латаешь сон, сочиняя сюжетные перемычки между разрозненными эпизодами, а после неоднократного пересказывания забываешь, что вообще-то эти связи тобой же домыслены. На этот раз постараюсь вспоминать как бы наново, а не сбиваться на обкатанные версии. Хотя факты есть факты.

* * *

        Я родился 21 декабря 1952 года. Времена меняются, и все реже, узнав эти число и месяц [3] , мои собеседники делают большие глаза и издают особые звуки. Еще сравнительно недавно и мимика и междометия гарантировались. Первый свой крик я издал в роддоме имени Грауэрмана. Некогда название славного медицинского заведения было своего рода знаком московского качества и даже шиком - поводом для шутейного гранфаллонства [4] . Первый крик я издал запоздало: был придушен пуповиной, что имело кое-какие последствия в будущем - например, освобождение от армии.
        Семья, откуда я родом, кажется мне типичной советской семьей - в том смысле, что такие социально чуждые друг другу люди могли породниться только благодаря историческому катаклизму. Скажем, именно меня, каков я есть, наверняка бы не было на свете, не случись октября 1917 года, - и нас, таких, миллионы. Парадоксально, что все члены нашей семьи были настроены в большей или меньшей степени антисоветски.
        Лет полтораста назад мой прапрадед по отцу был купцом второй гильдии (по-польски “гандлевать” и означает “торговать”), “Мойсеева закона”; его сын, мой прадед, был врачом с университетским образованием. Недавно нашелся его послужной список, из которого явствует, что в 1904 году Дувид (так!) Гандлевский призван из запаса на действительную службу медиком в Маньчжурскую армию и командирован в Харбин. (Мой дед рассказывал, что когда его отец, воротясь с русско-японской войны, склонился, небритый и в шинели, над его кроватью, маленький Мозя не узнал его и заверещал: “Поцилейский, поцилейский, заберите этого городового!”) После революции оба сына Давида Гандлевского, мой дед Моисей и младший брат его, Григорий, оставили родительский дом в Черкассах и приехали в Москву. Они были интеллигентными - образованными, трудолюбивыми и порядочными - людьми. И один и другой сделали честную карьеру: Григорий стал химиком и впоследствии - лауреатом Сталинской премии, а Моисей, инженер, в войну дослужился до уполномоченного наркома вооружения Д. Ф. Устинова. Есть семейное предание, что Устинов, ценя деда, раз-другой
спасал его от ареста, накануне чисток отправляя в долгосрочные командировки в какую-нибудь глухомань. Женитьба деда была совершенным послереволюционным мезальянсом: моя бабушка, Фаня Найман, - уроженка местечка Малин под Киевом; ее отец был законченный шлимазл [5] , наплодивший прорву детей. Некоторые из тех, что выжили (а не погибли от болезней, по недосмотру старших или от рук погромщиков), естественным образом шли в революционное движение и оказывались своим чередом в Сибири, где по окончании срока ссылки и осели. Уже на моей памяти в квартире дедушки и бабушки наездами жили раскосые и скуластые потомки якутских Найманов. Это - что касается отцовской родни, о которой у меня кое-какие отрывочные сведения имеются.
        Куда туманней происхождение моей матери, Ирины Иосифовны Дивногорской, потому что она была по обоим дедам из попов, то есть “лишенкой” по советским понятиям. Отец ее, ветеринар и попович Иосиф Дивногорский, умер, когда маме было четыре года. Маминого деда с материнской стороны, Александра Орлова, отправили в лагерь на Соловки, видимо, в самом начале 30-х. А потом, по слухам, перевели в Казахстан, где он и сгинул. Сколько-то лет назад я познакомился на Соловках с Юрием Бродским, историком-петербуржцем и специалистом по Соловецким концентрационным лагерям. Вскользь я рассказал ему о своем предке, попе и здешнем узнике. Через два-три дня мы случайно встретились с Ю. Бродским на причале за полчаса до моего отплытия в Кемь. И он сказал, что после нашего разговора порылся в архиве и набрел на одно-единственное упоминание о моем прадеде: “Справляли Пасху в священнической роте. У Александра Орлова нашлась банка шпрот”.
        По легкомыслию и молодой занятости самим собой я почти не расспрашивал маму о ее родне, а она помалкивала - десятилетия социального изгойства приучили ее поменьше распространяться о собственном порочном происхождении. Я морщусь от жалости, когда представляю себе десятилетия пугливого существования этих трех пораженных в правах, уязвимых и беспомощных женщин - вдовы-попадьи, вдовы-поповны и девочки Иры: хамские коммуналки, пытка трудоустройства с бдительными кадровиками, анкетами и проч. Так что с материнской стороны - белое пятно. Лежат у меня в картонной коробке из-под допотопных конфет несколько поздравительных - с Пасхой и Рождеством - открыток с предусмотрительно вымаранными адресами и подписями; осталось несколько фотографий больших священнических семейств, расположившихся на лавочках вокруг родоначальников-батюшек перед деревянными одно- и двухэтажными домами, но кто есть кто на этих снимках, спросить уже не у кого. В памяти засели названия провинциальных городов - Рязань, Тамбов, Моршанск, Мичуринск (Козлов), к которым этот поповский клан имел какое-то отношение, но я - последний, в ком эта
тусклая полупамять еще как-то теплится. Мама, когда они в 1980 году с отцом ехали в отпуск в Карпаты, по дороге наводила справки в одном из этих городов, но ей сказали, что в войну перед приходом немцев архивы уничтожались.
        Отношение к советской власти моей родни по отцу похоже на отношение нашего круга к нынешней власти. В конце 80-х - начале 90-х мы приветствовали новые веяния сверху - сейчас снова, как и во времена СССР, не хотим иметь с государством ничего общего. Но тем не менее я вступаюсь за энтузиастические 90-е, когда кто-нибудь поливает их грязью, хотя бы из уважения к собственным былым надеждам. Так же реагировал на мой антисоветский нигилизм и дед (отец куда в меньшей мере). Но родственники-то с материнской стороны, тихие провинциальные попы, вообще были здесь ни при чем, жили как бы вне истории - просто попали под раздачу. Да еще как попали!
        Так что, будучи полукровкой, а по еврейскому закону - русским, я жил и воспитывался в почти исключительно еврейской семье и среде. Вот одно дурацкое свидетельство. После очередного байдарочного похода (большая родительская компания из года в год плавала по русским и карельским речкам и озерам) я - было мне лет десять - спросил от ца, почему у всех интеллигентов волосатая грудь. (А то, что мы интеллигенты, я знал из разговоров старших.) Отца мой вопрос озадачил. Но из этой, детской и фантастической, причинно-следственной связи понятно, что никаких иных интеллигентов, кроме еврейских, с семитски обильной растительностью, я тогда не встречал. Впрочем, и семья, и родительские друзья-знакомые были людьми вполне - и сознательно - ассимилированными. Интерес к собственному еврейству, разговоры на эту тему считались дурным местечковым тоном и вообще дикостью.

* * *

        Первое мое воспоминание довольно страшное. Женщина в белом, видимо няня, ведет меня за руку, одетого в форменный халатик и колпак, перелеском снаружи изгороди детского сада, подводит к глубокой яме, на дне которой… притаились на корточках мама и папа. Я обмираю, меня тетешкают, тормошат, по-домашнему зовут Ёжиком, а женщина в белом нервничает и поторапливает. И когда время свидания вдруг истекает, я поднимаю вой и отказываюсь возвращаться в казенный дом. Меня уводят силой. (Это родители правдами и неправдами уговорили нянечку вывести меня за территорию заведения, неожиданно закрытого на карантин.) Помню, что там я откликался на прозвище Нездоровица; наверное, это употребленное мной домашнее слово развеселило персонал. “Нездоровица, куда лопатку подевал?”
        Но вообще всякой такой душераздирающей диккенсовщины было в моем детстве совсем немного, иначе бы моя память не кружила всю жизнь вокруг да около. Я замечал, что память людей с трудным и безрадостным детством нередко как бы обнуляется, чтобы вести отсчет с более приятных времен.
        Не то у меня. Почти еженощно, лежа на спине в считаные секунды отхода ко сну, я с убедительностью галлюцинации воскрешаю какую-нибудь малость полувековой давности: идеальную белизну и изгиб сугроба, выросшего за ночь напротив нашего первого этажа на Можайке; обивку родительского дивана, на котором нельзя было прыгать; счастливый запах псины и могучую побежку Рагдая - немецкой овчарки из углового подъезда… (Иметь собаку было idee fixe. Я даже вставал на час раньше, чтобы до школы - зимой! в утренней темноте! - побродить хвостом за каким-нибудь соседом, выгуливающим своего барбоса. Заодно влюблялся и во владельца.)
        Повезло и с ежегодным каникулярным летом. Ужас пионерского лагеря ограничился для меня всего одной сменой классе во втором - в третьем. Мало, как сейчас говорят, не показалось. Знал бы отец, до какого немыслимого градуса разом подскочило сыновнее обожание, когда папина рубашка-бобочка мелькнула у административного корпуса, кладя конец моему многодневному отчаянию! И с тех пор были только дачи, бабушки, прекрасные поездки всей семьей: на байдарках либо в какую-нибудь российскую или украинскую глухомань и т. п.
        Своей дачи не было (дед, когда был в фаворе, по принципиальному небрежению отказался и от дачи и от машины), поэтому снимали то в подмосковных деревнях (теперь это та самая Рублевка), то в профессорском поселке недалеко от Болшева. Велосипед, Уча, Клязьма, Москва-река, подростковые шашни, чтение - все как полагается. Плюс собака. Мне было девять, когда родители поддались на мои мольбы и купили щенка. Так что к моему нынешнему предпенсионному возрасту на вопрос, люблю ли я собак, я, скорее всего, пожму плечами: ей-богу, не знаю. Но за пятьдесят лет вошло в привычку, что какая-нибудь трогательная и уморительная тварь живет с тобой под одной крышей, требует жратвы в урочный час и понуждает к прогулкам в погоду и непогоду. Вспомнил, кстати, одно маленькое сбывшееся пророчество. Мне не было пяти лет, когда мать на сносях спросила: “ Ты кого хочешь - брата или сестру?” - “Бульдозера”, - ответил я, имея в виду бульдога, вернее - боксера. В сорок лет я и обзавелся боксером Чарли, а теперь у меня семидесятикилограммовый недотепа Беня, бульмастиф.
        С братом в детстве и отрочестве мы не больно-то ладили. Я изводил его как мог, например прикидывался мертвым и наслаждался его горем. Он тоже в долгу не оставался - вредничал, зная, что родители почти наверняка возьмут его сторону. Детская жестокость объясняется, может быть, тем, что человек заново и на ощупь, как слепой в незнакомом помещении, осваивается с душой, испытывает обнову так и этак, в том числе и пробной жестокостью.
        До школы я был тихим, упитанным и задумчивым. Родители вспоминали, как, забирая меня из детского сада, всякий раз спрашивали: “Ёжик, ты что такой грустный?” - “Я не грустный, я веселый”, - отвечал я скорбным голосом. Однажды мы шли с отцом, он оступился в лужу и ушел в нее с головой - лужа оказалась перелившимся через края открытым канализационным люком. “Папа, ты куда?” - спросил я.
        Отцовскими стараниями годам к пяти-шести я стал читать. В чтение я не с ходу втянулся. Сперва отец мне пересказывал “Робинзона Крузо” и всякое такое. Первой самостоятельно прочитанной книжкой была “Борьба за огонь” Жозефа Рони-старшего про уламров каких-то - потом пошло-поехало: Купер, Майн Рид, Вальтер Скотт, Дюма, Стивенсон…
        Расскажу о нашем жилье. Но для этого придется снова говорить о временах, когда меня еще на свете не было. Отец до женитьбы жил в родительском доме - добротном сталинском строении на Большой Пироговке. Там сейчас живет семья моего дяди, Юрия Моисеевича; квартира эта и поныне воспринимается мною как фамильное гнездо. Перед самой войной, когда ее дали деду, это было - на общем жилищном фоне, - конечно, роскошью. Но жили в этих трех маленьких комнатах по возвращении из эвакуации, по существу, вповалку: дед с бабушкой, два лба - отец с младшим братом - и бабушкина местечковая сестра Неха с дочкой-подростком Инной, отца которой, по обычаю той эпохи, расстреляли. Домашняя атмосфера, судя по рассказам, была специфической, хотя и показательной. Дед-начальник дневал и ночевал на службе, появлялся редко, внезапно и внушал трепет. Жизнь с верховной подачи мыслилась как нечто, приводимое в движение силой воли и движущееся по колее долга. А поскольку соответствие спущенным сверху идеалам превышало меру человеческих возможностей, домашние, дети в особенности, чувствовали себя виноватыми в собственном
несовершенстве и в свой черед упражнялись на детском уровне в административно-командных взаимоотношениях. Такой получался классицизм - в тесноте и обиде. Понятно, что привести сюда молодую жену мой двадцатипятилетний отец не хотел и въехал в коммунальную квартиру на Можайке, где жила мама со своими социально предосудительными матерью и бабушкой в двух одиннадцатиметровых комнатах-пеналах.
        Мама рассказывала, что первое время после свадьбы ее озадачивали внезапные кратковременные исчезновения отца - это он с непривычки и по застенчивости бегал через Можайку (будущий Кутузовский проспект) по нужде на тогда еще дикий берег Москва-реки. Или такой анекдот. Еще в пору ухаживаний отец с букетом ждал мать на Можайке напротив ее дома. Мать опаздывала: политинформация на службе все не кончалась и не кончалась. Минут через пятнадцать отцовского топтания на одном месте двое в штатском препроводили его в кутузку для выяснений: трасса-то правительственная…
        Коммуналка была не из легендарных (тусклое ущелье коридора, огромная кухня, с десяток семей и проч.) - в такой я бывал, навещая нашу с братом названую бабушку, Веру Ивановну Ускову, бездетную вдову (муж, разумеется, расстрелян), подругу умершей в середине 50-х маминой мамы. В доме Веры Ивановны позади Музея изящных искусств теперь начальные классы 57-й школы. Коммунальная квартира по Студенческой улице, 28, где я скоротал первые пятнадцать лет жизни, была всего лишь четырехкомнатной. Две комнаты - наши, за стеной - еще четверо: родители и две дочери. Глава семьи - кухонный демагог, изнурявший моего отца прочувствованным и скрупулезным пересказом газетных передовиц, тот еще фрукт. А в четвертой комнате, стиснув зубы, сожительствовали разведенные супруги с фамилией-палиндромом Ажажа. Оба симпатичные люди. Он был океанологом и братом знаменитого в свое время энтузиаста-уфолога, читавшего полуподпольные лекции об НЛО. Магнитофонные записи этих лекций расходились в интеллигентских кругах наравне с бардовскими песнями. Я слышал одну такую пленку, где в конце концов прения сторонников и противников
существования внеземных цивилизаций прервал ор уборщицы, чтобы расходились, не то она пустит в ход швабру.
        Но меня, подростка, влекли в комнату Эрика Ажажи главным образом не заспиртованные морские гады, не уфология и бардовские песни (“Сигаретой опиши колечко, / Спичкой на снегу поставишь точку…”) - был магнит попритягательней: подшивки чехословацкого фотожурнала с голыми женщинами.
        А в предшествующие, более невинные годы мне немало крови попортила музыка. Почему моих вовсе не привилегированных родителей, живущих в самой гуще советского спартанского быта, потянуло именно на этот атрибут старорежимного воспитания - ума не приложу! Может быть, именно в противовес бытовому минимализму? Лучше бы отдали в английскую школу по соседству. Год я учился скрипичной стойке и возил туда-сюда смычком по струнам, потом пересел за пианино, держал кисть руки “яблочком”, барабанил через не хочу этюды Черни и Гедике. Коту под хвост. Теперь я люблю музыку, но нынешняя моя привязанность не имеет никакого отношения к тем истязаниям. Просто в приданом жены оказалась коробка с “Бранденбургскими концертами”, и я уже ближе к сорока понемногу вошел во вкус.
        А обязательное среднее образование я получал до середины девятого класса по местожительству - в районной школе № 80 (потом она сменила номер на 710). Совершенно случайно школа оказалась сносной, а в старших классах даже хорошей, впрочем, именно в старших я подался в другую. Но об этом потом.
        Не помню отчетливого рубежа, но годам к двенадцати-тринадцати я из тихони превратился в подростка с норовом - мой дневник ломился от дисциплинарных замечаний вроде: “На уроке географии бросал тряпку в Казакевича” и т. п. (Как бы для симметрии, лет через пятнадцать, в недолгую пору уже моего учительства, жизнь свела меня с подобными отроками. Приятного мало. Такие юнцы знают кое-что, по сравнению с большинством, не знающим вообще ничего, но ведут они себя, будто знают все, - и умерить их апломб непросто.)
        Есть байка и в связи с помянутым Феликсом Казакевичем. Он был моим одноклассником, славным мальчиком из более основательной и традиционной, чем наша, еврейской семьи. Они и жили побогаче - в отдельной квартире по соседству. У него был велосипед, который он однажды не без опаски дал мне на пятнадцать минут. Когда я залихватски вырулил в Феликсов двор часа через два, я застал весь клан Казакевичей в сборе у подъезда, и горбатая бабушка-родоначальница, столетняя, как казалось мне тогда, глянув на очкастого “похитителя велосипедов”, изумленно пробормотала: “Аид?” [6]

