Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Быков Дмитрий: " Статьи Из Журнала Эхо Планеты " - читать онлайн

Сохранить .
Статьи из журнала «Эхо планеты» Дмитрий Львович Быков

        # Политическая и литературная публицистика Дм. Быкова в журнале «Эхо планеты» с 2009 по апрель 2011 г.

        Дмитрий Быков
        Статьи из журнала «Эхо планеты»

        Сказка для потерянных детей

        Рассуждать о Толкиене - это покушаться на святое. Есть масса людей, которые изучают тексты Профессора как священное писание и уличают его самого в ошибках в эльфийской грамматике. Есть масса взрослых людей, всерьез шьющих себе плащи из занавесок и строгающих деревянные мечи; людей, требующих записать их национальность в паспорте как «хоббит», и людей, примеряющих к себе звучные эльфийские имена. Все это показывает, что в случае с «Властелином колец» мы имеем дело не с литературой, или, точнее, не только с литературой.
        Собственно, «Властелин колец» - это одно из немногих культовых художественных произведений в полном смысле слова, то есть ставших предметом культа и породивших колоссальную субкультуру. Впрочем, на ровном месте субкультура не вырастает; для культа надо еще, чтобы произведение выражало настроение эпохи, ловило то, что витает в ее воздухе, передавало состояние социума. И то, что настроение социума лучше всего выражается детской сказкой, внушает за него определённые опасения. А с другой стороны, и надежду тоже: сказка-то хорошая.
        Толкиен в самом деле уловил то, что витало в воздухе. Он изложил основные коллизии ХХ века очень узнаваемо. Именно в ХХ веке впервые в человеческой истории появилось ощущение гигантской тени, нависшей над всем миром. Мрак разворачивается над миром и готов поглотить без остатка все человечество. Раньше Земля была большая - куда-то можно было бежать, где-то спастись, отсидеться; где-то были земли, не тронутые разрушением и варварством. А ХХ век доставил глобальную катастрофу каждому лично, положил ее у круглых дверок хоббичьих норок - не спрячешься, не отсидишься, хочешь - не хочешь, а надо с этим что-то делать.

«Властелин колец» - это история Второй мировой войны, рассказанная для детей. Ровно в той мере, в какой дети могут вместить в себя Вторую мировую войну.
        Поэтому в саге Толкиена нет того зловещего диапазона жестокостей, на которые оказалась так щедра история ХХ века; чтобы убедиться, что зло - это зло, его не надо детализировать и живописать. Толкиен вообще относится к злу безо всякой зачарованности, пишет его без удовольствия. Зло у него прежде всего мерзко, а потом уже страшно - воистину христианский взгляд. Зато добро у него привлекательно безо всякого сиропа и блесток.
        Толкиен нашел замечательный антураж для современных коллизий, умело вписав их в традиционную для Запада мифологическую парадигму. Это обаятельный и чудесный мир - не такой скучный и страшный, как привычный читателю мир асфальта, бензина и механизмов. Мир Средиземья - живой, дышащий, родной, как райские воспоминания детства, когда деревья были большими и умели разговаривать, оттого и терять его так страшно, и спасти так хочется.
        Тень наползает на этот мир, вместе с которым уйдут и норка, и розы, и эльфы, и пони, и драгоценные камни, и серебряные мечи, и фейерверки по праздникам, и никуда не деться - мир надо спасать. В этом огромное отличие книги Толкиена от всей предыдущей героической литературы: героические дела в ней совершаются совершенно негероическими персонажами. В ней есть и неземной красавец с луком, и роскошные воины с мечами и в плащах, а подвиг приходится совершать не им, а нелепому карлику с волосатыми лапками. Великую битву за спасение мира выигрывает не титан, а обыватель. Не ратным подвигом, а терпением и настырностью. В эпосе мстят, завоевывают и покрывают себя славой, а здесь и главная движущая сила не эпическая, а житейская: если я не спасу мир, который люблю, никто его не спасет.
        При этом как художник Толкиен не особенно силен: трилогия его весьма однообразна, а иногда и затянута, и долгие переходы по пустошам и горам с тревожными мыслями и одинаковыми диалогами сливаются в одну бескрайнюю усыпительную страницу. И тем не менее, многостраничную сагу читают и взрослые с высшим образованием, и не желающие вообще ничего читать третьеклассники, которые этот толстый кирпич, однако, осиливают, хотя и пропускают половину странствий и диалогов.
        Пожалуй, именно с толкиеновской трилогии сказка перестала быть детским чтением. Вся вторая половина ХХ века пестовала сказку в качестве подходящего чтения для умных взрослых - возьмите хоть Ричарда Баха и Сент-Экзюпери; кончилось проклятое столетие всемирным триумфом Гарри Поттера и расцветом кинематографических сказок-блокбастеров, в обойму которых обе культовых саги немедленно и точно вписались.
        Такой век, как двадцатый, иной культуры и породить не мог. Он, конечно, дал небывалый взлет цивилизации и технологий, но доброй памяти о себе не оставил и окончился полным распадом. А в мировой культуре возобладало чтение и зрелище для младших школьников. Двадцатый век заставил человека захотеть домой, в детство. На мягкую траву, к лошадкам и баталиям на деревянных мечах и чудесам по взмаху волшебной палочки. Ибо на то, что есть,  - глаза бы не смотрели.
        Толкиен первым, наверное, научился писать для таких потерянных больших детей, проживших скучное детство, грязную и пошлую юность и безрадостные зрелые годы - и теперь впадающих в детство, потому что хоть там было что-то настоящее.
        И это, в общем, не худшее, что могло случиться с человеком. Потому что в детском чтении до сих пор еще добро и зло понятны и чётко определены, от главного героя что-то зависит, а ценность персонажей определяется их личными качествами, а не условными единицами. В детском чтении, наконец, есть редкая и прекрасная особенность: там не противно самоотождествляться с главными героями. Потому и цветёт эта субкультура, потому и бегают подростки с мечами по садам и паркам, что человеку всё равно хочется быть благородным и прекрасным, творить чудеса, побеждать врагов, жениться на принцессе и спасти мир. Там верх - вверху, низ - внизу, а человек совершает хорошие поступки.
        Так что есть надежда, что у взрослых, выросших на этой литературе, следующий век получится лучше, чем тот, в котором родились мы.

№ 29, 2009 год

        Издать Гитлера

        Вопрос о том, печатать массовым тиражом или держать в спецхране «Майн кампф», представляется мне бессмысленным. Запрещать эту книгу - значит в самом деле придавать ей избыточное значение, всерьёз полагать, что она способна убедить кого-то, значит переоценивать её увлекательность и взрывную силу.
        Я бы ещё понял эти метания, если бы речь шла о Гамсуне или Паунде, известных своими профашистскими взглядами, о профашистской публицистике Селина или, на худой конец, публицистике Честертона, которому одно время нравился Муссолини. Допускаю даже, что фильмы Лени Рифеншталь в самом деле способны повлиять на неокрепшие умы и прельстить их образом железной власти («Триумф воли») или белокурой физкультуры («Олимпия»). Хотя как раз Рифеншталь показывают студентам и продают с лотков, и в Петербург она приехала за два года до смерти, и никто там не мешал ей представлять свою ретроспективу.
        Что касается «Его борьбы», это настолько скучная и дурно написанная книга, настолько наглядная иллюстрация к сути фашизма, что она способна заменить тонну разоблачительной литературы (из которой убедительней всего, кажется, формальный анализ 14-ти принципов фашистской философии в структуралистской работе Умберто Эко
«Вечный фашизм»). Думаю, переиздание книги Гитлера с предисловием Эко было бы поистине бесценным подарком студентам-историкам, филологам, а также антифашистам. Тут вам налицо все системные признаки гитлеровского подхода к миру: архаика, эклектика, мистика, демагогия, приёмы примитивного самоподзавода, ксенофобия, ориентация на обывательские ценности в героическом ореоле знакомый и бессмертный набор, наглядность которого в «Моей борьбе» такова, что помогает ощутить его черты и в книгах современных авторов.
        В 1993 году «Мою борьбу» у нас издали, никто её особо не покупал именно по причине скучности, и я её рецензировал в «Московских новостях» - именно с литературной точки зрения. Если рассматривать вещь вне идеологических рамок и вне контекста истории ХХ века - то есть забыть о том, что из-за взглядов, изложенных в этой книге, были злодейски и садистски умерщвлены как минимум 60 миллионов человек,  - перед нами роман воспитания о том, как все обижали бедного героя, но он пронёс в своём сердце Свою Правду, сводящуюся к тому, что во всем виноваты евреи, а белой расе предстоит вернуть мир в эпоху титанов. Вся эта каша из псевдоистории, недопереваренной мифологии и массы тяжёлых детских травм заслуживает внимания лишь потому, что вышла вовремя и спровоцировала величайшую резню, из-за которой человечеству пришлось радикально пересмотреть взгляды на себя. А то оно уже начало было обольщаться.
        Книга Гитлера плохо написана, ничуть не занимательна и даже в ненависти не заразительна; думаю, её и в нацистской Германии с начала и до конца читали немногие. Полезна же она потому, что, вопервых, разоблачает её автора как человека совершенно бездарного - что нелишне в демифологизации Гитлера, потому что при известном крене психики можно обожествлять злодея, но невозможно молиться на графомана. Вовторых, она с предельной наглядностью обнажает механизмы современного мифотворчества, в основе которого - опора на миф о великом прошлом, об эпохе титанов, когда всё было правильно и мы, белая раса, рулили миром. Это книга о том, как жалка и смешна опора на имманентности, на изначальные данности вроде крови и почвы - даже классовая мораль по сравнению с нацистской выглядит прогрессом.
        Наконец, это книга о том, как опасно любить и жалеть себя: это, между нами говоря, последнее дело. Из мужчины это делает истерика, а в перспективе и параноика. Иными словами, Гитлера лучше всего разоблачать, показывая там, где он откровенно слаб: он мог обладать харизмой и даже личной храбростью, мог выглядеть ярким оратором и даже дипломатом, но писатель он был никакой. Минус бесконечность. Так что - издавать и переиздавать. Я бы и цитатники Мао печатал - а то многовато развелось сторонников «китайского варианта». Хорошо бы помнить, что ему предшествовало и чем он оплачен.
        Согласитесь, странно издавать «Застольные разговоры Гитлера» - и запрещать книгу куда более откровенную, насквозь параноидальную, слезливую, крикливую и пафосную. Странно печатать какой-нибудь «Удар русских богов», поощрять арийский миф, распространяемый инициаторами совершенно антинаучной свистопляски вокруг Аркаима,
        - и всё это время держать под запретом документ, объясняющий причину всего этого и не оставляющий камня на камне от мифа о фашистской мудрости, отваге, тайнознании и т. п.
        Разоблачать Гитлера надо умеючи - и лучше бы его собственными руками: фильма
«Гитлер капут» явно маловато. Бессмысленно показывать бесноватого маньяка - надо дать прочесть его нудные, тяжеловесные, вязкие пассажи; надо проанализировать стилистические сходства этой публицистики с антилиберальной риторикой наших дней; любопытно было бы, думаю, проследить параллели между демагогией Гитлера и, скажем, Грозного в переписке с Курбским (там немало общего).
        Фашизм нуждается в изучении - оспа, думаю, до сих пор оставалась бы непобеждённой, если б в своё время Пастер брезгливо отдёрнул руку от пробирки. Да, противно. Но, кстати сказать, не так уж опасно: иной консерватор и конспиролог ещё способен повлиять на умы, но Гитлеру слабо. Скинхед не дочитает, студент заснёт, аспирант поразится дуболомности - «И этому поклонялись?!».
        А если уж запретителей так волнует соблазнительность гитлеровской книги, которая сейчас не более чем исторический документ,  - пусть они зададутся вопросом: коль скоро опасность фашизма в России так реальна, не сами ли они создают предпосылки для этого? Ведь СССР одержал над фашизмом не только военную, но и идеологическую победу: не вина ли новой России, что фашизм здесь снова стал опасен? И не пора ли, наконец, внятно сформулировать хоть один жизненный принцип этой новой России, чтобы противопоставить его ничтожной и мерзкой книжонке, давно утратившей силу и смысл?
        Кстати, найти её в Интернете - пара пустяков. И тут уж никакими запретами дела не поправишь. Если сад запущен, надо не столько вытаптывать сорняки, сколько насаждать культурные растения. А если всю культуру повытоптали из опасения, что она окажется недостаточно лояльной, что ж дивиться, что привлекателен для масс оказался именно фашизм? Чем больше его запрещаешь, тем больше он плодится. Бороться с «их борьбой» можно единственным способом - предлагать альтернативу; это было внятно доказано человечеству в 1945 году. И те, кто пытается сегодня сделать вид, что этой альтернативы не было,  - заблуждаются столь глубоко, что разубеждать их бессмысленно. Тем более что история и так всем всё объяснит.

№ 32, 2009 год

        Демон без мировой революции

        Пусть меня не заподозрят в попытке реабилитировать Сталина, но Сталин был для России не худшим вариантом. Троцкий был хуже. Наверное, были и поужаснее Троцкого нет предела совершенству в оба конца; русская земля плодит таких чудаков, что на фоне иного и Лев Давидович покажется гуманистом. Однако при всём омерзении к России сталинской приходится признать, что России троцкистской не было бы вообще. А это вариант наихудший. «Как живет ваш кот?» - «Он живет очень плохо, он умер». 
        В конце восьмидесятых дискуссии о троцкистской альтернативе вспыхнули было, но ненадолго. Все как-то очень быстро поняли: в случае победы Троцкого у нас был бы нормальный маоистский Китай или полпотовская Кампучия, что в масштабах шестой части света почти наверняка привело бы к всемирной смуте. В конце концов, троцкистские эксперименты ставились по всему миру, кое-что из них получилось только в Юго-Восточной Азии, отчасти, может быть, в тоталитарных сектах вроде Джонстаунской, и всегда это кончалось либо массовым убийством, либо столь же массовым самоубийством. И поскольку реабилитация Троцкого тогда заглохла, наследие его остается толком не изученным - вернее, изучены мемуары, и то в основном главы, где речь о Сталине.
        С теоретическими воззрениями трудно, поскольку их, собственно, и не было. Из всех вождей большевистской партии, у которых вообще с теорией обстояло неважно (на этом фоне ведущим теоретиком считался Бухарин), Троцкий был наименее скован моральными ограничениями и потому меньше всех теоретизировал.
        То есть в действительности объём его теоретических работ огромен - но мысль его, так сказать, эпилептоидна, она кружит и вьется вокруг двух-трех тезисов, бесконечно варьируемых. Пресловутая теория перманентной революции - не более чем следствие неутихающего революционного зуда: идейная революция большевистских вождей и теоретиков после 1919 года (после «триумфального шествия советской власти» и начала настоящей, кровопролитной междоусобицы) представляет собою поучительное зрелище. Самые умные - в первую очередь Ленин - очень быстро поняли, что никакой пролетарской революции у них не получилось: пролетариат не взял, а подобрал власть совсем другое дело.
        Из этого положения было три выхода. Первый - маневрируя и постепенно отбрасывая марксистскую лексику, осуществлять частичную модернизацию России, на которую у Романовых не было ни сил, ни интеллектуального ресурса, ни легитимности. Это был вариант ленинский - с частичным откатом к НЭПу, с отказом от надежд на мировую революцию, с небольшими идеологическими послаблениями; не исключено, что в результате Ленину пришлось бы вернуться к диктатуре либо пасть жертвой фракционной борьбы, ибо без диктатуры удержать такую экзотическую конструкцию, как советская власть, в такой сложной и богатой стране, как Россия, вряд ли удалось бы.
        Был вариант Сталина - постепенный откат к империи, разумеется, упрощённой и обеднённой, без «цветущей сложности», с доминирующим стилем вампир.
        И был вариант Троцкого - развивать «перманентную революцию», пока не получится полный марксизм, то есть совершенный Пол Пот. В этом и заключается, увы, несложная суть троцкизма, и председатель Мао, осуществляя акцию «Огонь по штабам», то есть уничтожение былых соратников, бонз, радикальное омоложение партии и т. д., следовал троцкистскому сценарию. Он и был, пожалуй, самым известным и самым успешным троцкистом в истории: единственным, по крайней мере, кому поставили мавзолей. Троцкий обошёлся без.
        Троцкий был отнюдь не глуп, хотя далеко не гениален: обладая обостренным чутьём на все деструктивное, точно выбирая худший сценарий из всех (такова, в частности, была позиция «Ни мира, ни войны» в феврале 1918 года),  - он сам, кажется, не вполне сознавал масштаб и вектор пославшей его воли. Так, ледоруб, которым был убит Троцкий, вряд ли понимал, какая рука его держит.
        Троцкого потому и называли «демоном революции», что человеческая его природа для многих была под вопросом. Сталин, скажем,  - очень плохой человек, худший, может быть, в русской истории; но он человек и в человеческих терминах может интерпретироваться. Троцкий - демон, вирус, лишённый всего человеческого: от сочувствия к близким до понятной человеческой симпатии к достойным противникам. Только уничтожение - вот единственная область, в которой ему не было равных; и поскольку эти инстинкты периодически берут верх даже в самых кротких душах, до какого-то момента он России годился. Очень скоро ему стало ясно, что разрушение остановилось. А для созидания - пусть даже такого нерационального, жестокого и кровавого, каким была советская индустриализация,  - он не подходил.
        Троцкий - вполне успешная кандидатура на роль наркомвоенмора времён Гражданской войны и первых мирных лет: армии он не знал и не понимал, но очень много расстреливал и угрожал, с беспощадностью и бессовестностью у него все обстояло отлично, а на коротких исторических дистанциях такие руководители бывают эффективны.
        Не станем отрицать, что в отличие от Сталина он не был болен патологической ненавистью к чужому таланту вероятно, происходило это от уверенности в собственной гениальности: люди с манией величия, как правило, не завистливы. Троцкий дал расцвести Фрунзе, уважал Котовского и Буденного, в меньшей степени Ворошилова, до конца 1919 года не возражал и против сотрудничества с Махно. Потом, правда, и Махно стал ему нехорош, и появилась статья «Махновщина», где анархию предлагалось выжечь калёным железом; Троцкий набрасывался с этим железом на любые проявления человечности. Иное дело, что жертвами «огня по штабам» - вне зависимости от реальных заслуг или прегрешений - рано или поздно стали бы и полководцы первого призыва, как это случилось при Сталине: при Троцком случилось бы куда раньше.
        Верно и то, что Троцкий вообще умел ценить чужой талант, а также обладал превосходной интуицией: в 1923-1925 годах, борясь за лидерство в партии, он пытался привлечь ЛЕФовцев, отлично понимая, что именно бывшие футуристы оценят его радикализм. Идеи «Нового курса» (1923) были вполне своевременны - по крайней мере в критической, негативистской их части: партия забюрократизировалась, в ней верховодят бездари, таланты оттесняются. Вопрос в ином: какие таланты? Если речь о феноменальном умении не оставлять камня на камне, так оно, пожалуй, и к лучшему.
        Битва Троцкого со Сталиным - классический образец «критики снизу», то есть из самого ада. В сталинской империи оставались щёлки, лазейки, где гнездилась человечность и даже выживало искусство. Троцкий был изначально заточен на тотальность, на то, чтобы щёлок не оставлять вовсе; лексика его публицистики будет ещё и пострашнее, чем «кровавые лисицы» и «бешеные собаки» ежовских времен. Самое омерзительное при этом, что он позиционировал себя как интеллектуала, претендовал на утончённость, писал о литературе; что при явном и нескрываемом садизме поигрывал в эстета; что при крайне поверхностном, летучем уме зажигательного публициста брался судить обо всем - от Чуковского до сельского хозяйства.
        Даже это бы ещё не беда, если б только судил, но он и в филологических своих статьях пытался выжигать калёным железом, выметать поганой метлой и скармливать псам. Он обладал тем громокипящим стилем, который сразу выдает в газетчике дурной вкус и склонность к демагогии; в одесской прессе полно было таких Троцких, один из них под псевдонимом Altalena («качели») жёг-жёг глаголом, да и дожёгся до самого радикального сионизма, более пассионарного, чем в учении Герцля. Троцкий как раз и есть Жаботинский от революции, с другой идеей фикс, не национальной, а классовой; в остальном тип темперамента, привычки и стилистика совпадают до мелочей. То же катастрофическое незнание и непонимание России, та же подспудная ненависть к любому мещанству (под которым понимается норма, миропорядок, обиход); то же отсутствие рефлексии, слепая вера в собственную непогрешимость, жестокость к противнику.
        Боюсь, что всем этим я навлеку на себя ещё и упреки в антисемитизме - но что поделаешь, если типологические свойства в самом деле налицо, и в основе этих сходств лежит классическая двойная мораль: стремление рушить все храмы, ревниво оберегая свой, расшатывать все вертикали, не позволяя даже намекнуть на столп собственной власти. Иными словами, Троцкий - самый беспримесный образец готтентотской морали в русской революции. Если мы говорим о зловещих рудиментах кавказской психологии в характере Сталина, почему бы не упомянуть открытым текстом, чтобы снять двусмысленности, о национальных издержках в характере Троцкого - многоречивого, непримиримого, пророчески-страстного, патологически злопамятного, самовлюбленного, склонного критиковать любую власть, идеологию и веру, кроме троцкистской? Диктатуры ведь неодинаковы. Думаю, что диктатура Троцкого была бы для России хуже диктатуры Сталина. Не только потому, что
«перманентная революция» есть на практике перманентное убийство, но ещё и в силу долгой специфики русскоеврейских отношений.
        Думается, он и сам понимал, что Россия его отторгнет, что здесь не Китай, что перманентная революция - не для этого пространства, в котором вообще не проходит никакая тотальность именно в силу обилия лазеек и щелок. Троцкий ведь мог взять власть. Антонов-Овсеенко говорил ему: «Дивизия готова». И решить эту проблему в
1926 году силами одной дивизии - да что там, одной роты,  - было вполне реально. Просто Троцкий понимал, что высылка для него может оказаться помилосерднее другого финала, который был бы практически неизбежен, если б он пришёл к власти. Как кончил Робеспьер - он помнил. В какую сторону выстрелили из пушки прахом Самозванца - тем более.
        Да, он был умён. Он был блестящ. Он безусловно выглядел на трибуне выигрышнее вчерашнего семинариста Сталина, а тексты его - увлекательнее «Вопросов ленинизма». Бывают, увы, ситуации, когда интеллектуализм и блеск только во зло. Гитлер с Муссолини тоже были не дураки, а уж ораторы какие! Пол Пот даже Сорбонну окончил. Их подданным это мало помогло. Да и самый этот блеск, думается, несколько преувеличен. Попробуйте сегодня перечитать хотя бы книгу политических портретов пера Троцкого, хотя бы «Уроки Октября», да и большую часть переписки. Вас поразит плоское, монохромное, скрипучее мышление, неприятно удивит публицистическая пышность, натянутые шутки, бесконечное самолюбование, особенно отвратительное в палачах.

