Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Быков Дмитрий: " Рассказы И Стихи Из Журнала Саквояж Св " - читать онлайн

Сохранить .
Рассказы и стихи из журнала «Саквояж СВ» Дмитрий Львович Быков

        # Двенадцать остросюжетных рассказов на железнодорожную тематику, опубликованных в течение 2007 года, и двенадцать стихотворных фельетонов, вышедших в свет в течение
2008 года, были написаны по заказу единственного официального бортового издания Российских железных дорог журнала «Саквояж СВ».

        Дмитрий Быков
        Рассказы и стихи из журнала «Саквояж СВ»

        ЖД-рассказы

        От редакции

        Дмитрий Быков - один из самых любимых читателями и уважаемых критикой современных русских писателей. Его биографический роман «Пастернак» получил премию
«Национальный бестселлер» и главную Национальную литературную премию «Большая книга». Его романы, и особенно последний - «ЖД», вызвали большой интерес и не меньшие споры в обществе. Он пишет стихи (и недавно издал их прекрасной книгой), ведет теле- и радиопередачи, редактирует журналы и пишет в них статьи… Единственное, чего он не делал прежде,  - не писал остросюжетных рассказов. Теперь этот пробел будет восполнен: Дмитрий Львович в течение года напишет для «Саквояжа СВ» цикл из двенадцати таких рассказов.

        Битки «Толстовец»

        Коробов из окна купе отлично видел, как на шее у противного попутчика повисла худая, черноволосая, очень серьезная девушка лет двадцати двух. Он видел, как она неслась по перрону, чтобы в последние пять минут успеть что-то такое ему сказать на прощание. Он видел также, что у нее были отчаянные глаза - глаза влюбленной женщины, которая сама не понимает, что с ней происходит, и напугана этой внезапной переменой. Коробов хорошо знал этот тип хороших домашних девочек, столкнувшихся с большой любовью - чаще всего к полному ничтожеству - и разрушивших свой уютный мир за неделю. Иногда из них получались грандиозные роковые женщины, но это два-три случая из сотни. Остальные ломались непоправимо. Девочка была замечательная, в том и обида. Он привычно бросил взгляд на ее правую руку и обнаружил кольцо. Не сняла, значит. У попутчика кольца не было. Впрочем, это еще ни о чем не говорит.
        Противность попутчика заключалась даже не в том, как небрежно он поприветствовал Коробова - и как аккуратно вешал плащ; не в том, что, выходя на перрон покурить и подождать свою красавицу, прихватил портфель, опасаясь, видимо, оставлять его наедине с Коробовым; даже и не в том, как приглаживал волосы перед зеркалом, окидывая себя напоследок придирчивым взором - достаточно ли я гладок и невозмутим, чтобы попрощаться с любящей женщиной, а вот мы еще прорепетируем это особенное выражение лица, слегка брезгливое, с которым сильные мачо моего класса реагируют на любое проявление чувств… Противность была в общем неуловимом самодовольстве, налете блатного хамства, от которого лощеные персонажи так и не могут избавиться, несмотря на все уроки хорошего тона, пристойные пиджаки и лучший парфюм. Главная добродетель дворовой шпаны - неколебимо серьезное отношение к себе - сквозила во всем, хоть Коробов и наблюдал будущего попутчика всего три минуты. Крутой мэн вошел, небрежно кивнул, повесил плащ, присел к столу, помолчал, забрал портфель и вышел курить на перрон, куда к нему скоро прибежала черноволосая, вот
и весь материал для наблюдений,  - но люди мы опытные, седьмые зубы съедаем, и нам достаточно. Потом, выбор экспресса тоже о чем-то говорит. Не в «Красной стреле» едем, в этом пределе советских мечтаний и образце красного шика, а в «Льве Николаевиче», стилизованном под тот самый, который оборвал страдания Анны Карениной. Только идиот мог обозвать поезд «Львом Николаичем» - ведь все главные злоключения в жизни графа нашего Николаича были связаны именно с железной дорогой: на ней угробил любимую героиню, по ней пустил ездить идиота Познышева из
«Крейцеровой сонаты», по ней сбежал из дома, на ней и помер. В «Николаиче» было много прочей безвкусицы - портрет графа на паровозе, в лучших традициях агитпоездов, битки «Толстовец» из говядины (хотя всем известно, что с шестидесяти граф был упертым вегетарианцем), проводники в поддевках, с намасленными проборами
        - родное сочетание невежества, шика и квасной любви к национальному достоянию. Выбрать такой экспресс мог только понтистый и тупой малый, которому не жаль трехсот баксов за билет до Питера; ладно я - я здесь не по доброй воле, так решили организаторы; а вот он…
        Попрощались, успокоилась, отплакалась, долгим умоляющим взором смотрит в гладкое квадратное лицо, ничего не говоря,  - Господи, подумал Коробов, до чего я завистлив! Можно подумать, что меня никогда так не провожали. Провожали, сколько угодно, и ничем хорошим это никогда не кончалось. Но снисходительная вальяжность, с которой он гладит ее по волосам, глядя при этом поверх ее головы - вероятно, в свои блестящие финансовые перспективы… Ясно же, что перед нами мелкий деловар, едущий в Питер варить дела. Сейчас тебе будет поездочка, сынок.
        Попутчик вошел, вагончик тронулся, черноволосая успела постучать в окно (Коробов предусмотрительно отвернулся, хотя что она там разглядит, снаружи-то…), разбиватель сердец небрежно ей помахал, удобно устроился за столиком, соизволил наконец протянуть ладонь и представиться:

        - Сергей.

        - Николай,  - соврал Коробов неизвестно зачем.

        - А ничего экспрессик, да? Могут, когда хотят.
        Сейчас он скажет, что дела налаживаются, что в стране не стыдно стало жить. Лояльный бизнесмен новой генерации. Не сказал: играл в благородную сдержанность. Видно, однако, было, что его распирает счастье. Ему хотелось поговорить. Только что он получил от жизни очередное подтверждение своей блистательной крутизны, а как же. Какие девушки бегают нас провожать, какими отчаянными глазами на нас смотрят, хоть уезжаем мы небось на три дня. Как-то они тут будут в эти три дня без нас, без которых вон и небо над Москвой плачет…

        - Жена?  - спросил Коробов, кивнув на окно.

        - Подруга,  - расплылся Сергей, и Коробов понял, что попал в тему. Попутчик именно об этом желал побеседовать, в тоне легком, снисходительно-небрежном; кто вообще поймет эту вечную тягу влюбленных рассказывать о своем счастье? Мы тут гадаем, отчего так много стало рекламы - и в прессе, и по телеку; а бабки ни при чем, объяснять все бабками могут лишь убогие материалисты. Дело-то в счастье: нужно им поделиться. Вот какие у нас чисто отбеленные трусы, и столь же отбеленные зубы, и длинные ноги, и экспресс «Николаич»! Мы размещаем свою рекламу вовсе не потому, что хотим привлечь ваши сердца, зубы и иные органы к нашей продукции; мы делимся счастьем, восторгом обладателей, потому что иначе лопнем!

        - Хороша, да?  - спросил Сергей с неожиданно глупой улыбкой, и из-под квадратной маски успешного человека выглянул дворовый простак, которому повезло.
        Коробов солидно кивнул и показал большой палец.

        - Переживает,  - сказал Сергей.

        - Надолго в Питер-то?

        - Да неделя всего. Но мы привыкли, что каждый день… Я даже сам чего-то психую.

        - Ладно, из-за недели-то…

        - Там муж,  - сказал Сергей веско.
        Коробов насторожился.

        - В смысле у нее муж? И что, знает?

        - Догадывается. Совершенно ее измучил, падла.

        - Ну так за чем дело стало? Она еще молодая, времена, чай, не толстовские… Что
«Анну Каренину» устраивать? Поехал, поговорил, объяснил, увез…

        - Не хочет,  - сокрушенно сказал Сергей. Чувствовалось, что эта ситуация удивляет его самого: к нему, такому прекрасному,  - и не хочет. Другие в очередь выстраиваются, пятки лижут.

        - Что, ребенок?

        - Ребенок бы ладно, ребенка я бы взял. Хуже все. Порядочная очень.
        Ага, ага. Знаем и этот тип. Как спать - так пожалуйста, но как привести ситуацию к некоей ясности - так порядочная.

        - Что, бросать не хочет?

        - Ага. Говорит, он не переживет.

        - Знаешь,  - доверительно сказал Коробов.  - Ничего, я на ты? Знаешь, мы всегда преувеличиваем чужую неспособность обходиться без нас. По себе знаю, сколько раз влипал вот так.

        - Да я ей говорил!  - горячо сказал Сергей. Видимо, с такими интонациями он убеждал партнеров по бизнесу, и только если не помогало, прибегал к прямым угрозам.  - Я говорил: что он, ребенок? Что за тема вообще? И я понимаю, если бы там что-то… Но ведь пустое место, неудачник! Вообще по нулям! Ты видел, как она одета? Я, знаешь, как ее бы одевал?
        Коробов не просто видел. Он знал, как она одета, это совсем другое дело. Он вообще уже много чего про нее знал.

        - А так я ей даже купить ничего не могу! Он увидит - сразу расспросы: откуда бабки?! Она редактор на ток-шоу, ей самой неоткуда взять. А он вообще какой-то… по пиару там чего-то… Зато пишет. Никто не печатает, а он пишет. Писатель. Как она задержится - он в крик, в слюни… Я вообще не понимаю, что это за мужик.

        - Бывают такие,  - со знанием дела кивнул Коробов, поощряя попутчика к откровенности.

        - А она говорит: не как все. Особенный, да? Она говорит, что если уйдет, то он вообще все, с катушек.

        - Чем же она думала, когда за него выходила?  - поинтересовался Коробов.

        - Да ничем не думала, четвертый курс… Чем они все думают…

        - Ну, может, в кровати что-нибудь особенное? Знаешь, бывает и такая привязанность, через это…  - Коробов подмигнул и достал из сумки бутылку «Хеннесси».

        - В кровати там…  - Сергей усмехнулся.  - Я знаю, короче, что там в кровати. В кровати я бы как-нибудь… переиграл бы. Нет, он на жалости держит. Истерики все ей устраивает. То орет, то клянется: я без тебя… на второй день повешусь…

        - Но не бьет хоть?

        - Какое бьет… Если бы он ее раз ударил, я бы выследил и все оторвал бы.

        - А что, познакомить вас она не хочет?