* * *

        Советское детство рано научало дипломатии. Была семья со своим словарем, укладом и интересами. Довольно скоро ты овладевал азами двойного сознания: одна и та же тема или деятель истории (Ленин, к примеру) могли совершенно по-разному оцениваться в домашних стенах и в школе, но в школе полагалось держать язык за зубами. Но это еще не все. Был двор, куда всех детей ежедневно отправляли гулять. Но прогулки были далеко не пасторальными: случались жестокие избиения, истязание бездомных животных было в порядке вещей и, разумеется, в ходу были самые барачные представления об интимной жизни. Весь дворовый опыт следовало держать при себе под родительским кровом, прикидываться наивнее, чем ты являлся в действительности. Царило раздолье для душевной неразберихи: благородный до выспренности круг домашнего чтения и “Мальчик из Уржума” на уроке; дворовый переросток Шурик, с комментариями мастурбирующий напоказ перед мелюзгой; приправленные политической крамолой семейные разговоры, плохо стыкующиеся с мажорной гражданственностью школы; показательная казнь кошки и проч. Было от чего уму зайти за разум, и остается
только дивиться прочности детской психики. Хотя совсем без фобий не обошлось: шпана и кошки - по сей день постоянные действующие лица моих кошмарных сновидений. Интересно, отдавали себе отчет наши родители, участниками какой заочной педагогической баталии они являлись, подозревали ли об истинном раскладе сил?
        Было еще одно привходящее обстоятельство моего детства - постоянные головные боли, почти вошедшие в привычку. Вдобавок лет с девяти до четырнадцати у меня случилось несколько припадков с потерей сознания и судорогами. Светила медицины, к которым мама водила меня, объяснили мой недуг родовой травмой. В итоге я был освобожден от прививок, уроков физкультуры и получил дополнительный свободный день и мешок пилюль. Этой своей неочевидной хворью я попользовался сполна. Я не опускался до примитивной симуляции - я мастерски изображал сборы в школу на последнем пределе сил и терпеливо добивался, чтобы решение о пропуске занятий исходило от отца с матерью. Лишь покуражившись вволю, я сдавался на милость победителей, мама инструктировала меня насчет обеда - какую кастрюлю подогревать и на каком огне, и встревоженные родители уходили на службу. Мне кажется, что именно в один из таких срежессированных прогулов я испытал первый приступ отроческой графомании.
        Вообще-то в семье я не был белой вороной: стихоплетством, особенно на случай, баловались все Гандлевские - дед и брат его, отец и мой дядя. Вот, например, славный детский опус моего отца:
        Ходили на каточки мы,
        Катались на коньках.
        Гонялись за девочками
        В оранжевых портках.

        Долгие годы я считал неверное ударение в третьей строке поэтической вольностью, пока не напоролся на такое же у Державина.
        Первым моим сочинением была поэма о любви. Она так и называлась “Поэма о любви”. Причина для написания была самая уважительная: красивая строгая девочка, которая мне нравилась, перевелась в другую школу. Но в эту историю я подмешал всяких красот из книжек: зловещего соперника, дуэль, внезапную смерть возлюбленной по истечении десятилетий [7] , да и собственную в придачу - в двух последних строках поэмы:
        Мгновение! И дрожь в ногах!
        И я безжизненный упал!

        То, что смерть автора описывалась от первого лица, меня не смутило. Эта бредятина и по прошествии полувека кажется мне милой, и я ее не стесняюсь. Но уже через год-другой в моих опусах появился душок стенгазеты и подростковых сатирических потуг. Они и написаны маяковской “лесенкой”. Ну их.

        Детское сочинительство длилось недолго и годам к тринадцати сошло на нет. А тем временем родители стали думать, кем мне стать. Поскольку я любил собак и жалел дворовых кошек, решено было, что у меня есть склонности к биологии. Мама, человек дела, все разузнала и отвела меня в КЮБЗ (так неблагозвучно сокращался Кружок юных биологов зоопарка). Я вызвался и написал к одному из занятий реферат о модных тогда дельфинах. Зачем-то по сей день помню, что у человека в мозгу одно специфическое ядро, а у дельфина - два. И еще что кожа дельфина толщиной 10 миллиметров, за счет чего гасятся турбулентные завихрения. Дело за малым: вспомнить, что все это значит. И в свои нынешние на сон грядущий “пятиминутки памяти” я изредка отчетливо воссоздаю осень, темень, безлюдье после закрытия, и ты, тринадцатилетний, но посвященный, вдыхая роскошную вонь зверинца, опасливо бредешь к служебному выходу мимо клеток и вольер, за которыми оживляются, посапывают и порыкивают четвероногие зэка. За каждым “кюбзовцем” “закрепляли” какого-нибудь зверя, мне достался бамбуковый медведь Ань-Ань, тот самый, воспетый Юзом Алешковским.
        Я было согласился на предложенное мне отцом и матерью будущее. Прошел конкурс в математический класс своей же школы и на “четверки” брал задницей точные науки, исправно почитывал книжки по предстоящей профессии, стал ходить по соседству к учительнице английского (мы уже переехали в Сокольники - в отдельную квартиру от отцовского предприятия). Но что-то точило меня изнутри, будто я собираюсь сделать нечто хорошее, но не совсем правильное и… непоправимое. (Сравнение с женитьбой по расчету здесь кстати.) К тому же дядя, отцовский брат, подливал масла в огонь. Я дядю люблю, уважаю и ценю. Он не такой эффектный и плакатно-волевой человек, как его старший брат и мой отец, но именно дядины тихие советы подталкивали меня к некоторым решительным поступкам, о которых я после не жалел, - спасибо ему. Юра соблазнял меня не столько литературным трудом, сколько литераторским образом жизни: сладким утренним сном, пока простые смертные сломя голову несутся к проходным заводов и НИИ, богемными нравами, посиделками за полночь без оглядки на скорый подъем по будильнику и прочим сибаритством, которого он сам,
инженер, был лишен, но знал не понаслышке, дружа с талантливыми выпускниками МГПИ - Визбором, Ряшенцевым и другими. Я, сообразно летам, имел о писательской доле более возвышенные и драматические представления; оно и понятно для уроженца России и выходца из книжной семьи! Но я ничего не писал в эту пору - абсолютно ничего!
        И как-то зимним вечером я шел с частного английского урока, прокатился с разгона по длинной черной ледяной проплешине на тротуаре, а когда ступил на асфальт, решился - раз и получается, что навсегда: буду-ка я писателем. В сущности, на пустом месте.
        Это решение стало неприятной неожиданностью для родителей. С моей стороны было всего лишь хотение с привкусом - иногда и для меня самого - бреда. С отцовской - целая череда здравых доводов против: гуманитарий в СССР обречен на вранье; творческие профессии легко уживаются с положительными родами деятельности (врач Чехов, химик Бородин и др.); посредственный писатель, в отличие от среднего инженера или рядового экономиста, - печальное зрелище и т. п. Но я упорствовал, потому что сразу прикинул на себя и всем сердцем свыкся с обликом свободного художника, возможно, даже с трубкой в зубах, и ну ни в никакую не соглашался расстаться с полюбившейся мечтой. И родители отступились. По существу, как я теперь это расцениваю, я тогда предал семейный - причем нескольких поколений - идеал жизни как волевого усилия и преодоления и предпочел облегченный вариант - жизнь в свое удовольствие. На склоне лет соглашусь, опустив глаза: такая жизнь, несмотря ни на что, сладка.
        Поскольку прямо по курсу теперь маячил не биологический, а филологический факультет, я наспех перевелся в школу неподалеку - в гуманитарный класс. Это стало бы большой ошибкой (общий интеллектуальный уровень моих одноклассников-гуманитариев оказался куда ниже, чем в оставленном математическом классе), если бы в новой школе литературу не преподавала Вера Романовна Вайнберг, ифлийка со всеми возвышенными добродетелями, присущими выпускникам этого учебного заведения с репутацией советского “Лицея”. На фоне разных, но стилистически на удивление однородных людмилочек николавен тогдашнего педсостава она смотрелась чудно. Странное дело, но мы, шушера противного переходного возраста, сидели на ее уроках тише воды ниже травы, хотя она, в отличие от иных коллег, не орала на нас до вздутия жил на лбу и шее, не грохала журналом об стол и не стращала вызовом родителей в школу. Она ко мне благоволила - я перед ней благоговел. Вера Романовна сверх всякой меры расхваливала мои ответы и сочинения, а поскольку я уже знал, что буду освобожден по состоянию здоровья от выпускных экзаменов, то внаглую бездельничал на
большей части предметов. Словом, я с подачи учительницы в щенячьем возрасте подцепил постыдную звездную болезнь. Но - пусть в некрасивых и безвкусных формах - я, будто во сне, дивясь и робея, поверил в свою звезду.
        Июнь по окончании девятого класса я провел в доме отдыха под Москвой. За мной приглядывал сосед по комнате, отцовский сотрудник, но большую часть долгого дня я был предоставлен себе. Месяц, отданный всяческим грезам и бумагомаранию, стал первым опытом замечательного одиночества. О стихах речи не шло: я начисто утратил детское умение более или менее связно говорить в рифму - я готовил себя в прозаики. Но все сюжеты были с чужого плеча, поэтому я смирился и начал упражняться в описаниях природы, вешая по два-три эпитета на одно существительное (реку, дерево, облако). Еще я косился за вырез платья официантки Раи. Больше ничего не помню.
        В выпускном десятом классе мое самомнение уравновешивалось плохо скрываемым отцовским разочарованием и отборной бранью бой-бабы - репетитора по русскому и литературе. Она костерила меня за отсебятину, ту самую, за которую хвалили в школе, и заставляла зубрить признаки романтизма, соцреализма и проч. Ко времени поступления в МГУ я был окончательно сбит с толку. Правы оказались обе учительницы: “признаки” действительно на экзаменах спрашивали, но совершенно случайно принимала у меня устный экзамен и авансом завысила оценку жена поэта Всеволода Некрасова - Анна Ивановна Журавлева, наслышанная о моей отсебятине приятельница Веры Романовны. Я чудом и впритык набрал проходной балл и в 1970 году поступил на русское отделение филфака Московского университета.