        Ей-Богу, зло переносимо, 
        Как ураган или прибой, 
        Пока не хочет быть красиво, 
        Не умиляется собой, 
        Взирая, как пылает Троя или Отечество; 
        Пока палач не зрит в себе героя, 
        А честно видит мясника. 
        Троцкий - из тех, кто видит в себе героя в самых отвратительных обстоятельствах. И есть какая-то правота в картинке, нарисованной Оруэллом, когда главный враг нации, Эммануэль Гольдстейн, вызывает у героя любопытство, смешанное с омерзением. «Умное лицо и вместе с тем необъяснимо отталкивающее». Именно такое лицо у Троцкого: тиран, которому не повезло.
        А что он в 1968 году был кумиром бунтующих студентов Сорбонны, так мнение бунтующих студентов Сорбонны мне не указ. Эти сытенькие бунты Цветаева гениально предсказала ещё в «Крысолове» (1922), и то, что все эти будущие конформисты и функционеры в левой юности молились на Троцкого, кумира красных бригад и Мао, лишний раз свидетельствует в пользу их неисправимого идиотизма.

№ 40, 30 октября - 5 ноября 2009 года

        Космос без предчувствия

«Космос как предчувствие» - так назывался когда-то сценарий Александра Миндадзе, по которому Алексей Учитель снял один из лучших фильмов нулевых годов. Ибо космос и был предчувствием - пусть оно на первых порах обмануло, пусть сегодня мы переживаем откат от космической эры и даже крах утопии, связанной с технической революцией. Факт тот, что именно космической мечте суждено возвращение. Более того
        - она ещё примирит фанатиков социализма и капитализма, физиков и лириков, почвенников и либералов. 
        Космическая утопия, всего и продолжавшаяся лет 20, была подлинно высшей ступенью в развитии человечества - не потому, конечно, что для этого шага во Вселенную потребовалась самая сложная и точная техника; не потому даже, что люди впервые сделали шаг из колыбели, как называл Циолковский Землю, а потому, что они впервые осознали первостепенную важность непрагматических, принципиально неутилитарных ценностей. По большому счёту космос был не нужен ни для производства редчайших сплавов (количество производимого было ничтожно, применение - весьма ограниченно), ни для военных целей (тут хватило бы спутников - зачем ещё людей отправлять на орбиту?). Космос был детской забавой, если понимать детство в христианском смысле:
«Будьте как дети» - то есть не ищите прямой выгоды. Это была такая игрушка, пусть служившая целям международного позиционирования; то, что русские первыми побывали на орбите, а американцы - на Луне, не делало социализм или капитализм более человечным строем и вообще снимало вопрос о том, что лучше, потому что человека в космос мы с американцами запустили почти одновременно.
        Пока, к сожалению или счастью, обе концепции человека - условно-потакающая и условно-насильственная - дают на коротких дистанциях примерно равные результаты (иное дело, что на длинных насилие традиционно проигрывает - но сегодня и Штаты доблестно осваивают кое-что из социалистических наработок, так что хоронить социализм тоже преждевременно). Космос примирял всех: это было не социалистическим и не капиталистическим, а антропологическим прорывом, высшим проявлением главного качества, которое делает человека человеком. Качеством этим я назвал бы способность поступать вопреки своей выгоде или, по крайней мере, вразрез с нею: человек - единственная из тварей, умеющая делать вещи ненужные и притом вкладывающая в них куда больше сил, чем в скучную полезную деятельность. Ильфопетровский инженер Птибурдуков, выпиливающий из фанеры игрушечный дачный нужник, не тратит на свою работу половину той энергии и изобретательности, которая уходит на бессмысленную игрушку. Это и есть самое человеческое, то есть самое не пришей кобыле хвост.
        Не припомню эпохи, когда столько времени и сил тратилось на науку, от которой ещё не требовали прямой и немедленной отдачи. Именно тогда академик Арцимович вывел свою знаменитую формулу: «Наука есть удовлетворение личного любопытства за государственный счёт». Тогда он ещё был государственным, а мечтатели-идеалисты имели все возможности выяснять тайны мироздания ради престижа родного государства, а не только ради водородной бомбы. Оборонное значение - причём в отдалённом будущем - имела дай Бог четверть тогдашних физических исследований; ещё четверть могла пригодиться промышленности. Половина осуществлялась ради познания как такового.
        Не следует думать, что Штаты так уж далеко от нас ушли по части бескорыстия: Гарри Каспаров справедливо полагает, что начало американского кризиса обозначилось в
1989 году, когда Конгресс срезал ассигнования на исследования космоса. Россия, как сиамский близнец, в девяностые утянула за собой Америку: возобладал прагматизм самого примитивного толка. Кризисы были внешне несходны, но типологически неотличимы: умозрительное и абстрактное проиграло соблазнительной пользе. Космос перестал восприниматься как голубая мечта человечества: мечта переместилась в область всеобщего накормления, вечного худого мира и тотального превращения в средний класс. А среднему классу в космос не надо. Его и здесь неплохо кормят: работа, семья, по выходным барбекю с начальством - поди плохо!
        Особенно любопытно, что именно Россия была родоначальницей так называемого космизма - то есть, в самой грубой формулировке, учения о том, что наука рано или поздно переформатирует, пересоздаст человека, приведёт его к новому состоянию и снимет традиционные ограничения. Можно будет путешествовать по воздуху - возможно, что и без летательного аппарата; Горький, прилежный ученик русских космистов, о чём, впрочем, почти не проговаривался, мечтал об освобождении духа от тела, о таком торжестве мысли, когда человек полностью перейдёт в «лучистую энергию» и сможет усилием воли перемещаться по всему земному шару. Тела не будет, смерти не будет, заботы о пище - тем более.
        Каждый из русских космистов рисовал себе эту утопию по-своему: Николай Фёдоров мечтал о воскресении всех мёртвых и выводил его не только из христианства, но и напрямую из физиологических открытий Мечникова, с которым дружил; наивно это было? Может статься, однако, утопия, в отличие от антиутопии, даёт человечеству серьёзный толчок, и появляются сначала одинокие мечтатели, которых все вокруг числят полоумными, а потом космические ракеты. Великое искусство шестидесятых вдохновлялось именно утопией космистов: научная фантастика пережила взлёт, какого не знала доселе, и сравним он, пожалуй, только с цунами утопий (и антиутопий), которые подняла русская революция. Русские как самый мечтательный, наименее прагматичный народ оказались пионерами и в космосе: многие потом трунили над тем, что для советского человека естественно было сидеть в навозе и смотреть на звёзды. Проблема лишь в том, что альтернатива проста: она заключается в том, чтобы сидеть в навозе и смотреть в навоз. Третьего не дано.
        Почему я уверен, что космическая утопия вернётся? Потому что Россия уже убедилась в бесперспективности жизни ради корыта - и поняла это раньше Запада, ибо жизнь эта была в ней обставлена куда бедней и откровенней, со всей наготой хищничества и всей скукой эгоизма. А главное - вектор человечества направлен к экспансии, как называл это Сахаров, или к максимальному действию, как называет это Веллер; к тому, чтобы вся тварь услышала откровение сынов Божиих, как называл это в Послании к римлянам апостол Павел; к тому, чтобы человек принёс во Вселенную свой ненасытимый разум, как призывал к этому сначала Фёдоров, а затем его легальный советский последователь Эвальд Ильенков, сформированный всё теми же шестидесятыми и покончивший с собой в семидесятые. Человек обязан распространиться во Вселенной, потому что больше деваться ему некуда; потому что единственное достойное Разума дело - преобразовывать мир, делая его теплее и человечней, а что так нуждается в очеловечивании, как ледяная космическая глубина?
        Когда-нибудь мы поймём - да, собственно, уже и понимаем, что один полёт на Марс прибавляет ощущения смысла всей планете и справляется с этим гораздо лучше, чем любая синтетическая пища либо тотальная развлекуха. Космос, кажется, единственное, что способно сейчас объединить расколотое человечество, напомнить людям о том, что они люди (ибо перед звёздами все мы равны независимо от дохода, возраста и вероисповедания); космос - главное, на что мы сможем опереться, выходя из глобального кризиса мотиваций и смыслов. В космосе нас ждут не чёрные дыры и не пустые планеты, готовые к заселению. Там нас ждём мы сами, прекрасные и совершенные, победившие тяготение. Там нас ждёт Бог. А другого пути, кроме как к нему, у человечества нет.

№ 46, 11?17 декабря 2009 года

        Событие десятилетия

        Перебирая причины величайшей американской трагедии - 11 сентября 2001 года, историки, политологи и обыватели обнаружили, кажется, все возможные. Особенно запомнилась мне статья одного российского самодеятельного культуролога о том, что к теракту причастны японские самураи, поскольку на это указывает семантика пластмассовых ножей для бумаги, которыми захватчики угрожали пилотам и пассажирам. Несколько десятков книг и фильмов посвящены безнравственному по цели и бездоказательному по сути обвинению: якобы сверхсекретные и особо доверенные американские финансисты в заговоре с военными - некоторые прямо обвиняют ФРС, другие грешат на спецслужбы - инспирировали воздушную атаку на «близнецов», дабы развязать войну против Ирака и завладеть тамошней нефтью, а заодно оправдать свою безудержную экспансию. Никакой критики эта версия не выдерживает, хотя хороша уже тем, что заставила американские спецслужбы признаться в нескольких серьёзных ошибках и локальном враньё.
        Между тем обывателя вся эта конспирология тешит, ибо бьёт по двум мишеням сразу: во-первых, во всём опять виноваты таинственные заговорщики, ибо финансисты - те же масоны, по причине крайней непонятности того, чем они занимаются в действительности. Вовторых, удаётся перевести стрелки с таинственного и действительно страшного врага - радикального ислама, его идеологов, спонсоров и рядовых рыцарей,  - на уютного, почти домашнего противника: лучше как-никак ненавидеть собственное правительство, оно предсказуемее. Эти прятки от реальности
        - вещь естественная, в России тоже многие не верят, что дома в 1999 году взрывали чеченцы или их наймиты. Для кого-то версия о чекистах страшнее, а для кого-то - утешительнее.
        Не станем детально опровергать теорию Джульетто Кьезы и его немногочисленных, но крикливых сторонников. Даже Майкл Мур - известный антибушевец - не договаривался до того, что американцы сами взорвали небоскрёбы Торгового центра, а в самолётах вообще никого не было. Заметим лишь, что даже если отбросить идею о сверхценности человеческой - прежде всего американской - жизни, которая в крови у каждого гражданина США, включая их проклятые спецслужбы, репутации Америки как сверхдержавы 11 сентября был нанесён такой урон, какого не компенсирует никакая нефть.
        Многие утверждают - и, пожалуй, небезосновательно,  - что это было началом конца американской империи: страна, спецслужбы которой проглядели агентурную сеть такого масштаба и допустили столь масштабное поражение, никак не соответствует репутации всемирного жандарма. Думаю, наркоз начал отходить лишь два года спустя. Только тогда Америка и мир осознали истинный масштаб катастрофы, которую назвали впоследствии «настоящим, некалендарным» - как у Ахматовой - началом XXI века.
        Сравнительно немного написано лишь об одном аспекте происшедшего. Хоть я и не верю в магию цифр и прочую кабалистику, есть роковая связь между 911 и 1991 - нью-йоркскими терактами и распадом СССР. В самой грубой форме связь эта выражается нехитро: опрокинув цивилизованного, сравнительно воспитанного противника, ты обречён иметь дело с дикарём.
        Не станем преувеличивать роль США в разрушении советской империи, но не станем, однако, и преуменьшать их усилия по обваливанию нефтяных цен в конце 80-х - начале
90-х. СССР погиб, конечно, не по вине США, но не без их точечного прицельного вмешательства, не без мягкого попустительства, не без ускоряющих напутствий.
        Борьба за права и свободы местного населения, которой Америка уделяла так много внимания во времена так называемого застоя, была вполне бескорыстна. Но всё-таки крестовый поход против Империи зла, провозглашённый Рейганом, имел и сугубо прагматическую подоплёку. Не думаю, что американцы - говорю о тех, кто принимал решения, а не о тех, кто трясся у телевизоров, всерьёз опасались ядерной войны. Гораздо больше они боялись конвергенции, предсказанной Сахаровым: СССР явственно эволюционировал, мягко перетекал в новую форму, и если б молодые прагматики оказались у власти пораньше, переход мог осуществиться куда менее травматично.
        Думаю, противниками этого перехода были не только советские, но и западные ортодоксы: он выбивал у них почву из-под ног. Наконец, долгая конкурентная борьба двух сверхдержав оказалась на пользу обеим. Высшие культурные и научные достижения России и Америки относятся именно к шестидесятым-семидесятым. Даже пресловутая гонка вооружений вспоминается ностальгически. Она подстегнула науку, вырастила целое поколение учёных-пацифистов, воспитанных в недрах закрытых НИИ и разочаровавшихся в былых идеалах. Тот же Сахаров был, не забудем, из этого доблестного отряда.
        А теперь посмотрим, что происходит, когда с помощью инструментария так называемой
«реальной политики», при содействии доброжелательных консультантов, при дружных напутствиях внезапно подобревших западных лидеров одна из сверхдержав проигрывает гонку, и начинает стремглав распадаться, деградировать, сходить с исторической сцены.
        Ещё в благословенные, хоть и депрессивные порой семидесятые Андрей Вознесенский точно определил Россию и Америку как близнецов, столь же огромных и близких, как башни Всемирного торгового центра: «Две страны, две ладони огромные, предназначенные для любви, обхватившие в ужасе голову чёрт-те что натворившей Земли». Две умозрительные сверхдержавы, каждая со своими тараканами, с разными, но идеалами, с разным, но одинаково упёртым патриотизмом и гордым сознанием своей исключительности, оказались в некотором смысле сиамскими близнецами. Неслучайно Гарри Каспаров отсчитывает нынешний американский кризис не от рейгановского сценария оживления экономики, не от снятия запретов на операции с деривативами, но от 1993 года, когда Конгресс начал экономить на освоении космоса.
        Как это ни печально, с закатом СССР начался и закат США - не столь быстрый, не такой катастрофический, но очевидный; безусловно, Советский Союз был для Америки врагом - но врагом цивилизованным, предсказуемым и, страшно сказать, стимулирующим.
        Да, советская геронтократия позволяла себе внезапные эскапады вроде вторжения в Афганистан, но по сравнению с атакой на «близнецов» это шаг весьма невинный и куда менее внезапный. После Карибского кризиса мир ни разу не оказывался на грани Третьей мировой. Сверхдержавы научились договариваться и даже партнёрствовать. Либералы в обеих системах не исключали, что со временем Америка и Россия смогут даже объединиться в противостоянии подлинным вызовам третьего мира - тому же террору, например, но ястребов с обеих сторон это не устраивало.
        В результате сиамские близнецы по сути взаимно уничтожились: и Россия, и Америка сегодня не те. А единоличным лидером нового века, по всей вероятности, окажется Китай, которому и придётся в одиночку противостоять главной деструктивной силе - всё тому же радикальному исламу, который, впрочем, отчётливо начинает выдыхаться. Последние попытки «Аль-Каиды» напомнить о себе оказались, слава Богу, полным провалом, хоть он и привёл к новым досмотрам и заторам в западных аэропортах.
        Главной причиной «катастрофы 911» было не то, что президент Буш-младший в своей гордыне возжелал тотального контроля над миром, и не то, что ислам отправился в поход против общества потребления и даже не то, что у этого радикального ислама нашлись могущественные спонсоры - в этом смысле не так уж принципиален вопрос о реальности и уловимости пресловутого бен Ладена. Главной причиной было то, что у Америки сменился враг.
        СССР, назовём вещи своими именами, был в некотором смысле посредником между Западом и третьим миром, представителем Запада на Востоке и Востока на Западе. Когда эта посредническая роль кончилась, а двуполярность пошатнулась, вторым полюсом оказался тот самый дикий и бескомпромиссный мир, в котором взгляды тверды, а жизнь дешева. Гуманизм для этой среды ничего не значит, а просвещение выглядит столь же тёмным, как для нас средневековье. И посредника в договоре с этим миром больше нет. Остаётся надеяться, что он рухнет сам, поскольку категорически не способен к созиданию и постепенно разъедается тем самым консьюмеризмом, который погубил когда-то и советский проект, вполне себе реформируемый, но пропустивший все сроки этой реформации. Если бы в 1991 году в СССР вместо реформы не начался полновесный обвал, всё могло бы перемениться не только в российской истории.
        Словом, чаще надо вспоминать афоризм Уайльда, в чём-чём, а в поведенческих стратегиях разбиравшегося идеально: «Будьте осторожны в выборе врагов». И добавим, берегите их, чтобы вместо ниспровергнутого оппонента на вашем пути не оказался полноценный варвар.