        - Ты что, она сразу в слезы… Она серьезная вообще, с ней легко не может быть. Я думал сначала - так, ну, разово. А потом оба влипли - ты что. Она вообще не из этих, что обычно… Я вообще у нее всего третий, представляешь? Двадцать три года, и третий, да?
        Воистину в беседе с попутчиком мы бываем откровенней, чем на исповеди. У Сергея настырным модным звоном заявил о себе телефон. Он мельком глянул на определившийся номер и сделался суров.

        - Да… Да, малыш. (Коробов еле удержался от победительной улыбки: он знал, точно знал, что будет «малыш»! Варианты: «маленькая», «сладенькая». Возможно, «зая».) Да, нормально. Я тоже, малыш. Нет, я позвоню сразу. Да. Да. Слушай, малыш, ну что неделя? Это же три дня и еще три, а на четвертый уже я. Да. Нет, не вздумай. Не надо. А что ты ему скажешь? Да нет. Ну, может, я сам вырвусь… Ну все. Це-лю-лю.

        - Что, к тебе хочет?  - понимающе улыбнулся Коробов.

        - Да, говорит, что вырвется… А куда мне там с ней? Я по делам еду.

        - Будешь?  - Коробов продемонстрировал этикетку.

        - Давай… Надо бы пожрать чего-нить.

        - Так нажми кнопку, они прямо в купе принесут. Я не хочу в ресторане толкаться, там бычня, быдляк…
        Фразой насчет быдляка Коробов думал купить его окончательно - и не ошибся. Люди типа Сережи обязательно должны были чувствовать себя утонченнее себе подобных. Об этом они все и пишут свои «Духлессы»: мы тонкие и с чувствами, а вокруг нас отвратительный быдляк трет свои терки, разводит разводки, парит парки и снюхивает дорожки. Конечно, мы не хотим толкаться среди быдляка, и нам лень идти через три вагона. Мы сейчас закажем в купе, и халдей, от рождения предназначенный для удовлетворения наших высоких потребностей, принесет нам в горячих судках с запотевшими изнутри стеклянными крышечками две порции битков «Толстовец» с любимой графской цветной капустой и в соусе бешамель.
        Под коньяк и битки «Толстовец», в самом деле принесенные через каких-то десять минут, Коробов узнал еще кое-что, хотя «узнал» - не совсем то слово. Он получил подтверждения, потому что все знал и так. Муж был старше нашей героини, до этого успел развестись, отличался мелочным, придирчивым, завистливым характером, ненавидел богатых, по-кухонному ругался на власть. Изводил расспросами и придирками. Первый год заставлял жить со своей матерью, сумасшедшей старухой, училкой на пенсии. Так все и учит до сих пор, причем всех. Удивительно, сколько гадостей успел малыш рассказать про своего мужа. Видимо, это была частая тема для разговоров - малыш чувствовал, что Сережа любит послушать про чужие неудачи, и вовсю старался угодить. Сережа мог хорошо себя чувствовать, только если вокруг него были лохи. Коробов быстро это понял и ненавязчиво дал понять, что у него самого сейчас проблемы - питерские не утверждают проект перестройки Петроградской стороны, все заказы хотят рассовать своим, а он московский гость, приглашенный архитектор… Сергей снисходительно кивнул: ну да, Питер - провинция, размаху нет. Сам он
производил соки, да. Выжимал соки из московского пролетариата и упаковывал в картонные коробки. Топ-менеджмент «Бим-бим-дона», слышал? Как не слышать, ежедневно ездим мимо псевдомраморного чуда-юда на Мясницкой с пластмассовым Бим-бим-доном среди веселой стайки пластмассовой же детворы напротив парадного входа. Да и соки-то все разбавленные. Как любимую развести, это мы не можем, а сок
        - запросто.
        Битки оказались недурны. Хорошо быть хозяином жизни. Сережа шиканул, заплатил. Вот мы и покушали за счет Бим-бим-дона. А мы ему еще коньячку. Язык у него развязался быстро, пошли подробности. Подробности, положим, он частично выдумывал,  - вряд ли эта девочка способна на такие вещи, как оральный секс в ночном сквере, и вряд ли Сережа способен вызвать у нее такие чувства, чтобы порядочное, домашнее существо захотело экстрима прямо на Тверской,  - но, может, он ее подпаивает?

        - Нет, ты что. Просто она же раньше не видела этого ничего. В первый раз все. Я думаю: как бы я ее на Бали свозил! Как бы я ей Венецию показал! Но какая там Венеция? Она вон в Питер не сможет на день вырваться. Она все боится, что он следит.

        - Да как он следит? Нанял, что ли, кого?

        - Я ей тоже говорю: откуда у него бабки-то? Нету у него бабок, нанимать-то! А она говорит: нет, я чувствую. Он ей мерещится уже. Я ей иногда говорю: смотри, вон Петя! Она прямо дергается вся. А я Петю в глаза не видел, не знаю даже, какой Петя. И фотку не показывает,  - захохотал Сережа.

        - Да чего там смотреть-то,  - кивнул Коробов.  - Урод небось. Копирайтеры все уроды.

        - Ну!  - воскликнул Сережа, горячо одобряя барское презрение к офисной пыли.

        - Ну ладно, Серый,  - сказал Коробов, разливая по последней.  - За тебя, за удачу твою, за малыша твоего… и чтобы все, кто нам мешает, побыстрей сдохли.
        Сережа с таким энтузиазмом стукнул тонким «толстовским» стаканом о стакан Коробова, что выплеснул несколько капель на крахмальную салфетку, покрывавшую стол. Он пил коньяк, как водку,  - залпом, не чувствуя вкуса, без похвал, без ритуала, вообще без всего, что придает жизни очарование. Такие люди глотают жизнь, хавают ее, проглоты, жрут кусками, не разбирая ни вкуса, ни запаха; так же они употребляют наших женщин, не умея разглядеть родинки на их плечах, жилки под ключицами, не запоминая запаха их волос, не разбираясь в цвете и выражении глаз. И пусть сдохнут все, кто нам мешает.

        - Вместе и сдохнем,  - сказал Коробов.
        Сережа машинально кивнул, но не успел захорошеть окончательно и потому насторожился.

        - В смысле?  - спросил он.

        - В прямом,  - кивнул Коробов, подтверждая: все ты понял правильно, голубок.  - Минут через сорок, я думаю. Самое большее час.
        На лице Сережи отразилась мучительная работа мысли. Он побелел, а ведь какой был красный. Несмотря на сентябрь, в «Николаиче» топили по-зимнему.

        - Сто, не дысис?  - спросил Коробов фразой из любимого анекдота.  - А как дысял, как дысял! Посмотреть на Петю он хотел, голуба моя. На, полюбуйся напоследок. Петя, конечно, лох и не при делах. Но вы же никакие конспираторы, друг мой. Или ты думаешь, у меня в «Бим-бим-доне» своих людей нет? Ты же даже не скрываешься особо.
        Сережа выхватил мобилу. Это у них был любимый жест, решение всех проблем.

        - А толку?  - спросил Коробов, глядя на него в упор.  - Ты бы посидел, послушал, может, я тебе чего полезного напоследок скажу…

        - Ну?  - тяжелым голосом спросил Сережа. Видно было, что ему уже трудновато дышать, и он даже слегка сипел.

        - Допустим, позвонишь ты своим ребятам в Питер. И допустим, нас там встретят соответствующие люди - даже если я не успею сойти в Бологом, чего ты предусмотреть не можешь. И чего эти люди со мной сделают? Тут же через час будет два трупа, голуба моя. На хрена мне жить после всего? Ты что, не видел - я ведь тоже пил. Все по-честному.
        Сережа застыл и, кажется, не очень понимал человеческую речь. Коробов пощелкал пальцами у него перед носом.

        - Спокойно, спокойно, Серый. Сосредоточься. Ты минут через десять отрубишься, надо торопиться. Я хочу, чтобы ты понял. Я не собираюсь убивать тебя одного, всосал? Мы оба тут будем лежать, молочные братья. Знаешь, что такое молочные братья? Это когда оба одну трахают, такое выражение. Я устал от ее вранья, ты понял? У меня в жизни, кроме нее, ничего не было. И если такая, как она, может с таким, как ты,  - это означает конец мира, понял меня, Сережа? Поэтому я не буду жить, Сережа. Я не хочу заметать следы, плутать, бегать, вздрагивать от звонков. Понял? Но допустить, чтобы я умер, а ты жил, я тоже не могу, Сережа. Невозможно уходить из мира и оставлять тебя его хозяином. Поэтому я здесь, Сережа. А в Питер мне не надо, мне там остановиться негде.
        До Сережи доходило. Он наверняка уже прислушивался к себе и ощущал, как холод медленно поднимается по ногам.
        В дверь купе постучали.

        - Без глупостей, Сережа,  - предупредил Коробов.  - Да, войдите!

        - Десерта не желаете?  - осклабясь, спросил халдей. В трактире такой слуга назывался «половой». Самое оно к нашей-то половой крейцеровой сонате.  - Имеется бланманже «После бала»…

        - С кровью, что ли?  - спросил Коробов.

        - Что-с?  - переспросил халдей.

        - А десерта «Воскресение» предложить не можете?

        - Нет-с,  - огорченно ответил половой.  - Еще не придумали-с.

        - Это правильно,  - кивнул Коробов.  - Никакого воскресения не бывает. Идите, любезный, я вас позову, если надо будет. Вот вам «Фальшивый купон».
        Половой благодарно принял чаевые. Дверь мягко закрылась.

        - А противоядия я никакого не пил, Сережа,  - упреждая нехитрую догадку попутчика, сказал Коробов.  - Потому что противоядия нет. Ты про батрахотоксин слышал? Сильней кураре, ты что. Выделяется из кожи колумбийской лягушки кокои. В Москве достать не проблема. Есть на Птичьем рынке специалист.

        - А вот это прокол,  - неожиданно спокойно сказал Сережа.

        - В смысле?  - насторожился уже Коробов.

        - Птичий рынок снесен. Там теперь Калитниковский зооцентр. Москву знать надо, Константин Николаевич, вот что я вам скажу.
        Коробов надолго замолчал.