* * *

        На старшие классы и вступительную пору пришлось мое страстное увлечение Достоевским. В зрелые годы, когда я с опаской перечитываю его, я испытываю вину и неловкость. Несколько лет назад я все-таки свел концы с концами - примирил страсть молодости с последующим охлаждением. Достоевский, на мой вкус, - гениальный писатель для юношества. “Юность невнимательно несется в какой-то алгебре идей, чувств и стремлений, частное мало занимает, мало бьет…” - сказал Герцен. Именно такому возрастному душевному строю Достоевский приходится особенно впору. Молодого человека с запросами он заряжает самым крайним знанием, причем под надрывный до невозможности аккомпанемент, на который так падка молодость. Психологизм Достоевского резонирует с молодой страстью к самокопанию и увлечением собственной сложностью и противоречивостью. Его трясет - но и тебя лет до двадцати пяти трясет!
        А после, когда “алгебра идей” принята к сведению, наступает пора “арифметики”, “частного”, наблюдений и подробностей - природы, социальных повадок человека, любви, семейных хитросплетений, старения; пора отношения к иным проявлениям своей и чужой сложности как к распущенности; время чувств, а не страстей… И в один прекрасный день твоя рука, как бы сама собой, минуя Достоевского, снимает с полки Толстого.
        Страстью к Достоевскому я во многом обязан знакомством и двадцатипятилетней дружбой с Александром Сопровским. Мы виделись с ним мельком на “сачке” - под спиралевидной лестницей на первом этаже нового гуманитарного корпуса на Ленинских горах. Там, на батареях и около, курили и рисовались кто во что горазд нерадивые студенты. И как-то вскользь мы с Сопровским обмолвились заветными цитатами из “Легенды о Великом инквизиторе”, и нас дернуло электричеством духовной близости. В школе я не знал дружбы - мне вроде бы хватало и приятельства. Я человек общительный, но закрытый и непростодушный. А Саша, наоборот, был очень открытым и простодушным, но букой. И он тотчас взял меня в такой дружеский оборот, что я поначалу опешил. Мало того что я впервые столкнулся с таким напором, я впервые почувствовал, каково это - быть другом человека, по-настоящему самобытного, от природы наделенного даром свободы. Он часто поражал, иногда раздражал и всегда выматывал меня. Лучше всех, по-моему, сказал о Сопровском сорок лет спустя Михаил Айзенберг: “Этот мешковатый, не слишком ловкий человек в этическом отношении отличался
какой-то офицерской выправкой; еще в юности он скомандовал себе “вольно”, но с такой строгостью, что вышло строже любого “смирно”. Под обаянием личности Сопровского мои представления о мире если не зашатались, то расшатались. (“Мои” - сильно сказано; своими я толком и не успел обзавестись, а Саша успел.) Но главным и для него и для меня было, что он писал стихи; и школьный товарищ его Александр Казинцев - тоже, и их приятель Давид Осман - тоже. Так я, еще только мечтавший о писательстве, сошелся с людьми, уже считающими себя поэтами, и начал “торчать по мнению”. (Эту идиому я узнал от Петра Вайля. Она означает - самому не пить, но хмелеть за компанию.) Заодно с ними я стал время от времени посещать университетскую литературную студию “Луч”, возглавляемую и по сей день Игорем Волгиным. Прочел там свой - единственный! - рассказец, над которым аудитория позабавилась всласть. Я много нервничал, что у меня нет таланта, старался скрыть от одаренных друзей свои опасения, от чего нервничал еще больше, и в разгар нервотрепки и мук уязвленного самолюбия влюбился без памяти, и, в числе прочего, забыл, что не
умею рифмовать, и написал первое стихотворение - ночью 22 июня 1970 года.
        (Наверное, это одно из самых приятных чувств, доступных человеку, - превзойти свои же представления о собственных возможностях. И внезапно понять, что в действительности означает слово “плавание”, когда вдруг оказывается, что вода держит тебя на плаву!)
        “Теперь это от тебя не отвяжется”, - пообещал мне Сопровский и оказался прав: в течение нескольких лет я писал в среднем стихотворение в неделю. И теперь не только я, представляя кому-нибудь моих друзей, говорил “такой-то, поэт”, но и они величали меня этим неприличным до смущения словом.
        От восторга перед новыми горизонтами голова моя пошла кругом, я как с цепи сорвался. Родители считали (и у них были на то веские основания), что меня будто подменили. В первую очередь их многолетние терзания сильно омрачают мою память. Оба давно умерли. Отец делается мне с годами все ближе и дороже - по мере того как я становлюсь таким же, как он, тяжеловесом, во всех значениях. А штамп “мать - это святое” представляется мне непреложной истиной.
        В 1971-1972 годы дружеский круг определился окончательно: мы с Сопровским и Казинцевым сошлись с двумя звездами университетской студии - Бахытом Кенжеевым, вылитым восточным принцем, человеком большого таланта и добродушия, и с Алексеем Цветковым, байронически хромающим красавцем с репута цией гения. Цветков и Кенжеев с полным правом, во всяком случае по отношению ко мне, вели себя как мэтры. И здесь - одно из главных везений моей (тьфу-тьфу-тьфу) везучей жизни. С одной стороны, превосходящими силами четырех друзей мне был навязан очень высокий темп ученичества, а с другой - возрастной расклад (два “старика” на трех “юнцов”) осложнял психологическую “дедовщину”: хотя бы количественный перевес молодняку был гарантирован. Я это к тому, что когда молодой новичок вступает в сложившийся круг старших, это сперва способно польстить самолюбию, но по прошествии времени у него могут сдать нервы: годы идут, а он все, по собственному ощущению, в подмастерьях. Я знал примеры таких срывов. Не исключаю, что предсмертные вздорные годы превосходного поэта Дениса Новикова объясняются чем-то подобным, хотя никто из
старших друзей-поэтов его за мальчика не держал.
        Подробности первого знакомства с Кенжеевым я запамятовал, а начало дружбы с Цветковым помню. Я набрался смелости, позвал его в гости и обрадовался легкости, с которой он принял приглашение. Родители были извещены о важном визите. Мама накрыла на стол, отец разлил по бокалам сухое вино и по ходу несколько скованного обеда завел литературный разговор.
        - В мои времена считалось, - (о, эта самолюбиво-настороженная неопределенно-личная конструкция!), - что есть три великие эпопеи: “Война и мир”, “Тихий Дон” и “Сага о Форсайтах”.
        - Ну, Голсуорси - вообще не писатель, - сказал, как отрезал, мой кумир, уписывая за обе щеки. Так без лишних антимоний я был взят в учебу.
        Если называть вещи своими именами, учеба приняла форму самого кромешного национального пьянства, чуть не сказал застолья. “Застолье” было бы словом совсем иного стилевого регистра - стол имелся далеко не всегда. В какой-нибудь грязной сторожке, подворотне или котельной, опорожнив стакан омерзительного пойла, Цветков мог сказать в своей ядовитой манере: “Сейчас внесут трубки” или “Где наша еще не пропадала?”. Так совместными усилиями создавалась дружеская атмосфера отверженности и веселой безнадеги.
        Есть мнение, что круг поэтов “Московского времени” из корысти в последние двадцать пять лет преувеличивает меру своего социального отщепенства: почти у всех из нас, кроме, кажется, Сопровского, были считаные (по две-три) публикации в советской печати. Я не вижу здесь двурушничества. Все мы - пусть в разной мере - были поэтами традиционной ориентации. Помню, как через третьи руки мы перво-наперво передали экземпляр своей машинописной антологии Арсению Тарковскому, наиболее для нас авторитетному поэту из современников. Он вернул ее, поставив Цветкова выше прочих. (Вот ирония - Цветков и тогда, и по сей день единственный из нас совершенно равнодушен к Тарковскому.) Но ведь и лучшие образцы печатной поэзии той поры (Мориц, Межиров, Кушнер, Чухонцев и проч.) встраивались в классическую традицию. Мы понадеялись, что наши стихи тоже могут быть напечатаны - оказалось, не могут. Кстати, пятнадцать лет спустя, когда вверху началось какое-то потепление и брожение, я для себя решил, что было бы позой и надрывом проигнорировать “ветер перемен”, и методично разослал по редакциям московских журналов свои стихи.
И получил отовсюду дремучие отказы (“Стихи вас учить писать не надо, но вы пишете черной краской…” и т. п.), и успокоился, и зажил, как жил всегда, пока те же редакции сами не стали мне предлагать печататься.
        Лучшим поэтом в нашей компании по праву считался Алексей Цветков, но главным, если не единственным из нас деятелем культуры был Александр Сопровский. Ему и Казинцеву принадлежала мысль выпускать антологию “Московское время”. Мне-то по разгильдяйству и инфантилизму вся затея казалась “игрой во взрослых”. Боюсь, что Кенжеев и Цветков относились к этому начинанию сходным образом. Тем досадней, что сейчас мы, живые участники былой группы, оказались в каком-то смысле на культурном иждивении нашего покойного товарища, а ему при жизни не перепало ничего. Если не ошибаюсь, именно редакционная тактика “Московского времени” стала первой в ряду причин, приведших к разрыву школьной дружбы Сопровского и Александра Казинцева. После эмиграции Цветкова в 1974 году Казинцев убедил своего друга и соредактора не включать стихов эмигранта в очередные выпуски антологии. Сопровский скривился, но послушался этого “здравого” совета; следом за ним - и мы с Сашиной женой Татьяной Полетаевой и Кенжеевым. Саша был человеком безрассудной смелости и неосмотрительности, но, как сказал один знакомый, “всякий раз, когда я веду
себя не как интеллигентный человек, я веду себя хуже интеллигентного человека”. (В справедливости этой истины многим интеллигентам еще предстояло убедиться на собственном опыте двадцатилетие спустя в перестройку, когда мы, почему-то возомнив себя “политиками”, перестали мерить людей и события на свой сословный аршин - мерой вкуса.)
        Я только что помянул отвагу и неосмотрительность Сопровского. Вот, к примеру, очень сопровский случай. Антисоветчиками и “пещерными антикоммунистами” были мы все. Но основательный Саша решил ознакомиться с первоисточником и толком проштудировать Ленина. Темно-красные тома из полного собрания сочинений приносил сыну отец из библиотеки Центрального дома Советской армии - он работал там шахматным тренером. В указанный срок Александр Зиновьевич сдавал их обратно, но уже с красноречивыми - вплоть до матерщины - сыновними пометами на полях. Кто-то из очередных читателей-ленинцев остолбенел и забил тревогу. Установить авторство маргиналий было делом техники. По-моему, это ребячество стоило Сопровскому высшего образования: его, отличника и старосту группы, отчислили с последнего курса исторического факультета МГУ под предлогом троекратно не сданного экзамена… по истории партии.
        Произошло это изгнание в 80-е годы, а в 70-е мы с Сопровским из-за невинной “аморалки” (невинной до смешного - когда-нибудь, может быть, опишу) вылетели с филфака: я с дневного на заочное отделение, а Саша - с заочного вообще на улицу.
        А помимо литературной жизни с диссидентским душком была и собственно жизнь: страсти-мордасти, разъезды, набиравшее смысл отщепенство. Разъезды вспоминаю с удовольствием и даже не без некоторой гордости. По семейному воспитанию я не должен бы впасть в “босячество”, а вот поди ж ты…
        Я был на Мангышлаке со стороны Казахстана и любовался зеленым прибоем Каспийского моря. Я в одиночку объехал на попутках “подкову” Памира, как она видится на карте. Я мельком проехал весь Северный Кавказ и готов засвидетельствовать, что строка “И солнце жгло их желтые вершины…” применительно к Дагестану - не романтическая выдумка. С одной из таких лысых желтых вершин я однажды свесился: снизу доносились тихие, но звонкие звуки аула, а вровень со мной, паря и косясь на пришлеца, скрежетала оперением какая-то огромная птица. В течение нескольких месяцев я был рабочим сцены Театра им. Моссовета и вплотную наблюдал театральный быт: одна гардеробщица жаловалась другой, что с Фаиной становится невозможно работать. (Имелась в виду Раневская.) Ездил с этим театром на гастроли в Новосибирск и Омск. Одичав за три месяца на Чукотке от матерной мужественности, я чуть было не расчувствовался вслух перед напарником по маршруту, когда мне показалось, что и его пробрало от вида сопок, тундры и снова сопок - аж до Аляски. Но он опередил меня возгласом: “Как же я соскучился по пиву!” С закадычным другом Алексеем
Магариком мы, в забвенье техники безопасности, скатились к Вахшу, и нас развеселило и обнадежило название приречного кишлака - Постакан. И всякое такое.
        Чего в подобном времяпрепровождении, растянувшемся на десятилетие, больше - плюсов или минусов? Не знаю. С одной стороны, я мало читал, потому что занимался низкоквалифицированным трудом, вместо того чтобы провести целое десятилетие за книгой. Но я надеюсь, что есть и другая сторона. Мне нравится, когда наш литературный треп с профессором Жолковским за кофе у меня на кухне перебивает сдавленный звонок с зоны: это от нечего делать надумал попиздеть мой приятель-уголовник, который жмет “отбой”, не простясь, потому что в бараке начался шмон. Моя похвальба требует пояснения. Я прожил жизнь в ширину, а для глубинного измерения в моем распоряжении был я сам - с меня и спрос. Для писателя, каким я мечтал бы стать, такой образ жизни, может быть, и не плох. Все, что я повидал “в людях”, я повидал в роли дилетанта. Мою прямую работу - таскать тяжести, разбивать лагерь, рыть землю и бурить ледник - профессионалы-ученые делали лучше меня. Но в таком стороннем, не вконец профессиональном взгляде, мне кажется, тоже что-то есть. Мне кажется, я научился чувствовать и ценить это и в литературе, как примету
какой-то человеческой и правильной уязвимости и незавершенности.

* * *

        А в зимние и демисезонные месяцы я сторожил или дворничал. Мой участок, вернее - полтора, находился на Трифоновской улице. Полтора участка я взял из простых арифметических соображений (как-никак год проучился в математическом классе): за полтора участка платили 90 рублей, а штрафовали за неубранную территорию на десятку. Нет, все-таки я не отпетый свидригайлов, каким иногда хочу казаться, - кое-что я делал. Симпатичная разбитная тетка, техник-смотритель, при моем появлении по месту работы приветствовала меня: “Явление Христа народного!” С сотрудницами ЖЭКа мы ходили с получки в ресторан-стекляшку “Звездочка” на ВДНХ. Но через какое-то время я оставался за столиком в одиночестве: моих раскрасневшихся от красненького коллег увлекали в пляс чернокожие студенты.
        Помимо заработка я польстился на жилье по “лимиту”. Будто бы дворникам полагалось. Но после неоднократных моих напоминаний меня привели в барак с прогнившим полом и без удобств… Нет, не такой виделась мне мансарда поэта!

* * *

        Жарким летним днем 1974 года наша подруга, поэтесса Маша Чемерисская, Цветков и я шлялись по Москве в соображении выпить. Последней слабой надеждой оставался пивной подвал в Столешниковом переулке. Обычно туда было не пробиться, время от времени в давке на лестнице случались потасовки, но на этот раз народ валил в обратном направлении: в пивной прорвало водопроводные трубы. Мы окончательно сникли, и вдруг Алешу в толчее обозленных выпивох очень по-свойски окликнул забулдыга-бородач в расстегнутой на груди рубахе, простецких штанах и сандалетах на босу ногу. О неправдоподобном (умело подчеркнутом мужицкой бородой) сходстве с Емельяном Пугачевым я догадался позже, а пока довольствовался вполне идущим к облику незнакомца именем собственным. Аркадий Пахомов.
        Он умер прошлым маем неполных 67 лет в беспросветном бытовом запустении, никого своей горькой долей не донимая. Я любил и ценил его. Мы тесно дружили десять лет, пока невозможность совмещать слишком лихую дружбу с бытом семьянина не понудила меня в явочном порядке свести ее на нет. Удивительно не мое поведение - оно как раз элементарно: инстинкт самосохранения не нуждается в объяснениях; удивительны Аркашины великодушие и гордое достоинство, с которыми он, видимо, раз за разом уходил с пути своих более приспособленных к выживанию товарищей, избрав одинокую участь, сродни многолетнему свободному падению.
        Эпитет “гордое” привел мне на ум сам Аркадий. Трижды или четырежды, показывая мне фотографию четверых смогистов в молодости, он неизменно добавлял, что за миг до съемки смахнул с плеча дружески-покровительственную руку то ли Алейникова, то ли Губанова. Думаю, что именно гордыня предопределила его трагическую судьбу. В отроческом максимализме, вероятно, имелось в виду, что Его Жизнь будет прожита на “десятку” по пятибалльной системе, в худшем случае - на “семерку”. А когда оказалось, что не задается, гордость в обличье русской забубенности велела вообще уйти в минус, лишь бы остаться самым-самым. Вместе с тем он был талантлив, весел, зверски обаятелен, здраво-умен, верен в дружбе, пренебрежителен к собственному успеху/неуспеху, насмешлив к чужому. Смолоду он чуть-чуть посидел в Бутырках за маленькую пугачевщину: прошел по улице Горького от Красной площади до Пушкинской, круша витрины справа по ходу. Чуть-чуть, потому что отец-телевизионщик подключил свои связи.
        Его стихи сильней всего действовали в его же исполнении и через стол, уставленный бормотухой: в них много таланта - и мало расчета. С присущим ему размахом он делился друзьями, хотя здесь осмотрительная ревность не менее распространена, чем слепая ревность любви. Он сдружил меня с поэтом и химиком Владимиром Сергиенко - и через тридцать пять лет мы с ним бок о бок шли за Аркашиным гробом. Познакомил с Леонидом Губановым. Знакомство продлилось считаные часы, но этого оказалось более чем достаточно, чтобы заночевать в милиции. Он свел с Александром Величанским, одним из самых страстных и самоотверженных авторов русской поэзии конца ХХ столетия. Сблизил с Юрием Кублановским. Это знакомство оказалось продолжительней и содержательней, чем с его коллегой по СМОГу - Губановым. В 1975 году мы с Юрой сезон проработали гидами в Кирилло-Белозерском монастыре, а в 2007-м Кублановский сводил меня на кладбище Булонь-Бьянкур на могилу Владислава Ходасевича. После чего мы поехали почти наобум в северном направлении, и Юра внезапно велел своей жене свернуть по дорожному указателю на Бель-Иль. Из его коротких
объяснений спутники поняли, что по картине Клода Моне “Скалы в Бель-Иль” Кублановский лет сто назад писал то ли курсовую, то ли диплом. Красиво жить не запретишь.
        И все это как-то связано с Аркадием Пахомовым, земля ему пухом.
        Не промолвлю я ни слова
        и к руке не припаду,
        в Новый год и в Старый Новый
        не приеду, не приду,
        с плеч твоих не сброшу иней,
        чтобы таял он в горсти,
        никакой во мне гордыни -
        что ты, Господи прости…
        Я свою гордыню прожил,
        как в ангине, как в бреду,
        как во сне прожил и все же
        не приеду, не приду,
        лучше будет или хуже -
        не положишь на весы,
        слишком сам себе не нужен
        я в последние часы. [8]
* * *

        Летом 1974 года уехал Цветков. А мог и не уехать, если бы не случилось чуда, к которому и я приложил руку Мы с Сопровским поджидали Цветкова, когда он вышел из центрального ОВИРа в Колпачном переулке с портфельчиком бумаг, необходимых для пересечения границы. Оказалось, что после уплаты пошлины и проч. осталась немалая сдача. Мы втроем распорядились этой суммой так хорошо, причем совсем неподалеку, в окрестностях Покровки, что уже в сумерках хватились портфельчика. Для того чтобы достоверно описать состояние Цветкова, нужны куда большие литературные способности, чем мои. Но нашел портфельчик я! В темноте! Во дворе за углом! За лавочкой у песочницы!
        На проводы Цветкова я заявился в пионерском галстуке. Мне это показалось смешным, но кто-то из присутствующих попросил меня убрать эту гадость с глаз долой, и я не стал упорствовать. Пионерский галстук был у меня при себе тем летом, потому что для восстановления на заочном отделении филфака я должен был трудом загладить свою вину. Я поработал три смены пионервожатым, получил хорошую характеристику, вину загладил. Но вскоре провинился снова, и сам виноват.
        В отрочестве я совершил, помимо прорвы обычных подростковых грехов, два по-взрослому шкурных поступка: стал русским по паспорту и вступил в комсомол. Меня в какой-то мере извиняет, что и то и другое я сделал, вовсе не имея в виду облегчить себе карьерный рост, а по понятному желанию недоросля казаться старше. А тогда носилось в воздухе, что старше - это циничней. С тем же намерением я через силу заставлял себя курить, материться и звать на “ты” и “командиром” седоголового таксиста. Но оба “конформизма” вышли мне боком - “выбор свободен - последствия предопределены”, как говаривал Сопровский. За мою расторопность с национальной самоидентификацией я получил словесную “пощечину” от любимой учительницы. А за принадлежность к ВЛКСМ - оплеуху вовсе не чувствительную в нравственном отношении, но чуть не притормозившую мой “карьерный рост”. Дело в том, что я сильно задолжал комсомолу: не платил членские взносы несколько лет. А когда вопрос встал ребром, вежливо попросил факультетское комсомольское начальство отпустить меня подобру-поздорову, зачем-де им такой член, который ни холоден ни горяч. И в ответ
мне глянуло такое глумливое хулиганское изумление, такой меня одарили широкой дворовой улыбкой - включите телевизор: мимика и повадки национального лидера избавят меня от многословия. И дали мне знать комсомольцы, что от них по доброй воле не уходят, а горе-добровольцев вроде меня они исключают с треском и со всеми вытекающими… [9] И шестерни пришли в движение, и несчастные мои родители из последних сил на одном из оборотов застопорили этот кафкианский агрегат [10] . Словом, я снова вышел сухим из воды, восстановился на заочном и подошла пора писать диплом.
        Как и полагается студенту-заочнику, я работал. Причем на этот раз профессия была вовсе не люмпенская, а традиционно чтимая. Почти два года я был школьным учителем словесности и уже не понаслышке преисполнился искреннего уважения к этому труду, в том числе и потому, что он мне не дался.
        За полтора года учительства я сделал кое-какие умозаключения, которые и поныне при мне. На тридцать-сорок человек в классе считаные единицы от природы хороши или плохи. (Один маленький антисемит, которому я в назидание сказал, что и я еврей, испуганно заморгал глазками и пролепетал: “Сергей Маркыч, я евреев сильно уважаю. Они в войну во как жили!” - и поднял большой палец кверху.) Почему тогда плохие взрослые встречаются чаще, чем скверные дети? Жизнь укатывает?
        И еще одно наблюдение, которое хочется распространить и на взрослый мир. В учительской только и разговоров, какой ужасный 6 “А” и какое золото 6 “Б”. Но и умниц, и шпаны, и серединки на половинку и в том и в другом классах примерно поровну. Видимо, в одном классе погоду делают умницы, а в другом - шпана, а остальные приспособились к уже существующему климату.
        Диплом, однако. В детстве родители думали приписать меня к биологическому ведомству на том основании, что я неравнодушен к животным; будто нельзя любить собак и при этом совершенно не интересоваться устройством их желудочного тракта. Так и здесь. Никаких особых литературоведческих интересов за мной тогда не водилось. Просто мне нравилось читать, а потом развилась собственная литературная “железа”, чья жизнедеятельность для меня довольно темна. При чем здесь филология?
        И я спросил совета у своего гуру Сопровского.
        “Пиши про символизм, - сказал он, - у них с образностью что-то не так и вообще приятного мало”.
        Мы были сторонниками наглядной поэзии: зелены щи с желтком, темное стадо грачей, роза в кабине рольс-ройса. А всякие смутные паренья, напевы встающих теней и прочие вихри враждебные нас бесили.
        И вот с таким смутным Сашиным напутствием я стал ходить в библиотеки: сперва в Ленинскую, потом - в Историческую, а после осел в Театральной на бывшей Пушкинской улице. Читальня была малолюдной, но бедной не была. Там я сидел неделями, листая и почитывая “Весы”, “Аполлон”, “Мир искусства”. Понемногу вошел во вкус, тетрадь моя за 90 копеек сделалась пухлой и рыхлой от частого перелистывания в поисках нужной цитаты. И страницы, густо исписанные шариковой ручкой, приобрели несколько гофрированную на ощупь фактуру. Сейчас слабо верится, что я одолел “кирпич” “Символизма” Андрея Белого, а заодно братьев Шлегелей, “Столп и утверждение истины” о. Павла Флоренского и много чего еще… Словом, я увлекся всерьез, и мне мои штудии доставляли радость. Я уже видел с досадой, что превышаю объем чуть ли не вдвое, но остановиться было выше моих сил. И название мне сильно нравилось - “Некоторые противоречия этико-эстетической концепции символизма”. Коротко и ясно. Научно.