№ 1?2, 1?21 января 2010 года

        Стихотворное приношение М.С.Гусману

        В этом мире, жестоком и гнусном,
        И похожем на грязный платок,
        Михаил Соломонович Гусман
        Утешает, как крепкий глоток.

        В наш мучительный климат противный,
        В край, где местный не рад чужаку,
        Жизнелюбья запас неизбывный
        Он привёз из родного Баку.

        Как подумаешь спьяну о грустном -
        Сразу вспомни, что где-то вблизи
        Михаил Соломонович Гусман,
        И обрадуйся в этой связи.

        Даже пашучи в строгой конторе
        Под державным названием «ТАСС»,
        Оптимизма Каспийское море
        Он собой воплощает для нас.

        По московским преданиям устным
        Знает каждый, в ком совесть жива:
        Михаил Соломонович Гусман -
        Верный друг и вообще голова.

        От «Известий» до нашего «Эха» -
        Всюду любит его большинство.
        Уважение нашего цеха
        Не прольется на абы кого.

        Никогда б не понравился трус нам
        Или циник с прожжёной душой.
        Михаил Соломонович Гусман!
        С днем рожденья! Растите большой.

№ 4, 29 января - 4 февраля 2010 года

        В поисках птичьего молока

        Не помню уже кому из французов принадлежит светлая мысль о том, что дурная женщина хуже самого плохого мужчины, тогда как хорошая превосходит лучшего из них. У них в самом деле резче, нежели у нас, мужчин, выражены все черты - и те, которыми стоит гордиться, и те, которых подобает стыдиться. Возможно, мы лицемернее, лучше владеем собой или попросту не обладаем их эмоциональным диапазоном; во всяком случае, даже такой знаток женской природы, как блистательный поэт Давид Самойлов, прячась за стилизацию, признался, что «если женщина полюбит, а мужчина не полюбит, то она в припадке злобы самого его погубит». Мужчине-то ситуация невзаимной любви куда как привычна, он умеет себя вести в ней. У женщин хуже с тормозами - как в мерзости, так и в самопожертвовании. 
        Однако главным различием между нами и прелестным, хитрым, слабым полом, как без особенного пиетета назвал его Пушкин, я всё же назвал бы удивительную психологическую особенность, которая и маркирует для меня женщину как таковую: это способность сходить с ума из-за ерунды и героически держаться в обстоятельствах, когда мужчина ломается. Грубо говоря, они слабее нас в мелочах и сильнее, двужильнее в главном. Именно поэтому им доверено рожать. Мужики бы не выдержали - говорю как человек, присутствовавший при родах жены.
        Эта особенность на моих глазах подтверждалась так часто, что исключений почти не помню: любая чушь выводила моих девушек из себя, зато в минуты серьёзной опасности они давали мне знатную фору. Впервые я столкнулся с этой странной манерой, когда мы с первой женой, тогда ещё невестой, отправились в предсвадебное путешествие. Кстати, мы с ней и сейчас дружим - может быть, потому, что брак был студенческий, лёгкий, без особенной страсти: пылко влюблённые редко умудряются сохранить пристойные отношения.
        И вот, значит, едем мы с Надькой в Таллин, дело происходит в августе 1991 года, в Эстонии уже бешеные цены - свободная экономика во всей красе. И Надька слёзно переживает из-за того, что нам не хватает на простейшие вещи, про всякую роскошь не говоря. Один раз нам захотелось мороженого, заходим в кафе, видим цены - и настроение у неё испортилось на весь день, я редко её видел такой огорчённой. Но дело было не в жадности, она из-за всего могла расстроиться: заходим в местный зоопарк, видим там карликового бегемота, похожего на чёрную кожаную сардельку. И Надька видит, что у него шкура от толщины полопалась, и до слёз жалеет несчастного, хотя кто ему велел столько жрать?
        Хорошо. Наступает 19 августа. Друг-попутчик, простите за невольный каламбур, с утра сообщает нам о путче. Я звоню в родную газету «Собеседник» - там секретарша рыдает: нас закрыли, мы забаррикадировались, не возвращайся! Ну, думаю, сейчас Надя выдаст истерику: если она так из-за бегемота принялась, то что же из-за нашей и вашей свободы! Ничего подобного - в ней появился даже какой-то боевитый азарт, она с большим аппетитом съела арбуз, убедительно пропищала что-то билетной кассирше, зубами вырвала аэробилеты на Москву, и тем же вечером мы стояли на баррикадах у Белого дома.
        Там была довольно разношёрстная публика, но что мне однозначно бросилось в глаза - так это преобладание хмурых мужчин и весёлых, разгорячённых опасностью, уверенных в победе женщин. Самых разных - от старшеклассниц до почтенных преподавательниц родного университета. Самыми беспечными были старые и малые - девчонки и старухи, чья беспомощность особенно ужасала меня: онито куда в случае чего? Предчувствовали они, что ли, животным своим инстинктом, что обойдётся?
        Мы много ездили - фиг ли, двадцать два года, у меня командировки, у неё страсть к туризму. И в Крыму я лишний раз убедился, до чего их волнует всё крошечное, насколько им по барабану действительно важное. Идём, допустим, с той же Надькой в гурзуфский магазин, ей нравятся там шорты, но они ей по причине крайней худобы велики. Плакать не плачет, но огорчена капитально. В тот же день катаемся на водном велосипеде и попадаем в шторм, да такой, что еле успеваем к берегу: я успел перепугаться, а этой хоть бы хны, напевает, хихикает. В такие минуты на них особенно злишься: что же, я выхожу трусом? Злишься, конечно, не на них, а на собственное слабодушие. И я однажды в раздражении объяснил себе эту женскую черту не самым лестным для них образом. Просто у них мозги, грубо говоря, меньше наших, и потому всякие мелочи они ещё могут вместить, а серьёзные опасности попросту не доходят до их сознания.
        Но так снисходительно я мог думать о ровеснице, а с литературным моим учителем Нонной Слепаковой, великой ленинградской поэтессой, чей пятитомник, кстати, мы только что издали, это объяснение не проходило. Слепакова была умнее всех, кого я знал вообще, и уж точно талантливее, и могла весь день переживать из-за потерянной безделушки или недостаточно восторженной рецензии, зато когда в результате реформ лишилась почти всех накоплений, отнеслась к этому удивительно наплевательски и смеялась над моими страхами тех времён. «Запомни: деньги - самый легковосстановимый ресурс». И занялась переводами, и заработала детскими пьесами, и не пропала - больше того, помолодела. Её вообще бодрили опасности, не терпела она только скуки.
        Подтверждения можно длить бесконечно: с нынешней, окончательной женой - вероятно, единственной младшей современницей, чьим литературным способностям я временами серьёзно завидую,  - перевернулись на лодке у самого берега тоже в шторм, и бортом этой самой лодки её успело огреть по башке. Когда вылезли на берег, больше всего её огорчала пропажа новых туфель: Нептун сжалился и вскоре выплюнул их обратно.
        Та же Ирка тысячу раз на моей памяти сходила с ума от ничтожнейшей мигрени или бесилась вследствие насморка, но перед родами отправилась со мной в гости к приятелю-киноведу и смотрела там, как сейчас помню, фильм Вуди Аллена «Бананас»; и в сцене первой брачной ночи - когда муж в синем, а жена в красном углу ринга - хохотала так, что через два часа родила. Причём рожала она ровно в день 25-летия первого показа «Семнадцати мгновений весны», и редактор всё того же «Собеседника» предложил рискованный эксперимент. Действительно ли русская пианистка обязана была орать по-русски? Неужели нельзя во время родов кричать на иностранном? И Лукьянова, переводчица по первой специальности, добросовестно материлась по-английски все полтора часа, пока рожала сына, и только когда ей его показали, порусски сказала «здравствуй».
        Эта её способность сохранять хладнокровие, когда я с ума сходил, иногда меня восхищала, а иногда бесила. Скажем, она уехала на месяц в Штаты, я жутко скучаю, ревную, спать не могу, пишу ей отчаянные стихи. Наконец звоню туда, читаю ей эти стихи - и она в ответ филологически замечает: «Концовочка ничего».
        Ахматова, которая вообще отличалась удивительной точностью самонаблюдения, сформулировала эту же особенность короче: «Без необходимого могу, без лишнего никогда». Ахматова стоически переносила удары судьбы, ни словом, ни всхлипом себя не выдавала. Случаи, когда она теряла самообладание в критические моменты, единичны. Лично я могу вспомнить по мемуарам только один такой эпизод - первый арест Пунина и Льва Гумилёва: тогда, по свидетельству Эммы Герштейн, она была сама не своя и только всё бормотала «Коля, Коля… кровь…» Но ни в блокаде, ни в ташкентской эвакуации, ни после измены Гаршина, на которого она возлагала столько надежд, ни после ждановского разгрома, ни во время беспрерывных сердечных болезней в последние годы (она умерла от четвёртого инфаркта) она не утратила железного самообладания.
        И то сказать - лирика её переполнена жалобами на любовную муку, а что такое эта любовная мука в сравнении с войной, голодом, смертельным одиночеством, травлей, кошмарами двадцатого века? Но сравните карнавальное кружение «Поэмы без героя», написанной обо всём этом, с отчаянными ранними стихами. А потом сопоставьте поводы и ужаснитесь этой диспропорции. Или восхититесь, как я.
        Молодая Ахматова в минуты любовной тоски ничего не хочет видеть, ничему не верит, ничем не может утешиться, Ахматова зрелая предваряет самую страшную, военную часть Поэмы сардонической ремаркой: «Белая ночь 24 июня 1942 г. Город в развалинах. От Гавани до Смольного видно всё как на ладони. Кое-где догорают застарелые пожары. В Шереметевском саду цветут липы и поёт соловей. Одно окно третьего этажа (перед которым увечный клён) выбито, и за ним зияет чёрная пустота. В стороне Кронштадта ухают тяжёлые орудия. Но в общем тихо».
        Слава Богу, сохранились эти строчки в её чтении - отстранённом, холодно-насмешливом. «Вот чем удивили!» - как сказано у неё в другом стихотворении, тоже страшном и тоже ледяном.
        Иногда мне кажется, и это объяснение уже основательнее прежнего, мстительного и шовинистического, что женщинам присуще более спокойное, почти родственное отношение к жизни и смерти: они чаще имеют с ними дело. «Напутствовать умерших и впервые приветствовать рождённых - их призванье», как сказал другой замечательный знаток женской природы Мандельштам. Потеря драгоценности или хоть пустякового подарка от любимого - это да, трагедия. Но смерть - кто она вообще такая? Набоков любил цитировать выдуманного им философа Делаланда: его однажды спросили - чего это он на похоронах не обнажает голову? «Я жду, чтобы смерть сделала это первой». В самом деле, чего с ней церемониться, что снимать перед ней шляпу? Пусть она снимает шляпу перед мужеством тех, кто знает, чем всё это кончится, и всё-таки живёт, любит, что-то делает.
        Всё, чему мужчины придают преувеличенное значение, в глазах женщин почти не имеет цены: не зря почти все эти вещи женского рода. Жизнь, смерть, карьера, болезнь, война… Все свои, никакого пафоса. И жизни, и смерти, и карьере, и войне они запросто говорят: подвинься. Вот почему любовь так легко вытесняет любой страх, вот почему мужчина из-за любви забывает даже о жадности: не правда ли, в женском присутствии все наши цели так иллюзорны, а страхи смешны…

«Кажется, что с женщиной не умрёшь, что в ней есть вечная жизнь»,  - писал обериут Александр Введенский, но это ведь так кажется потому, что сама она с лёгкостью побеждает мысли о смерти и разводит руками любую беду. Они боятся действительно десятистепенных вещей - и многие мемуаристы из числа ветеранов вспоминают, как медсёстры презирали смертельную опасность, но всерьёз и подолгу рыдали из-за предполагаемой измены возлюбленного.
        Есть любопытная статистика: женщины чаще всего кончают с собой от несчастной любви, а мужчины - от болезни, пьянства или разорения. Согласитесь, редкий мужчина особенно сегодня не может пережить измену возлюбленной. Некоторые даже рады, а то она совсем было достала его своей любовью и требованием ответной страсти. Это ведь мужчина сочинил: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло». Зато мужчина, особенно из высокопоставленного российского чиновничества, способен сойти с ума от того, что чиновник чуть повыше рангом посмотрел на него без достаточного благоволения.
        Вот тут-то, кажется, мы и подходим к главному. Они даны нам затем, чтобы напоминать об истинных, абсолютных ценностях, подчёркивая иллюзорность того, чем заслоняемся от реальности мы. На них не действуют наши страхи и самогипнозы - они органичнее, естественнее, жизненнее. Они плевать хотели на тысячу искусственных вещей вроде тщеславия или денег, которыми мы тешимся в отсутствии настоящих чувств. Их волнует только жизнь: любит - не любит. А о деньгах они не думают вообще, потому что знают: когда будет надо, им принесут сколько угодно и сложат к ногам. Человек, который может себе позволить легкомыслие,  - всегда честнее, здоровее и нравственнее того, кто зависит от тысячи мелочей и опасается всех на свете.
        Вот зачем они нужны на самом деле - про размножение и сопутствующие ему приятности сейчас не говорю, потому что мы и так в сущности ни о чём другом не думаем. Они напоминают нам о том, что важно, и подчёркивают иллюзорность всего остального. Важно не то, кто с кем воюет и у кого сколько денег, а то, что ей здесь, сейчас, немедленно хочется птичьего молока.
        Вдумайся, читатель, и ты поймёшь, что это так и есть.