        - Нет, я все понимаю, конечно,  - сказал Сережа, закуривая.  - Вы не против, я покурю? Нас в купе двое, потом проветрим… Все понимаю: Питер, все дела. До знания московских реалий не снисходим. Но если уж вы решили разыграть такой финт, надо как-то, я не знаю, готовиться, что ли. И потом, главный прокол питерских, знаете, в чем? Высокомерие непростительное. Как ваши к нам понаехали, я сразу заметил. Они же думают, что мы все лохи. «Звездных лабиринтов» не читаем, про «Зеленую смерть» не слышали, «Долину охранителей» в глаза не видали…
        Коробов был польщен. Он не предполагал, что его читают менеджеры «Бим-бим-дона».

        - Я же сразу просек,  - улыбался Сережа.  - Ну, думаю, автограф попросить - скучно. Замучили его небось этими автографами. Это вы на «Путника», что ли, ездили?

«Путником», в честь известной трилогии Лукьяшкина, назывался ежегодный подмосковный конгресс фантастов, на котором Коробов и получил от фанов бутылку
«Хеннесси». Сам он обычно таких дорогих напитков не покупал.

        - На «Путника»,  - кивнул он.

        - Я в этом году не сумел,  - огорченно сказал Сережа.  - А так-то я фан со стажем. Если б не вы, я бы по жизни ничего не добился. Топ-менеджеру главное что? Топ-менеджеру главное - полет фантазии. А у вас это дело поставлено.

        - Вот ты какой, постоянный читатель,  - с тоской сказал Коробов.

        - Ага!  - не почувствовал иронии Сережа.  - Ну, думаю, этот сейчас чего-нибудь учудит! И точно. Как вы Колей представились, так я все и понял. Ох, думаю, сейчас поиграем! Такой автограф получил - лучше не бывает.

        - А малыш, конечно, жена,  - кивнул фантаст.

        - Нет,  - грустно сказал Сережа.  - Про малыша все правда. Если бы придумывать, я бы посмешней придумал.

        - Грустно.

        - Да чего грустного… А ничего я вам подыграл, да? В рассказ какой-нибудь вставите!

        - Вставлю,  - сказал Коробов.

        - А теперь нормального попьем,  - сказал Сережа, доставая бутылку «Мартеля». Он нажал кнопку и вызвал халдея.  - Слышь, молодой человек! Принеси нам еще этих…
«Толстовских». А чего у вас там из холодных закусок?

        - Салат «Семейное счастие»,  - осклабился халдей.

        - Ну, тащи,  - разрешил Сережа.  - Хоть в виде салата на него посмотреть…
        Его уже начинало подташнивать.

№ 1, январь 2007 года

        Отпуск

        Валентин Трубников, хотя, конечно, никакой не Трубников, вдыхал знакомый вагонный запах, не изменившийся за три года, мельком взглядывал в темное окно, привыкая к своему облику, и ждал Веру Мальцеву, которая опаздывала. Это тоже ничуть не изменилось, прежде ей от него доставалось, о чем он в последние три года горько сожалел,  - но теперь, правду сказать, Трубников радовался, что она задерживается. Его била дрожь, а когда толстого сорокапятилетнего человека бьет дрожь, это всегда смешно и неприлично. Воистину душа - хозяйка тела; материалисты, конечно, дураки. Тело ничего не может само. Этот Трубников, несмотря на годы, был здоровый, крепкий мужчина - вероятно, рыбак, автолюбитель, турист, и полнота его была не болезненная, а сочная и крепкая от вкусной и здоровой пищи, от экологически чистых огурчиков с собственного огорода, а не всякая эта нитратная гнусь. Вера Мальцева, вероятно, отшатнется при виде этого человека, он будет ей невыносим, и при всей своей хваленой воспитанности она не сможет скрыть раздражения. Противно ехать куда-нибудь с довольным, глухим ко всему человеком: никогда так не
чувствуешь одиночества, как рядом с храпящей плотной тушей, никогда не сознаешь так ясно, до чего мы все никому не нужны с нашей неизбывной болью,  - в такие минуты кажется, что и Бог тоже толстый и тоже спит. В России, как в поезде с противным попутчиком, совершенно не с кем поговорить. Так называемого Трубникова это очень угнетало в свое время: лежал он, положим, в больнице, дела его были плохи, а рядом выздоравливал примерно вот такой. Трубникову, в силу плачевного его положения, хотелось поговорить, ночами он мучился от боли и от неуклонно прибывающих подтверждений диагноза, в такие минуты один понимающий взгляд сделает больше, чем любая таблетка,  - но сосед ничего понимать не хотел: он оберегал свое едва наметившееся выздоровление, опасался заразиться от тяжелого соседа, на все трубниковские истории отвечал: «Всяко бывает», а от прямых вопросов уходил, отворачиваясь и хмыкая. Так Трубников и не узнал про него ничего, но возненавидеть успел капитально.
        Выписываясь, сосед тщательно собирал свои судки, забрал даже старые газеты - не желал ничего оставлять в обители скорби; так зэк, говорят, перед выходом на волю должен все забрать из камеры - чтобы не возвращаться, типа примета. Трудно, трудно будет Вере Мальцевой всю-то долгую зимнюю ночку ехать с таким попутчиком в Нижний Новгород, в командировку, где у нее вдобавок сложное дело. Адвокат она молодой, двадцать семь лет, а проблема там ух непростая - Трубников это дело знал, газеты читал. Две девочки удавили больную соседку по ее личной просьбе, скажите, какое милосердие,  - и ведь не подкопаешься, она нацарапала кое-как слабеющей птичьей лапой, изувеченной амиотрофным склерозом, положенное «никого не винить». Девочки, однако, после успешной эвтаназии обобрали квартиру удушенной, и это меняло дело; Мальцева в жизни не взялась бы защищать мерзавок (происходивших, кстати, из вполне состоятельных семей), кабы не временные денежные затруднения да собственный специфический опыт по этой части, о котором ниже.
        Трубников охотно избавил бы Веру Мальцеву от своего соседства. Но что поделать - у него это была единственная возможность легально провести с ней ночь, он специально подгадал отпуск под этот визит - в командировки она ездила редко. Еще, не дай Бог, опоздает - и тогда потерян год, и прахом пойдут все приготовления: выслеживание на вокзале, покупка билета в то же купе… Но она не опоздала - и как ни ждал ее так называемый Трубников, а все равно Вера явилась неожиданно; так и на всех их первых свиданиях, когда он уже переставал надеяться, она вырывалась вдруг из толпы, словно ее нарочно задерживали, а тут она чудом вывернулась из цепких рук и мчится ему навстречу от незримого преследователя, и на лице всегда страх.

        - Ты чего?

        - Я боялась, что ты уйдешь.

        - В следующий раз точно уйду. Полчаса, Вер! Совесть иметь надо, нет?

        - Ну прости. Вот видишь, ты бы ушел. И мы бы никогда уже не встретились.

        - А телефоны отменили?

        - Нет, я точно знаю. Если бы ты ушел, то все.

        - Ты меня испытываешь, что ли?

        - Боже упаси. Пробки, честное слово. Вся Ленинградка стоит.

        - Пешком надо ходить,  - говорил он назидательно, и они шли куда-нибудь пешком, поминутно останавливаясь: она висла на нем, лезла целоваться, вглядывалась, словно торопилась насмотреться. Как выяснилось, имел место ненаучный факт предвидения.
        Она ворвалась в купе, задыхаясь, и действительно слегка отшатнулась, наткнувшись на его взгляд. Трубников поспешно опустил глаза.

        - Здрасьте,  - сказала она.

        - Добрый вечер.

        - Ой, я еле успела.

        - Да,  - сказал Трубников, не поднимая глаз.  - Пробки.
        Правду сказать, он чувствовал себя отвратительно. В прошлый раз даже решил, что в отпуск больше не поедет, но легко сказать. Особенно его огорчила бледность и худоба Веры Мальцевой: в ее годы женщине, пусть даже одинокой, положено быть цветущей. Вероятно, он даже одобрил бы ее замужество - впрочем, это тоже легко сказать, в теории мы все альтруисты. Трудно ей было одной, трудно.
        Поезд тронулся. Трубников сидел нахохлившись и украдкой поглядывал на попутчицу: особых изменений не наблюдалось. Он сам не знал, что его так пленяло в ее лице,  - слава Богу, почти никто из друзей не разделял этого восторга; приятно все-таки, что разным людям нравятся разные женщины, это как у растений цветение в разные сроки, которое он помнил из курса ботаники. Какое-то в ней было веселье, готовность к внезапному озорству - сейчас, конечно, поутихшая, загнанная внутрь. Раньше она вспыхивала от первой спички, от любой шутки - вообще легко загоралась, страшно переплачивала людям, восхищалась посредственностями, о любом фильме, в котором померещилось что-то свое, рассказывала взахлеб, приписывая авторам то, чего у них и в мыслях не было; бесценная для адвоката способность искренне верить в чужую святость! Первое громкое дело было у нее как раз с шахидкой-неудачницей, которая передумала взрываться, когда увидела в витрине розовую кофточку и захотела такую же; у нее, вишь ты, никогда не было розовой кофточки. Присяжных это не тронуло, закатали голубушку на всю десятку, не такое было время, чтоб
жалеть чурок, да еще и начиненных динамитом; Вера бегала во все газеты, рассказывала, какая удивительная девочка, как рисует, какие пишет стихи! Стихи были впечатляющие, нет спору: «Хочу раскрыть свою темницу и отпустить себя, как птицу». И кофточку ей купила - осуществляются мечты!

        - Ну, давайте знакомиться,  - решительно сказала Мальцева, словно нырнула в холодную воду (в воду всегда вбегала с визгом - никаких этих долгих, осторожных вхождений, и с ним когда-то так же быстро сошлась, не думая о последствиях).  - Я Вера Мальцева, еду в командировку. Вы до Нижнего?

        - До Нижнего,  - буркнул Трубников.  - К сестре.

        - Вы оттуда сами? Я просто впервые там буду, не знаю ничего…

        - Нет, это она туда уехала. Замуж вышла.

        - А,  - сказала Мальцева.  - Ну и как, удачно?

        - Что - удачно?

        - Замуж удачно вышла?
        Что-то с ней было не так. Непонятно было, с чего она задает противному толстому мужику посторонние вопросы. Или так оголодала, что на любого кидается?

        - Удачно. У некоторых вообще бывает удачно… свободная вещь…
        Ах ты черт, подумал Трубников. Этого говорить не следовало. Она сразу вскинулась:

        - Как вы сказали?

        - Я говорю, бывают удачные браки иногда.

        - Нет, не то! Про свободную вещь!

        - А что, выражение такое,  - не очень искренне удивился Трубников.  - Многие так говорят.