        Дипломная работа уже давно запропастилась куда-то. Думаю, филология эту потерю переживет. Но меня, помню, радовало, что это не школьная рутинная критика символизма слева, а критика с позиций стоящей поэзии - взгляд живых цветов на бумажные.
        От исследовательского азарта я не удосужился поинтересоваться, как их, эти дипломы-то, у них принято писать. Совершенно не помню руководителя. Но я славно потрудился, сдал увесистую машинопись в срок и чувствовал себя молодцом. И, чего уж греха таить, держал в уме, что случается, редко, но случается, когда дипломная работа приравнивается к диссертации. Но как-то в факультетском буфете за несколько дней до защиты я поймал на себе странный взгляд декана (он брал кефир с подноса, а я стоял в конце очереди). Так непрязненно-внимательно вряд ли смотрят на восходящую звезду науки. Такой взгляд скорее предполагает словосочетание “ну и ну…”. И я начал с тревогой заглядывать в библиографии сокурсников, вернее, сокурсниц - филфак как-никак. А там во главе списка - Маркс, Ленин, Горький. Энгельс, Ленин, Луначарский. Маркс, Горький, Метченко. А у меня, умника, - Шлегель, Флоренский, Шестов.
        На защите царила загадочная атмосфера. Меня трепали, но как-то вполсилы, будто другая половина негодования висела в воздухе, но предназначалась не мне. Так отец, воротясь домой, жучит ребенка, уделавшего манной кашей ему компьютер, но ноздри раздувает в адрес жены, прилипшей к телевизору в соседней комнате. И после вялой выволочки меня отпустили во взрослую жизнь с “четверкой” и формулировкой “оценка снижена за порочную методологию”.
        Вероятно, одна вторая раздражения предназначалась себе самим и друг другу. За недосмотр. За головотяпство и халатность. Телега из милиции была? Была. История с комсомолом имела место? Имела. Хвосты и пересдачи тянулись за ним с курса на курс? Еще как. Неужели за семь-то лет трудно было избавиться от этого гуся лапчатого? А теперь что? Ставить ему “два” прямо на защите? А это уже ЧП. Да и “тройка” за дипломную работу - на свое дерьмо с топором, как говорится.
        Но, может быть, я демонизирую этих людей и они злились действительно на себя, но по другой причине. Прогульщик-то оказался неглупым, трудоспособным малым, а мы не сумели найти к нему подход - обучить верной методологии… Ведь во время изгнания меня из комсомола после положенных речевок (“За этот билет! на Даманском! наши ребята!” и т. п.) прозвучала фраза, от которой я немножко охуел. Как бы снимая с меня часть ответственности за случившееся, кто-то из-за стола под зеленым сукном сказал: “Вообще на филфаке комсомольская работа поставлена из рук вон плохо”. Эти белоглазые ребята что, и вправду думали, будто увеличение количества и качества политзанятий, слетов и юморин перевесили бы детство, отрочество, юность, маму-папу, Достоевского и Сопровского? За кого они нас держат?! Кто же нами правит?! Всякий раз после считаных моих встреч с работниками зловещего ведомства я испытывал чувство стыда за собственный трепет и какого-то разочарования: ждал иезуита, а наткнулся на дурака.
        Лучше надо было читать Федора Михайловича. Иван Карамазов был оскорблен в гордости и эстетических чувствах - какой пошлый ему достался черт!
        А тем временем мы с Сопровским пришли ко мне домой к накрытому столу, а там уже были в сборе родня и друзья семьи, и все меня тискали и мяли, и ближе к вечеру перебравший на радостях отец перебивал и перебивал галдеж застолья горделивым восклицанием: “За порочную методологию!” А мама светилась.

* * *

        Как-то по касательной я поработал гидом в московском музее “Коломенское”. Запомнилась идиотка, написавшая на меня донос, что я читаю и распространяю порнографическую книгу “Лолита”. Дело замяла директор музея - Юлия Серафимовна Черняховская. Там же я сдружился с искусствоведом Галей К, очень добрым, тонким человеком и талантливой художницей. Она написала удачный портрет Сопровского: точно схвачена Сашина гримаса - смесь ума и шкодливости. Она пила по-мужски и нехорошо - оставляя себе на утро. Ее уже нет в живых.
        Вообще, на моей памяти, пили - и серьезно - все: обшарпанная богема, рабочие сцены, экспедиционные рабочие, научные сотрудники музеев, столичных и провинциальных… С кем бы я ни знался, помню черное пьянство, при своем, само собой, участии. Сейчас, когда я застаю наутро после сборищ моих взрослых детей бутылки с недопитыми водкой и вином, я искренне недоумеваю. Все спиртосодержащие жидкости, включая одеколоны, истреблялись подчистую. Нам с Сопровским чудился какой-то апокалиптический пафос в этом повальном алкоголизме “от Москвы до самых до окраин”, и роль забулдыг пришлась нам по вкусу. Нам нравилось, какие мы отпетые: скверно одеты, неухожены, умеем часами изъясняться исключительно матерными меж дометиями и прибаутками, способны пить что попало и где попало под мануфактуру. Позже выяснилось, что мы своим умом дошли до эстетики панков. Как-то мы с Сашей брели по улице: ноябрь, слякоть, многодневное похмелье, ни копейки денег. У служебного входа в продуктовый магазин нас окликнули, поманили и без вступлений и “пожалуйста” показали, какие ящики надо сгрузить с машины, куда занести и где составить.
За труды дали по трояку, что ли. Мы вышли, переглянулись и польщенно рассмеялись. Когда я совсем одурел от этой эстетики, мне дали адрес литовского хутора Лишкява, двадцать минут автобусом от Друскининкая. Шел декабрь.
        Хозяйка, старуха Антося Вечкене, в несезон привечала всяких неприкаянных художников от слова “худо”. Они и передавали ее по цепи - наблюдался симбиоз. Была она по-крестьянски неглупой, нежадной, любила выпить по маленькой и поговорить с акцентом. Она звала меня паном Гандлевским. Я натирал ей больную жирную спину каким-то снадобьем, мы в четыре руки ставили клизму “поросенке” (оказавшемуся здоровенной свиньей) - жили душа в душу. Из вечерних ее россказней я узнал, что муж-покойник благодаря субтильному сложению всю войну проходил в женском платье, чем спасся от мобилизации (а в какую армию - советскую или немецкую - я забыл), но пострадал за связь с “лесными братьями”. Нагрянувший на выходные сын Йонас был уже совершенно понятный советский балбес: нажравшись и желая показаться цивилизованным современником, а не литовской деревенщиной, орал “Че-е-ер-вонец в руку и шукай вечерами…” - портил мне изгнанническое настроение. Как-то я уехал в Вильнюс к приятелям на два дня, а вернулся через пять, помятый, и хватился паспорта. Антося вынесла мне его из подпола в жестянке из-под леденцов - рефлекторно
прикопала сразу по моем исчезновении. Я подивился партизанским навыкам добродушной хозяйки.
        Там и сям по хутору слонялись неразговорчивые деды. Звали их всех Саулюсами. Изредка мы с ними угощались за сельпо ромом “Habana-Club”, деды делались разговорчивей, а когда я хвалил их русский, хмыкали: “В Сибири хорошо учат”. Я делал понимающие глаза и вздыхал.
        Хутор стоял на высоком берегу Немана. Зима была бесснежной, и я впервые узнал, что ледоход не только весеннее, но и осеннее явление природы. От нескончаемого шествия разнокалиберных льдин трудно было оторвать взгляд. Большой костел XVIII столетия белел на отшибе, усугубляя приятное чувство чужбины. Короткими зимними днями я шлялся и рифмовал, а в темное время суток читал или болтал с Антосей за кальвадосом, отвратительным пойлом, которое я покупал исключительно за мужественную красоту названия. Раз я брел сосняком и споткнулся о камень, торчащий из схваченного морозом мха. Заметил, что похожих камней густо понатыкано вокруг. Присел около одного и узнал буквы еврейского алфавита. Кладбище. Вечером Антося сказала, что до войны хутор был смешанным - литовско-еврейским. “И всех немцы?” - спросил я. “Зачем немцы? - ответила она. - Свои. С которыми пан выпивает”. У меня целая коллекция таких идиллий с похабным секретом внутри.
        По возвращении из Литвы я уволился из “Коломенского”, филонил до апреля, а в апреле устроился экспедиционным рабочим в Памирский гляциологический отряд при Академии наук и до осени работал на леднике Медвежий в верховьях Ванча.

* * *

        От тех лет осталось еще одно чудесное воспоминание. Бахыт Кенжеев, Алексей Магарик - виолончелист, мачо и преподаватель иврита - ну и я надумали обогатиться и поехали в октябре в Карелию - собирать бруснику на продажу. Запаслись на почте картонными коробками для посылок, чтобы доставить в Москву ягоды в целости и сохранности, и поехали. Сошли за Медвежьегорском на станции Сег-озеро - я бывал там уже. Местный мужик за небольшую плату на моторке с плоскодонкой на прицепе свез на один из островов, весельную лодку оставил нам и распрощался на неделю. Я опасался подвоха от Кенжеева, которого считал совершенно городским и не приспособленным к дикой жизни человеком. Но обманулся: Бахыт ловко стряпал, собирал ягоды куда лучше меня и вообще пришелся кстати. Подвел главный ковбой - Магарик, слегший на второй день островной жизни с ангиной и высокой температурой. Так он и провалялся всю неделю в щелястой охотничьей избенке на нарах у железной печки. Правда, когда накануне отъезда в сумерках мы с Бахытом подплывали к острову, увидели на берегу нашего заливчика Магарика. Он стоял почти в беспамятстве рядом с
полным ведром брусники.
        Было хорошо: кроткое немолчное всхлипывание воды в прибрежных валунах, крикливые караваны гусей высоко в небе, славные товарищи, уединение… Вечерами при свете керосиновой лампы читали вслух “Записки русского путешественника” - не Карамзина, а Владимира Буковского, нашего тогдашнего кумира.
        Но таких просветов становилось все меньше; то ли мы делались старше и мрачней, то ли снаружи сходили на нет последние признаки жизни. Когда я вспоминаю рубеж 70-80-х, мне вспоминается все больше не объективное время года, а сплошной ноябрь - месяцев десять в году стоял ноябрь.

* * *

        В эту пору у нас у всех - и ближайших товарищей, и шапочных знакомых - начались треволнения с карательными органами. Здравый Пригов объяснял наше попадание в поле зрения госбезопасности тем, что главные сорняки-диссиденты были уже прополоты - отправлены в лагеря, психбольницы или выдворены за границу и настал черед поросли помельче - вольнодумцев из дворницких и котельных. Поподробней скажу о Дмитрии Александровиче Пригове, раз уж я упомянул его.
        В эти годы особую для нашего дружеского круга притягательность обрела съемная квартира Бахыта Кенжеева. Здесь можно было разжиться “тамиздатом” (жена хозяина, Лаура Бераха, была иностранкой); здесь же по-преимуществу завязывались и новые знакомства: это уже благодаря общительности и добродушию самого Бахыта. Иногда его общительность и добродушие выходили боком, например, он привадил К., румяного боксера тяжелого веса и филолога, исключенного из Тартуского университета чуть ли не за воровство библиотечных книг, а в описываемое время - ленинградского репетитора, предпочитающего натаскивать по родной словесности старшеклассниц поромантичней да подоверчивей. О нем ходили нехорошие слухи. Когда мы с Сопровским спрашивали Кенжеева, что тот в К. нашел, простофиля Бахыт горячо вступался за нового приятеля и сравнивал его с Митей Карамазовым. Митя так Митя. Как-то мы с ним спешили в ноябрьских (!) сумерках за спиртным. Не помню уже, о чем шел разговор, скорей всего, обычный параноидальный о КГБ - о чем же еще, но вдруг “Митя” приобнял меня и сказал: “Какая сила, а? Как, наверное, тянет быть с ними”.
Впоследствии выяснилось, что К. и впрямь был “с ними”; сейчас он вроде бы уже умер. Но, если не считать единичных курьезов, благодаря радушию Кенжеева перезнакомилось немало всякого народа, иногда экзотического. Однажды я застал на его квартире Евгения Рейна, Пригова и… Якова Маршака, известного ныне нарколога (“Клиника Маршака”). Подробностей вечера не помню, но недели две спустя отец постучал в мою комнату (мы жили тогда на “Юго-Западной”) со словами “к тебе”. С недоумением я вышел в прихожую, в дверях стоял Пригов. Мы стали приятельствовать, тем более что жили по соседству; мне, собачнику, хочешь не хочешь приходилось гулять, а он любил пешие прогулки и со своей хромой ногой делал большие концы чуть ли не ежедневно.
        Сказать про него, что он был сильный человек, - ничего не сказать. Из него, если вспомнить образ Николая Тихонова, получились бы отменные гвозди. Человек нечеловеческой воли. Вот маленький пример. Сын его вернулся из школы и рассказал, что один одноклассник умеет отжаться от пола сколько-то десятков раз. Через полгода Пригов (с детства очень нездоровый человек!) отжимался 104 раза! Я запомнил цифру, потому что увязался за ним, но дальше 30 отжиманий у меня не пошло. И так во всем, особенно в деле всей жизни - в искусстве. Он рассказывал, что когда решил стать автором, перво-наперво прочел в Библиотеке Ленина всю доступную поэзию. Пугающая серьезность. А наряду с этим - завидный артистизм. Его внук (речь идет уже о XXI столетии) не любил, когда ему читают стихи, зато интересовался древними ящерами. Но дед убедил его, что не все стихи безнадежно скучны, есть и любопытные:
        Богат и славен динозавр.
        Его луга необозримы;
        Там табуны его коней
        Пасутся вольны, нехранимы, -

        и так - до конца поэмы. Или:
        Мой птеродактиль, честных правил,
        Когда не в шутку занемог…

        Я помню двух Приговых. Первый - частный человек, сама корректность. Именно поэтому его, а не Сопровского я попросил в 1983 году стать свидетелем на моей свадьбе (Сопровский мог и подвести, как проспал он отлет Цветкова). Протестантская бытовая этика: они с женой воспитали с младенчества и поставили на ноги чужую девочку. Бессребреничество и готовность помочь деньгами. Сдержанность анекдотическая. Можно было столкнуться с ним лицом к лицу в парадном N , но бессмысленно было задавать (бессмысленный, впрочем) вопрос, не от N ли Дмитрий Александрович идет. “Обстоятельства привели, Сергей Маркович”, - ответил бы он. И вероятно, как следствие - решительное неучастие в знакомстве между собой людей из разных компаний, притом что он был вхож в самые разные круги артистической Москвы, и не только Москвы. (Та же странная особенность, как я узнал из мемуаров, была присуща Иосифу Бродскому.) Зато Пригова не могли заподозрить в распространении сплетен. Изо дня в день он, как на работу, ходил по мастерским, домашним чтениям, кухням, салонам и т. п., расширяя свою культурную осведомленность и методично внедряясь
в современный “культурный контекст” (говоря о нем, я и перенял оборот его сухой на укообразной речи). А в оставшееся время суток писал свою норму “текстов” и рисовал - тоже норму, а не наобум. Не пил, не курил или бросил курить. И так из года в год. Такое у меня сложилось впечатление.
        Второй Пригов появился внезапно - с внезапным появлением новых соблазнов и возможностей в конце 80-х. Дмитрий Александрович шел к цели в забвенье кружковых сантиментов, вкусов и традиций. Щепетильный в этих вопросах и прямой Сопровский с недоумением охладил с ним отношения, я - следом.
        Годы спустя, когда я спохватился, что главная досада моей жизни не в том, что кто-то из моих близких не соответствует созданному мной образу, а в том, что меня , такого, какого хотелось бы, нет и уже не предвидится; когда заявило о себе пристрастное отношение к своему поколению; когда у меня стало изредка получаться смотреть на людей с поправкой на нашу общую стопроцентную смертность, я попробовал, правда без особого результата, наладить с Дмитрием Александровичем подпорченные отношения.
        Еще в пору приятельства в разговоре у него на кухне он сослался на притчу Кафки о страже костра (не помню такой) - и сравнил себя с этим стражем. Думаю, что эта “аскеза” кое-что объясняет. Он, в отличие от многих - меня, например, - ни на йоту не верил в кривую, которая сама вывезет, и вообще был абсолютно убежден, что само никогда и ничего не получается - это против природы вещей, и удача берется только натиском. “Время - честный человек” - мудрость явно не его арсенала. Успех был для него не суетой, а делом жизненной победы или поражения.
        Теперь Дмитрий Александрович лежит на Донском, по случайному стечению обстоятельств - в десяти шагах от стены с нишей, где покоится прах моих родителей. Два-три раза в год по дороге к ним я задерживаюсь у его могилы.