№ 12, март 2010 года

        Похвала авантюристу 

285 лет тому назад, 2 апреля 1725 года, родился Казанова; тот, кто читает сегодня его мемуары, наверняка будет несколько разочарован. 
        Казанова помнится нам по гениальной драматической дилогии Цветаевой, романтизировавшей всё, что под руку попадётся, и по лучшему, на мой вкус, фильму Феллини. Поражаюсь, как могли его объявлять слабым, по-моему, нигде Феллини не воплотил с такой любовью и тоской самую душу старой Европы, уже, увы, невозвратимой.
        У Цветаевой он красавец, дуэлянт, ценитель красоты и ума, враг косности и черни: сначала юный идеальный любовник, потом одинокий, всеми утесняемый, но несгибаемый старик.
        У Феллини, по справедливому замечанию киноведа Татьяны Бачелис, он человек разносторонних дарований, родившийся в неудачном месте в сомнительное время, и потому все свои способности - государственные, литературные и научные - он предлагает втуне. От него требуется лишь одно - любовный темперамент: любые попытки поделиться открытием или хоть просто поговорить по-человечески наталкиваются на неприятие, а то и откровенную скуку. Ты заслужил славу первого любовника Европы - вот и вперёд, по профилю, а для поговорить у нас имеются ребята попроще, с готовыми суждениями, которые не оскорбят нас ни точностью, ни новизной.
        Надо признаться, что и Казанова в исполнении Сазерленда, и цветаевский Казанова, которого с такой силой сыграл Юрий Яковлев в вахтанговском спектакле Евгения Симонова, были чрезвычайно убедительны, но скорее для восторженной зрительницы, нежели для историка. В отличие от всех литературных интерпретаций таинственного образа мемуары самого Казановы, писаные на склоне лет на службе у графа Вальдштейна в Дуксе, сражают читателя истинной аутентичностью, какую ни с чем не спутаешь. Это он, это он, венецианский polisson (трудно перевести это французское словцо - может, «похабник»?).
        Мемуары Казановы - прелестное чтение. Эта книга достойна пера Бендера, и тип тот же самый, но видеть в нём цветаевское благородство или феллиниевский ум - о чём вы, увольте. Перед нами очень неглупый, но не умный, это совсем другое дело, наделённый недюжинной житейской сметкой, хитроватый и оборотистый тип, умеющий с химиком беседовать о химии, с военным - о фортификации, а с красоткой - о любой ерунде, но так, чтобы ей во всяком слове, во всяком переливе бархатного баритона слышалось «краше вас нету». Он весьма невысокого мнения об окружающих и крайне высокого - о себе, и ему в самом деле есть чем полюбоваться: все умения и достоинства низшего порядка - врождённые либо доставшиеся без особого труда - в его случае налицо. Он высок, строен, ловок, переимчив, наблюдателен, осторожен; он хороший актёр и классный фехтовальщик; его наблюдения не отличаются глубиной, но справедливы ровно настолько, чтобы с ними охотно согласился начитанный обыватель.
        Казанова и есть обыватель par excellence, а никакой не романтик и уж тем более не борец; он любит сладко попить (предпочитает мёд вину) и поесть (не забывает подробно описать, чем кормили, зная, что это нравится читателю); женское тело и доставляемые им радости он тоже любит, но, кажется, из двух главных, по Толстому, человеческих страстей - похоти и тщеславия - второе в нём решительно сильнее.
        Он и львиную долю своих эротических подвигов совершает потому, что это повышает его самооценку, когда она, простите за невольный каламбур, падает. Для него главный результат новой влюблённости - не только очередная павшая крепость, но и дорогой подарок или своевременная протекция, и возлюбленных он выстраивает именно по этому ранжиру.
        Влюбиться в такого человека, к несчастью, очень легко, потому что женщина охотнее всего влюбляется в пустоту, а если выразиться красивее, в неопределённость, амбивалентность, в нечто подвижное, как ртуть, и никогда не принадлежащее ей до конца. Поэтому так удачливы в любви люди искусства - художники, поэты, реже истинные учёные: они всегда принадлежат не только любимой, а и ещё чему-то, а для женщины это совершенно нестерпимо, она не успокоится, пока не заполучит тебя всего.
        Заполучить всего Казанову так же немыслимо, как вообразить застывший огонь: он весь в движении, его страсть к путешествиям и перемене личин отмечена всеми, начиная с него самого. Но эта лихорадочная деятельность лишь маскирует роковую неспособность сосредоточиться на чём-то одном. Казанове недоступна любая глубина, кроме глубины того заветного колодца, куда все мы так стремимся, но откуда, как ни старайся, мудрости не зачерпнёшь.
        Его бешеная активность - неизменная спутница поверхностности, умения блестяще и бессмысленно судить обо всём и не о чём; поистине французская эта способность подкреплена в его случае итальянской жовиальностью, переимчивостью и грубоватой выносливостью, каковой сплав и делает Казанову наиболее типичным человеком галантного века.
        Восемнадцатое столетие «безумно и мудро», удивительно сочетало брутальность с утончённостью, томность - с живостью, зверство - с изнеженностью, кровь - с парфюмерией, и подлинными героями этого столетия были те, кто одинаково хорошо умел красиво врать, некрасиво убивать и быстро бегать. Герой этого века - жеребец; в лошади, заметим, тоже поражает сочетание изящества и силы, и ещё должно слегка припахивать навозцем. Записки Казановы есть именно записки такого жеребца, простовато упоённого собственными статьями.
        Всё это очень мило, но не в десяти же томах и не на восьмистах страницах, в сокращённом варианте. А сколько погибло, уничтожено дурой-служанкой, искренне считавшей, что для хозяйственных нужд лучше употребить исписанную бумагу, нежели чистую, годную! В её понимании исписанная бумага теряла всякую ценность - мудрая простолюдинка предвосхищала культ пустотности, откровение тончайших умов ХХ века, ценивших в чистом листе возможность всех текстов сразу.
        Казанова однообразен, как любовный акт, который, сколь ты его ни расцвечивай, сводится всё к одному и тому же возвратно-поступательному движению, которое, конечно, никогда нам не приедается - но не круглые же сутки!
        Описывая любой эпизод, он в первую очередь упоминает о том, как хорошо смотрелся в таком-то и таком-то ракурсе, в таком-то костюме, за таким-то блюдом и напитком, с очередной пошлостью на устах. Все встречные оцениваются по единственному критерию
        - насколько они прониклись мудростью Казановы, насколько сражены его величием и прельщены красноречием. Кто помог Казанове в достижении очередных наград и выгод, достигнутых, разумеется, не умом и не трудом, но исключительно способностью нравиться тщеславным дуракам, тот умница и благодетель человечества; кто не оценил Казанову и попытался воздвигнуть препятствие на его блистательном пути, тот скряга, идиот, трус или мошенник, в то время как собственное мошенничество Казанова числит по разряду художества.
        Никакого вольномыслия мы у него не обнаружим: «якобинец» для него ругательство, Робеспьера он ненавидит, богатство обожает, перед знатностью раболепствует. Если у Бендера наличествуют хоть минимальные убеждения, заставляющие предположить в нём и совесть, и демократизм, и даже своеобразную милость к падшим, Казанова убалтывает самого себя с той же лёгкостью, что и бесчисленных партнёрш: что ни говори, а распущенность хороша в меру. Переходя за некий предел, она чревата необратимыми нравственными последствиями.
        Чем же так привлекателен этот обворожительный тип с его банальными суждениями, более чем сомнительным моральным обликом, неудержимым самолюбованием и вдобавок навязчивым старческим брюзжанием, сопровождающим десятки житейских наблюдений, которые сделали бы честь Капитану Очевидность?
        Полагаю, есть три качества, за которые Казанова в самом деле достоин восхищения: за них же мы обожаем и Бендера, и Феликса Круля, и прочих бесчисленных авантюристов мировой литературы, вплоть до графа Калиостро в прелестной повести А. Н. Толстого.
        Первым пунктом тут справедливо будет выставить великолепную лёгкость отношения к жизни и смерти, выигрышам и проигрышам: у Казановы, Бендера, Круля и прочих есть широта, присущая истинным игрокам.
        Когда-то великий игрок, легенда нашей юности, знаменитейший преферансист бывшего СССР Валерий Железняков по прозвищу Партизан, объясняя мне психологию игрока, сказал, что истинным картёжником способен стать лишь человек, относящийся к выигрышам и проигрышам с фаталистическим безразличием. Пришло, ушло - плевать: игра самоценна. Казанова в высшем смысле бескорыстен, то есть очень любит деньги, почести и плотские удовольствия, но теряет их без озлобления, ибо приобрёл без ожесточения. За имущество цепляется тот, кому оно досталось трудом и потом, а что приобретено легко и с наслаждением - с таким же наслаждением возобновляется. У Казановы нет шкурничества, и чем-чем, а трудовым потом от него не пахнет.
        Да, он множество раз страдал дурными болезнями и перезаразил пол-Венеции, давая заработок благословлявшим его докторам, но для человека XVIII столетия французский насморк менее позорен, чем трудовая мозоль; и надо сказать, в каком-то смысле это справедливое, жизнеутверждающее мировоззрение.
        Много работает посредственность, которую Бог обделил лёгкостью, блеском, обходительностью, либо уж гений, которого ничто, кроме его труда, не интересует; понятно, что посредственностей большинство, а потому о трудолюбии мы судим прежде всего по ним. Если труд не становится манией или религией, он остаётся нудной и бессмысленной обязанностью; Казанова прекрасен, как стрекоза среди муравьёв, даром что стрекоза эта весьма хищная и страшно стрекотливая.
        Во-вторых, Казанова - по крайней мере в мемуарах - абсолютно честен и не пытается выглядеть тем, кем не является. В отличие от политиков, профессиональных лжецов и посредственных писателей он не приписывает себе фантастических добродетелей и высоких мотиваций, не скрывает собственных страстишек и по-детски обижается на недооценку. Среди напыщенных ничтожеств, коих так много среди его современников, он обескураживающе откровенен - и это, может быть, мощнейшее его оружие в игре с сильными мира сего: эта откровенность их так обескураживает, что они охотно прощают плуту его плутни и даже снабжают рекомендательными письмами, чтобы другие вельможи тоже позабавились.
        И наконец, из всех ниш, предлагаемых эпохой, Казанова, Бендер или Калиостро выбирают далеко не худшую. Больше того, восемнадцатое столетие жестоко к инакомыслящим и нетерпимо к нарушителям правил: играй, убивай, соблазняй, но в строго отведённых пределах. Всё это очень похоже на предельно фривольный балет, порнографию, ограниченную строжайшей музыкальной и танцевальной дисциплиной; такие мерлезонские увеселения - шестнадцать актов «Ловли дроздов» в исполнении короля и фавориток - бытовали при большинстве европейских дворов, хоть и назывались по-разному. В этом жестоком, но страшно формализованном столетии игрок рисковал всерьёз, а количество ниш для порядочного человека было весьма и весьма ограничено.
        Примерно та же ситуация у Бендера - ему в СССР приходится ещё и потяжелее. Если человек не хочет стать давимым или давителем, он становится странствующим авантюристом, танцующим огнём, бродячим танцором на проволоке, жонглёром, артистом обмана; он обводит вас вокруг пальца так артистично, что скромный его барыш можно считать платой за представление. Этот артист прекрасен и тем, что в своих странствиях вышибает искры из неподвижных лежачих камней, сводит одних и разводит других, поднимает вокруг себя ураган и маскарад. Словом, инициирует всех, кто без него так и остался бы скучным дурнем, телёнком, правильным остолопом.
        Казанова делает веселее жизнь переломных столетий - райских с лица, адских с изнанки, и за одно это достоин вечной благодарности: если кем и быть в такие времена, то им. А не палачом, не инквизитором, не сановным вором, чревоугодливым монахом или лживым философом. Словом, всеми теми, кто скорее даст отрезать себе руку, чем откроет своё истинное лицо.

№ 13, март 2010 года

        Остановка без требования

        Вся история с исландским вулканом, названия которого всё равно не выговоришь, а потому Европа предпочитает фамильярное «кудль», показательна, конечно, не тем, что одна ледяная шишка на неделю парализовала воздушное сообщение в трёх десятках стран, а тем, что человечество этого как бы ждало и хотело. Признаемся хотя бы себе ? никакой принципиальной опасности это вулканическое облако не представляло. Была возможность это проверить (проверили и обошлось), облететь его, подняться выше, мало ли. Но европейские министры вопреки воплям транспортников закрыли небо. Да и транспортники вопили не особенно громко.
        Толстой, которого я как раз сейчас преподаю десятиклассникам, а потому и философия его кажется мне особенно соблазнительной, не верил, как известно, в свободу воли, а потому написал бы об этом что-нибудь вроде: «Те сотни человек, которые сидели в аэропортах и принимали решение не выпускать в небо железные машины, наполненные тысячами других таких же ничего не сознающих людей, которые думали, что делаемое ими дело есть то единственное и важное, что должно быть делаемо, и те тысячи, которые отказывались от перелётов и направлялись поездами, откладывая то, что казалось им необходимо и полезно,? все думали, что они сами решили отказаться от полётов, как мужик, который чешет себе кое-где, думает, что это была его собственная воля. Но как мужик чешет потому, что у него зачесалось, так и тысячи людей, отказавшиеся от полёта, выполняли не свою волю, а волю той истории, которая идёт себе неощутимо, как вертится земля или зима сменяется весною, для той неясной цели, которой не знает и не может знать никто, сколько бы наглые, чиновные и чванные люди ни доказывали себе собственную значительность»,? и так ещё
страницы на три. Короче, самолёты отменили не от вулкана, а потому, что надо было остановиться и задуматься на серьёзном историческом переломе.
        Разумеется, решающую роль во всём этом сыграла катынская трагедия, когда не последняя европейская страна, точка пересечения многих силовых линий, оказалась обезглавлена из-за тумана, высокой берёзы и ошибки пилотов (роль пассажиров пока не выяснена, и вряд ли мы достоверно узнаем, действительно ли президент Польши настаивал на приземлении в Смоленске).
        Гибель президентского самолёта ? событие настолько из ряда вон выходящее, что осознавать его последствия придётся ещё долго; первое и самое очевидное ? взрыв всемирной аэрофобии. Люди привыкли думать, что vip-персоны не подвержены общечеловеческим рискам; после смерти президента Кеннеди рядовой американец панически боялся заговора спецслужб, хотя прежде эта форма паранойи как-то его не затрагивала. Да что там ? после смерти Сталина главным страхом миллионов советских людей стала гипертония, от которой он в конце концов умер: если она с ним справилась ? можно себе представить, что будет с нами!
        Вышло так, что история с Кудлем коснулась меня самым непосредственным образом: я должен был лететь в Лондон и представлять там книжку, а сын накануне улетел с классом в Париж на недельную экскурсию. Отмену лондонской поездки я перенёс радостно, поскольку представлять роман самому ? далеко не лучший вариант. Добро бы я был прелестной женщиной лет тридцати с образцовым английским, однако английский у меня хоть и хороший, но, как выражается жена, безнадёжно спецшкольный. Прелестность, прямо скажем, на любителя, и хоть я не чувствую себя на сорок два, но выгляжу именно на них. В результате книгу представляла переводчица ? как раз прелестная женщина с родным лондонским английским,? и продала её куда лучше, чем это удалось бы мне; даже и в рецензиях, явно не без её влияния, появились замечания, что книга довольно elegant, а мне светило бы в лучшем случае elephant, так что нет худа без добра. Правда, сорвалась выпивка с любимым шотландским романистом Чарльзом Маклином, но Маклин из Эдинбурга никуда не денется, а на эдинбургскую книжную ярмарку я уж как-нибудь выберусь, если Кудль не разбудит Катлу,
соседний вулкан вдвое мощнее.
        С сыном оказалось сложнее, поскольку их рейс в Москву сначала отложили, потом отменили, потом обещали компенсировать затраты, потом отказались, а потом выяснилось, что из гостиницы их попросят в понедельник, а виза закончится во вторник. Турфирма металась, не в силах ничего предложить. Хозяевам трёхзвездочной гостиницы ? любители дешёвых туров знают, как выглядят эти парижские заведения со стоячей душевой кабинкой, отстающими обоями и картонными стенами,? можно было только посочувствовать: не разоряться же им окончательно, давая приют трём десяткам российских школьников. Денег у этих школьников тоже нет, им с собой много не давали, школа у нас не генеральская и достаток не олигархический. Было с собой у каждого двести евро, а то и меньше. Всё это ушло на еду и сувениры.
        Родители в Москве связались с турфирмой, скинулись на междугородный автобус, и к вечеру вторника (слава Богу, гостиница разрешила хоть переночевать) этот автобус их повёз через Германию и Польшу в экс-советскую Ригу. Там их пересадили на поезд, и на шесть дней позже, чем полагалось, дети триумфально вернулись по домам, проехав всю Европу и обогатившись массой впечатлений. Правда, есть в последние сутки им было уже категорически нечего. Сын, например, потерял четыре кило ? он и так-то худой, уродившийся в жену, а не в меня. Но рассказов ему хватит на месяц ? особенно впечатлили его немецкие соборы и ночной проезд через польские еловые леса.
        Вулканолог Штейнберг в «Новой газете» справедливо заметил, что извержение Кудля ? не крушение судеб, а корректировка планов (допускаю, что были люди, которым действительно необходимо было, что называется, по жизненным показаниям срочно оказаться на другом конце Европы, но для таких случаев было несколько спецрейсов, да и частные самолёты летали, так что самые многомиллиардные сделки не сорвались). Думаю, что остановка была вызвана не столько реальным риском ? большинство авиакомпаний запустили самолёты без пассажиров, и никаких повреждений им этот пепел не нанёс,? сколько подсознательным пониманием: человечество как-то очень уж сильно разогналось, и ему нужна пауза. Не столько для безопасности, сколько для осмысления. Это был скромный эксперимент: сможем ли мы жить на прежних скоростях?
        Есть у меня нехорошее предчувствие, что скоро нечто глобальное произойдёт с Интернетом, а то привыкли, черти, отправлять письмо за десять секунд, гонять через океаны многотомные романы и секретные протоколы, мир стал открыт до неприличия, сегодня плюнешь в Европе на тротуар ? завтра вся Америка об этом говорит… Есть ощущение тупика технократической цивилизации, её несоответствия реальному уровню человечества: интеллектуальному, нравственному, физическому…
        В последнее время мы откатываемся назад по многим направлениям, и этот факт меня не только радует, но и пугает. Прежнее человечество следовало девизу «Быстрее, выше, сильнее». И, разумеется, «Больше». Тупик этой фаустовской цивилизации осознаётся давно, он замаячил не вчера ? Гарри Каспаров вполне прав, утверждая, что кризис в Америке начался не в начале двухтысячных, когда затрещала сначала Силиконовая долина, а потом ипотека; нет, он произошёл в начале девяностых, когда при Буше-старшем были резко сокращены финансирования на космос. В России, кстати, происходило то же самое: в процессе десоветизации мы и науку почти уничтожили, докатившись до пещерных суеверий и религиозных мифов в самой архаичной редакции.
        Человечество не выдерживает взятого темпа. Ещё двадцать лет назад какой-то вулкан никого бы не остановил ? да и право сверхдержав вмешиваться в дела третьего мира никем не оспаривалось, и адронный коллайдер никого бы не испугал… Сегодня запуск коллайдера вызывает панический ужас и ни на чём не основанные разговоры о чёрных дырах, которые там образуются и постепенно засосут всех. Интеллектуалы всего мира (прежде всего американские и европейские левые) наотрез отказывают своим странам в праве нести цивилизацию Ираку и контролировать Иран. Фильм «Аватар» с его протестом против бездушной технократии и апологией синехвостой природности становится мировым кинохитом, и не только благодаря качественному 3D ? ишь, чем удивили! ? а в первую очередь благодаря руссоистскому пафосу: назад, к естественному человеку, к единению с флорой, прочь от всякого рода бурь в пустыне! Житель современного Запада не так торопится по делам, чтобы проигнорировать хотя бы и самый ничтожный риск вроде пылевого облака: он лучше на автобусе доедет, в поезд втиснется или дома посидит.
        Радуюсь я всему этому? Не очень. Как все советские дети, я привык не то чтобы верить в технократию, но уважать прогресс. Для нас аксиома не только то, что свобода лучше несвободы, но и то, что будущее лучше прошлого, или, по крайней мере, так должно быть. Вера в светлое будущее нам присуща, несмотря на все антиутопии ? да, собственно, в том и отличие российской антиутопии, что в душе автор не верит в такое развитие событий, он протестует, предупреждает, но мириться с собственным прогнозом отказывается.
        Умберто Эко в «Вечном фашизме» положил конец спекуляциям на тему тождества коммунистов и фашистов: фашисты обращены к архаике, коммунисты ? к модерну. Первый признак фашизации общества ? опора на старые ценности: вот как было хорошо, когда не было гадкой промышленности и развратных городов, когда вода была ключевая, нравы ? простые и суровые, культуры минимум, запретов максимум… В этом ? фашистская, хотя и тщательно скрываемая природа почвенничества, в этом залог его глубокой антикультурности. И наиболее радикальные экологи-гринписовцы с их нетерпимостью и враждебностью к прогрессу, увы, ходят по той же опасной тропке. И те, кто жаждет уйти от сверхскоростей и вернуться в мир патриархальный, медленный, с его минимальными рисками и максимальными предосторожностями, не сберегает, а предаёт свою человеческую сущность.
        В рассказе Роберта Шекли «Специалист» человек был назван Ускорителем: некая сверхцивилизация строила корабль, где представители разных миров играли роли деталей двигателя. Одна ленивая планета поставляла Тормозов, другая ? с телепатическим общением ? готовила Передатчиков, были и Стенки, и Аккумулятор, и Мыслитель… Но Ускорителя нашли на Земле. Я на конгрессе фантастов в Питере спросил Шекли, почему именно это он считает главной функцией человека. «Неугомонный дух! ? воскликнул он. ? Ускоряющий историю, пожирающий пространство, ничем не насытимый!» Кстати, любимым писателем Шекли-подростка был Ницше ? «Тот, кто не читал Ницше в отрочестве, почти наверняка остановится в развитии. А когда его ещё читать-то? В зрелости уже смешно».
        Боюсь, что сегодняшний человек уже не ускоритель, а тормоз, в лучшем случае страховочный пояс. Боюсь, он утратил стимул осваивать пространство, распространять собственные убеждения, бороться за них, противостоять самоуверенному злу, уничтожать суеверия, рисковать собой ради гордого сознания победы. Боюсь, он остановился.
        Вот на какие мысли наводит меня Кудль, которому лично я только благодарен ? за эту счастливо выкроенную неделю, посвящённую несостоявшейся поездке в Британию, я дописал наконец новую книжку. Она как раз о том, что бывает, когда под маской чистоты и безопасности в гости заявляются простота и дикость.