        - Это да, это да… Свободная вещь… А я вот адвокат, представляете?

        - Чего ж не представлять,  - он пожал плечами. Она явно нервничала, отсюда и болтовня.

        - У вас там, в Нижнем слыхали какая история? Две девочки женщину задушили.

        - Читал что-то,  - сказал Трубников.  - Она их сама просила, по-моему.
        Проводница забрала билеты и разнесла белье. Она была ласковая, доброжелательная, с дробным быстрым говорком - у Трубникова при уже упомянутых тяжелых обстоятельствах была такая медсестра, и цену ее доброте он знал отлично. Никого она на самом деле не жалела, а ласковый говорок у нее был вроде защитной реакции, чтобы не вымогали настоящего сочувствия. Проводница спросила, не надо ли чаю.

        - Обязательно! Два стакана!  - попросила Вера Мальцева.

        - Не много будет?  - поинтересовался этот, тоже мне, Трубников.

        - А я в поезде очень люблю,  - сказала она с вызовом.  - В детстве, бывало, в Крым еду - с мамой, с папой, они развелись потом,  - и счастье уже, знаете, начинается с чая. Сахар такой был, с поездом нарисованным. Мне очень нравилось слово «рафинад», я думала, это особенное что-то, поездное. Мы дома с песком пили.

        - А куда в Крым?  - спросил он.

        - Ой, мы много куда ездили. В Судак, в Севастополь. У папы в Феодосии друзья были.
        Трубников вспомнил Феодосию, таинственного папиного друга, к которому лет восемь не обращались, а тут Верка взяла его адрес и, предупредив телеграммой, не ожидая ответа, отправилась с молодым человеком в гости. Молодой человек говорил, что ничего хорошего не выйдет, но она только смеялась в ответ - девятнадцать лет, что вы хотите. Никакого друга на месте, естественно, не оказалось, он вообще переехал два года назад в Самару, как сообщили соседи, эти же соседи указали и дом, где можно было за дикие деньги получить крайне убогую комнату, хозяйка все время плакала, у нее за неделю до этого погиб муж, молодой человек усмотрел в этом дурное предзнаменование, а Верка не верила во всю эту ерунду. Почему-то в тот год было страшное количество абрикосов. Наверное, это тоже было предзнаменование. Маленькие, хрупкие пароходики ходили по морю в Коктебель. Уезжали утром, возвращались вечером, в синих сумерках. Верка рассказывала страшное - импровизировала вообще с необыкновенной легкостью. Ночи были жаркие, она лежала, откинув простыню, а он смотрел на это счастливое бесстыдство - лежит, как Вирсавия,
рубенсовская женщина, а на что смотреть-то, кожа и кости, птичьи ребрышки, подростковые тонкие ноги… Но что-то было, что-то необъяснимое, никогда и ни к кому так не тянуло. Трубников сидел и думал: надо выйти, ведь она хочет лечь. Но он не представлял себе, как войдет и что будет делать, когда она переоденется. Все, что она говорила, он пропускал мимо ушей.

        - Вы не слушаете?

        - А? Нет, я слушаю.

        - Нет, вы не слушаете. У вас болит что-то, да?

        - Ничего не болит.

        - Но вам не до меня, по-моему.

        - Нет, Вера, говорите. Что вы. Очень интересно.

        - Я говорю: а как они там отнесутся, в городе? Как вы думаете?

        - Ну откуда же я знаю. Я сам там не живу, только сестра. Но, я думаю, город будет против, конечно.

        - Почему?

        - Видите ли… Во-первых, мотив сострадания там исключен.  - Он заговорил с привычной лекторской интонацией и сам себя одернул: не сочетается с нашей внешностью и повадкой рыбака, толстяка, туриста, станового хребта страны.  - Они же обчистили квартиру, так? Потом: даже доктора этого, Караян или как его там…

        - Кеворкян. Доктор Смерть.

        - Ну да, Кеворкян… его же тоже приговорили, в Европе, в разгар политкорректности. Насколько я слышал, только в Голландии эвтаназия разрешена… и в Израиле, что ли…

        - В Швейцарии,  - сказала она.  - В Англии…

        - Ну, может быть. Я не занимался.

        - А чем вы вообще занимаетесь?

        - Я врач,  - сказал он.

        - Видите, как замечательно.  - Она сидела, положив ногу на ногу, упершись подбородком в ладонь - поза несколько искусственного, детского, умиленного внимания.  - Но сами-то вы как относитесь?

        - К чему?

        - К эвтаназии.

        - Резко отрицательно,  - сказал Трубников.  - Резко.

        - Почему, можете сказать?

        - Я думаю,  - выговорил он не очень уверенно и на всякий случай опустил глаза,  - я думаю, все лучше, чем смерть.

        - Ну об этом вы, мне кажется, представления иметь не можете.

        - А вы можете?

        - Я могу,  - сказала она твердо.  - Бывают вещи значительно хуже смерти. Значительно.

        - Это все гуманитарные прибамбасы,  - отмахнулся Трубников.  - Тыр-пыр, восемь дыр. А я рассуждаю, как врач,  - и для меня живой пациент всегда лучше мертвого. Даже если я ничего не мог сделать - все равно.

        - Как вы сказали?  - снова насторожилась она.

        - Я говорю, если даже я ничего не мог сделать…

        - Да нет!  - она отмахнулась.  - Вот сейчас, только что, про тыр-пыр…
        Черт возьми, подумал Трубников, до чего приставучи все эти идиомы, словечки-паразиты, по которым нас можно будет узнать и после конца времен! Собственно, моя речь из них и состоит. Частицы и междометия. А что еще может сказать человек, имея мой опыт? Нет человеческих слов для такого опыта, при встречах только по глазам друг друга и узнаем… Иногда в городе встречаю наших - сразу раскусываю; подошел бы, поздоровался, но этикет, сами понимаете, этикет… Может сойти, а могут лишить отпуска, и хорош я буду.

        - Про тыр-пыр,  - терпеливо пояснил он,  - это такая пословица. Основана на том, что у человека восемь дыр. Ну не у всякого, у женского человека…

        - Вы что, и уши считаете?  - в ужасе спросила она.

        - Это не я, это народ. А вы, что же, за эвтаназию?

        - Да,  - сказала она решительно.  - То есть я могу понять человека, который этого требует. И больше вам скажу - лично для себя я хотела бы эвтаназии.

        - Но вы ничем не больны,  - сразу насторожившись, сказал так называемый Трубников.

        - Нет, я имею в виду - на случай чего-нибудь неизлечимого,  - сказала она.  - И потом, честно вам скажу, если бы меня сейчас кто-нибудь убил… черт знает, зачем я к вам со всем этим… ну, я не обрадовалась бы, конечно, но и сопротивляться бы особо не стала.

        - Это у вас профессия такая,  - мягко сказал Трубников.  - Слишком много видите жестокости, ну и… Адвокат вообще, мне кажется, не женская работа. Все лучше смерти, Вера. Честное слово.

…Они еще поговорили минут сорок - странно, она не спешила переодеваться и укладываться, хотя он несколько раз порывался выйти из купе.

        - Подождите, останьтесь.

        - Но мы уже через шесть часов приедем…

        - Ничего, я мало сплю. А вот скажите, пожалуйста…

        - Что?

        - Нет, ничего. Так, вырвалось. Я у вас хочу ужасную глупость спросить.

        - Спрашивайте,  - пожал плечами так называемый Трубников, а сам насторожился.

        - Нет, не буду. Ерунда, нервы надо лечить. Правильно я говорю? Надо мне лечить нервы?

        - По первому знакомству не скажешь,  - сказал Трубников и прокололся уже непоправимо,  - все люди хорошие, когда спят зубами к стенке…
        Она даже вскочила:

        - Как вы сказали?

        - Это выражение,  - опустил он глаза.  - Что вы, простых вещей не знаете?

        - Ничего я не знаю,  - сказала она,  - ничего… Ну ладно, выйдите, я переоденусь.

        Ночью, само собой, он не спал: стоило ехать в отпуск, чтобы спать! Как говорится, там отоспимся… И она тоже ворочалась, садилась на полке, долго, с мучительным любопытством смотрела на него - он физически чувствовал ее взгляд, всегда ощущал его, мог с закрытыми глазами сказать, в какой позе она сидит рядом. Никогда ни с кем не бывало такой полноты понимания, а без нее все словно выключалось. Однажды, в самом начале, он на что-то обиделся и неделю с ней не разговаривал, запретил себе звонить, отвечать на звонки, думать… Все так о ней напоминало, что вычеркивать вместе с ней пришлось половину знаний, умений и привычек - это после полугода знакомства! Каково же ей теперь было без него, в каком узком мире она, должно быть, очутилась - ведь, запретив себе воспоминания, чтобы уж вовсе не рехнуться от боли, она обречена была лишиться всего прошлого, кроме школьного, всех мыслей, кроме простейших… Господи, спасибо за это жалкое послабление, за отпуска, да и то не навсегда, а пока кто-то тут помнит - но это ведь, если вдуматься, дополнительная пытка. Нет, нет, с этой безжалостной волей я никогда не смирюсь
- даже теперь, когда отлично знаю, что мы преувеличиваем Господне всемогущество, что многое зависит не только от него, что есть вещи - неизлечимые болезни, например,  - которые посылаются совсем другими силами, и нет кого-то одного, кто отвечал бы за все. Иначе, конечно, этому одному нельзя было бы простить ни тех последних недель, когда он действительно мечтал об эвтаназии, ни тех первых дней, когда она осталась одна, а он продолжал все понимать и видеть.
        Он лежал в темноте, закрыв глаза, никак не умея освоиться в неловком, тучном теле, внаглую захваченном в Москве на сутки, и чувствовал, как худая светло-русая женщина рядом все крепче закусывает губу; такую вещь в темноте не разглядишь, но чувство, чувство куда денешь? Оно и в теле нелепого Трубникова не оставляло его. Дурацкая какая фамилия - Трубников. Впрочем, и Мальцев - тоже так себе.