* * *

        Я начал рассказывать о нервотрепке с КГБ. Я намеренно употребляю такое прозаическое слово, потому что по большей части дело ограничивалось щекотанием нервов. Или порчей крови, если говорить о реакции моих родителей. Но не всегда. Арестовали знакомого прозаика Евгения Козловского. Кое у кого проходили обыски. (У меня обыск был в мое отсутствие. Родителей, детство которых пришлось на террор 30-х, удивило, что шофер орал на кагэбэшников, когда те не уложились в его рабочий день.) Человек десять-двенадцать литераторов, включая всю нашу компанию, вызывали на Лубянку подписывать прокурорские предупреждения - было такое средство острастки [11] . В аэропорту в Тбилиси подбросили наркотики, судили и посадили Алешу Магарика. Сперва в сравнительно опереточный лагерь в Цулукидзе. А потом - в чудовищный, в промзоне Омска. Начальник грузинского лагеря разрешил мне свидание, при условии, что я достану ему “заебательские записи Высоцкого”. Но уже в Омске у жены Магарика не приняли сгущенное молоко, потому что оно… полезное.
        С одной стороны, преследования страшили, с другой - придавали значимости в собственных глазах, и сообща и врозь. Одержимый бесами культуртрегерства и протеста, Сопровский поехал на переговоры к Виктору Кривулину в Ленинград. На обратном пути Сашу задержали: оцеплен и прочесан был весь Ленинградский вокзал. Дотошный Кенжеев подсчитал, что операция по задержанию грузного похмельного бородача встала КГБ в 8000 рублей, притом что сам задержанный от случая к случаю зарабатывал 70 рублей в месяц. И с деньгами, и с этим самым “от случая к случаю” тоже была беда: разрыв трудового стажа более четырех месяцев квалифицировался как тунеядство. Тунеядство каралось законом. В общем - обложили.

* * *

        Заработок и социальную защищенность могло обеспечить занятие поэтическим переводом. Людям молодым или в возрасте, но далеким от этого ремесла, возможно, понадобятся кое-какие разъяснения. Чтобы перейти от слов к делу, официальной доктрине дружбы советских народов нужна была целая индустрия художественного перевода. С языка переводили редко - чаще по подстрочнику. Подстрочники поэтов - армянских, туркменских, якутских и проч. - распределялись издательствами, в каждом из которых существовал определенный план по выпуску национальных литератур. Рядовому редактору важно было иметь трех-четырех “своих” переводчиков, на профессионализм которых он мог положиться; среди них в первую очередь и распределялись заказы. Естественно, эти авторы ревниво и бережно относились к работе, потому что, вообще-то говоря, она была синекурой: жить вольным художником и попутно зарабатывать очень неплохие деньги. Поэтому протиснуться к кормушке перевода было совсем не просто. Ни о каком выборе для новичка не могло быть и речи: бери что дают и говори “спасибо”. Перевод вообще по умолчанию считался зоной имморализма. Тихий
лирик мог переводить вирши, исполненные казенного оптимизма, до которого он не опустился бы как оригинальный автор и в страшном сне. Оправданием служило, что это всего лишь перевод. Чтобы не тратить лишних слов на опровержение этой демагогии, сошлюсь на Евангелие: «…надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит”. Нынешний уровень начитанности позволяет назвать такое положение вещей банальным злом, пусть и довольно мелким. (И здесь у меня рыльце в пуху: один раз под моей фамилией вышли какие-то осетинские агитки 20-х годов.)
        Но это - каверза именно советского промышленного перевода поэзии. Была, есть и будет и другая трудность, почти непреодолимая и присущая поэтическому переводу как таковому. Всякий пишущий человек знает, насколько велика доля наития и даже случайности в поэтической удаче. Не в последнюю очередь как раз авторское изумление перед “сюрпризами” собственного труда и делает предсказуемые куплеты поразительными стихами; трепет поэта передается и чуткому читателю. Вероятность, что переводчик вручную и сознательно воспроизведет однократное счастливое стечение языковых обстоятельств, исчезающе мала. Поэтому сильных переводных стихотворений на порядок меньше, чем оригинальных. В отличие от политики, полноценный поэтический перевод - искусство теоретически невозможного. И вот в эту-то, и без того далеко не бесспорную, тонкую и зыбкую, область словесности советское издательское дело вломилось, будто слон в посудную лавку, - с прямолинейностью и слепотой, характерными для утопии. Требования, округленно говоря, упростились донельзя: наловчиться излагать гладкой силлаботоникой любое содержание, по большей части
навязшее в зубах. Девять десятых произведенной таким способом рифмованной продукции можно было, минуя книжные магазины, отправлять в цех по переработке макулатуры - для участия в новом полиграфическом цикле [12] .
        Но и здесь были свои артисты и ремесленники. Маэстро перевода Семен Израилевич Липкин рассказывал, как какой-то национальный поэт попросил Липкина перевести его. “Но ведь вас переводит N?” - сказал Семен Израилевич. “Он как-то без огонька переводит”, - пожаловался поэт. “Не любим мы проституток - блядей любим!” - развеселился Липкин.
        Мне кажется, что из меня с годами могла бы получиться неплохая поблядушка. С домами творчества, жигуленком, продуктовыми заказами (венгерская курица, растворимый кофе, салями и гречка) и проч. Да карта легла по-иному.
        С версификацией у меня полный порядок: традиционный семейный навык был многократно преумножен буднями казарменного стихоплетства. Похабщина в рифму высоко ценилась в “Московском времени”. Сопровский с Цветковым как-то увлеклись и исписали сверху донизу ЖЗЛ-частушками стены одной коммунальной кухни: “У литератора Панаева / Дала Некрасову жена его…” и т. п. Оставалось только найти применение этому нехитрому умению.
        Здесь помог единственный до времени лично знакомый член Союза писателей Юрий Ряшенцев, тезка и старинный друг моего дяди. Он поделился подстрочниками и связями. Бахыт Кенжеев с тех пор во всеуслышание считает меня племянником Ряшенцева; перечить бессмысленно.
        Решительно, как и с зоопарком в отрочестве, вмешалась мама. Она посетовала на беспутного пишущего сына сотруднице, женщине прелестной и с гуманитарными запросами и знакомствами. Та навела справки и достала телефонный номер профессионального переводчика Юрия Петрова. Дверь мне открыл обаятельный еврей, скорбными складками у рта и крупными ушами напоминающий большую грустную обезьяну. Сразу после приветствия он спросил, согласен ли я выпить водки без закуски, поскольку до холодильника из-за ремонта не добраться (действительно в квартире негде было ступить). Я был согласен. Он просмотрел мои переводы, одобрительно кивнул. Спросил, как у меня обстоит дело с публикациями. Я назвал журнал “Континент”. “Это нехорошо”, - сказал он без осуждения, будто для справки. Никаких практических предложений, включая выпить по второй, не последовало, и я засобирался. Уже в прихожей я, как бы извиняясь, признался, что никогда не слышал о нем. “Вообще-то меня зовут Юлием Даниэлем”, - сказал хозяин. Вот такого покровителя нашла мне мама.
        История имела симметричное и невеселое продолжение. Во второй половине 80-х поэт и журналист Илья Дадашидзе спросил, нет ли у меня лишних подстрочников для Даниэля: тот смертельно болел, и Дадашидзе надеялся отвлечь его работой от мрачных мыслей.
        Понемногу, методом проб и ошибок в 1986 году я стал членом профессионального союза литераторов. Мог и не становиться: плановое издательское дело, дружба народов, равно как и уголовное преследование за тунеядство, доживали последние годы.

* * *

        Но я забежал вперед. В 1982 году мне стукнуло тридцать. Затянувшаяся молодость пошла на убыль, с нею и легкость. Куража, позволявшего свысока смотреть на бытовую и социальную неприкаянность, становилось все меньше. Неряшливое слово “безнадега” все чаще просилось на язык. В том же году Кенжеев уехал в Америку, Кублановский - в Европу. На мой вопрос старику Липкину, долго ли простоит советская власть, он ответил: “И-и-и, Сережа, об этом вас спросят еще ваши внуки”. Засобирался Сопровский, ничего против эмиграции не имел и я. Не помню, как далеко зашли Сашины с женой сборы, но мой вызов пропал, хотя и был послан, судя по трем - раз в полгода - вещевым посылкам от неизвестного голландского адресата. (Зная, что в СССР человек, собравшийся эмигрировать, лишался работы и средств к существованию, какие-то фонды таким способом поддерживали его.)

* * *

        В 1983 году я женился. О жене своей я могу говорить долго, поэтому скажу коротко, памятуя о поговорке “Умный хвалится старым батюшкой, а дурак - молодой женой”. Лена из той породы хрупких женщин, которые одним прекрасным утром выводят жеребца из стойла и, днюя и ночуя в седле, предводительствуют крестьянской войной. А пока в миру она - керамист, скоро тридцать лет удивляющая меня муравьиным тщанием, трудолюбием и сосредоточенностью. Остатки неукротимого темперамента Лена тратит на детей, быт, мои художества и презрение к родине. И конечно, большой промах России, что она не сумела заслужить уважения такой благородной и верной женщины. Врожденным чудачеством, прямодушием и неумением приспосабливаться к людям и обстоятельствам она похожа на Сопровского, который меня с ней и познакомил.
        Через год после нашей свадьбы в ужасных и долгих муках умерла моя прекрасная мать. Иногда мама снится мне: то мы разговариваем и мне надо скрыть от нее, что она мертва; то оказывается, что она где-то там жива все эти годы, а я по сердечной черствости забываю навестить ее. После таких снов я полдня не могу прийти в себя.
        Лишась материнского участия, я тотчас обзавелся жениным, вроде как был передан с рук на руки. Получается, что я ни дня в жизни не был по-настоящему одинок, не знаком, так сказать, с предметом, что бы я там под настроение себе ни выдумывал.
        Вскоре появились дети: сперва дочь, потом сын. Через год-другой родственных дрязг, связанных с квартирным вопросом, мы обзавелись своим жильем - двумя комнатами в коммунальной квартире. Наше первое самостоятельное семейное время пришлось как раз на историческую пору - рубеж 80-90-х годов, - и было забавно наблюдать, как в коммунальном коридоре одновременно одевались два отца двух семейств: я - на демонстрацию, сосед-милиционер - туда же, но в оцепление.
        Под впечатлением от материнской смерти я надумал креститься. Сам ход мысли не был для меня нов: русская литература, чтение отечественных философов, особенно Льва Шестова, книжная или не очень религиозность друзей и знакомых, наконец собственные раздумья и чувства год за годом делали свое дело. Конфессия была мне безразлична, но недавнее горе повело меня в православную церковь. Моя русская мать, внучка попов, в сущности, прожила свою частную жизнь в положении национального меньшинства (хотя это ничуть не тяготило ее), и мне захотелось взять сторону матери хотя бы теперь. Можно сказать, что я тогда ощутил последний на своем веку всплеск почвеннических чувств.
        К нынешнему времени моя религиозность изрядно выдохлась. Причины три, перечислю их в порядке возрастания. Первое. Я так и не сумел освоиться в церкви - невежество мое оказалось непроходимым, а отстаивать службы для галочки неловко. Второе. Я прожил немассовую жизнь. Мои вкусы, поступки, друзья, суждения вряд ли близки и симпатичны большинству. Почему же в такой заветной области земного существования, как загробные надежды, я должен быть заодно с людьми, с которыми мы не сумели найти взаимопонимания? И последнее, главное. Я не могу смириться со случайностью и бессмысленностью беды, не способен распознать в ней заслуженной кары. Ужасные болезни детей, стихийные бедствия, наобум губящие людей ничуть не хуже остальных, и т. п. разом выбивают мои мысли из религиозной колеи. Разговоры про непостижимый промысел Божий уместны и оправданны в устах человека, испытывающего вдохновение веры. Но для человека трезвого, вроде меня, они были бы ханжеством и бесчеловечностью под личиной набожности. Лучше, честно и не мудрствуя, сойтись с самим собой, что Бога или нет вовсе, или Он не имеет никакого отношения к
здешним представлениям о добре и зле, какими мы живем, пока живы. Иногда мне кажется, что отношения человек/Бог аналогичны отношениям персонаж/автор. В таком случае и у персонажа есть право сказать Автору в свой черный день: “Ужо тебе!”
        Это, скорей всего, скверное богословие, но другое мне не по уму. При этом я не материалист: материализм - ничуть не менее фантастическое объяснение мира, чем религия. По всей видимости, подобное умонастроение называется агностицизмом. Пусть так.

* * *

        Между тем к власти пришел Горбачев, и наступали новые времена. Поначалу я считал, что уж лучше старые кремлевские маразматики с мочеприемниками, чем моложавый бессвязный говорун. Но внезапно и лавинообразно без видимых причин “тысячелетний рейх” стал осыпаться и оседать. Сперва не верилось, но что-то наконец дошло до меня, когда в 1988 году я увидел в книжном магазине в Бронницах среди букварей и разливанной “угрюм-реки” том Владислава Ходасевича “Державин” (всего несколько лет назад тот же Семен Израилевич Липкин давал мне его на сутки-другие почитать в “тамиздате”). И пошло-поехало! Я перестал жалеть, что мой вызов перехватили, а азартный Сопровский свернул эмиграционные хлопоты. “Раньше авантюрой было уезжать, теперь - оставаться”, - объяснял он.

* * *

        В ту пору я обзавелся новым кругом друзей, вернее - был принят на новенького в круг, сложившийся раньше. Кое с кем я был шапочно знаком уже много лет. Мы случайно виделись время от времени. Так однажды утром продрали глаза с похмелья в пустой мастерской Б. и познакомились с Виктором Ковалем. Льва Рубинштейна я знал в лицо по салону Ники Щербаковой на Большой Садовой. Но короче мы все сошлись уже в клубе “Поэзия”, появился он в 1986 году. Сам-то клуб был слишком пестрым сборищем разношерстных и даже несовместимых вкусов, поведений и эстетик, но дело взаимного ознакомления он сделал. Так или иначе, я появился в логове новой компании - на кухне Алены и Миши Айзенбергов, у них были то ли “вторники”, то ли “четверги”. По-моему, меня привел туда Виктор Санчук [13] . Мне понравилось, и я зачастил на эти сборища.
        Вскоре после одного-двух первых посещений было чтение “Лесной школы” Тимура Кибирова, поразившей меня прямотой пафоса и каким-то эстетическим неприличием. Для меня это добрый признак - так я обычно реагирую на настоящую эстетическую новость.