№ 17, апрель 2010 года

        Не местный

30 лет назад ушёл из жизни Владимир Высоцкий. 
        Что делал бы Высоцкий в 2010 году? А Пушкин в 1856? А Лермонтов в 1881? А Есенин в
1930? Большой художник ? чтоб уж не бросаться словом «гений» ? знает, когда умереть, чтобы не пришлось доживать в чуждой среде. А для нелюбителей мистики, поклонников точного знания, сформулируем иначе: эпоха кончается, когда вымирают её символы. Советский проект, пожалуй, простоял бы подольше, кабы не сожрал всех, кто составлял его единственное оправдание. Он был во многих отношениях уродлив и бесчеловечен, но создал странную теплицу, в которой процвела великая культура. А потом эта же самая теплица, где давно не хватало воздуха, передушила всех, кто в ней вырос. Некоторые, правда, успели сбежать, но, за редчайшими исключениями, лучшее своё написали дома. И когда этот мир опустел ? он попросту рухнул, потому что больше беречь его было не для чего.
        Смерть Высоцкого, случившаяся ровно 30 лет назад, 25 июля 1980 года, обозначила конец советской эпохи ? за целую пятилетку до «судьбоносного» 1985 года. Многие вспоминают именно рубеж восьмидесятого ? веху, в которой всё сошлось: Афганистан, Олимпиада ? последние судороги империи, потуги на величие; и среди всего этого единственное великое событие ? смерть всенародного кумира, провожать которого вышла на улицы настоящая Россия. Это был её последний парад ? нет, самый последний случился у стен Белого дома в 1991 году; с тех пор пошли расколы, деклассирование, исчезновение советского среднего класса как понятия. Но истинный финал пришёлся на первую половину восьмидесятых. Почти сразу после Высоцкого рухнула Таганка, уехали Любимов и Андрей Тарковский, умер Трифонов, умер Эфрос, загнанный той же системой в ловушку, а дальше система уже знай себе коллапсировала ? генсек за генсеком падали, как кегли.
        Поэтому бессмысленно спрашивать, что было бы сейчас с Высоцким. Что было бы с мамонтами после ледникового периода? Немыслимы они в новых обстоятельствах, мир их вытеснил. Вопрос, впрочем, некорректен ещё и потому, что само присутствие Высоцкого ? и других людей его поколения ? могло остановить коллапс системы или по крайней мере скорректировать его сценарий.
        Лично я думаю, что последний поворот был пройден Советским Союзом в 1962 году, когда Хрущёв, цепляясь за власть, решительно отказался от реформ, расстрелял новочеркасскую мирную демонстрацию и поссорился с интеллигенцией. Может, в шестьдесят втором году у власти были ещё рычаги, чтобы реально изменить положение сверху. Шестьдесят восьмой в этом смысле уже мало что решал. Но в семьдесят третьем запахло разрядкой и конвергенцией и в мирный переход к половинчатому, но всё-таки легальному капитализму поверил даже Сахаров. В конце семидесятых на доске стояла чрезвычайно сложная комбинация, всё могло развиваться по китайскому сценарию, а могло ? по более жёсткому и всё-таки не ведущему к распаду СССР; почти вслух обсуждались варианты либерализации ? казалось, что достаточно «сказать правду», легализовать Высоцкого, напечатать Солженицына…
        Но как раз в 1979-1980 годах система в очередной раз упустила шанс ? на этот раз уж точно последний ? переформатироваться мирным путём. Отказ от конвергенции, новый виток конфронтации, Афган, Андропов, южнокорейский лайнер… короче, в 1980 году тут уже не было никакого сценария, кроме распада, разрыва по всем швам, и жертвой этого последнего советского заморозка стал Высоцкий. Не один ? в жутковатое и призрачное пятилетие 1980-1985 уезжали, спивались и кончали с собой все, ради кого стоило терпеть Советский Союз. Все уже всё понимали. Фарисейство становилось неприличным, нестерпимым, но, как показала перестройка,? назвать всё вслух значило уже не спасти, но погубить. Есть болезни, при которых правдотерапия выручит, а есть такие состояния, когда больной уже слишком слаб и может слушать только Аллу Пугачёву.
        Не думаю, что Высоцкий умер от естественных причин. Его последние годы прошли в бессмысленных попытках пробить лёд, он жёг свечу с двух сторон, стратегия его была откровенно самоубийственна. Елена Иваницкая в одной из лучших статей о Высоцком ?
«Первый ученик», имея в виду ученичество Высоцкого у советской романтической традиции,? сказала жёстко и честно: чувствуя недостаток дарования для полноценного следования высшим образцам, Высоцкий добирал энергетику за счёт биографии, так что его авторский миф строился на самоуничтожении. Спасать его было бессмысленно. От самоубийства такая стратегия отличается только тем, что рассчитана на годы.
        Впрочем, попробуем вообразить невообразимое и допустим, что в этом случае саморазрушение оказалось не фатально. Каковы были варианты? Думаю, что Высоцкий повторил бы путь большинства шестидесятников: эйфория ? разочарование ? поиски индивидуального совершенства. Пока большинство наиболее знаменитых ровесников Высоцкого шествуют именно этим путём, если только не впадают в маразм на почве алкоголизма или самообожания.
        Есть версия ? её разделяет подавляющее большинство исследователей,? что Высоцкий не ограничился бы песнями,
        театром и актёрскими работами в кино. Он мечтал о режиссуре, имел для неё все данные. Почему этот вариант кажется мне не слишком реальным? Потому что никаких данных о режиссёрских попытках Высоцкого у нас нет, хотя большинству поклонников очень хотелось бы видеть кумира в одном ряду с Тарковским или как минимум с Говорухиным. Отсюда легенда о том, что на съёмках «Места встречи» Высоцкий отстранял Говорухина и сам начинал командовать оператором.
        В действительности Говорухин один раз вынужден был уехать со съёмок, и без него сняли пару не самых выразительных сцен, но никаких режиссёрских попыток Высоцкого в картине нет, как бы ни старались фанаты представить его истинным и единственным виновником успеха. Говорухин любил Высоцкого, как мало кто в киносообществе, и вряд ли утаил бы от публики его режиссёрские подвиги. Сам Высоцкий собирался в
1981 году запуститься с «Зелёным фургоном» ? экранизацией детективной повести Козачинского про одесский угрозыск; он уже поучаствовал в записи пластинки по мотивам этой вещи, написал для неё две песенки,? и вещь действительно славная, но предположить, что её экранизация стала бы художественным прорывом, воля ваша, никак невозможно. (Кстати, в советском кино их было две, и ни одна не может считаться событием.) Пусть даже Высоцкий сделал бы крепкую жанровую картину, боюсь, она оказалась бы клоном «Опасных гастролей» или «Места встречи».
        Вообще, в позднесоветские годы многие актёры пробовали себя в режиссуре, устав от рабства и плохого материала, надеясь полнее реализоваться, но что-то я не помню крупных удач, кроме, может быть, фильма «Нас венчали не в церкви» Бориса Токарева. Случаев, когда режиссёр хорошо сыграл,? масса; случаев, когда актёр хорошо поставил,? почти не помню. Например, опыт другого таганского артиста, Ивана Дыховичного, царство ему небесное, не вдохновляет: умный человек и сильный артист, он сделал один по-настоящему удачный фильм ? «Чёрный монах» ? по сценарию профессионального режиссёра Сергея Соловьёва.
        Гораздо перспективней уход артиста в литературу ? помимо Высоцкого, тут и Смехов, и Филатов, и Демидова, и Золотухин (тоже Таганка), и Василий Ливанов (с менее бесспорным результатом), и Коренева, и Качан, и, кстати, Галич, если уж вспоминать бардов (он начинал как актёр в студии Плучека и Арбузова). Есть интересная теория Новеллы Матвеевой о том, что барду с годами легче всего переквалифицироваться в драматурга ? ибо большинство бардовских песен ролевые, драматизированные (исключение составляет Окуджава, почти всегда писавший от своего лица и даже пиратский «Портленд» умудрившийся сделать личным высказыванием). Высоцкий-драматург, а может, сценарист ? вполне вероятный сценарий, а Высоцкий-прозаик успел даже начать «Роман о девочках», хотя там слишком много любования протагонистом. Проза Высоцкого ? яркая, неожиданно абсурдистская, с отличными диалогами ? могла стать открытием восьмидесятых, и Владимир Новиков, автор первой научной биографии нашего героя, предполагает для него именно такой путь, с возвращением к песням в начале восьмидесятых, когда среда опять загустевает и отчётливо пахнет
совком.
        Третий вариант ? самый экзотический ? связан с эмиграцией: в семидесятые он пообещал: «Не надейтесь ? я не уеду», но вполне мог сбежать из рушащегося советского мира потом, не в восьмидесятые, так в нулевые. И это было бы оправданно ? рыба не обязана оставаться в пересыхающей реке. В пользу этого варианта ? неуклонный рост славы Высоцкого за границей, культовость его песен и киноработ во времена, когда в России стремительная деградация аудитории оттеснила его в ряд классиков, которых уважают, но не знают. Многие ли сегодня процитируют хоть одну его песню?
        Возможно, сегодня он в самом деле предпочёл бы жить и гастролировать во Франции или Штатах. Высоцкий давно маялся в застойной России, писал о чувстве постоянной нехватки воздуха, достиг своего потолка и мечтал пробить его ? а возможностей для такого прорыва за границей было достаточно. Он мечтал о новом этапе, а с этим, что греха таить, в России 1980 года были проблемы: чтобы прорваться куда-то в одиночку из такой вязкой среды, нужен был бэкграунд, которого у Высоцкого не было (да и у кого был? Сомневаюсь, что последние киноработы Тарковского были прорывом в новое измерение, хотя в «Жертвоприношении» чем-то таким веет). Нужна была резкая смена образа жизни. Думаю, что эмиграция могла дать такой толчок, хотя могла и погубить ? тут не угадаешь.
        Однако при всех этих превосходных вариантах не будем забывать и ещё об одной возможности, не столь радужной. Высоцкий сегодня мог бы ? не знаем мы, что ли, таких случаев?? стать заложником былой славы, гостем парадных концертов или частных рублёвских тусовок. Но в это я, пожалуй, верю с трудом, как и в участие его, допустим, в концерте ко дню милиции году этак в 2005-м…
        А вот что в девяностые он оказался бы в патриотическом или по крайней мере в антилиберальном стане ? это для меня практически несомненно, потому что русский либерализм, присвоивший это название без всякого права на него, обесценивал всё то, чем Высоцкий жил: искусство, слово, независимость, правду, нонконформизм. Ни секунды не сомневаюсь, что Шукшин и Тарковский были бы скорее с почвенниками, хотя впоследствии жестоко разочаровались бы в них. Почти уверен, что Трифонов не был бы либералом ? не стал же им Искандер, истово пытающийся примирить идею Родины и личной свободы в своей апологии Дома. Не сомневаюсь, что Абрамов в либералах и почвенниках побывал бы и не задержался бы ? как Астафьев, умерший не только от болезни, но и от разочарования.
        Думаю, что Высоцкого можно представить среди защитников Белого дома не только в
1991, но, страшно сказать, и в 1993 году ? эволюция другого таганского артиста, Николая Губенко, в этом смысле весьма показательна. Наконец, почти уверен, что Высоцкий был бы убеждённым противником Ельцина. А потом явился бы Путин, и, поскольку в русской истории (как в любом деградирующем обществе) плохое побеждается только худшим, с годами Высоцкий пересмотрел бы своё отношение к
«проклятым девяностым». Страшно представить его в нулевые разочарованным, запутавшимся, призывающим чуму на всех и вся ? и понимающим наконец, что так называемый «советский проект» был для России с её исходными данными далеко не худшим вариантом. Ведь «советское» снимало или по крайней мере отодвигало те вечные и неразрешимые русские противоречия, те противопоставления взаимообусловленных вещей, те самоистребительные местные матрицы, которые рано или поздно губят всякого местного деятеля, а всякого мыслителя сводят с ума.
        Высоцкий, дающий ностальгическую серию концертов под эгидой «Радио-шансон» или с нежностью пересказывающий анекдоты о тупости цензуры,? вот действительно горькое зрелище! Почему я это допускаю? Потому что Высоцкий был зависим от публики, от народного обожания, и это было для него естественно ? и как для артиста, и как для барда; вот Окуджава всегда был внутренне одинок и трагичен, и для него изоляция на грани травли в девяностые оказалась, страшно сказать, естественна. А Высоцкий не привык ссориться со своей аудиторией, и потому в какой-то момент мог за ней пойти. Она в то время деградировала. В семидесятые желание нравиться интеллигенции, над которым столько издевался Галич («Я гражданские скорби сервирую к столу», могло тем не менее приводить к замечательным художественным результатам и героическому поведению: оно возвышало. А в девяностые и нулевые желание следовать запросам деградирующей аудитории могло привести бог знает к чему ? мало ли мы знаем провальных сериальных ролей в исполнении великих артистов, мало ли читали подделок под масскульт в исполнении больших писателей? Я не говорю, что
это было бы неизбежно; говорю только, что не исключено.
        Единственной преградой на пути такого превращения мог стать вкус ? это вообще последнее, что отказывает, это глубже таланта и убеждений, бескомпромиссней совести. Вкус у Высоцкого был. И потому он скорей замолчал бы или опять-таки уехал, нежели впал в ура-патриотизм или попсовость. Пожалуй, он мог бы ? если бы захотел ? помочь нам всем понять советское, осмыслить его феноменологически, без идейных крайностей; но кто бы стал его слушать ? вот вопрос.
        Впрочем, это всё остаётся интеллектуальными спекуляциями. Проживи Высоцкий ещё хоть года два ? другими были бы мы все и другой была бы история России. Как знать, может быть, именно его присутствие удержало бы советский мир от распада и перевело его в иной регистр, но для этого он должен был совершить огромный метафизический рывок. Были ли для него силы у Высоцкого в начале восьмидесятых? Судя по тому, что новых песен почти не появлялось,? вряд ли. Впрочем, это мог быть и разбег перед прыжком, пауза перед прорывом, ночь перед рассветом.
        Несомненно одно: Высоцкий сегодня для нас ? не местный, не здешний. Он выглядит титаном, а в России всё измельчало до небывалой второсортности. Фигуру такого масштаба в нашем времени не представишь: была бы фигура ? другим было бы и время. Если б кто-нибудь сумел внятно объяснить советской власти самоубийственность её мероприятий по охране собственной безопасности ? глядишь, она могла бы мирно превратиться во что-нибудь человекообразное. Но с тем, что осталось у страны к
1985 году, перестраиваться ? в чистом виде попытка с негодными средствами, и результаты этой попытки мы расхлёбываем не первый год. Может, это и имел в виду Окуджава, сочиняя возмутившие Галича гениальные стихи «Берегите нас, поэтов»…