        - Если вы что-то знаете и молчите,  - сказала она вдруг еле слышным шепотом,  - это такая вещь, которая хуже убийства. Понимаете? Я сразу, как вошла, поняла, что вы что-то знаете. И эти словечки, и вообще. Ничего общего, конечно, но ведь не обманешь. Я почти уверена. Вы наверняка, наверняка знаете. Я вас очень прошу. Я вас у-мо-ля-ю.  - Он отлично знал эту детскую манеру скандировать по слогам.  - Я никому не скажу. Но бывает же, да? Если вам нельзя, то вы можете хотя бы намек какой-то… хотя бы привет, да?
        Привет он однажды передавал, было дело. Был отпуск у Серегина, несчастного, сутулого мужика, которого помнил сын. Сыну не было до Серегина никакого дела, он помнил его, так сказать, пассивно, безэмоционально. И так называемый Трубников тогда сказал: чего тебе парня смущать, ты лучше зайди, пожалуйста, на улицу Юннатов, дом такой-то, отнеси букет. Положи у двери квартиры тридцать два. Серегин отнес, но любопытство пересилило - он позвонил в дверь, стал говорить какие-то глупости, что-то про благодарного анонимного клиента… Очень хотел посмотреть, из-за кого так называемый Трубников так убивается. Посмотрел - ничего особенного, ни кожи ни рожи; а Верку потом три дня успокаивали, ревела безостановочно…

        - Вера,  - спокойно сказал Трубников,  - чего вы не спите, а?
        Он физически ощутил волну невыносимой тоски, наплывающей с соседней полки. Он только что зубами не скрипел. Сказать было нельзя ничего, ни слова - мало того что отпуска бы лишили, вообще сделали бы такое, по сравнению с чем и последние его тутошние недели показались бы раем. Там есть такие изощренные способы, которые здесь и в голову не придут.

        - Да, простите,  - быстро сказала Вера.  - Да уже и приехали почти.

        - Чего-то я бормотала ночью во сне, да?  - спросила она холодным, розовым, снежным новгородским утром, когда поезд подкатывал к вокзалу.

        - Не помню,  - сказал так называемый Трубников.  - Я, знаете, сам иногда во сне… Даже до крика доходит, если кошмар.

        - Нет, мне кошмары не снятся. Мне сплошная радость снится. А проснешься - и тогда кошмар.

        - Ничего, Вера,  - сказал Трубников.  - Все лучше смерти, помните об этом, ладно?

        - Удачи,  - сказала она.
        Трубников некоторое время смотрел ей вслед. Надо было, однако, торопиться. Он быстро пошел в зал ожидания и уселся на скамейку. «Шике-шике-швайне»,  - пела Глюкоза. Шике-шике швайне сидели вокруг, позевывали, читали газеты. В эту секунду так называемый Трубников любил их невыносимо, потому что пребывать среди них ему оставалось не более минуты, а расставание предстояло не менее чем на год. Он закрыл глаза и с искренним сожалением покинул неприятное тело Трубникова.
        Валентин Трубников, придя в себя, долго еще сидел на скамье в зале ожидания, пытаясь понять, как это его, приличного человека, начальника планового отдела, отца двоих детей, занесло в Нижний Новгород холодным январским утром. Бывают такие удивительные провалы в памяти, вроде и не пил ничего. Он не очень хорошо помнил, что с ним было в последние сутки, с тех самых пор, как чужая убедительная воля порекомендовала ему ненадолго заткнуться и принялась бесцеремонно распоряжаться его телом, паспортом и бумажником. Кстати, бумажник. Он заглянул туда и обнаружил обратный билет на дневной поезд. Быстро позвонить жене. Странные, необъяснимые случаи, наверняка отравление или цыганка. А иногда, читал он, вообще находят со стертой памятью, одинокого, потерянного, тоже где-нибудь на вокзале: как он попал в какой-нибудь Комсомольск-на-Амуре, совершенно не помнит. Определенно повезло.
        Конечно, повезло, думал Мальцев, удаляясь от Трубникова. Это, знаешь, как в анекдоте про поручика Ржевского - «некоторые так на березе и оставляют». А тебе, дураку, попался еще вполне цивилизованный отпускник.

        P.S.
        Ни в коем случае не заглядывайте сюда до тех пор, пока не дочитали рассказ.
        Дело в том, что эту свою фантазию, пришедшую ему в голову удивительно душной ночью в поезде где-то между Киевом и Донецком, автор записал несколько лет спустя и показывал разным людям. И все они говорили ему, что в конце все понятно, но до конца еще надо дочитать. А некоторые, надо признаться, и в конце недоумевали. Так что здесь все объясняется.
        Один человек по фамилии Мальцев был удачно женат и умер от неизлечимой болезни в совсем еще молодых годах. А там, наверху, все так устроено, что, пока тебя здесь кто-то помнит, тебя раз в году отпускают в отпуск, повидать родных. Правда, делать это можно, только вселяясь в чужое тело, потому что у покойника собственного тела нет. И вот он вселился в толстого Трубникова и поехал с собственной женой в Нижний Новгород, потому что, согласитесь, другого способа легально провести с ней ночь у него нет. Он проследил, куда она взяла билет, и купил себе билет в то же купе. Жена что-то почувствовала, но сформулировать это не может. Как объяснить, что в образе чужого толстого человека ей померещился покойный муж? Так они и разошлись утром, а покойный Мальцев улетел в свои холодные и неприятные миры, покинув толстого недоумевающего Трубникова на вокзале.
        Теперь понятно?
        Я вот думаю - может, и рассказ можно было не писать, а ограничиться вот таким изложением?
        Когда-нибудь, наверное, я так и буду делать. Что париться-то.

№ 2, февраль 2007 года

        Мужское купе

        Крохин ехал в славный город Казань, где у него была большая любовь. В Москве, само собой, у него оставалась жена - все как положено; вообще эта коллизия - одна там, другая тут - была очень под стать вернувшемуся двоемыслию. Все это была, конечно, не диктатура, а так, вяловатая игра в нее, словно играли старую пьесу: простите, тут у нас написано «диктатура», вы сделайте вид, что боитесь, а мы - что жмем. На самом деле, конечно, все про все понимали, и жена, вероятно, тоже догадывалась. Это и было противнее всего. Сколько Крохин ни выслушивал чужих историй, у всех было то же самое, и даже таксист, подвозивший его к трем вокзалам, успел рассказать ему о сходной ситуации. Он был парашютист-любитель, в клубе летал с любовницей, а дома ползал с женой. Сплошной разврат с разрешения гораздо хуже, чем просто изменять долгу или Родине.
        В довершение всего Крохин почему-то был уверен, что купе у него будет сплошь мужское, ни одной хорошенькой попутчицы; казалось бы, едешь от одной бабы к другой, чего тебе еще-то?  - но Крохин любил женское общество бескорыстно, без всякого эротического подтекста, просто потому, что оно лучше мужского. В Отечестве ведь как? Мужчина должен быть мужчинским: защитник Родины, охотник, спортсмен, любитель поговорить о гоночных автомобилях, о рыбалке, в крайнем случае о бабах. Крохин ненавидел все это до рвотных спазмов. И не сказать, чтобы в детстве он страдал от дефицита мужского воспитания, и его даже не били одноклассники. Никто его не бил, и отец у него наличествовал, а просто Крохин терпеть не мог доминирования, которым мужчины в России занимались непрерывно. Нормальная практика для замкнутых несвободных сообществ, Крохин как дипломированный социолог отлично это понимал. Женщины вносили в такие сообщества нежелательную разрядку. Мужчины без женщин тут же начинали стремиться к максимальной отвратительности, и самый гнусный немедленно становился лидером. Сейчас Крохину предстояло провести девять
часов в замкнутом мужском коллективе, в принудительном сообществе четырехместного купе скорого поезда Москва - Новосибирск, и он заранее ненавидел попутчиков.
        Он надеялся, что хоть не все места будут заняты, но бывают эпохи, когда сбываются худшие подозрения: в купе помимо тридцатилетнего Крохина действительно было сплошь мужичье. Там оказались спортивный бодрячок лет сорока - тугой, белесый, с обтянутым пузцом,  - худощавый испитой мужичонка с длинным лицом вечного командировочного и огромный краснорожий детина с коровьими карими глазами. Все поздоровались с Крохиным за руку.

        - Ну, товарищи, давайте знакомиться,  - сказал тугой.  - Некипелов Вячеслав, можно Слава. Еду до самого Энска, брательник женится. Будем гулять на свадебке.

        - Каримов,  - скучно сказал вечный командировочный. Он ехал в Казань в какой-то
«трансгаз» - Крохин толком не расслышал.

        - Крупский,  - застенчиво сказал гигант, оказавшийся бодибилдером. Он строил свое тело пятнадцать лет по собственной системе и ехал теперь наглядно иллюстрировать собственную книгу об этом увлекательном процессе. Книга вышла в Москве, в ГИЗДе («Гигиена и здоровье»), но казанские магазины запросили серию встреч с автором, и автор покорно ехал.

        - Ну, мужики,  - радостным голосом затейника сказал Некипелов, едва поезд тронулся,
        - чего ни говорите, а хорошо без баб! Люблю, это самое, мужскую компанию!

        - Скоро, говорят, мужские вагоны будут,  - робко сказал огромный Крупский. Забавно было бы познакомить его с какой-нибудь Лениной, вот хоть с этой блондинкой, которая фотографируется на фоне миллионеров. Ей такие должны нравиться.

        - Да ты что?!  - радостно удивился Некипелов.

        - Точно,  - подтвердил Каримов.

        - А мы уже!  - захохотал Некипелов.  - Не, а чего, правда? Не будут тут крутить эти тити-мити, что пить нельзя, что говорить нельзя… С бабой когда хорошо? Когда у ней рот занят!
        Крупский застенчиво улыбнулся. Крохин тоскливо полез на верхнюю полку.

        - Семен Семеныч!  - укоризненно обратился к нему Некипелов, можно Слава, хотя Крохина звали Борисом.  - Ну куда же вы от компании! У нас имеется…
        Крохин собрался было объяснить, что пить ему совершенно не хочется, тем более с полузнакомыми людьми, но понял, что объяснение не прокатит, и покорно слез.

        - Вот и отличненько, и отличненько,  - с комсомольским задором приговаривал Некипелов. Он был из тех бодрых мужичков, что любят слова «кратенько», «скоренько» и «нормальненько».  - А то, знаете, сидела бы тут щас какая-нибудь цаца - и все, прощай мужская компания…

        - Очень правильно,  - грустно сказал боди-билдер Крупский. Он, видимо, успел натерпеться от женского пола. Им всем нужно было только его роскошное тело, а не утонченная, страдающая душа.
        Некипелов быстро разлил отвратительный коньяк, перочинным ножом вскрыл жирную ветчинную нарезку, вечный командировочный Каримов извлек круглую пластмассовую банку с бледной селедкой в укропном соусе, Крупский застенчиво выставил два йогурта и пачку творожку.