        А вообще, та пора запомнилась как очень праздничная - и было от чего! Замечательные и совершенно нежданные гражданские потрясения, наша относительная молодость, прорва культурных и общественных событий, будто в компенсацию за десятилетия национального прозябания, поток публикаций и проч. Мы, помнится, заключали пари: что “они” напечатают, а чего не осмелятся. Я, кажется, бился об заклад, что “Лолита” и “Николай Николаевич” останутся так и не покоренными твердынями из ханжеских соображений. Вдобавок ко всему, на очень короткое время отступила бедность: мы стали печататься и получать гонорары по советским ставкам, придуманным вовсе не для нас. Так что прийти к Айзенбергам с бутылкой и чем-нибудь съестным к столу и уехать домой глубокой ночью на такси сделалось чем-то вполне неразорительным. Юрий Карабчиевской, имея в виду конечно же и себя, сказал как-то: “Если у такой шпаны появились деньги, дела плохи…” Пили много, но пристойно. Индивидуалисты и отщепенцы со стажем, мы около сорока узнали сильное переживание, новое в спектре наших чувств: воодушевление людного митинга и шествия. Было этакое
многомесячное карнавальное настроение, точно нам в кровь подмешали газировку.
        Мы одно время объединились в поэтическое представление “Альманах”: Михаил Айзенберг, Тимур Кибиров, Виктор Коваль, Андрей Липский, Денис Новиков, Д. А. Пригов, Лев Рубинштейн и я. Даже слетали с ним в Лондон аж на три недели. По-моему, для большинства участников эти гастроли стали первым очным знакомством с западной цивилизацией - все оторопели.
        Половодье взаимного дружеского увлечения за четверть века вошло в берега; двое умерли, но я по-прежнему сердечно привязан к оставшимся, и мне далеко не безразлично, что они думают обо мне как о человеке и авторе.
        “Айзенберговскойкухне”, скорей всего, я обязан и некоторым изменением эстетических вкусов и подходов. В “Московском времени” (Цветков не в счет, он всегда был сам по себе) если и не оговаривалось, то предполагалось, что существуют более или менее осязаемые параметры хорошего стихотворения: достоверность переживания, заинтересованная интонация, зримые образы, отсылки к высокой культуре, убедительная рифма - некий акмеистический эталон маячил за всем этим. Литературная практика и атмосфера компании “Альманаха” привили мне мнительное отношение ко всему вышеперечисленному - все так, но нужно еще что-то… А что именно - можно сказать лишь задним числом, когда литературная удача налицо. Не то чтобы до знакомства с поэтами “Альманаха” я самозабвенно и самодовольно клепал лаковые шкатулки, но несколько подвинулись мои представления о живом и мертвом в литературе. И теперь я нередко с прохладцей говорю о безупречном с виду стихотворении, в том числе и собственном: “Ну стихи, ну хорошие…”

* * *

        В1990 году мой отец умер от очередного инфаркта. По счастью, двумя годами раньше я внял терпеливым уговорам его младшего брата и моего дяди и, обуздав свою мелочную разовую правоту, первым сделал шаг к примирению после года с лишним разрыва. Не помирись мы с ним, самочувствие мое до конца дней время от времени было бы незавидным…
        Отец умер 4 декабря, а 23-го машина сбила насмерть Александра Сопровского.
        Смерть отца, как это всегда бывает, освободила место на самом краю, а с гибелью Сопровского рухнул мир молодости. Недели через две после Сашиной гибели я с боем купил бутылку водки, пришел домой и, с удовольствием предвкушая показ, разглядывал номер очереди, химическим карандашом вкривь и вкось намаранный у меня на запястье каким-то стихийным распорядителем. А потом направился в ванную и с ожесточением смыл его: некому было показывать - лучший в мире ценитель таких колоритных деталей канул в небытие. В обличье неряхи с ранним брюхом умер умница и денди, взиравший на “совдепию” сквозь призму бодрого презрения! “Мы пригласили старшину на наш прощальный ужин…”, “Так разрешите же в честь новогоднего бала руку на танец, товарищи, вам предложить…”, “Давайте предъявлять друг другу документы…” - это у него от зубов отскакивало.

* * *

        Чтобы сводить концы с концами, Лена, дипломированный историк, взялась за репетиторство, благо коммунистической трактовки истории на экзаменах уже не требовалось, а я - снова за переводы, правда уже несколько иного толка. Тогда на коснеющую в атеизме шестую часть суши устремились миссионеры самых разных конфессий: распахнулись просторы для духовного окормления, сопоставимые с метафизическим рынком эпохи Великих географических открытий. Среди разношерстных “крестителей” была и Новоапостольская церковь. Один русский малый, с которым я мельком виделся раз-другой не помню где, сделался чуть ли не старостой австрийского филиала этой церкви. Для отправления церковной службы срочно понадобилось перевести гимны с немецкого на русский. Я не ломался, согласился на 10 австрийских шиллингов за штуку и принялся за старое.
        Стишки, скажем прямо, были не ахти: в них не ночевала ни гениальная ветхозаветная поэзия, ни сдержанная новозаветная. Речь шла о слащавых до приторности куплетах, приправленных мещанским меркантилизмом: Боженька-счетовод, я сегодня подал милостыню и рассчитываю на загробную компенсацию.
        Целили миссионеры-австрийцы в население города Иванова, и здесь этим “ловцам человеков” не откажешь в проницательности. На такую сдельную благодать могли клюнуть разве что замордованные и полуграмотные матери-одиночки из города ткачих. Переводил я главным образом на даче (шесть отцовских соток между Рузой и Тучковом, красивые места). После нескольких часов сюсюканья в рифму я спускался со второго этажа и какое-то время непроизвольно сотрясал воздух самым кощунственным сквернословием. Так я на собственном опыте убедился в правоте Бахтина с его карнавализацией.
        Карнавала тогда хватало с избытком. Москва ожидала голода и холода. Когда какая-то уличная хамка крикнула по старинке провинциальной чете вдогонку: “Понаехали тут!”, те обернулись, и провинциалка со зловещей улыбкой сказала: “А мы ведь скоро перестанем ездить”. И я мигом представил себе всю обреченность горожанина, отрезанного от пригорода и деревни - от прокорма. По совету дядюшки, ангела-хранителя, я купил на рынке у Киевского вокзала печку-буржуйку, а дядя сказал, что когда дойдет до дела, он научит ею пользоваться - по эвакуационной памяти. Магазины пустовали, как маленькие филиалы Каракумов. Иногда что-то распределяли в давке, граничащей с мордобоем. Дочь и сын изредка приносили “гуманитарку”, распределявшуюся в детских учреждениях: импортное сухое молоко и банки с ветчиной. Как-то раз я достал из почтового ящика повестку из окраинного хладокомбината. Недоумевая, поехал. Друг молодости Давид Осман прислал из Америки плиту льда, битком набитую куриными ножками. Так мы и откалывали от нее всю зиму на балконе по одной детям на ужин. Раз позвонили из профсоюза литераторов при издательстве
“Художественная литература”, что переводчикам завезли стиральный порошок. В подвале на Малой Грузинской, где предполагалась раздача, стояли впритык десятки обнадеженных литераторов - и ни с места. Наконец откуда-то из недр подвала крикнули, что машина пришла, но некому разгружать. Я был в числе трех вызвавшихся мужчин. По окончании разгрузки нас премировали пачкой “Лотоса” сверх положенных двух в одни руки. По месту жительства выдавались талоны на водку, табак, сахар, носки. Помню, как я затаил дыхание, когда замороченная сотрудница домоуправления по ошибке выписывала мне водочный талон на четырехлетнего сына. При всем при том у нас с Леной скопилось какое-то невероятное количество бессмысленных дензнаков. Чтобы хоть как-то их потратить, мы уехали всей семьей на лето в Израиль к родственникам. В условиях израильской рыночной экономики наши баснословные богатства улетучились недели за две. Меня взял грузчиком Алеша Магарик - он к тому времени уже вышел из омского лагеря и четыре года как промышлял извозом в Израиле: развозил по адресам мебель, холодильники и т. п. Раз, согнувшись в три погибели, я пер
на спине по ближневосточному зною холодильник где-то в Гило и с одышкой сетовал, что почти месяц нахожусь в Земле обетованной, а так и не видел… ну хоть Вифлеема. “Разогнись чуток - он внизу под тобой!” - сказал мой глумливый босс и товарищ. И впрямь: под горой пестрел арабский город Бейт-Лехем.
        Тем израильским летом мы с женой делали что попало: драили детский сад, убирали квартиру к приезду знатного раввина, собирали фрукты на плантации под Рамаллой, объездили с малыми детьми всю страну - было хорошо.
        В 1991 году, как раз в августе, мы чудом разъехались с соседским милицейским семейством и обзавелись двухкомнатной квартирой там же, в Замоскворечье. Эпизодические заработки и мне и жене перепадали все реже. Года два мы жили тем, что ночами расфасовывали по конвертам, сверяясь с квитанциями, свадебные заказы фотоателье и надписывали адреса заказчиков. Справочник почтовых индексов лежал в красном углу квартиры. Деньги были нужны позарез. Как-то вечером зашла подруга юности Наташа Молчанская (она служила в двух шагах - в “Иностранной литературе”) и сказала, что освободилось место в отделе критики и публицистики, не хочу ли я попробовать. “Попробовать можно, - решил я. - Мне не впервой, ближе к лету уволюсь”. (Я пишу это в самом конце 2011 года. До пенсии мне остался год. Я так и не уволился.)
        В сентябре 1993 года я оформился на работу в журнал “Иностранная литература”. А в октябре - по ночному радиопризыву премьера Гайдара - принял участие в городских волнениях: строил баррикады на нынешней Никольской, где тогда находилась редакция “Эха Москвы”. Когда мы перегородили улицу всякими случайными и тяжелыми предметами - металлоломом, бетонными чурками и проч., сухощавый напарник спросил меня, держал ли я в руках оружие. “Нет, - ответил я, - а вы?” - “Я военный”, - сказал он. Потом по пустынной улице навстречу баррикаде пошли какие-то люди, человек пять. “Кто идет?” - крикнули, как в кино, с нашей стороны. “Свои!” - послышалось в ответ, и на меня повеяло бредятиной гражданской войны: какие свои , кому свои ?.. Потом я устал и сел покурить на бочку, как оказалось - с бензином, и не сразу понял, почему эти посторонние люди орут на меня. Тогда я почувствовал себя нелепым и лишним и пошел на другую сторону реки - домой.
        Спустя несколько дней в редакции заместитель главного редактора японист Григорий Чхартишвили со сдержанной улыбкой сказал, что добровольцев-бюджетников, участвовавших в недавних событиях на президентской стороне, премируют отгулами, но журнал - не бюджетная организация, поэтому мне отгулы за героизм, увы, не положены. Такой юмор в моем вкусе, и теперь мы почти двадцать лет дружим семьями, хотя “меж нами все рождает споры”.

* * *

        Теперь я коротко расскажу о своих литературных занятиях последнего двадцатилетия. К 90-м годам я уже никак не меньше пятнадцати лет писал в год по три-четыре стихотворения. Почему так, я не знаю, хотя добросовестно перебрал все доступные моему разумению причины, включая и обидные, как то: слабые способности, недоразвитый артистизм и т. п. Но само писание доставляет мне большое удовольствие - на отсутствие графоманской жилки я не жалуюсь. При таком аскетическом литературном режиме мне сильно досаждали и досаждают пустые месяцы между считаными стихотворениями, и моей стойкой мечтой была проза, написание которой (и связанное с этим отрадное сознание занятости) растянуто во времени. Но здесь я привычно впадал в ступор, очень похожий на мое юношеское оцепенение перед лирикой. В молодости я боялся, что не сумею говорить стихом, в зрелости - наоборот, опасался, что не смогу распорядиться чрезмерной, на непосвященный взгляд, лишенной жестких ограничений размера и рифмы свободой письма в строчку. Обрел я дар прозаической речи, как и некогда поэтической, по забывчивости: когда отвлекся на постороннее
литературе чувство и забыл страх. Страх перед прозой я забыл на радостях: ко мне вернулась память на слова - дар речи в самом прямом психофизиологическом смысле.
        В декабре 1993 года скверное самочувствие погнало меня к врачам. Дело было даже не в головных болях (они у меня с детства), а в прогрессирующей деградации: я стал заторможен, косноязычен, в глазах у меня двоилось, как у анекдотического пьяницы. Врачи нашли у меня и благополучно удалили опухоль мозга. Внезапное стремительное исцеление по контрасту с ужасом и омерзением, испытанными мной перед операцией, обернулось легкостью, равной которой я не упомню, и я за два-три месяца, похерив свою прозобоязнь, написал автобиографическую повесть “Трепанация черепа”. (Спустя десять лет операцию пришлось повторить, но эйфория уже не повторилась - хорошего понемножку.) Сочинение прозы не обмануло моих ожиданий, и я, как начинающий тигр-людоед, вошел во вкус. Не тут-то было! Оказалось, что писание прозы, так же как и лирики, не в компетенции моей воли; силы моей воли хватает на утренний холодный душ, не более. И потом десять лет я вынашивал замысел love story , где восприятие влюбленного юнца перемежалось бы его же зрелыми воспоминаниями о случившемся. Дальше намерения дело не шло, пока в 2001 году на эскалаторе
станции “Новокузнецкая” меня не осенило, что сдвинуть замысел с мертвой точки может счастливый - и в поэзии и в любви - соперник моего героя. Любовный треугольник наконец-то нарисовался. (Я сейчас делюсь маленькими авторскими радостями, а вовсе не хвастаю литературными удачами, о которых судить, разумеется, не мне.)
        В 1989 году в издательстве “Московский рабочий” наряду с книжками других дебютантов в летах вышла первая книжка моих стихотворений “Рассказ”, в сущности - брошюра. (К тому времени за мной уже числились две-три недавние журнальные публикации в групповых подборках.) Тираж книжки был еще советский, нерыночный, огромный - 10 000 экземпляров. Тогда-то в первый (и на сегодняшний день - последний) раз я увидел, как мою книжку читала в метро молодая женщина - незабываемое, надо признаться, чувство! Человек может быть темпераментным честолюбцем, а может со спокойствием относиться к успеху; но с возрастом дает о себе знать племенной инстинкт: хочется социальной определенности - чтобы общество подтвердило твою профпригодность и закрепило за тобой желанный публичный статус. Для психики совсем не просто из года в год мириться с реноме самопровозглашенного, но непризнанного учителя, хозяйки салона, автора или даже ниспровергателя основ. Так что для меня, как и для товарищей по цеху, переход на “легальное положение” был совсем не лишним. Очень жаль, что до этого времени не дожили отец с матерью: моя социальная
неприкаянность удручала их.
        Целое поэтическое сообщество вышло тогда из подполья на поверхность. Цензура пала, и, наспех заполнив наиболее вопиющие пробелы классики - от Лескова до Набокова, журналы и издательства заметили наконец самостоятельную катакомбную литературу - и взялись за нее. Разумеется, из застигнутых передислокацией авторов многие получили известность не по эстетическим заслугам и “небесному счету” (“тогда б не мог и мир существовать”), а сообразно сложившимся редакторским и читательским предпочтениям. Так что все-таки по каким-то заслугам - сообразно тому количеству публики, которому каждый автор пришелся по вкусу. Справедливость, на демократический лад. Чтобы покончить с этой нервной темой, скажу, что за свою скромную известность я читателям благодарен. Она абсолютно устраивает меня: случись огласка громче, я бы подозревал, что дело нечисто (лирика как-никак), будь она тише - огорчался бы (как-никак лирика).
        И здесь мне снова - и в который раз! - повезло. Зимой 1994 года позвонил издатель петербургского “Пушкинского фонда” Геннадий Федорович Комаров и спросил, нет ли у меня рукописи готовой книги стихов ему на ознакомление. Разумеется, она была, и я вручил ее Комарову уже час спустя (он ночевал в пустующей мастерской напротив нашего дома). Потом Ге к (так зовут его друзья-приятели, к которым я с тех пор имею честь и удовольствие принадлежать) издавал меня неоднократно - и стихи и прозу, и ему моя пожизненная признательность обеспечена, причем не только по издательской части. Он - человек без страха и упрека. А что не делец, так делец бы и не позвонил мне зимним вечером 1994 года. Спасибо.
        Потом без отрыва от производства (имеется в виду “Иностранная литература”) я сотрудничал с другим хорошим человеком, Александром Кукесом: мы делали поэтическую радиопрограмму “Поколение”. Название неплохое, но неточное - через студию прошли выходцы из двух смежных поколений, от Михаила Айзенберга и Алексея Цветкова до Григория Дашевского и Дениса Новикова. Еще, заодно с Айзенбергом и Рубинштейном, мы вели классы в Школе современного искусства при РГГУ. Это было интересно, но не просто. Не знаю, как кому, но мне, чтобы изображать непринужденную болтовню в течение часа, приходилось планировать предстоящий разговор всю неделю - вплоть до занятия. Я рассказывал студентам всякие были из собственного прошлого напополам с ненастойчивыми умозаключениями - настойчивых у меня практически нет. Тогда мои байки еще не были замылены неоднократными интервью, и вспоминать было в радость. В числе наших слушателей, чем я немножко горжусь, были нынешние заметные деятели культуры - Маша Гессен, Дмитрий Борисов, Андрей Курилкин и др. Однажды у меня на занятиях выступал Петр Вайль. Мы вышли на улицу Чаянова после
занятий, и я пожаловался на студентов: “Почему они скованны, я ведь предлагаю им дилетантский разговор?” - “До дилетантского разговора нужно дорасти”, - сказал Петя. Теперь они, видимо, доросли.