№ 28, июль 2010 года

        Циклон по имени Россия 

        Поводом для этих заметок стал недавний разговор с Фазилем Искандером, которого я имел счастье повидать на его переделкинской даче в разгар жары. Искандер, как и положено абхазцу, переносил её легче прочих, не утрачивая ни важности речей, ни остроты ума. 
        В разговоре я его спросил, понятна ли ему теперь загадочная страсть москвичей к прогнозам погоды, описанная им в знаменитом рассказе «Начало». Я его даже процитирую. «Единственная особенность москвичей, которая до сих пор осталась мной неразгаданной,? это их постоянный, таинственный интерес к погоде. Бывало, сидишь у знакомых за чаем, слушаешь уютные московские разговоры, тикают стенные часы, лопочет репродуктор, но его никто не слушает, хотя почему-то и не выключают.
        ? Тише!? встряхивается вдруг кто-нибудь и подымает голову к репродуктору.? Погоду передают.
        По-моему, тут есть какая-то тайна».
        ? Это и тогда не было тайной,? пожал плечами Искандер.? Это была единственная новость, которую передавали в тех новостях. По-моему, об этом сказано прямо. Вообще, о погоде говорят тогда, когда говорить больше не о чем, когда уходят серьёзные темы, когда люди теряют сюжет и смысл существования… и надеюсь, мы с вами эту тему минуем.
        После чего мы перешли к вещам куда более серьёзным ? например Кавказу.
        Но Искандер навёл меня на мысль скорее мрачную, не имеющую отношения к его давнему весёлому сочинению.
        В самом деле, в сегодняшней России именно погода ? с её недавней катастрофической жарой и сменившими её ураганами ? становится главной темой для обсуждения, но виновата в этом не катастрофическая жара, а полное отсутствие прочей повестки дня. Она частью запрещена, частью скомпрометирована и заболтана, а частью недоступна населению в силу всё более заметной интеллектуальной деградации. В результате люди хотят поговорить о совершенно других вещах ? например о том, что деревня является архаичной и весьма опасной формой хозяйствования, что недавний закон о лесах был несовершенен, что в России отсутствует вертикальная управляемость, которой мы столько гордились, и наблюдается дефицит самых необходимых кадров. Но говорят исключительно о том, что торфяники горят и на улице очень жарко. Столь же болезненный интерес к погоде наблюдался, отчётливо помню это, в 1972 году, когда все тоже ощущали подспудное неблагополучие, но в силу разных обстоятельств не могли говорить о нём прямо.
        Как раз в разгар московской жары, чувствуя себя дезертиром, я отправился во Францию, часть которой затопило, но это было далеко не главным сюжетом новостей, которые там по старой привычке всё ещё состоят из политики.
        ? А у нас, знаете,? сказала замечательная русская француженка,? три года назад две недели кряду было 41. И даже местами 42. Так что ничего ужасного у вас там, по-моему, не происходит ? по крайней мере, в смысле температуры. Вы лучше расскажите про…
        И она назвала несколько московских фамилий, хорошо известных на Западе в связи с тамошним непреходящим интересом к делам нашей оппозиции. Если бы нашу оппозицию так же хорошо знали в России, как на Западе, «другая была бы история России», как говаривал Александр Исаевич.
        Я, конечно, всё понимаю ? и про пожары, и про жертвы, и про задымления, и про отсутствие своевременной медицинской помощи, и даже про переполненные московские морги ? правда, сообщения на эту тему носили характер панический и официально не подтверждались, но что у нас сейчас официально подтверждается? Дожили, верим уже любой ерунде из блогов ? поскольку официальной информации не верит вообще никто.
        Но давайте тогда уж говорить не об аномальной жаре, а о том, что обводнение торфяников из года в год откладывается; что МЧС не хватает мотопомп; что российская сельская местность живёт в семнадцатом веке… Вот что представляет интерес, а не капризы погоды. Но именно эти её капризы и становятся предметом главной паники ? тогда как, ей-Богу, в Волгограде каждое лето под сорок, и это не мешает его жителям работать и даже, вы не поверите, совокупляться. Между тем это не Средняя Азия и даже не Ближний Восток, а вполне себе русское Поволжье.
        У нас случилась забавная, а в сущности, очень грустная вещь. Сегодня мы повторяем
«Природа сошла с ума», глядя на пакистанские наводнения, китайские оползни и восточноевропейские проливные дожди, не говоря уж об антициклоне, два месяца поджаривавшем Центральную Россию. Но подобные аномалии имеют место на протяжении всей мировой истории ? то жарко, то холодно, то комета прилетает. И у людей как-то хватает других забот, кроме как всецело зависеть от погоды. Скажем, в 1917 году тоже было чрезвычайно жаркое лето, но помнится оно нам не только этим.
        То, что во всём мире природные катаклизмы становятся главной темой для разговоров, кроме Америки, где такой темой стала техногенная катастрофа в Мексиканском заливе, доказывает полное отсутствие великих идей, противостояний и планов. Погода, как и смерть,? вещь неизбежная, но зависеть от неё непозволительно. Всё нормально, граждане. Земля вообще не слишком комфортное место. Никто не обещал, что будет сплошной морской климат. Давайте спорить о тех неприятных людях, которые в разгар жары цену за кондиционер взвинчивают вчетверо, а за его ремонт или установку ? впятеро: вот тут действительно есть что обсудить, потому что поведение людей подлежит моральной оценке, а нравы антициклона ? вряд ли.
        Тут возник вот ещё какой нюанс: в России в связи с погодой наконец заработало гражданское общество. Гражданское общество, напоминаю, это не тогда, когда все бегут на площадь митинговать, а тогда, когда есть самоорганизация и горизонтальная солидарность. Рискну заметить, что в России эта горизонтальная солидарность всегда была важней вертикальной мобильности, она у нас как-то лучше отлажена ? ни одно распоряжение верхов не доходит до низов в неискажённом виде, зато взаимопомощь работает на ура. И вот, представьте себе, в связи с пожарами появилось сразу несколько самодеятельных организаций, которые развозят добровольцев по наиболее горячим точкам, закупают упомянутые мотопомпы, возят погорельцам еду и одежду… Обнаружилась феноменальная вещь: одна блогодевушка так прямо и призналась в открытую, что эти пожары были для неё самым счастливым временем за последние лет десять, сколь бы кощунственно это ни звучало.
        И многие готовы эту жару благодарить ? в том числе одна коллега-журналистка, активно занимавшаяся сбором и рассылкой помощи. Говорю это не для того, чтобы её распиарить, а для того, чтобы процитировать: «В первый раз за последнее время чувствую, что делаю действительно важное дело».
        От прочих действительно важных дел мы оттеснены, такая страна, ничего не поделаешь. Приходится ждать катастрофы вроде войны или пожаров, чтобы люди, умеющие делать дело, вышли на передний край и на первый план. Чтобы им позволили спасти страну, которая в обычное время от них отделена.
        О причинах такого отделения можно спорить: допустим, у меня есть теория, что Россия должна оставаться неизменной, поскольку играет в мире роль улавливающего тупика. Если кто ездил по горным дорогам, знает, что это такое. Это такой аппендикс главной дороги, в нашем случае ? мировой истории, в котором вязнет машина, слетевшая с трассы. В России действительно вязнет всё ? Чингисхан, фашизм, коммунизм. Она предназначена для того, чтобы в ней, как в вечном, бурливом и цветущесложном болоте, застревали любые убийственные тенденции, захватчики и всемирные прожекты. Мир ? целая система, ему всё зачем-нибудь нужно, и если где-то прогресс изо всех сил разгоняется, где-то он должен и тормозиться. Жить в такой стране не очень радостно, но интересно.
        Преимуществ у такой жизни ? море, начиная от предсказуемости всего и кончая обилием щелей, куда можно забиться; а недостаток, пожалуй, один, но очень существенный. При такой организации жизни человека всеми силами будут отгонять от дела, которое он умеет делать. Профессиональной реализации ему придётся добиваться так же, как Иаков добивался Рахили: сначала семь лет делать не своё, и только потом, может, разрешат иногда, понемногу, очень плохо осуществлять предназначение.
        Мы сегодня, да, собственно, и всегда,? страна людей, которым, по справедливому замечанию Лидии Гинзбург, платят за то, чтобы мы не работали, или, точнее, чтобы занимались нелюбимым: это примерно как у Оруэлла в «1984», где самым страшным грехом считались совокупления с нравящейся женщиной. Если у человека есть любовь ? он уже выполз из-под тотального контроля, завелась у него какаято своя жизнь, пристрастия, появились абсолютные ценности… А этого нельзя! Это конец рабства!
        Если все начнут любить тех, кто им подходит, и профессионально заниматься тем, к чему лежит душа, страна примется бурно развиваться и выскочит из болотного состояния. Больше того, у профессионала есть рабочая совесть, есть принципы, и нравственность человека вообще во многом определяется тем, как он работает, а не тем, сколько кушает и с кем спит. Тунеядец ? идеальный раб: ему всё равно, от какой работы бегать и на каком фронте сачковать. Если у всех в России заведётся профессия и соответственно совесть, требовательное и серьёзное отношение к себе, сразу станет гораздо меньше лжи. И к выборам будет другое отношение. И мера ответственности за свою судьбу тоже изменится. Поэтому нам ни в коем случае нельзя позволять профессионализацию: у нас должна быть страна людей, никому не приносящих пользы. Только на этом условии можно оставаться болотом. Благо нефти хватает.
        Вспомните: главной задачей всякой власти тут всегда было ? отлучить от ремесла: режиссёр чтоб не смел снимать кино, актёр ? играть кого хочет… Это касалось и самого обыденного, рутинного производства: все ведь знают, с какими проблемами сталкивался любой рационализатор, умный организатор, любой, кто научился извлекать из работы не только прибыль, но и удовольствие. Передовиками назначали тех, кто годился для витрины. И большинство этих назначенных передовиков никакими суперрекордсменами не были. Андре Жид разоблачил Стаханова, написав, что во Франции любой шахтёр делает такую норму, не особенно напрягаясь,? и его тут пятьдесят лет не печатали! А во время репрессий в первую голову истребляли тех, кто умел и любил делать своё дело; и в девяностые с производством расправлялись по тому же принципу.
        И вот, товарищи, настала жара, и стало можно в этих экстремальных обстоятельствах реализоваться. Те, кто умеет бороться с огнём, стали с ним бороться. Те, кто умеет собирать и распределять помощь, с утра до ночи сортируют посылки. Добровольцы-врачи и добровольцы-строители отправились по сгоревшим населённым пунктам. У них появилась точка приложения энергии и знаний, а куда им было деваться в стране, которая ничего не делает? Наконец, у всех образовался смысл жизни, возникающий у нас, увы, лишь тогда, когда что-нибудь горит. Жара, как война, всем подарила ощущение тайной связи, нужности, той толстовской «скрытой теплоты патриотизма», которая в обычной нашей жизни не видна, но в жару тлеет, как торфяник.
        Жара в России стала не просто и не столько природной катастрофой, катастрофы, слава Богу, нет. Она стала поводом в очередной раз ощутить себя людьми. Именно поэтому она ? главная тема, главное, а может, и единственное событие года. Это и хорошо, и очень грустно.
        Впрочем, нельзя не сказать ещё об одном аспекте погоды. Погода стала, так сказать, крайней: люди ругают её, потому что всё остальное ругать нельзя. Нет, дело не в запретах, не в строжайшей цензуре на электронных СМИ, а в том, что у нас ведь, по сути дела, всё ? погода. В том смысле, что практически всё неисправимо. Пробки. Воровство. Отсутствие выборов. Хамство на всех уровнях. Чудовищное образование. Враньё. И так далее, со всеми остановками. Но, когда мы ругаем эти вещи, мы плюём против ветра. Потому что все эти претензии ? в огромной степени к самим себе. В том числе и претензии к власти ? потому что эту власть мы терпим, потому что нам она удобна, потому что нам комфортно существовать в ситуации социальной безответственности. Ведь это все «они». А общество как бы и ни при чём.
        Погода ? единственное, что мы можем ругать без риска обернуть эту ругань против себя. В этих разговорах выходит не только скрытый жар патриотизма, но и тайный, язвящий жар накопившегося социального напряжения, рискну даже сказать ? социальной ненависти. Мы ругаем погоду, имея в виду дуумвират, идеологов и пропагандистов так называемой суверенной демократии; и жирные нулевые, и начинающиеся кризисные десятые. Но сказать вслух «это всё мы» ? могут далеко не все.
        И потому мы говорим о погоде. Это, впрочем, старый русский рецепт. Именно так ? «О погоде» ? назывался самый язвительный и мучительный цикл лирики Некрасова. Потому что наша погода на самом деле называется «Россия», и этот циклон не уйдёт никуда и никогда.

№ 33, 3-9 сентября 2010 года

        Столыпин: реформатор, не гнушавшийся кнута

18 сентября Россия отмечает 99-ю годовщину со дня смерти премьера Петра Столыпина, погибшего в результате покушения. Всего этих покушений было несколько десятков. Наиболее известен взрыв на Аптекарском острове, искале чивший дочь Столыпина и лишь чудом пощадивший его; организаторы теракта были выявлены, приговорены к повешению, казнь заменили каторгой.
        Смертельно ранить 15 сентября российского премьера удалось лишь Дмитрию (Мордке) Богрову, пронёсшему пистолет на представление оперы «Сказка о царе Салтане» в киевский оперный театр. Столыпин вместе с августейшей фамилией прибыл в Киев на церемонию открытия памятника Александру II по случаю 50-летия отмены крепостного права. Роковая тень Александра, убитого террористами в 1881 году, пала таким образом и на него. Кто и почему пустил Богрова в театр, какова была истинная мера вины подполковника киевской охранки Кулябко, действительно ли заговор против Столыпина был делом рук убийцы-одиночки, или руку Богрова, романно выражаясь, направлял ктото из российских верхов - мы, вероятно, никогда не узнаем, как никогда не разберёмся в истинных пружинах убийства Джона Ф. Кеннеди. У двух этих
«преступлений века» много общего - в обоих случаях версия одинокого террориста выглядит недостоверной, враги жертвы крайне многочисленны, нити заговора гипотетически тянутся на самый верх, а главное - о Столыпине и Кеннеди, погибших в расцвете сил и на вершине карьеры, продолжают много спорить.
        Оценки Столыпина в русской историографии полярны - от «душителя» до просветителя и реформатора; не всякий политический деятель, даже после пафосной посмертной канонизации, может похвастаться таким интересом к своей персоне. Полярность оценок как раз и обусловлена тем, что Столыпин причудливо сочетал в себе и душителя, и реформатора. Терпеть не могу, когда современные публицисты высокомерно выставляют оценки титанам прошлого - тот не сумел, этот недопонял: «Будто в истории орудовала компания троечников»,  - с убийственной иронией замечал учитель Мельников из фильма
«Доживём до понедельника». Однако и автору этих строк, при всём пиетете к знаменитому премьеру, трудно удержаться от досадливого замечания о фатальной ошибке Столыпина, которая и предопределила его судьбу, а в конечном итоге и судьбу страны.
        Смелый реформатор в экономике, в политике он был банальным сторонником закручивания гаек, искренне полагая - этой точки зрения придерживаются тысячи последователей, сторонников сильной руки,  - что развитие России возможно лишь по мобилизационному сценарию, в условиях так называемой жёсткой власти, при многократном усилении государственного давления на частного человека вообще и на оппозицию в частности.
        В некотором смысле Столыпин был провозвестником китайского варианта реформ, при котором базис радикально обновляется, а надстройка неприкосновенна; но Россия не Китай. Столыпину выпало действовать в эпоху, когда исторический шанс на успешную реформу сверху был уже практически упущен, когда царский манифест, воспринятый с восторгом, был дезавуирован, свобода печати вновь урезана, а первая Дума разогнана. Вероятно, манифест от 17 октября 1905 года был последним шансом на пакт между народом и властью, но пакт не состоялся и в условиях монархии состояться не мог. Единственным выходом для Столыпина было бы, при одновременном осуществлении знаменитой и в самом деле превосходно продуманной земельной реформы, ослабить социальное напряжение, заручиться поддержкой широчайших слоёв российской интеллигенции, ещё отнюдь не радикализировавшейся и не отказавшейся от любых форм сотрудничества с властью,  - словом, сделать всё, чтобы Россию не захлестнула новая волна террора.
        Но Пётр Аркадьевич был дворянин, а не интеллигент, и руководствовался не рацеями, а сословными предрассудками, что по-своему и благородно, но очень уж самоубийственно. Он искренне полагал, что реформировать Россию можно только железной рукой, а лучший, если не единственный, способ борьбы с революционной стихией, сводится к террору. При Столыпине число смертных приговоров превысило
5000 в год, а главным орудием казни сделалась виселица. Произошло это потому, что для расстрелов требовались солдаты, а они стрелять в безоружных отказывались, и вообще, по мнению командования, расправы над мирным населением разлагали армию. Тогда и началось то, что в знаменитой статье Короленко названо «Бытовым явлением», то, о чём Толстой написал «Не могу молчать», то, что заставило Андреева написать
«Рассказ о семи повешенных». Россия сделалась мировым лидером по количеству смертных казней, и народную память не обманешь: в ней «столыпин» остался кличкой тюремного вагона, а «столыпинский галстук» - обозначением петли. Первая ассоциация со Столыпиным - эта, а не разрушение крестьянской общины и даже не охватившее всю Россию «переселенчество» - у премьера была светлая идея переселить крестьян из средней России на богатые земли Сибири. Прадед и прабабка моей жены именно таким путём оказались в Новониколаевске, ныне Новосибирске, хотя происходили из Брянска; в отличие от многих переселенцев, они остались в Сибири и не пожалели об этом.
        Столыпин в сущности не был разрушителем общины - он лишь осознал и констатировал сложившуюся ситуацию: помещичье землевладение, в особенности крупное, приходило в упадок, община разлагалась, откупа тормозили развитие крепких крестьянских хозяйств. Уполовинив, а потом и вовсе отменив откупа, Столыпин не провёл собственную радикальную реформу, а лишь довёл до конца начатое в 1861 году. Он справедливо полагал, что главной опорой власти должен стать класс собственников, поскольку только у них есть надёжный якорь, привязывающий к земле, запрещающий возлетать в область опасных утопий. И количество зажиточных крестьянских хозяйств при нём в самом деле стало стремительно расти, но этого было далеко ещё не достаточно для предотвращения великих потрясений, столь нелюбезных столыпинскому сердцу.
        Прославленная фраза, обращённая к оппозиции,  - «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия»,  - содержит contradictio in ajecto, поскольку никакой великой России без великих потрясений получиться не могло. Иногда я спрашиваю себя, как вышло, что Ленин сумел осуществить всё, на что у Романовых и их назначенцев попросту не хватило легитимности: ведь то самое сохранение империи ценою величайшего террора, которое в конце концов получилось у большевиков, было задачей любого сильного государственника в начале века. Но почему-то Ленину и большевикам этот величайший террор простили, а Столыпину - нет. Почему-то на Столыпина были десятки покушений, а на Ленина единицы, и всего одно нанесло ему относительный вред. Почему-то Столыпина миллионы ненавидели, а на Ленина молились, хотя жизнь крестьянства при нём по сравнению со столыпинскими годами никак не улучшилась, а то и ухудшилась. Ответ на этот вопрос как раз и сводится к тому, что Ленин предложил великие потрясения, по которым истосковалась Россия; что он принёс масштабный новый проект - и главное, именно его, несмотря на все ужасы красного
террора, поддержало огромное большинство интеллигенции. Аристократия - нет,
«бывшие» - нет, естественно, но все, кто давал мандельштамовскую «присягу чудную четвёртому сословью», оказались этой присяге верны. И хотя Ленин был вполне искренен, называя интеллигенцию не мозгом, а говном нации,  - цену ей он сознавал отлично, поскольку сам к ней принадлежал и всю жизнь в ней варился. Интеллигенция
        - прекрасный друг и опасный враг. Она отлично умеет внушить то сознание правоты, без которого тут ничего не делается; и сознание это было у Савинкова, а не у Столыпина.
        Именно интеллигенция присвоила себе право независимо от численности именоваться совестью страны, и без её санкции ничего тут не делалось: она изыскивала предлоги даже для террора и в огромном большинстве с ним мирилась. Именно ссоры с интеллигенцией оказывались роковыми для таких российских реформаторов, как Павел I, Хрущёв или Горбачёв. Именно интеллигенция - назовём вещи своими именами - убила Александра II. И если бы Столыпин решил опереться на эту прослойку, заключив пакт именно с ней, итоги его правления да и личная его судьба могли быть совершенно иными. Нельзя сказать, чтобы в 1907 году у Столыпина не было известной свободы маневра: была, и только ему самому обязаны мы тем, что главным орудием внутренней политики сделался пресловутый столыпинский галстук. Уничтожать немногих - Столыпину всё ещё казалось, что это «немного» - ради спасения многих, то есть ради предотвращения революции, было наихудшей тактикой, её-то Горький и называл «тушить огонь соломой». Будь экономическая смелость Столыпина поддержана политической, сумей он убедить царскую семью в необходимости привлечь на свою сторону
интеллигентов, обеспечь он вертикальную мобильность, открыв путь к образованию и трудоустройству широким массам, а не удачливым единицам,  - вся русская революция лишилась бы социальной базы. Но Столыпину, стороннику аристократии и её великой роли в истории, казалось позорным идти на уступки и заискивать. Он верил, что государству нужны не столько инициативные, сколько преданные люди. И это его заблуждение оказалось поистине смертельным. Можно долго спорить о том, кто именно был прямым виновником его гибели, но как не вспомнить горький анекдот о том, что орден Октябрьской революции за номером один следовало бы выписать всё-таки Николаю II.
        У Столыпина было решительно всё, чтобы стать одним из крупнейших государственных деятелей в российской истории: ум, опыт, смелость, несомненная харизма, экономическое чутьё, азарт, воля. Не было, по сути, одного: доверия и уважения к тому народу, чья судьба была ему вручена. А без доверия и уважения никакая революция сверху - упреждающая и отменяющая бессмысленный русский бунт - не приведёт к успеху. Последний исторический шанс России мирно выбраться из многолетнего кризиса был упущен. И обвинить в этом коварных революционеров или мировую закулису, увы, не получится: у Столыпина не было главного - морального преимущества. Он безоговорочно уступил его революционерам, которые немедленно стали святыми в глазах общества.
        Надежда Климова, одна из участниц покушения на Аптекарском острове, 22-летняя эсерка, в ожидании казни, ещё не зная, что вместо повешения её ждёт каторга, написала письмо на волю, и этот потрясающий предсмертный документ имел широкое хождение. Никаких лозунгов там нет, никакой идейной составляющей, по сути, тоже. Девушка просто пишет о том, как исчез страх смерти и возобладало чувство восторга: наконец-то можно не притворяться, не лгать себе, не приспосабливаться к подлости. Теперь она совершенно свободна и по-настоящему счастлива, и, хотя совершенно не верит в бессмертие - ужас исчезновения над её душой не властен. Подлость, позволяющая большинству выжить и приспособиться, отринута и побеждена: нет больше отвращения к себе, этого бича всей думающей России.
        Письмо Климовой попало в газеты. Его переписывали от руки и учили наизусть. Оно, а не столыпинские цитаты стало символом совести и доблести. Моральная правота была за теми, кто покушался на Столыпина, а не за ним и его единомышленниками, которым приходилось бороться на два фронта - против революции и против косной русской власти. Мнение меньшинства, которому Столыпин не придавал значения, оказалось сильней всей государственной машины - и Солженицын, написавший о Столыпине апологетические главы в «Августе Четырнадцатого», описал этот феномен в собственной нобелевской речи: «Одно слово правды весь мир перетянет».
        К сожалению, большинству нынешних последователей Столыпина кажется, что он
«недостаточно решительно давил». И это значит, что выстрел 15 сентября 1911 года ничему не научил Россию. До столетия столыпинской гибели у нас есть ещё год, но то, что не было усвоено за 99 лет, вряд ли будет понято за сотый.