        - Это вы всегда так кушаете?  - поинтересовался Некипелов.

        - Для мышечной массы,  - виноватым басом пояснил Крупский.

        - Ну, со свиданьицем!  - воскликнул можно-Слава.
        Крохин с тоской вообразил, как сейчас в купе вошла бы хоть самая завалященькая девушка - и все они тут же подобрались бы, оставили отвратительное панибратство, устыдились своей укропной селедки… Каримов постеснялся бы немедленно разуваться и вонять на все купе носками, словно эти неснимаемые носки служили ему во всех бесчисленных разъездах по неотличимым «трансгазам»… В мужском сообществе немедленно начинало дурно пахнуть, словно отказывали какие-то подсознательные тормоза; перед женщинами еще стеснялись, а друг перед другом чего ж?! Некипелов стал рассказывать, как супружница сооружала ему с собой закуски, как она вообще его любит, хотя он в счастливом браке вот уже пятнадцать лет. Каримов слушал с тоскливой улыбкой язвенника. Крупский признался, что еще не женат, потому что в двадцать пять лет уехал в Штаты, только теперь вернулся, основав там скромную бодибилдинговую фирму, и как-то все было не до брака. Зато теперь в рамках правительственной программы «Закал» он отлично вписался в нацпроект «Готовься к службе» (это был новый аналог ГТО). Лозунг «закал» почему-то никого не смешил - да и что
такого, в конце концов? Закалиться, по местным понятиям, как раз и значило с ног до головы покрыться калом - только такой человек считался достойным гражданином…

        - Нет, служить все-таки надо,  - сказал Некипелов, ковыряя в зубах.

        - Точно,  - вставил свои пять копеек Каримов.  - А то есть которые не служат. А за них другие служи. Кто за них будет служить? Крестьяне пойдут? И так уже армия не умеет ничего…

        - Точно-точно.

        - А то,  - с горечью продолжал Каримов,  - есть такие, за которых родители всё. Куда он такой годится, если всё родители? Развели тут, понимаешь. Я был в Швейцарии, все служат.

        - А вы, Семен Семеныч, служили?  - вальяжно спросил Некипелов у Крохина.

        - Я Борис Андреевич,  - угрюмо сказал Крохин.

        - Значит, не служили?  - истолковал его ответ Некипелов.  - По здоровью чего или как?  - и он подмигнул Крупскому.

        - У меня была военная кафедра.

        - А… Ну эт не служба. Эт игрушки,  - припечатал Некипелов.  - Я так думаю: если ты мущина - служи. Мущина должен. Пусть не два, пусть полтора, теперь вот сделали полтора. Хотя лично я два служил и не зажужжал,  - он хохотнул и опять подмигнул Крупскому.  - Ну когда еще себя проверить-то? Мущщина должен себя испытать, иначе как ты будешь потом… в разных ситуациях?

        - Есть которые не служат,  - с затаенной злобой повторял Каримов. Видно, кто-то крепко подсидел его в «трансгазе» либо отбил бабу, кто-нибудь богатый, с престижными родителями.  - Есть которые - все за них другие делай, а они лежи. Я повидал…

        - Ну а вы, Семен Семеныч, по какой же части?  - не отставал Некипелов.

        - А вы, товарищ Кипятков?  - спросил Крохин.

        - Эк вы меня!  - хохотнул Слава.  - Ущучил, ущучил… Пальца в рот не клади, да? Ну, еще по маленькой. Я, Семен Семеныч, строитель. «Москву-сити» строим, слыхал?

        - Слыхал.

        - Ну а то!  - воскликнул Некипелов и стал рассказывать, какой фантастической высоты и надежности будет «Москва-сити». Сам он был прораб и потому немедленно начал сыпать техническими характеристиками цемента, кранов и искусственной скалы, на которой все стояло. Часто упоминались немецкие балки. Основную часть будущего Вавилона возводили турки, и Некипелов одобрил их трудолюбие, хотя, заметил он, чурка есть чурка. Праильно?

        - Они и в Штатах особняком,  - печально сказал Крупский.  - Кучкуются там.

        - А ты, Саня, Шварценеггера видал?  - спросил Некипелов.

        - Абсолютно,  - кивнул Саня. Почему-то все русские - даже после краткого пребывания в Штатах - вместо «да» отвечали «абсолютно», хотя у американцев Крохин такого не замечал.  - Видал вот так, запросто. У меня фото с ним в книге,  - он полез в дипломат и выложил глянцевый том, на задней обложке которого обнимал за плечи Шварца и Сталлоне.

        - Он че, нормальный парень?  - поинтересовался Некипелов.

        - Абсолютно,  - сказал Крупский.  - Вот как мы с вами, абсолютно. Очень много помогает детям у себя в штате. Его абсолютно любят.

        - Есть такие, что помогают,  - с той же горькой обидой сказал Каримов.  - Наворуют, а потом помогают. Они все помогают, а ты спроси, откуда у него? Благотворители. Они обманывают всех, а говорят, что помогают. Я вот этого доктора знаю, забыл фамилию, который милосердие или что еще. Так он солнцевских лечит, я точно знаю.
        Крохин отлично знал человека, о котором шла речь, и знал, что ни к каким солнцевским он отношения не имеет, просто имел несчастье один раз сфотографироваться с их паханом Карасем, когда тот пожертвовал на детскую больницу в Новопеределкине; но теперь, конечно, врачу было не отмыться. Каримов еще минут пять поругал жертвователей, сказал, что все показуха одна, и пожаловался, что в больнице к нему недавно не было никакого внимания. После этого он долго рассказывал про свой желудок с пониженной кислотностью. Будь в купе хоть одна женщина, он, конечно, постеснялся бы таких анатомических подробностей, но теперь стесняться было нечего, и некоторое время все азартно обсуждали, что делать при поносе. Отчего-то всякий местный мужчина был ипохондриком, болезненно циклился на собственном здоровье и много, серьезно им занимался, вот как Крупский с творожками. У Каримова, за отсутствием мускулов и сверхзадач, главным содержанием жизни была работа кишечника. Кишечник был его главным спутником, собеседником и в каком-то смысле хозяином. Его поведение было непредсказуемо, полно загадок, иногда враждебно, иногда
дружественно… Мужчине вообще свойственно циклиться на себе - женщина умеет хоть на мужчине, а наш брат поглощен собой. Тема дефекации обыгрывается в анекдотах, песнях и народных стихах, более многочисленных, чем даже эротические. Крохин вспомнил, как однажды в экспедиции собрал добрую сотню фольклорных стихотворений, в которых все только и делали, что разнообразно уделывались. Некипелов рассказал три анекдота в тему, Каримов визгливо смеялся, обнажая длинные зубы, и даже Крупский застенчиво улыбался, лаская всех коровьими глазами.

        - А тебе пить-то можно, Саня?  - спохватился Некипелов.

        - Абсолютно,  - кивнул Саня.  - Если знать норму, то абсолютно.

        - А скоко у тебя норма, у такого большого?

        - Двести грамм можно абсолютно,  - повторил Саня.

        - Вообще,  - сказал Каримов,  - что ты не женатый, я это, спортсмен, одобряю. Ты это правильно. Ничего хорошего.

        - Ну,  - подмигнул всем сразу Некипелов,  - кое-что хорошее есть…

        - Ничего хорошего,  - убежденно повторил Каримов.  - Они все могут вертеть хвостом как угодно, но они недопонимающие.
        Каримов, видимо, не привык пить, а может, давно не пил из-за своих поносов, и потому сейчас его не на шутку разобрало. Он начал делиться своей философией жизни, а сводилась она к тому, что все постоянно стремятся всех наколоть, обмануть и подставить. Уж на что он все время держал ухо востро, но лично его, Каримова, женщины всегда старались облапошить, предлагая свой сомнительный товар за его деньги и удобства. Если бы в купе была женщина, он постеснялся бы, конечно, этой оголтелой исповеди неудачника, которая в некотором смысле была еще зловоннее, чем разговоры о поносе; от нее тянуло давней неухоженностью и тупой тоской. Некипелов слушал, вставляя сочувственные замечания, но в одном вопросе согласиться с командировочным не мог. Конечно, соглашался он, бабы, безусловно, все как одна думают только об этом и еще хотят денег, и деньгами с ними можно делать что угодно, но если баба понимает в этом деле (тут он подмигивал и цокал), то можно и деньги, и жилплощадь, и что угодно. Большинство баб, конечно, не понимают, но некоторые понимают, и вот у него была одна в Сочи, которая доводила его до белого
каления. Ты представляешь, говорил он Крупскому, она скрипела зубами! Зубами скрипела! Крохин узнал бы еще много интересного, но тут из соседнего купе к ним вломился пьяный сержант, жаждавший общения. Он ехал в свой СибВО из отпуска, выходил курить и ошибся дверью, и вот вломился к ним, а когда увидел, что у них есть еще,  - не пожелал уходить. Он стал рассказывать про свои геройства. По его рассказам выходило, что китайцы скоро захватят Сибирь окончательно и тогда ему лично придется им противостоять. Все это он норовил изобразить.

        - Они знаешь что?  - доверительно спрашивал он у Некипелова, живо смекнув, кто тут душа общества.  - Они всю нашу Сибирь… уже практически всю! Они обнаглели, это самое, как я не знаю! У нас на заставе был Иванов во время учений, министр. Руку жал. Он говорил, что направление стратегистическое! Стра-те-ги-сти…
        Крохин три раза порывался влезть к себе на верхнюю полку, но его удерживали. Непонятно, зачем он нужен был Некипелову - ни анекдотцев, ни интересных деталей про зубовный скрежет он не выдавал и ограничивался хмыканьем, даканьем и неопределенным меканьем; видимо, Слава, как всякий истинный затейник, не мог успокоиться, пока не покорил все сердца. Он успел выяснить мнение Крохина о том, что будет с долларом, кто станет чемпионом России по футболу и надо ли выгонять из Москвы всех чурок. Некипелов был уверен, что надо, а Каримов предлагал сразу посадить, потому что они сплоченные.

        - Вот они защищают свои права,  - говорил он обиженно.  - А почему русские не защищают свои права? Почему у русских в Москве нет организации, которая защищала бы права? Если русские начнут защищать, то это сразу будет фашизм. А когда эти защищают, то это и нормально. Это вам как?