* * *

        Двадцать без малого лет жизни мне очень скрасил Петр Вайль. Мы мельком познакомились в Нью-Йорке в 1989 году Потом я получил от него пространное остроумное и умное письмо и ответил на него. Вскоре мы стали друзьями; виделись от случая к случаю по обе стороны российской границы. Мне было с ним на удивление легко и покойно, как в домашнем халате. Объясню это странное сравнение. Моя сознательная жизнь прошла, в большой мере, среди оригиналов - ярких дарований со смещенным “центром тяжести”. Я привык чувствовать себя уравновешенней, объективней и обыкновенней многих из этих недюжинных людей. Чуть ли даже не старее. И с опаской повторял неоднозначные слова Эйнштейна: “Объяснять мир нужно просто, как только возможно, но не проще”. Лирическая червоточина изменила мою биографию существенней, чем меня самого. Правда, десятилетия общения с оригиналами сделали мой кругозор на порядок объемней и приучили, как в кабинете окулиста, примерять на себя “линзы” разных взглядов. Это труд полезный и правильный, но - труд. С Вайлем получалась передышка. Именно тайную и виноватую мою любовь к здравому смыслу, только в
явном и торжествующем выражении, я с радостью узнал в Петре Вайле. Если продолжить оптическую метафору, меня подкупало, что мы оба смотрели на вещи сквозь трезвое оконное стекло.
        Среди многочисленных человеческих добродетелей Пети Вайля (смелость, широта, бодрость духа) была еще одна, совсем не частая: он, как подросток или женщина, увлекался людьми, которых считал талантливыми, и держал их на особом счету. Видимо, я попал в число этих баловней и получил от его щедрот сполна. Перечень фактических проявлений Петиной дружеской заботы и такта занял бы много места. Когда мы семьями ездили по Италии и его попечениями как сыр в масле катались, я как-то с глазу на глаз, довольно топорно проявляя благодарное понимание, спросил Петю, сильно ли они с Элей потеряли в комфорте, приноравливаясь к нашему с Леной скромному достатку (дешевые гостиницы, сухой паек и т. п.). “Отвяжись”, - ответил Петя.
        В ту поездку мне очень глянулась проходная и невзрачная по римским меркам Piazza de Massimi на задах знаменитой Навоны. Так, в замечательном, по общему мнению, человеке особенно сильно могут подействовать непарадные и непроизвольные приметы его достоинств. Спустя время трогательный Вайль прислал мне фотографию “моей” пьяццы с облупленной колонной не по центру.
        Он был человеком чрезвычайной наблюдательности. Ночью мы быстро шли длинным подземным переходом под Пушкинской площадью. На ящике у закрытых дверей метро сидел бородатый молодой человек с книжкой. Три-четыре нищих внимали ему. “Беда пришла в дом: сын - вольный художник”, - сказал я, исходя из собственного опыта. “Он не художник, он - проповедник, - поправил меня Петя, - у него в руках Евангелие”.
        Иногда от его прозорливости становилось не по себе. Мы принимали гостей, человек двенадцать. Я, как мне казалось, весь вечер был хорошим хозяином. Смеялся шуткам и сам шутил, выслушивал серьезные суждения и делился соображениями, помогал жене накрывать на стол. Петя задержался дольше других. “Сказать тебе, чем ты был занят последние часа два?” - спросил он меня вдруг. “Чем же?” - откликнулся я за мытьем посуды. “ Ты искал глазами пробочку”, - сказал Петя. Вообще-то - да… Для пущего шика я к приходу гостей наполнил водкой материнский, еще поповский, графин, и, вероятно, мне, аккуратисту, действовало на нервы, что пробку извлекли, а на место не водрузили.
        Меня развлекали простота и материализм, временами чрезмерные, с которыми он толковал поведение общих знакомых. Иванов давно ничего не пишет - тестостерон на пределе; Петров с Сидоровым поссорились - не иначе интрижка и стариковская ревность. Но когда я сам раз-другой стал жертвой подобного метода, меня “психоанализ” Вайля раздосадовал: с пробкой, не скрою, он попал в яблочко, но в ситуациях, о которых идет речь, Петя подгонял мои эмоции и поступки под ответ упрощенный или даже ложный, лишь бы из разряда прописных истин. Я заподозрил его здравый смысл в банальности. А тут еще масла в огонь добавило истолкование Вайлем четверостишия Пушкина. Мне самому не верится, но именно эта одна-единственная строфа стала окончательной причиной охлаждения двадцатилетней дружбы:
        Забыв и рощу, и свободу,
        Невольный чижик надо мной
        Зерно клюет и брызжет воду,
        И песнью тешится живой.

        Я эти стихи сильно люблю, и когда Петя сказал мне по телефону, что собирается говорить о них на одном литературном сборище, я поинтересовался, что именно. Вайль ответил, что понимает это четверостишие как антиромантическое, утверждающее главенство “воды” и “зерна” - “прозы жизни”; а песни приложатся, хоть бы и в клетке.
        Будто будничное перечисление первой строки не подразумевает жизненной драмы, и не слышна нота обращенного автором на самого себя насмешливого отчаяния.
        Вскоре по электронной почте чуткий Вайль спросил меня, не случилось ли чего. Какое-то время я отмалчивался, а потом взял и, по своему графоманскому обыкновению, высказался письменно, в очередной раз забыв поговорку про топор, бессильный перед пером. И получил от него сухой и грустный ответ, что спорить он со мной не станет - не потому, что я прав, а потому, что переубеждать взрослого человека было бы пустой тратой времени. И по-взрослому же заключил письмо ссылкой на наши годы - годы “вычитания”, как он выразился, - и предложением сберечь остаток былых отношений.
        Мы продолжали переписываться, но реже. В последний раз говорили о цветковских переводах Шекспира в “Новом мире”. На другой день, на службе в пражском бюро “Свободы”, у Пети остановилось сердце, более года он пролежал в коме, 7 декабря 2009 года умер.
        С позапрошлого лета я по стечению обстоятельств зачастил в Рим. Первый раз я набрел на Piazza de Massimi совершенно случайно; два других - прихожу сюда, будто на могилу. Все как всегда: хочется виниться - и вообще и в частности.

* * *

        Здесь же вспомню и о Льве Владимировиче Лосеве, он много значил для меня.
        Году в 70-м приятель, далее моего продвинувшийся по стезе порока, дал мне затянуться раз-другой “казбечиной” с анашой и спросил через несколько минут:
        - Ну, как?
        - Ничего не чувствую, - отвечал я со стыдом.
        - Нормально, это - кайф такой, - сказал мой растлитель.
        Я уже знаком был с безусловным и сладким, как внезапное освобождение, алкогольным опьянением, поэтому мне не поверилось, что “кайф” может быть таким. А если может, то какой же это “кайф”?!
        Вот и стихи: они либо ударяют в голову и становятся, пока ты находишься под их воздействием, полноценной и несомненной явью, либо - нет, и в этом случае, получается, прав Толстой, сравнивая поэзию с пляской за плугом.
        Стихи Льва Лосева, попавшись мне впервые на глаза давным-давно в парижском журнале “Эхо”, сразу подействовали на меня как выпитый залпом стакан водки: я только округлил глаза и выдохнул (кстати, первый раздел его первой книги и называется “Памяти водки”). Роднило огненную воду и эту лирику мигом накатывавшее ощущение легкости и свободы - языковой свободы: так литература дает читателю знать, что автор справился со скованностью и предрассудками литературных общих мест и отныне сам держит ответ за свои слова. И я начал выискивать в оглавлениях изредка попадавших в наш товарищеский круг эмигрантских журналов знакомую фамилию с академически-философ ским привкусом [14] .
        Спустя годы я гостил у Бахыта Кенжеева в Монреале, туда же из Вашингтона приехал и Алексей Цветков. За возлияниями долгожданной встречи мои друзья то и дело открывали книжку Лосева - скорее всего, “Тайного советника” - и со смаком оглашали застолье декламацией, причем слог и смысл читаемого пребывал в коротком родстве с формой и содержанием нашего застольного трепа. Так что сказанное Лосевым о Довлатове применимо и к самому Лосеву - о таланте превращать “в словесность, подлинно изящную, милый словесный сор застольных разговоров, случайных, мимоходом, обменов репликами, квартирных перепалок. Эфемерные конструкции нашей болтовни, языковой воздух, мимолетный пар остроумия - все это не испарилось, не умерло, а стало под его пером литературой”.
        Кто-то в пьяном воодушевлении сказал, что автор живет, по американским меркам, поблизости и ему можно позвонить запросто и зазвать в гости. До дела не дошло, но меня с непривычки удивила теснота эмигрантского мира.
        Несколькими годами позже, когда я остановился в Нью-Йорке у Петра Вайля, тот, разговаривая по телефону, подошел ко мне и протянул трубку. На мой недоуменный взгляд он шепнул: “Леша Лосев” [15] . Человек я довольно зажатый, поэтому вряд ли сказал что-либо вразумительное - только промычал что-то благодарственное в ответ на приветливую фразу по поводу моей прозы “Трепанация черепа”. Помню отзыв собеседника “очень трогательно”. Потом я не раз слышал от Льва Лосева слово “трогательно” в оценке искусства.
        А году в 1996-1997-м я и сам приехал к Лосевым в Ганновер, поскольку организаторы моего “чеса” по США договорились о выступлении на русском отделении Дартмутского колледжа.
        Когда понаслышке интересуешься кем-то и думаешь о нем, реальная встреча производит впечатление чего-то неправдоподобного, даже иллюзорного. Психике, видимо, непросто свыкнуться с всамделишным существованием этого человека после долгого заочного “общения”.
        - Здравствуйте, вот вы какой, - сказал мне мужчина средних лет и очень обыденного облика, когда я вышел на конечной остановке экспресса “ Grey Hound ”.
        Лосев - и это сразу бросалось в глаза - выглядел как-то очень по-заболоцки непоэтично: добропорядочно одетый, сдержанный, интеллигентный, без артистических замашек - профессор профессором. Впрочем, с таким же успехом его можно было бы счесть врачом, инженером или учителем старой закваски, известным по книгам и интеллигентским преданиям. Поэтому секрет его безусловного обаяния не очень понятен. Он излучал ум, доброжелательность и нравственную определенность. Несмотря на мягкие манеры, чувствовалось, что он умеет, в случае надобности, поставить на место или отшить. Отзывы его о российской политике и отечественных нравах, включая литературные, были выношены, точны и брезгливы. Вместе с тем он был приветлив и простодушен, и ему не требовалось съесть с кем-либо пуд соли, чтобы зачислить его в друзья (как меня, например). Он был отходчив и охотно менял мнение в лучшую сторону. Так, он рассказывал, что с опаской и предубеждением относился к Елене Шварц, наслышанный о ее эксцентричном поведении, но после совместной гастроли в Израиль Леша отзывался о ней исключительно приязненно. Простодушие не мешало ему
хорошо разбираться в людях. “Очень умный”, - аттестовал я одного общего знакомого. “Остроумный”, - поправил меня Лосев. “Умный”, - повторил я нарочно через минуту-другую. “Остроумный”, - упрямо и как бы невзначай откликнулся Лосев. Теперь я согласен, что человека, которому мы мыли кости, действительно отличает нечастое сочетание едкого остроумия и довольно умеренных умственных способностей.
        Нина и Леша Лосевы трепетно любили всякую живность, и их гостю приходилось быть начеку, входя в дом или выходя наружу, чтобы не нарушить привычного обихода кошачьей жизни Коламбо. Вот выдержка из письма пятилетней давности:

        ...

        Вы не представляете себе, в каком виде я пишу это. Дело в том, что известный Вам кот Коламбо вчера пропал - не вернулся с вечерней прогулки. Мы почти не спали ночь, дожидались, Нина плакала. И вот, более чем сутки спустя, мне позвонили (я рассовал по всей округе листовки в почтовые ящики) люди из соседнего квартала, что у них на чердаке кошка мяучит. Он, гадина, забрел к ним в гараж, когда дверь была открыта, а потом ее закрыли, и он оказался заперт. В поисках выхода он забрался на чердак, весь заставленный старой мебелью, радиолами и чуть ли не граммофонами. Я на брюхе проползал между ножками ломберных столиков, по пути опрокидывая коробки со старинным столовым серебром. Кот вопил, хозяйка умоляла меня быть поосторожней с антиквариатом, хозяин давал идиотские советы. Сейчас мы дома, я шарахнул полстакана, кот рядом мурлычет и дает понять, что не прочь пойти прогуляться.

        Как-то мы говорили об N , нашем общем товарище. Я выразил недоумение, что такой в высшей степени наблюдательный человек, знаток и страстный любитель искусства, абсолютно равнодушен к природе во всех ее проявлениях: не знает липу “в лицо”, в упор не замечает моего боксера и т. п. “Неужели он не понимает, что вывести такого пса не проще, чем построить Кельнский собор?!” - сказал Лосев.
        Вкусы наши нередко не совпадали. Бродский был его пожизненным кумиром: современная литература делилась на Иосифа Бродского и всех остальных. По поводу одной моей заметки о Бродском, которая, кажется, называлась “Гений пустоты”, Лосев досадливо сказал: “Далась вам эта пустота”. Великим писателем считал он и Солженицына. С безоговорочной любовью и почтением относился к Ахматовой и Пастернаку. Когда я позволил себе некоторые критические суждения в адрес лосевских авторитетов, он искренне огорчился: “Как вы не понимаете - ведь это так хорошо!” Я старался его больше не огорчать: вероятно, у каждого поколения есть святыни, отношение к которым не подлежит пересмотру. И наоборот: он решительно не понимал художественных достоинств Саши Соколова.