№ 35, 17-23 сентября 2010 года

        Разнотык, но не фикция

        Книжная ярмарка Non-fiction стала одним из главных культурных событий года ? едва ли не главнее осенней книжной ярмарки на ВВЦ. Нет, самые перспективные издательские контракты, самые громкие сенсации и самые знаменитые гости по-прежнему приберегаются до Московской международной книжной выставки-ярмарки, но она сделалась мероприятием скорее коммерческим, тогда как интеллектуалы весь год ждут первой недели декабря. 
        Non-fiction давно перерос своё название: задуманный как смотр научно-популярной, биографической и философской литературы, гуманитарных исследований и маргинальных жанров, он собирает сегодня всех, кому интересна литература, а не тренды, бренды и хэппи-энды. В ЦДХ в эти дни можно увидеть те лица и услышать те разговоры, ради которых, собственно, писатель и садится за стол, почти всегда ? в полной уверенности, что это никому, кроме него, не нужно.
        О том, почему именно выставка-ярмарка интеллектуальной литературы привлекает такое количество столь качественного читателя, можно спорить долго ? важен тут, вероятно, и территориальный фактор ? всё-таки ВВЦ далеко от центра, и климатический ? как ещё тут зимой развлекаться? Но главное, думаю, не в этом, а в том, что российская поголовная, тошнотворная, непобедимая скука и бессмыслица произвела наконец свой главный положительный эффект, а именно воспитала людей, видящих смысл жизни исключительно в культуре.
        Это довольно обычное следствие русских катаклизмов или заморозков: по молодости лет. Особенно если эта молодость совпала с оттепелью или хоть с относительно мягким застоем. Все верят в возможность политических или экономических перемен. Скоро эта вера исчерпывается, и верить начинают в то, чего нельзя отнять: в личный культурный прогресс, в самосовершенствование, в просвещение, наконец.
        Все российские революционные преобразования оказывались ценны только тем, что расширили просвещённый слой, несколько поубавили дикость и безграмотность. Даже советская власть в России до сих пор популярна не за державное величие ? его цену все примерно представляют, и рухнуло оно подозрительно быстро,? а за перевод народа в новое состояние, за массовое просвещение, за отечественную науку и культуру, каковы бы они ни были. С Россией ничего нельзя сделать, если не научить её думать,? а сегодня, когда иллюзорность любых внешних перемен особенно очевидна, это занятие выглядит наиболее перспективным.
        На нынешнем Non-fiction, двенадцатом по счёту, было множество гостей ? в том числе датские детские писатели, французские издатели (они занимали огромный стенд в центре зала) и главный поставщик европейского нуара Жан-Кристоф Гранже. Его мне удалось ненадолго отловить в паузе между очередной презентацией и автограф-сессией, и Гранже справедливо заметил, что мы переживаем последнюю, может быть, схватку Европы со всемирным варварством за право сохранить интеллектуальное влияние в мире. «Христианство несколько ослабило позиции, и мир стал, как никогда, открыт архаическим влияниям ? сектантским, националистическим… Наше дело сегодня доказать, что человек культуры сильней варвара во всех отношениях ? нравственном, интеллектуальном, стратегическом… Избыток толерантности только на пользу варвару: сегодня каждый осознаёт, что, если он сегодня позволит себе поглупеть, завтра его цивилизация может попросту перестать существовать». Именно поэтому Гранже не пишет традиционных детективов, а создаёт, по собственному признанию, страшные сказки с моралью, для умных детей.
        Из отечественных литературных событий наиболее шумным оказалось первое за 17 лет издание большого сборника Александра Введенского. Книга составлена Анной Герасимовой, более известной как Умка,? она прославилась песнями, но начинала как филолог, специалист по обэриутам, и доказала свой статус, собрав отличный том
«Все». Двухтомник избранного, составленный и прокомментированный Михаилом Мейлахом, разошёлся ещё в 1993 году, и с тех пор Владимир Глоцер требовал таких денег за любую публикацию Введенского (якобы в интересах его харьковского пасынка), что обэриутские антологии выходили либо вовсе без него, либо с пустыми страницами. Глоцер умер, а ругать мёртвых ? последнее дело; но боюсь, что его вклад в изучение ОБЭРИУ из-за сомнительного поведения в этой ситуации окажется под сомнением. Не меньшим успехом пользовался мемуарный двухтомник Бориса Чичерина, вышедший в издательстве имени Сабашниковых. В считанные минуты был разобран роман Юрия Домбровского «Рождение мыши», обнаруженный в архивах писателя и подготовленный к печати издательством «Прозаик»: этот роман, который сам Домбровский не считал возможным публиковать по причине чрезвычайной его откровенности и из которого вынул лишь два фрагмента, издав их в начале семидесятых как рассказы,? поразит читателя энергией стиля, сложностью построения и современностью стержневой мысли.
        Почти все обозреватели отметили выпущенный в «Трёх квадратах» сборник материалов
«Россия и Германия: история „особого пути“». Автор этих строк полагает, что особый русский путь всё же существует так же, как австралийский или даже нигерийский, и что границы в сегодняшнем мире размываются лишь внешне, а внутренне-то как раз крепнут, ибо каждая страна идёт всё более индивидуальным путём. Однако трансформация идеи «особого пути» в идею национальной исключительности ? отдельный и весьма показательный сюжет. Вообще поразительно количество умных, взвешенных, точных интерпретаций современной российской действительности в публицистике и социологии ? при полном отсутствии внятного осмысления всех этих прекрасных вещей в литературе: литература существует словно отдельно от действительности, описывая в лучшем случае девяностые, а в худшем воображаемый, фэнтезийный мир.
        О причинах этого разнотыка можно рассуждать долго ? вон у нас и Большую Книгу получило исследование, а не современный роман, а оба награждённых романа имеют отношение к чему угодно, но не к текущему моменту (даже Пелевин на сей раз, кажется, сосредоточен на внутреннем мире писателя, а не на внешних приметах России нулевых). Вероятно, литература ещё просто не выработала инструментария, с помощью которого можно осмыслить стремительно надвинувшийся хаос: нет нового языка, а прежние приёмы, увы, бессильны. Но подозреваю, что литература-то как раз справилась, и с приёмами у неё всё будет в порядке,? просто заинтересовать этой литературой современного издателя практически нереально.
        Те, кто печатает интеллектуальную прозу, исследования, социологические либо исторические трактаты,? не нацелены на прибыль, они существуют на гранты либо ищут иные источники заработка, но целью их остаётся публикация качественного продукта. Издатели же художественной литературы проходят мимо вполне адекватных и даже увлекательных текстов, сочиняемых сегодня в России,? понимая, что переводная халтура принесёт им больше выручки. В результате хорошему российскому писателю с адекватной и точной книгой о нынешней реальности буквально некуда пойти, кроме как… ты угадал, читатель. В Интернет. А на этой свалке заметить жемчужное зерно почти невозможно.
        В результате самой честной, адекватной и серьёзной областью литературы сегодня стал именно non-fiction ? биографии, трактаты, полемические брошюры. И так будет до тех пор, пока издатель массовой литературы ориентирован исключительно на конъюнктуру. Нет ничего дурного в том, чтобы выдвинуть в центр литературного процесса жанры, традиционно считавшиеся «обочинными» или, по крайней мере, трудночитаемыми ? Шкловский считал именно такое движение литературы залогом её нормального развития. Плохо иное ? такая литература, даже если её потребление станет уделом стремительно умнеющего большинства, способна объяснить происходящее, но не подтолкнуть к действию, к переменам, к активной и полной жизни. Это дело литературы художественной. В результате мы получили целое поколение, которое многое знает, всё понимает и почти ничего не хочет.
        Вся надежда на то, что fiction рано или поздно устанет от такого положения дел и докажет себе и окружающим, что высшая форма осмысления реальности ? её художественное преображение. И ярмарки прозы и поэзии перестанут быть ярмарками издательского тщеславия, став хоть немного похожими на зимние праздники интеллекта в ЦДХ.

8 декабря 2010 года

        Похвала витрине

        Человечество разменяло второе десятилетие нового века, и, судя по всему, у России есть шанс в следующем десятилетии привлечь к себе внимание всего мирового сообщества «добрым и вечным»: сразу тремя ярчайшими спортивными событиями планетарного масштаба ? Универсиадой, зимней Олимпиадой и чемпионатом мира по футболу. Кому и с какой целью понадобилось превращать Россию в арену грандиозных спортивных баталий? 
        Споры о том, что принесут России два крупнейших спортивных события ? Зимняя олимпиада-2014 и Мундиаль-2018,? велись весь декабрь. Несмотря на полное равнодушие к спорту и уверенную нелюбовь к его наиболее ретивым фанатам, я склонен думать, что оба эти спортивных праздника нам весьма на пользу, и вот почему.
        Впрочем, прежде чем говорить о плюсах, разберёмся с минусами. Ни для кого не секрет, что Россия затевает Олимпиаду и Мундиаль не ради спорта и даже не ради повышения физической культуры собственного населения, а для своей рекламы в мире. Опыт 1980 года в этом смысле показателен: да, Олимпийская деревня была благополучно заселена, да, дворцы и стадионы использовались по полной программе, но затраты оказались явно непропорциональны результатам. Вдобавок нам сильно подпортил дело Афганистан, американцы и часть их союзников нас бойкотировали, праздник спорта оказался политизирован, не говоря уж о том, что мы-таки сильно перестарались с помпезностью.
        Думаю, одной из причин скорого краха СССР оказалась не только гонка вооружений, не только громко распиаренная Штатами программа СОИ, бывшая на тот момент чистым блефом, о чём наглядно рассказали свежеопубликованные дневники Рейгана; причина была, конечно, в безжалостном истощении бюджета всевозможной показухой, поскольку отбить эти затраты полузакрытая, не любимая туристами страна не могла при всём желании. Олимпиада была в одном ряду с прочими затратными и зачастую бессмысленными мероприятиями вроде Игр доброй воли 1984 года, когда уже мы мстительно бойкотировали Олимпиаду в Лос-Анджелесе.
        Россия сейчас явно не в том состоянии, чтобы триумфально вкладываться в международные спортивные праздники, и нет никаких оснований ожидать, что к 2014 году это её состояние капитально улучшится. Ещё меньше надежд на то, что до 2018 года она вообще досуществует в своём нынешнем полувизантийском виде: за 8 лет наша политическая конструкция может претерпеть непредставимые изменения, и спектр вероятностей огромен ? от националистической диктатуры до просвещённой либеральной демократии. Ни один вариант, впрочем, не сулит нам быстрого процветания. Как бы прозаично ни звучали аргументы насчёт предпочтительного вложения средств в детские больницы или стариковские пенсии, за этими аргументами стоит не просто рационализм, а обычное, вполне понятное сострадание к наиболее уязвимым категориям населения.
        Наверное, было бы и в самом деле гуманней и даже рациональней помочь старикам и детям ? контраргумент здесь только тот, что разворовывание средств идёт у нас одинаковыми темпами, независимо от объекта траты. И детские, и стариковские, и спортивные деньги дойдут до цели в лучшем случае ополовиненными.
        Есть второй, не менее серьёзный мотив для отказа от Олимпиады и Мундиаля: нам нечем сейчас особенно гордиться, а всяческие спортивные триумфы и стадионные празднества здорово поднимают нашу самооценку. Россия и так все нулевые годы захлёбывалась от национальной гордости, подпитываемой исключительно ростом цен на нефть и газ,? может быть, сегодня ей в самом деле лучше бы поменьше гордиться и побольше думать. Но на это опять-таки легко возразить ? спортивные достижения как раз принадлежат к числу немногих наших бесспорных плюсов, особенно если речь идёт о движении паралимпийцев, которые словно дополнительно заряжаются здоровой спортивной злостью вследствие совершенного бесправия инвалидов в России.
        Наша страна сегодня пользуется в мире ? и совершенно заслуженно ? славой некоего болота, отстойника, тупика, который и реформировать бессмысленно, и всё это так, но огромные преимущества России, её великая история и необычайная увлекательность местной жизни заслуживают серьёзного пиара. В конце концов пиар страны, принимающей Олимпиаду,? это не только государственное надувание щёк, но и возможность заявить о своих реальных достижениях, вроде той же культуры. Россия не равна, слава Богу, ни Медведеву, ни Путину, и Олимпиада ? вовсе не их личный праздник. Да и не факт, что в 2018 году фамилии Путина или Медведева будут так уж много значить для среднего россиянина.
        Наконец, третий аргумент, который мог бы активизировать скептиков,? тот факт, что всякая Олимпиада используется властью в политических целях. Вряд ли нужно лишний раз напоминать фильм Лени Рифеншталь «Олимпия». Берлинская Олимпиада 1936 года превратилась в рекламу нацизма, московская ? в праздник маразмирующего тоталитаризма, а про Пекин-2008 и говорить нечего: ни одна страна, кажется, не пиарила себя с таким напором, хотя именно в это время тот же самый Китай жесточайшим образом подавлял религиозное и политическое инакомыслие. Однако позвольте напомнить, что в отличие от Олимпиады и Мундиаля политическая история развивается не по четырёхлетнему плану, у неё другой календарь, и вовсе не факт, что к 2014 году в России будет та же вороватая сатрапия, что нынче. Весьма возможно, что под действием экономических, а то и чисто спортивных факторов, учитывая роль фанатов в сегодняшней российской публичной политике, России придётся существенно меняться. И очень может быть, что эта новая Россия будет заслуживать громкого политического пиара ? в отличие от нынешней, лишённой всякой публичной политики и даже
намека на прозрачность.
        А вот плюсы предстоящих спортивных праздников мне, двенадцатилетнему наблюдателю Олимпиады-80, более чем понятны. Мне приходилось говорить с множеством ровесников ? все они запомнили Олимпиаду-80 как глоток свободы. Дело в том, что приток иностранцев в Россию традиционно заставляет местные власти вести себя значительно приличнее, даже и разрешать кое-какие политические послабления, разумеется, ради витрины, но ведь и витринность способствует косметическим улучшениям местного быта. Сколько было разговоров о том, что наши поэты и художники служат витриной советского образа жизни и что за границу их выпускают именно для создания улучшенного, фальшивого имиджа советской жизни,? особенно интенсивно такие разговоры велись среди неудачников, которых не печатали по причинам сугубо творческим, а отнюдь не политическим. Кому было бы лучше без этой витрины? Только завистникам, да и у них нашлись бы предлоги для дурного настроения. Лично я не вижу ничего дурного в том, что Россия на какой-то момент обретёт витринный вид: желание нравиться ? не худший стимул для реального улучшения.
        Кроме того, привлечение иностранцев в Россию сделает её более открытой, заставит мир вслух говорить о наших проблемах, принесёт на наши улицы дух доброжелательности и любопытства ? всего этого мы навидались в 1980 году, когда Москва оказалась наводнена иностранцами, похожими на инопланетян. Жить в это время стало чрезвычайно интересно, и, хотя нынешняя Россия куда более открыта, иностранцы остаются для неё экзотикой: мы не понимаем, почему они улыбаются первому встречному, как им удаётся сохранить вежливость, что наполняет их таким весельем, пусть даже фальшивым… Мы всегда делаемся лучше в их присутствии, не говоря уж о том, что давно пора пустить в Россию непредвзятых наблюдателей, которые помогут нам осмыслить происходящее.
        Туризм в наших краях по-прежнему в запустении, ездят к нам мало и неохотно и, в общем, понятия не имеют о том, что тут на самом деле происходит. Если мир на всё это посмотрит, глядишь, мы с его помощью и впрямь увидим себя со стороны, и, как знать, не захочется ли нам наконец совершить что-нибудь великое?
        Третий мой аргумент связан именно с этим. Опыт показывает, что Россия способна только на великие дела и только в условиях аврала. Не думаю, что это порок ? это особенность национальной психологии: нам трудно всё рутинное и приятно всё неразрешимое. Напомню великую формулу Жоэля Лотье, шахматиста и бизнесмена: «На трудное дело зовите китайца, на невозможное ? русского». Ещё точней сформулировал Виталий Найшуль: «Русский характер сводится к тому, что, если какая-то вещь должна быть сделана, она будет сделана любой ценой. Но если она может быть не сделана, её не сделают ни при каких обстоятельствах».
        Минуты великого национального вдохновения, пусть даже ради показухи, мы переживали и во время подготовки к Олимпиаде, и во время космического проекта; пусть всё у нас идёт по сценарию Великой Отечественной, то есть выигрывается великой кровью и ценой сверхстресса, но если национальная матрица такова ? сделать с этим ничего невозможно. Я знаю по себе, что люблю всё откладывать до последнего. Валерий Попов объяснил эту особенность национального характера тем, что только стресс, только необходимость успеть в кратчайшие сроки позволяет русским выложиться полностью, мобилизовав все духовные и творческие ресурсы. Это нормально. Я искренне полагаю, что никакая повседневная работа и даже никакая помощь старикам и детям не позволит России достичь таких высот трудолюбия и вдохновения, как авральная подготовка к Олимпийским играм и Мундиалю. Если мы хотим выложиться, блеснуть и поразить мир, нам надо ставить перед собой великие непрагматические задачи вроде полёта на Марс. Думаю, что выигрыш чемпионата мира по футболу для России сравним с таким полётом.
        А как же спорт, спросите вы. А спорт мне неинтересен. Он тут, если хотите знать, вообще ни при чём.