        - Русские в Москве - хозяева,  - терпеливо сказал Крохин.  - Зачем им объединяться и защищать свои права?

        - Хозя-я-ева,  - презрительно протянул Каримов и отвернулся, чувствуя бесполезность разговора с таким зашоренным человеком.

        - А вы не татарин будете?  - простосердечно спросил Крохин.

        - Я буду русский, москвич в пятом поколении!  - вскинулся Каримов.

        - А то фамилия…

        - А что фамилия?!  - поддержал Каримова сержант.  - У нас был Бульбаш, все думали - хохол, а он татарин!
        Каримов долго еще рассказывал, как он вынужден ютиться в спальном районе почти у самой МКАД, даром что в пятом поколении, и о том, как весь этот район заселен незаконными гастарбайтерами и отвратительными торговцами, которые оккупировали московские рынки и не дают русским торговать; о том, кто мешает русским торговать и оккупировать собственные рынки, он не говорил ни слова. Некипелов горячо его поддерживал, а Крупский сообщил, что в Америке тоже много чурок, объединенных в мафии, а валят все на русских, подозревают только русских. Стали ругать Америку. Сержант трубно ревел и колотил красным кулаком в стену. Вошел проводник, ласково улыбнулся всем и не стал усмирять военнослужащего. Вероятно, в нынешних вагонах следовало делать замечания кротко, смиренно, а лучше не делать их вовсе - целее будешь.
        Выпили третью, купленную в вагоне-ресторане (сходить туда вызвался Крупский как младший по званию). Сержант пел. Под конец развезло и бодибилдера, принявшегося с остервенелой откровенностью и частыми вкраплениями английских слов рассказывать, как он у себя в Курске любил студентку медицинского училища, и как она, фак, ему не дала. Все свои боди-успехи он одержал ради нее, в Америку уехал ради нее, а когда вернулся - оказалось, что она давно замужем за пластическим хирургом. Крупский бы его, конечно, сделал одним мизинцем, но хирурга боялся - вдруг у него скальпель и он чего отрежет? Гигант виновато улыбался, рассказывая все это, но чувствовалось, что хирург для него был кем-то вроде шамана. Он был наделен сверхъестественной силой и мало ли что мог отрезать в честном бою.
        С пятой попытки Крохину удалось отделаться от мужского общения. Он лежал на своей верхней полке, слушал пение дембеля, анекдотцы Некипелова и каримовские инвективы, а думал о том, почему женщины почти никогда не позволяли себе ксенофобии, не записывали в русские по принципу наибольшей мерзотности, не считали весь мир виноватым в своих бедах, не жаловались на то, что все мужики сволочи, а если жаловались, то исключительно в сериалах; женщины еще читали книги, пусть даже женские детективы - попутчики Крохина и этого в руки не брали; женщины, наконец, были в большинстве своем красивы, а мужчины являли собою паноптикум. В этих грустных размышлениях Крохин задремал, а разбудило его прикосновение небритой щеки и отвратительный дух коньячного перегара в смеси с укропной селедкой.

        - Мура моя, Мура,  - шептал сержант,  - Мура дорогая…

        - Какая я тебе Мура?!  - шепотом заорал Крохин. В купе было темно, и с нижней полки, наискось от него, доносился чудовищный храп Некипелова. Ни одна женщина не могла бы храпеть с такими фиоритурами, внезапными садистскими паузами, внушавшими надежду, и новыми триумфальными раскатами.

        - Мура моя, Мура,  - продолжал шептать ему в ухо погранец.  - На палубу вышел, а палубы нет… Вручили нам отцы всесильное оружье…

        - Тебе чего надо?  - без приязни спросил Крохин.

        - Всех!  - захрипел дембель.  - Они нас всех! Придут и все заселят, я же вижу. А ты лежишь тут, люба моя, и не знаешь…

        - Сам ты Люба,  - сказал Крохин и отвернулся, но отвратительный небритый чужой человек еще дышал ему в затылок и норовил обнять - без всяких приставаний, в чистом дружеском порыве. Мужское тело было отвратительно. Крохин лежал, вяло отбивался и с невыносимой тоской думал о том, сколько раз его собственное мерзкое тело наваливалось вот так на чистую и нежную красоту, на совершенство, именуемое женщиной; и многие терпели, а некоторые любили! Он понял теперь внезапные приступы отвращения, овладевавшие его Элей вдруг, без всякой причины. По-хорошему, Эле не следовало терпеть его вовсе.
        В остаток ночи уместилось много удивительных событий: Некипелов продолжал храпеть, воин побежал блевать - и не добежал; хорошо, по крайней мере, что не заблевал купе. «Харчами расхвастался»,  - презрительно проскрипел Каримов. Саня Крупский сказал, что один его друг - он с тщательностью второклассника выговаривал его американскую фамилию - тоже однажды перебрал перед первой брачной ночью и тоже, значит, метнул харчи - ну, не в сам момент, но сразу после, так что невеста подумала, что это она так на него подействовала. Крохин засыпал, слушал буйство сержанта в коридоре и каримовский шепотный монолог - несчастный рассказывал самому себе о том, какие все стали выжиги, а бабы в особенности. Крупский иногда подавал голос, отвечая на каримовские шепотные расспросы о ценах на американскую недвижимость. Зачем Каримов этим интересовался - Бог весть: ясно было, что покупать американскую недвижимость он не собирался. Просто ему все время надо было чувствовать, что кто-то живет много лучше нас - разумеется, за наш счет.
        Среди всего этого шума и зловония, страдая вдобавок от коньячной изжоги, Крохин думал о главном - о том, как он придет завтра к Эле. То есть даже уже сегодня, о Господи. Он придет к ней, в чистоту, опрятность, интеллигентность ее квартиры - придет грубый, страшный, чужой, ведь они не виделись три месяца, придет, чтобы сделать с ней грубую и страшную вещь - потому что страшно видеть рядом с собой мужчину, примитивную, пошлую особь, озабоченную только доминированием да демонстрацией нажитых комплексов. Мужчина жесток, труслив, циничен. Мужчина отвратительно пахнет. Невозможно спать даже просто рядом с мужчиной, а о том, чтобы принадлежать ему, не может быть и речи. Генофонд гибнет из-за мужчин. Одни мужчины храпят и пьют, как наши попутчики, а вторые - умеют только брюзжать и всех ненавидеть, хотя они ничем не лучше… Что я сделал в своей жизни? Я делал женщин более или менее несчастными, и все это время я трепался, занимался никому не нужной и непонятно зачем существующей социологией, маскировал свои низменные желания стихотворными цитатами… Ненавижу! Крохин все мог себе представить - не мог
представить только, как женщины терпят этих уродов, примитивных, как два пальца, и зловонных, как авгиевы конюшни.
        Утром он долго сидел в скверике напротив Элькиного дома, не решаясь зайти. И просидел бы так еще час, а может, и уехал бы на фиг ближайшим же поездом, не осквернив и не сломав ее жизни, не навредив ей эгоизмом и комплексами всякого самца… но она, со своей истинно женской интуицией, сразу просекла, что надо поглядеть в окно. В это окно она и увидела его, и сбежала к нему по лестнице, и потащила в дом - не то бы он, конечно, уехал. Но бабы понимают, и потому она ни о чем не расспрашивала его.

№ 3, март 2007 года

        Миледи

        Независимая состоятельная молодая красивая пышноволосая худощавая длинноногая изысканная изящная профессионально успешная женщина Татьяна по прозвищу Миледи - а как вы хотите, чтобы окружающие трансформировали фамилию Милетинская?  - ехала в Москву из Петербурга в комфортабельном уютном дорогом шикарном отличном купе сверxскоростного поезда ЭР200, чтобы отметить свое неотвратимое приятное зрелое своевременное нисколько не огорчительное тридцатилетие в обществе своего нового красивого щедрого молодого состоявшегося любовника по имени Григорий.
        Миледи сидела в купе и думала о себе именно этими словами. Это было нечто вроде профессионального аутотренинга, но, по совести сказать, она и в самом деле встречала тридцатилетие в полном шоколаде. Врут, что большинство женщин боятся возраста. Возраст - это компетентность, это право пользоваться плодами трудов, это особая, зрелая, чуть терпкая привлекательность (она так и думала: «чуть терпкая»). Молодость унизительна. Зрелость - ровное, надежное плато, достигнутое равновесие, и только от нас зависит растянуть его практически до бесконечности. Кроме того, новый любовник Миледи хоть и был младше ее на два года, но совершенно об этом не догадывался: он был главной ее вершиной, тем самым, к кому она шла все эти годы, дегустируя и отвергая предыдущие варианты. К этому человеку можно было бы даже переехать - он уже намекнул на это. Отметить вступление в новый возраст Татьяна хотела именно с ним. Как встретишь, так и проведешь.
        В купе она была одна. Думала сначала выкупить второе место, но потом решила лишний раз испытать судьбу. Судьба в последнее время подбрасывала ей подарок за подарком
        - повышения, знакомства, проекты, Миледи передвигалась по жизни в ауре всеобщего завистливого обожания, ловила на себе восторженные взгляды и не снисходила до того, чтобы отвечать на них благодарной улыбкой. В конце концов, все это было должное, заслуженное. Тут и таилась прелесть возраста: спелые, так сказать, плоды. Страшно вспомнить, сколько она комплексовала в юности. Теперь уже ничьи резкие слова и грубые замечания (проистекавшие, понятно, от зависти) не портили ей настроения - она научилась игнорировать их. Но ждать подарков от судьбы не переставала - вечная азартная девочка, Диана-охотница. Так думала она о себе: да, Диана-охотница. Беру, что хочу. Вот сейчас войдет прелестный мальчик, или опытный зрелый мужчина, или увлекательный творческий человек, телеведущий, или Сергей Минаев, и дорога превратится в еще одно приключение, а Григорий никогда ничего не узнает. Жизнь надо воспринимать именно так - как череду легких праздников, веселых авантюр и увлекательных… она задумалась, подыскивая третье слово, и тут дверь купе отъехала в сторону, и глазам Миледи предстал ее бывший муж Прохоров.

        - Здорово, Таня,  - сказал он, отдуваясь. Прохоров был полноват, но это его не портило - мог себе позволить при почти двухметровом росте.  - Не ждала?

        - Прохоров?!  - изумилась Миледи.  - Здравствуй, я очень рада! Какие бывают удивительные совпадения!