        Снобизма, этой самолюбивой вкусовой зависимости навыворот, Лосев был лишен начисто. Меня развеселило, что они с Ниной на пару довольно исправно смотрели российские детективные сериалы и поименно - куда лучше меня - знали персонажей и исполнителей.
        Малость обшарпанный, но уютный и изнутри совершенно не типовой, в отличие от виденных мной жилищ американского среднего класса, дом Лосевых стоял на отшибе в ряду трех-четырех похожих домов на высоком лесистом холме над Норковым ручьем. Ухоженный стараньями Нины сад, собственно, и заканчивался огромным обрывом к ручью. В первый же приезд я спросил у Леши, как бы здесь в окрестностях погулять. Он объяснил мне, где свернуть к лесу и метров через сто перелезть через изгородь. Я удивился, памятуя, что я - в обихоженной и цивилизованной Новой Англии, но послушно перелез. Нагулявшись вволю, покурив у маленького водопада и бросив в бурун сентиментальный грош, я пошел тем же путем обратно и обнаружил, что в изгороди прямо по курсу пешеходной дорожки была… калитка. Меня позабавил этот неизживаемый отечественный рефлекс незаконного преодоления преград - позабавил он и Лешу.
        В общей сложности я был у Лосевых раза четыре, может быть - пять, но не вел записей, поэтому воспоминания мои бессвязны и отрывочны. (Кроме того, кое-какие его мнения и истории, что для литератора совершенно естественно, были устной версией его же мемуарных записей и литературных заметок - я узнавал их, читая “Меандр”.)
        Во всяком случае, после первого приезда у меня появилось право писать ему - мне кажется, переписка нас и сблизила. Изредка - несколько раз в год - я отправлял ему пространные электронные письма с московскими литературными и политическими сплетнями, отчетом о прочитанном, бытовыми новостями, новыми стихами, когда они были, и проч. - письма как письма. Он отвечал, как правило, куда лаконичней, но с неизменной приветливостью, по-моему - искренней. Если и присылал свои стихи, то лишь после моих напоминаний. Как-то он сказал мне, что не придает собственным литературным занятиям серьезного значения. Обычно такие вещи говорятся из кокетства, но Лосеву я поверил, хотя и с удивлением.
        Правду говорил Лосев или скромничал, но авторское самообладание у него было нечастое для нашего нервического цеха. Петр Вайль рассказывал, что однажды в Нью-Йорке на выступлении Лосева в зале сидело всего четыре человека: Вайль с женой и Генис с женой. Лосев уважительно и невозмутимо отчитал всю программу, после чего повел приятелей в ресторан - обмывать свой “триумф”.
        Я не стану описывать злосчастный приезд Лосева в Москву - он сам описал его с дневниковой скрупулезностью, и я опасаюсь принять его воспоминания за свои. Добавлю только, что во время сборов в Переделкино на поиски могилы поэта Владимира Лифшица, отца Лосева, я отговорил Лешу обувать привезенные им из-за океана душераздирающие какие-то жюль-верновские “калоши” с чулками-голенищами по колено. И напрасно: мы вывозились с головы до ног в апрельской глине, пока битых два часа искали и не нашли на скользких кладбищенских склонах отцовское захоронение. К слову сказать, Леша до старости был любящим сыном и его, думаю, не могло не расположить ко мне, когда я как-то прочел наизусть несколько строк из “Отступления в Арденнах” В. Лифшица, запавших мне в память смолоду.
        Подробнее прочих я помню свое последнее посещение Дартмута - то ли потому, что оно было последним по времени, то ли потому, что прощальный смысл этого приезда обострил мою память.
        Как водится, в таких поездках все расписывается с точностью до дня. Леша даже подгадал, чтобы мой приезд пришелся на выходные - пообщаться без спешки. Я тогда объездил несколько университетов, радовался гостеприимству, успеху, беспечности, видам Новой Англии, заработкам и тому, что главная радость - встреча с Лосевым - еще впереди. Накануне условленного дня я на всякий случай позвонил Лосевым из Бостона. Трубку взяла Нина и подчеркнуто громко и внятно сказала, что Леша умирает, было произнесено слово “рак”. Я растерялся и спросил, приезжать ли мне вообще, и Нина ответила, чтобы я перезвонил завтра, когда Лосева выпустят на субботу и воскресенье из больницы. Наутро Лосев сказал, чтобы я приезжал, поскольку выступление уже оговорено на кафедре, но постарался сократить время своего пребывания.
        Встретил меня на знакомой остановке и отвез к Лосевым Михаил Гронас, Лешин младший коллега и товарищ, поэт. Выглядел Лосев скверно: очень похудел, глаза его были обведены темными кругами, передвигался через силу. Зная, что процедура, которой подвергается Леша, называется диализ, но не представляя себе ее по существу, я спросил Лосева, можно ли его обнять. “Можно”, - ответил он. Сели за стол - Нина, Леша, Миша, я. Здесь-то по ходу дела я и сказал ему с деланой бодростью, что он - старшой в нынешней поэзии и хотя бы поэтому просто обязан выздороветь. “Не дождетесь”, - усмехнулся Лосев. Вскоре он ушел к себе на второй этаж, а оставшиеся за столом продолжали невеселые возлияния.
        Утром следующего дня Лосева повезли на процедуры, а я, разбитый после вчерашнего, впервые не пошел бросать мелочь в водопад, а просидел в саду на краю обрыва вплоть до своего вечернего выступления, прикладываясь к графину с виски, вынесенному по моей просьбе Ниной, и бездумно пялясь вдаль. За ужином вернувшийся Лосев был оживленней, чем накануне, пошучивал, как бывало, и даже попенял анекдотически рассеянному Мише Гронасу, напутавшему что-то с моим гонораром. (Уже в Нью-Йорке за день до отлета в Москву мне таки сполна перечислили всю сумму, и в этом - весь Лосев.)
        Меня познабливало, и я ушел к себе наверх в гостевую комнату, разделся, снял с полки том “Неподцензурной русской частушки”, лег и листал, с профессиональным удовлетворением отмечая, что почти все из этого срамного свода мне знакомо. Тихо постучали в дверь. На мой призыв в комнату вошел Леша с глуховатой цитатой на устах: “Наедине с тобою, брат, хотел бы я побыть”. Я в ответ кивнул на свое - на сон грядущий - чтение и сел в кровати. Виртуоз черного юмора Лосев коротко улыбнулся (“брат” в одних трусах с томом матерщины на коленях) и попросил меня в случае чего позаботиться о публикации в России его неизданных сочинений. Я отвечал какими-то сообразными моменту благоглупостями, которые он с пониманием прервал и пожелал мне спокойной ночи.
        Чем свет я второпях уезжал; почему-то решено было ехать в Нью-Йорк не автобусом, как обычно, а поездом с полустанка White River . Подвозил меня до станции Миша Гронас.
        В общих чертах я помню предыдущие проводы, когда провожал меня Леша: павильон автовокзала, ритуальные препирательства у кассы, кому платить за мой билет, заканчивавшиеся неизменно в его (то есть в мою) пользу, приступ прощальной застенчивости, неуклюжее объятье, последний обмен улыбками - он с тротуара, я вполоборота со ступенек автобуса… Всякий раз я прощался с ним будто навсегда, потому что поездка в Америку - дело случая, и никогда нет уверенности, что окажешься в этих краях снова. Теперь, именно из-за абсолютной уверенности, что мы видимся в последний раз, попрощались и вовсе наспех. Каким-то боковым зрением я крепко-накрепко “заснял” две согбенные фигуры на крыльце деревянного дома. Вскоре из Москвы я написал Лосеву:

        ...

        Дорогой Леша,
        я вернулся домой. Самое сильное американское впечатление, на этот раз, дистанция White River Junction - Penn-Station на поезде. Такой провинциальной + осенней Америки я еще не видал. Спасибо обстоятельствам.

        Деньги тоже получены и отданы до единого цента семейному казначею, Лене. Спасибо Вам. Теперь о главном, о Вашем здоровье. Издали и по слухам все казалось куда мрачнее. При свидании я бы, скорей всего, ничего не заметил, не знай я загодя о Вашей болезни, - так бодро Вы держались. Меня, честно говоря, больше диагнозов огорчило, что у Вас, чего Вы и не скрываете, пропал вкус к жизни. И я, и мои домашние,и многочисленные Ваши читатели, почитатели и доброжелатели, о существовании которых Вы даже не подозреваете, от всего сердца желаем Вам, чтобы этот вкус Вы снова припомнили. “Клейкие листочки” и прочую гиль. Я никогда не болел так серьезно, как Вы сейчас; мне покамест не было семидесяти с гаком лет… Это я к тому, что мое благодушие, понятное дело, немного стоит, поскольку не подкреплено личным опытом. Но никаким иным способом у меня, увы, не получается выразить Вам своей любви и поддержки. Извините.

        ...

        Нине - наши поклоны.
        Ваш С.

        Вот его ответ:

        ...

        Дорогой Сережа,
        Ваш приезд был единственным отрадным событием за последние полтора месяца. Не то что бы все было мрак и отчаяние, но ничего радостного не происходило, а тут произошло. Вы напрасно трактуете мое состояние как потерю интереса к жизни. Интереса-то,как сказал бы Юз [16] , до хуя, просто главным и неожиданным для меня самого, modus’ом vivendi, стало спокойное приятие того, что со мной делается.А я между тем опять в больничке. Поехал в среду утром сделать пустяковую операцию на руке, необходимую для диализа. После операции должен был вернуться домой, но вдруг начал задыхаться. Тут, правда, мелькнула мысль, что хорошо бы потерять сознание, а то и помереть, чем это. Примерно через час меня привели в порядок. Теперь врачи осторожничают, проверяют, не был ли этот приступ инфарктом. Я думаю, что нет. Но даже если и был, фиг с ним. Чувствую я себя нормально. Комната у меня отдельная. Окно во всю стену. За окном великолепная золотая осень. Могу и выйти, посидеть на лавочке, подышать осенним воздухом. Читать тянет русскую прозу. Вчера попробовал раннего Алексея Толстого (очень плохо) и прежде не читанного
Сигизмунда Кржижановского. Тоже не понравилось: изобретательно, философично, но нет нормальной человеческой истории, собственно рассказа,отчего и нудновато. Как только буду дома, а произойдет это, наверное, в среду, пошлю Вам, как условились, все стихи после последней книжки, а потом и черновики мемуарных заметок [17] . После Вашего отъезда меня навестила Ксения, московский адвокат, описанная в моем травелоге 1998 года. Она объяснила мне, как юридически оформить Ваше право распоряжаться моим литературным наследием в России. (Мое литературное наследие!) Это несложно: в общем-то, требуется только заверенное американским нотариусом письмо. Спасибо Вам! Обнимаю. Нина шлет нежнейший привет. И Лене наши поклоны. Леша.

        На мое следующее письмо он не ответил, и я взял за обыкновение изредка звонить ему. В один из этих телефонных разговоров речь зашла о “писательском” учебнике русской литературы [18] , в написании которого Лосева и меня пригласили поучаствовать. По поводу героя моего очерка Леша сказал, что вообще-то не любит психоаналитического подхода к искусству, но Бабеля считает прирожденным садистом, и сослался на его ранний рассказ “Детство. У бабушки”. Лосев тоже собрался писать. Но, увы, через несколько дней выяснилось, что одобренный редакцией выбор Лосева ею же задним числом и отменен: “лосевский” классик оказался уже “распределенным”. Лосева, человека слова, конечно, покоробила такая безответственность. Уладить это обидное недоразумение не удалось.
        Вскоре Леша перестал отвечать и на телефонные звонки.
        7 мая 2009 года от Михаила Гронаса пришло сообщение: “Lev Vladimirovich umer v 2.15 dnia, tak i ne prishel v soznanie”.
        Смерть близкого человека повергает нас в состояние какого-то отроческого горя, сильного и незамутненного. Трудно передаваемое ощущение невосполнимой утраты, непременно вины, благодарности, осознание трагической конечности всего, что дорого, к чему привязался, как насовсем…

* * *

        По мере приближении к настоящему времени годы мелькают и мельтешат, как “версты полосаты”, факты отказываются выстраиваться в рост по значимости, а память страдает “дальнозоркостью” и, щурясь, вглядывается в плохую видимость недавних событий. Значит, пора закругляться.
        В 2000 году к власти в России пришел отталкивающий человек - старательно вытесненное в подсознание советское привидение, нечто низменно-дворовое из похмельного сна. Он и его помощники принялись умело и прилежно совращать страну на перепутье, будто протягивать стакан водки запойному человеку, нетвердо решившему наконец завязать. Полку совратителей прибывало на глазах за счет “добровольцев оподления”, по выражению Лескова. Можно было бы радоваться собственному прозорливому скепсису конца 80-х, но радоваться не получалось(-ется). Избитые строки “Бывали хуже времена, но не было подлей” просятся на язык. Советские вожди, будучи по совместительству жрецами идеологии - верховной истины, делали тем самым хотя бы косолапый реверанс в сторону общества: мол, истина есть истина, кто-то же должен при ней состоять и ее блюсти. Нынешние князьки обходятся без экивоков и властвуют исключительно по праву силы. В то же время интеллигенция загадочным образом предоставлена сама себе: читай что заблагорассудится, езди, куда позволяют деньги, зарабатывай, сколько и чем хочешь, хоть бы и критикой режима, разве только на
отшибе - в интернете по преимуществу. Оказалось, что такой свободы - свободы понарошку - недостаточно, как недоставало некогда писания исключительно “в стол”.
        Правда, я заканчиваю эти беглые мемуары в декабре 2011-го после многотысячных московских митингов протеста. И может быть, наше отечество, к добру или к худу, снова подает признаки жизни.
        В последнее десятилетие меня сильно задела расправа над Лебедевым и Ходорковским. И вовсе не потому, что это - главный и единственный пример произвола, но уж больно он нагляден и образцово-показателен.
        Что еще? Дети выросли и стали ровней и друзьями. Хорошо бы их участь была, как минимум, не хуже нашей, на диво удачливой для русского ХХ века. На долю моего поколения не выпало ни войны, ни террора. Мы даже наспех посмотрели мир, на что никак не могли рассчитывать. Можно сказать, мы жили в свое удовольствие, насколько это в принципе осуществимо.
        Вплотную к шестидесяти, когда я пишу эту заметки, приходится с удивлением признать, что круг жизни если и не замкнут вполне, то почти очерчен и на носу старость. Я своих лет пока не чувствую: по-прежнему срываюсь уступать место в транспорте пожилым… сверстникам и с недоумением смотрю на благовоспитанных молодых людей, уступающих место мне. Пожалуй, изменилось ощущение любви - она все чаще приобретает качество жалости.
        Зная себя как облупленного, скажу без рисовки, что имел и имею больше, чем заслуживаю. На недавнем застолье семейный патриарх - дядя Юрий Моисеевич, как бы исключая меня из разговора на равных, сказал: “Ну ты у нас вообще счастливчик”. Я сперва пропустил его слова мимо ушей, а после огорчился: ведь если дядюшка прав, я проживаю некий неполноценный вариант жизни - все как у всех, но в щадящем режиме, не в полную силу. По здравом размышлении я решил не искушать судьбу, а попросту благодарить за послабление - знать бы, кого или что.
        Само собой разумеется, 25-й кадр смерти подмигивает, как и прежде, но это подмигиванье ужасает меньше, чем в детстве и юности. С годами я согласился с Чеховым, что “жить вечно было бы так же трудно, как всю жизнь не спать”. И все-таки сознание нео,0хотно, непоследовательно и не до конца примеряется к собственному абсолютному исчезновению - секунда в секунду с отключением, так сказать, источника питания. К тому, что все нажитое и, как кажется, вполне оцененное именно тобой - главным специалистом по дворовому тополю в два обхвата, воркованию проточной воды в сваях, стихотворным и музыкальным фразам, красоте и ужасу звездной ночи и проч. - в одно мгновенье превратится в никчемный мусор на растопку. На растопку чего, спрашивается?
        Сорок лет назад одно мое стихотворение кончалось так:
        Мне двадцать лет, я прожил треть
        От жизни смелой и поспешной,
        И мне ясней и безутешней
        Видны ее нагие стержни -
        Бессмысленность, случайность, смерть…

        Что тут скажешь? Срок, сгоряча и наобум отпущенный зеленым лириком самому себе, вроде бы подходит к концу. Минувшие сорок лет оказались не такими уж смелыми и поспешными, хотя истекли довольно внезапно. “Стержни” на месте - никуда не девались. Но мне решительно не хочется заканчивать нынешние записки торжественными словами, потому что я рассчитываю еще пожить.

        Примечания
        1
        Невеста в стеклянном пиджаке - спиртное (сленг). ( Примечание автора.)
        2
        Эти автобиографические заметки написаны по любезному предложению писательницы Линор Горалик для ее книги “Частные лица” (М.: Новое издательство, 2012).
        3
        21 декабря - день рождения Сталина.
        4
        Такое слово выдумал Курт Воннегут для обозначения ложной духовной общности.
        5
        Недотепа, человек, которому постоянно не везет (идиш) .
        6
        Еврей (идиш).
        7
        Пришло в голову, что это вообще-то - конспект моего “<нрзб>” (2002)… Вот и верь после таких совпадений в свободу выбора!
        8
        Честное слово, я прочел это стихотворение Аркадия Пахомова впервые в жизни пять минут назад, когда искал совсем другое. Так что все мои домыслы по поводу гордыни - не подгонка под ответ.
        9
        Когда в 2000 г. (!) моя дочь поступала на филфак и для нас с женой настало время довольно специфических местных хлопот, один тамошний профессор вскользь обронил в беседе со мной: “У вас ведь были какие-то проблемы с комсомолом?”
        10
        Если кому интересно, историю обоих своих “конформизмов” я описал более подробно в эссе “Инициация” и “Америка на уме”.
        11
        Беседовал с нами майор Георгий Иванович Борисов, оказавшийся впоследствии Александром Георгиевичем Михайловым. Он в 90-е годы, помимо прочего, время от времени принимал участие в телевизионных ток-шоу в роли просвещенного консерватора. И вообще преуспел в жизни - генерал-майор ФСБ запаса, орденоносец, лауреат, академик Академии российской словестности.
        12
        Впрочем, я переводил и хорошего поэта - украинца Павла Мовчана.
        13
        О наших с В. Санчуком отношениях я написал в “Трепанации черепа”.
        14
        Имеется в виду однофамилец Л. Лосева - Алексей Федорович Лосев (1893-1988) - русский философ и фи лолог.
        15
        Так звали Л. Лосева домочадцы и короткие знакомые.
        16
        Юз Алешковский.
        17
        Речь идет о двух вышедших после смерти Л. Лосева книгах: “Говорящий попугай” (СПб.: Пушкинский фонд, 2009) и “Меандр: Мемуарная проза” (М.: Новое издательство, 2010).
        18
        Литературная матрица. Учебник, написанный писателями. СПб.: Лимбус-Пресс, 2010.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к