12 января 2011 года

        Слово и тело

        По большому счёту, сегодняшних россиян меньше всего волнует статус ленинской мумии
        - а интерес к теме обеспечен, поскольку всё советское остаётся отличной темой для бесконечных ток-шоу: пинать нынешнюю действительность нам запрещено, так выпустим пар хоть по протухшему поводу. 
        Предложение депутата Госдумы Владимира Мединского - «Единая Россия» поспешила от него откреститься - предать наконец Ленина земле - вызвало подозрительно бурную реакцию. Подозреваю, что для того этот вброс и осуществлялся. Как и многие инициативы последнего времени - от упразднения знаменитого «перевода стрелок» до обсуждения новых стандартов школьного образования. Стратегическая цель, думаю, очевидна - у партии власти всё не очень хорошо с рейтингами, декабрьские выборы могут принести ей неприятные сюрпризы, и потому для отвлечения масс от реальной политики годятся любые посторонние темы.
        Навязывание партии посторонних дискуссий - любимая тактика заклятого ленинского врага Льва Троцкого; неудивительно, что простые и эффективные техники раннесоветских времён востребованы снова. Однако, если вдуматься, именно стремление правящей партии (пусть даже одного её громкого спикера) распрощаться с Лениным даёт серьёзный повод поразмыслить о том, чем он им так мешает - и почему он до сих пор опасен?
        Лично мне представляется, что с символическими фигурами вроде Ленина опасно играть в такие игры: важно ведь не только то, похоронят его в конце концов или нет, а и то, кто в очередной раз выступает могильщиком.
        Ленин в разное время олицетворял разные политические тенденции, и это вполне закономерно для политика, отлично умевшего приспосабливаться к реальности и с равной уверенностью утверждавшего прямо противоположные вещи. Ленин образца 1918 года - сторонник и пропагандист мировой революции; Ленин 1922 года - её отчаянный критик, обзывающий этот революционный глобализм «Детской болезнью левизны в коммунизме» (впрочем, советская власть к тому времени уже получила по носу в Варшаве). Ленин до 1917 года - отчаянный сторонник свободы слова, а после 1917-го
        - сами понимаете: «Вы свободны нас критиковать, а мы свободны вас расстрелять». То есть делать из него символ и жупел - нормальная политическая практика: Егор Яковлев рассказывал автору этих строк, что в 1956 году Ленин воспринимался как анти-Сталин, а на волне перестройки уже интерпретировался как его предшественник. Что в корне неверно, но кому ж тогда было дело до истины?
        Интерпретация ленинской темы на девять десятых зависит от погоды на дворе. В том, чтобы исполнить давнее ленинское завещание и предать земле его прах, нет ничего дурного и тем более кощунственного: Ленин ненавидел оккультизм, торжественные увековечивания, ритуальные практики и прочее наследие язычества. Впрочем, и к христианству он относился с горячей личной враждой.
        Он сам бы ужаснулся мавзолею и, пожалуй, приказал расстрелять всех, кто обеспечил ему это посмертное вечное бытие. Вопрос только в том, кто, когда и зачем похоронит Ленина и как он воспринимается сегодня?
        Ленин образца 2011 года - прежде всего автор фразы «Стена-то гнилая, ткни - и развалится». Мы сегодня вспоминаем не его репрессии, нетерпимость и хамство с оппонентами, но прежде всего антигосударственный пафос, ненависть к имперскому облику России, к её косности и архаике. Вспоминаем его отчаянную и временами самоубийственную готовность противостоять незыблемому, казалось бы, государственному граниту, всем неправедным судам и обнаглевшим жандармам империи, всей её каторжной мясорубке, столыпинским вагонам и галстукам, идиотизму и продажности её властей, их бездарной национальной и социальной политике.
        Сегодняшний Ленин - по крайней мере в глазах большинства - гений национальной самоорганизации, великий тактик революционной борьбы (с этим-то уж вряд ли кто-то станет спорить: в плане политического цинизма он превосходит всех европейских политиков, включая Талейрана).
        Сегодняшний Ленин - не идол, не навязанный государством памятник, торчащий по всем вокзальным площадям, а подпольщик, долго и сознательно преследуемый антикоммунистами всех мастей. И среди этих антикоммунистов - не только защитники личной свободы и личной инициативы, не только христианские демократы и проповедники толерантности, но и новые русские олигархи, и вся ельцинская камарилья - при том, что у Ельцина и Ленина весьма много общего,  - и откровенные циники и демагоги, ненавидящие любую идейность по причине её потенциальной кровавости.
        Закопать Ленина сегодня - значит «зарыть и забыть» саму возможность восстания масс. Понимаю, если бы Ленина ниспровергали, когда он был в силе и славе, на вершине пирамиды государственных символов; но сегодня, когда большинство школьников понятия о нём не имеют, да и средний класс подзабыл, что он такого наворотил,  - давайте сначала проведём широкую общественную дискуссию! Ей-богу, это будет полезно и познавательно.
        Ведь перечитывание Ленина - само по себе весьма плодотворное занятие: он интересный критик, сильный публицист, умеет писать увлекательно и, страшно сказать, смешно. Ленин весело ругается и талантливо передёргивает - это тоже надо уметь. Ленин обладает пассионарностью - то есть умеет зажечь собственной убеждённостью. Но кто, кроме Славоя Жижека, умеет сегодня читать и перечитывать его, извлекая из этой отнюдь не устаревшей публицистики чрезвычайно полезные уроки? С Лениным можно и должно спорить - но именно спорить, а не закапывать.
        Я намеренно не поднимаю здесь вопроса о том, что мавзолей - часть нашей истории и культуры, что мимо него шли умирать защитники Москвы после парада 1941 года, что Щусев был не последний архитектор в российской истории и т. д.
        Судьба мёртвого камня заботит меня менее всего, я вообще не поклонник и не знаток
«застывшей музыки», а вот активность и самоорганизация масс волнуют меня весьма сильно. И я подозреваю, что для сегодняшней власти - а значит, и для русской государственности в целом - зарытый Ленин может оказаться грозней выставленного на всеобщее обозрение. Мне кажется, что, чем Ленин сегодня страшней для власти, тем он убедительней для масс. И я отнюдь не убеждён, что эти революционизированные массы мне сильно понравятся - потому что и в 1917 году они, увы, добились только возрождения империи в сильно редуцированном и упрощённом виде. А сегодня и упрощать уже, по сути, некуда.
        Ленина стоит помнить, читать и перечитывать, разбирать и возражать, возвращать в актуальный контекст, делать его частью нашего повседневного опыта - чтобы учитывать его уроки, перенимать достоинства и не повторять его ошибок.
        Закапывать его - не лучший способ освоения ленинского наследия. Это вернейший путь к повторению вечного русского круга. Пусть Ленина похоронят те, кто будет иметь на это моральное право,  - свободно избранные, умные и бескорыстные правители великой России, в которой мы все, надеюсь, успеем ещё пожить.

15 февраля 2011 года

        Две страшные двойки 

        В июне Россия отметит 70-летие начала Великой Отечественной войны, и эта дата ? скорее скорбная, чем славная,? наверняка ознаменуется ещё одной перепалкой относительно сталинской готовности/неготовности к гитлеровской агрессии. Копья будут ломаться по полной программе ? главным образом, конечно, в Интернете, ибо в официальную прессу критиков сталинизма приглашают сегодня лишь для показательного разгрома,? но точки зрения в будущей полемике сформулированы давно и общий ход спора предсказуем. Вариантов, собственно, три:

1. СССР превосходно подготовился к войне, вся страна ожидала нападения, Сталин открытым текстом предупредил о нём на встрече с выпускниками военных академий 5 мая 1941 года ? воспоминания об этой встрече многочисленны и недвусмысленны. Армия находилась в процессе модернизации, который был бы триумфально завершён к 1942 году. Договор с Германией о ненападении был блестящим тактическим ходом, Сталину удалось выиграть время, обмануть Гитлера и т. д. Несмотря на период неудач в начале войны (сталинисты вообще предпочитают мягкие формулировки, когда речь идёт об их любимце,? «отдельные ошибки», «период неудач»), Советская армия благодаря железной воле Сталина собралась, перестроилась, организовалась и т. д. Это точка зрения сталинистов в широком спектре ? от оголтелого вожделюбия до умеренной советской ностальгии. Победа для таких людей списывает всё. Наиболее мягкие сталинисты признают, что вождь не знал, недопонимал и недооценивал (нужное вписать), но страна сегодня нуждается в объединяющем мифе, а ничто, кроме войны, нам такого мифа не даст. И потому любой поиск правды в этом вопросе рубит и без того
гнилой сук, на котором сегодня удерживается российская патриотическая фразеология.

2. СССР готовился к нападению на гитлеровскую Германию, что, кстати, подтверждается и сталинским тостом на той самой встрече с выпускниками военных академий. Не было бы ничего зазорного в том, чтобы напасть на чудовищный рейх: воюя на чужой земле, пользуясь преимуществом внезапности, Советский Союз к сентябрю имел все шансы дойти до Гибралтара. Провокация на границе с последующим её переходом планировалась на июль (по версии Марка Солонина) или август (по версии Виктора Суворова), соответствующая красная папка была разослана по всем приграничным округам, а вооружение СССР на границе было по преимуществу наступательным ? иначе зачем бы столько танков? И разве хуже было бы, в самом деле, напасть на Германию, нежели пить шампанское с Риббентропом? Это версия умеренных либералов и, так сказать, нелояльных государственников ? тех, кто вроде бы и за сильную Россию, но не с этой властью. Наиболее последовательно и документированно излагает её Виктор Суворов, поддерживают влиятельные прозаики-историки ? Радзинский, Веллер.

3. СССР совершенно не был готов к войне, армия обезглавлена, население хлебом-солью встречало захватчиков и толпами сдавалось в плен, и если бы у немцев хватило ума чуть тактичнее выстраивать отношения с обитателями захваченных территорий, русские только приветствовали бы антикоммунистическую интервенцию. Война выиграна заградотрядами. Сопротивление началось только с осени 1941 года ? до этого царило в лучшем случае паникёрство, а в худшем предательство. В конечном счёте Россия выиграла войну, но проиграла будущее, надорвавшись на защите сталинского режима. Версия самых оголтелых либералов, для которых сталинский режим ещё и похуже гитлеровского, поскольку гитлеровский менее интенсивно уничтожал своих. Как ни странно, в этом оголтелом антибольшевизме либералы смыкаются с нацистами ? единственным пунктом расхождений остаётся еврейский вопрос.

        Само собой, государство, в котором сосуществуют три столь взаимоисключающие точки зрения на сравнительно недавнюю историю, существовать не может. Оно и не существует. То есть оно усердно делает вид, имитирует общественную дискуссию, независимую историографию,? но истина в таких вопросах не выясняется общественными дискуссиями. Она обеспечивается публикацией цифр, сопоставлением фактов, в крайнем случае, заявлениями глав государств, которые озвучивают государственную версию истории, а всё прочее объявляют домыслами. Но наши главы не чувствуют окончательной легитимности, априорной правоты ? в самом деле, их права на престол довольно зыбки,? а потому им приходится постоянно заигрывать с избирателем, который давно их избрал, но избрал «как бы», несколько понарошку. А потому высшие чиновники отделываются общими словами ? героическая защита Родины, отстояли суверенитет, кровь отцов и дедов, никому не позволено очернять, величайшее событие ХХ века и т. д. Предпочитают не освещать даже ключевой вопрос в историографии Великой Отечественной: война ? она, собственно, за что велась? За Россию или за нашу
Советскую Родину? Кто выиграл ? Россия или СССР? Сталинское верховное дозволение снова употреблять слово «русский» ? вынужденная уступка или генеральная переориентация всего государственного корабля? Кто победил-то ? имманентные данности вроде рода, языка, территории или та самая система, которая была, нет слов, отвратительна в иных своих проявлениях, но новый тип человека в конце концов вырастила? Можем ли мы сегодня понять этот новый тип человека, дано ли нам хоть представить его себе ? или мы и дальше будем острить по кухням насчёт Александра Матросова, чьи последние слова были «проклятый гололёд»?
        Когда-то казалось, что для раскрепощения страны достаточно будет сказать правду о Сталине, потом ? правду о Ленине. Но базовый миф не даёт двинуться дальше, и с ним всё равно придётся как-то взаимодействовать. А базовым мифом называется тот, который объединяет наибольшее число адептов. Охотников защищать сегодня Октябрьскую революцию крайне мало, даже у космического проекта есть противники (летать летали, а жили как?!). Лишь Великая Отечественная по-прежнему сплачивает вокруг себя миллионы сограждан ? просто потому, что больше сплачиваться не на чем. Но в этом мифе и лежит зерно всех нынешних раздоров: вопрос стоит просто и жёстко ? с помощью каких матриц может российское население добиться максимума? Что способно инициировать его на достижение наивысшего результата? Благодаря или вопреки Сталину одержана величайшая из побед в мировой истории? Думать обо всём этом придётся, если мы хотим, чтобы тот самый базовый миф не стал поводом для генерального раскола.
        Я не рискну предложить консенсусные формулировки, которые позволили бы заново сплотить расколотую нацию («советскую», каковая благополучно существовала семьдесят лет, несмотря на эксцессы национальных противоречий). Но некоторые вещи сформулировать надо бы ? просто потому, что дальнейшее их игнорирование превратит Великую Отечественную в поле ещё одной, теперь уже бесконечной и бессмысленной идеологической войны.
        Во-первых, нам необходим ? и чем скорей, тем лучше,? максимально полный и тщательно документированный фундаментальный труд, в котором были бы рассекречены главные сталинские документы конца тридцатых ? начала сороковых. В нём наконец был бы дан определённый ответ на главный сегодня вопрос: готовил ли Сталин нападение ? или надеялся сохранить стратегическое партнёрство с Германией, объединившись против Запада? Думаю, если провокация на границе в самом деле готовилась ? в этом нет ничего катастрофического: куда самоубийственней было бы сидеть и ждать, пока на твою территорию вторгнется противник. Самоуважение России, по-моему, не пострадает, если правота Суворова будет доказана раз и навсегда; если же его гипотеза будет раз и навсегда опровергнута, моральная проблема и вовсе снимется. С учебниками истории у нас, как показал случай Барсёнкова-Вдовина, вообще швах,? но создание историографии Великой Отечественной следует признать задачей номер один. Иначе мы ещё сто лет проспорим, являлось ли уничтожение советского генералитета хитрым тактическим ходом или было следствием сталинской паранойи.
        Во-вторых, нам нужно как можно быстрей сформулировать причину того самого перелома в ходе войны, который и есть основа базового мифа: даже самые отъявленные сталинисты не спорят с тем, что до осени 1942 года СССР прошёл через череду военных катастроф. Только страна с поистине неисчерпаемым ресурсом могла оправиться после столь масштабных поражений. Механизм актуализации этого ресурса, раскрепощения главных сил поныне остаётся непонятым, поскольку Россия вообще предпочитает в себя не заглядывать ? ей кажется, что на свету эти тайные механизмы будут хуже работать. А между тем всё довольно просто ? Россия действительно способна совершить невозможное и сплошь и рядом это демонстрирует, но для такого подвига необходимы (и, думаю, достаточны) два условия. Первое ? всенародное ощущение моральной правоты, глубокой исторической необходимости совершаемого. Второе ? чувство собственной уникальности, самоощущение первых в мире, демонстрирующих миру спасительный путь. Те, кто не умеет внушить себе такое ощущение, в России попросту не выживают ? или непоправимо ломаются. Они могут кое-как выжить, но состояться
? никогда. Для иной самореализации, обозначаемой смешным псевдонимом «достойная жизнь», надо ехать на Запад ? делать личную карьеру, обеспечивать собственных детей. А в России можно жить и участвовать в грандиозных свершениях, только если ты убеждён, что эти свершения озаряют путь всему человечеству. Страна такая, климат: даже чтобы спустить утром ноги с кровати, нужны сверхчеловеческие мотивации. Особенно если это приходится проделывать каждый день.
        Советский Союз такую мотивацию дал. И потому Великая Отечественная была выиграна ? в огромной степени за счёт торжества справедливейшей, как считало большинство, мировой системы. За СССР стояли не только имманентные данности вроде уже упомянутых языка и территории (как показало поражение гитлеровской Германии, кровь и почва пасуют перед надличными, нравственными ценностями): за СССР стояло ощущение нравственной правоты, выраженное точнее всех Николаем Глазковым:

         Господи, вступися за Советы,
         Охрани страну от высших рас,
         Потому что все твои заветы
         Нарушает Гитлер чаще нас.
        И если бы народ этого мнения не разделял, это четверостишие не обросло бы вариантами, не передавалось бы из уст в уста, не стало бы фольклором. Мы потому сегодня и не можем ничего, что ни в чём не чувствуем себя правыми и первыми ? а без этого Россия не побеждает.
        Великая Отечественная должна перестать быть поводом для идеологических спекуляций. Она должна стать источником опыта и силы. А для этого нам надо наконец понять, чем был для России советский проект, отделить кровь и грязь гражданской войны и террора от великого принципа, отменяющего животный эгоизм и национальную ограниченность,? и перестать отыскивать источники победы в примитивном родовом инстинкте. Мы победили потому, что за нами была правота и будущее. И если мы не вернём себе эту правоту и мечту о будущем, нам никогда уже никого не победить.

27 апреля 2011 года

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к