        - Да-да,  - сказал Прохоров,  - прямо как в «Космо». Поздравляю тебя, Таня, с днем рождения.
        Он уселся напротив и угнездил на коленях дипломат, но никакого подарка оттуда не извлек. «Вот тебе и судьба»,  - подумала Миледи. Разумеется, никакой речи о возобновлении отношений и быть не могло, Прохоров был исчерпан и отброшен еще три года назад, да и брак длился всего пару лет,  - но занятно было посмотреть на него с высоты своих прекрасных тридцати. В нем что-то было, да, что-то надежное, мило медвежковатое, но он, конечно, сильно отличался от двадцативосьмилетнего щедрого состоятельного состоявшегося веселого белозубого безукоризненно одетого благоуханного свежего - нужное подчеркнуть, нет уж, давай все вместе - Григория.

        - Прекрасно выглядишь, Таня,  - сказал Прохоров с мягкой улыбкой.  - А я вот, видишь, все один и выгляжу не очень хорошо.

        - Ну что ты, Прохоров,  - очаровательно улыбнулась Миледи.  - Ты очень, очень славный. Я часто вспоминаю тебя. Мы были друг для друга необходимым этапом. Я благодарна всему и ни от чего не отрекаюсь.

        - Да-да,  - рассеянно кивнул Прохоров.  - А у меня после тебя все не очень хорошо. Ты видишь какая, а я, прямо скажем, не ахти…

«И впрямь не ахти»,  - подумала Миледи с явным удовольствием.

        - Ну не надо опускать руки,  - сказала она.  - Никогда не поздно реализовать свой шанс. Ты всегда был недостаточно позитивен, а ведь все в наших руках.

        - Ну да, ну да,  - снова кивнул Прохоров, вытащил недорогой некрасивый немодный потрепанный неинтересный ненавороченный мобильник и набрал номер.

        - Уже здесь,  - сказал он в телефон.  - Да, да, все отлично. Ну, привет.
        Через несколько секунд дверь купе опять отъехала - они как раз пролетали мимо Купчина,  - и взору Миледи предстал Паша, которого тут не могло быть ни под каким видом. Паша два года назад, с тех самых пор, уехал за границу. Он написал ей, что у него всего два варианта - или убить ее, или убить себя; но поскольку на самоубийство он пока решиться не может, то предпочитает мягкий его вариант, а именно Швейцарию.

        - Ой, Паша!  - воскликнул Прохоров.  - Какая удивительная встреча!

        - И то сказать,  - кивнул Паша.  - Прелестные бывают совпадения. Здравствуй, Коля.
        Мужчины пожали друг другу руки.

        - А ты гляди, с кем я еду-то!  - радостно сказал Прохоров.

        - О-о-о!  - воскликнул Паша.  - Ты едешь с Таней! Вы опять вместе?

        - Что ты, Паша,  - кротко сказал Прохоров, потупившись.  - Разве Таня теперь снизойдет до меня… Видишь, я какой… Я старый и толстый, и немодный… Нет, я оказался здесь для того, чтобы поздравить Таню с днем рождения.

        - Еще одно удивительное совпадение!  - с некоторым гнусноватым подвыванием ответил Паша.  - Я здесь ровно для того же, йа, йа! Натюрлихь! Дорогая Таня, я поздравляю тебя с наступающим днем рождения.

        - Спасибо,  - суховато ответила Миледи. Ей переставал нравиться этот парад удивительных совпадений.  - Очень приятно, мальчики, что вы встретились, как друзья.

        - Ну теперь-то что же нам делить?  - искренне изумился Паша.  - Теперь мы, конечно, друзья. Мы все теперь веселые, позитивные друзья… Я присяду, дорогие ребята?  - Он плюхнулся на мягкий диван рядом с Прохоровым.  - Дружба - такое удивительное, прекрасное чувство… оно, мне кажется, даже больше любви. Как ты думаешь, Коля?

        - Нет,  - сказал Прохоров и решительно покачал головой.  - Нет, как хочешь, Павел, а я не соглашусь с тобою. Я буду с тобою спорить. Любовь провоцирует нас подчас на чудесные поступки, мы сами потом не можем понять, что это на нас нашло… Вот, например, узнав, что Таня любит тебя, я сжег твою книгу в ванной. Вообрази. Там на обложке был твой портрет. Сначала я проткнул тебе глазки и ушки, а потом сжег на хрен в ванной. Прости, Паша.

        - Ерунда,  - сказал Паша.  - Я даже ничего не почувствовал. Зато теперь мы друзья, и это прекрасно.

        - Зато Таня почувствовала,  - сказал Прохоров.  - Правда, Таня? Ей было очень приятно. Когда она об этом узнала, она очень смеялась, очень. Вообще, мне кажется, ей нравился наш тройственный союз…

        - Только когда ты не напивался,  - резко сказала Миледи.

        - Да, да, я напивался,  - покаянно кивнул Прохоров. Она сразу вспомнила эту его манеру - шутовские покаяния вместо того, чтобы сделать хоть шаг к реальному изменению ситуации.  - Я вообще чуть не спился, когда ты ушла, Таня. Точнее, когда ты выгнала меня. Правда, мы купили квартиру вместе, но ты сумела мне доказать, что любой суд встанет на твою сторону…

        - Это так и было,  - заметила Миледи.

        - Я пил довольно долго,  - продолжал Прохоров.  - Но потом, как видишь, взял себя в руки и попытался начать все сначала. Это было не очень легко, но постепенно удалось.

        - Я рада за тебя,  - совсем уж неприязненно сказала Таня.  - По-моему, ты выбрал не лучшее время для выяснения отношений.

        - Да мы ничего не выясняем!  - воскликнул теперь уже Паша.  - Мы встретились в одном купе, и это очень приятно! Правда, оно двухместное, но мой друг Коля пригласил меня зайти в гости, и вот я тут с коньячком. (Он извлек коньячок.) Знаешь, Таня, я тоже тебе очень благодарен. Потому что после изгнания Коли мы были с тобой так чисто, так безмятежно счастливы целую неделю! Пока я не заглянул в твою электронную почту. Представляешь, до чего ты меня довела?! Ты - меня, писателя, человека строжайших правил! Но я сделал это, Таня: ведь когда-то я сам завел тебе эту почту на Яндексе, я знал пароль, и просмотр твоих писем привел меня в неистовство. Я давно уже замечал некоторое охлаждение в наших отношениях. Кажется, я был тебе интересен только до тех пор, пока у тебя - точнее, у нас - был Коля. Но стоило нам съехаться после колиного переезда к маме, как я сразу почувствовал: ты из тех женщин, кому мало одного! Ты стала холодна. Тебя все стало раздражать. Я не мог, извини, взять с собой в сортир книгу - а без этого какое же удовольствие?! Дело не в этом, конечно… (Он разлил коньяк по походным металлическим
стопочкам, Миледи предусмотрительно отказалась, а Коля опрокинул.) Короче, через неделю это началось, месяц я терпел, а потом заглянул к тебе туда. И открылись удивительные вещи! Таня, оказывается, все это время ты любила вовсе не Колю и не меня, а нашего друга Геннадия!

        - Алле-оп!  - послышалось за дверью, и в следующую секунду в купе вошел - кто бы вы думали?  - естественно, Геннадий. И это было совершенное уже черт-те что, потому что после той истории Геннадий свалил в Киев, это я вам совершенно точно говорю, поехал делать украинскую версию своего издания, потому что там теперь свобода. Он сказал, что уходит от несчастной любви в революцию, ибо только революция способна склеить разбитое сердце. И тем не менее это был он собственной персоной, чуть лысее прежнего, но в остальном прежний.

        - А мы тут случайно встретились с Таней,  - кивнул Прохоров.

        - Представляешь?  - подтвердил Паша.  - Совершенно случайно!

        - Так я шо и говорю,  - с комическим украинским акцентом сказал Геннадий.  - Я шо и кажу, хлопцы. И я совершенно случайно услышал ваши голоса - дай, думаю, загляну на огонек… Имею сало!  - Он достал из-под мышки аппетитный сверток.

        - Так и закусим!  - возгласил Паша.  - Мы как раз вспоминаем, Гена, как я узнал о твоем существовании. Я прочел вашу переписку с Таней, то самое письмо, из которого явствовало, что я оказался совсем не тем человеком. Она теперь очень томилась рядом со мной, я измучил ее подозрениями, ревностью, оказался хуже Коли…

        - Трудно, трудно, но можно,  - покаянно кивнул Коля.

        - Хуже Коли,  - со значением повторил Паша.  - О Господи, чего я только не делал, прочитав ваши взаимные излияния. Конечно, Таня и тогда писала в стиле женского глянца, причем самого низкого разбора, но все равно, знаешь, было очень увлекательно. Знаешь, что я тогда сделал?

        - Что же ты сделал?  - с живейшим интересом спросил Геннадий. На Миледи они, казалось, вовсе не обращали внимания.

        - Я написал тебе письмо с описанием своих сексуальных фантазий!  - воскликнул Паша.
        - С ее ящика. Ты, наверное, очень удивился…

        - Да, признаться, я немного удивился,  - согласился Гена.  - Я даже смутился. Я не предполагал в Тане такого бесстыдства. Но я с удовольствием предложил ей попробовать некоторые из описанных ею трюков, после чего в наших отношениях зазмеилась первая трещина.

        - Это что!  - продолжал Паша.  - Я стал бомбардировать ее письмами с твоего ящика. Это продолжалось довольно долго, и ты узнал о себе много интересного…

        - Мразь!  - воскликнула Миледи. Для нее в этой истории до сих пор было много загадочного.

        - Мразь,  - согласился Паша.  - А ты не мразь. Ты вся в белом. Коля спился, я скурвился, Гена с горя сделал революцию, а ты молодая красивая состоятельная неуязвимая остроумная длинноногая женщина в полном расцвете сил.
        Тут красивая молодая состоятельная - нужное подчеркнуть - окончательно сбросила с себя личину преуспевающей светской львицы и завизжала дурным коммунальным голосом, выдающим ее пролетарское инженерское петербургское безотцовское восьмидесятническое происхождение:

        - И это вы, блин, пришли тут ко мне предъявлять претензии?! Вы, которые не могли обеспечить женщине нормальную жизнь?! Импотенты, блин! Лузеры! Я вынуждена была работать, я… Я дальше Праги никуда не ездила! Я одевалась на Сенном рынке! Я состоялась только потому, что вовремя всех вас послала на!
        Три мушкетера покаянно кивали.

        - А помнишь, Гена,  - ласково улыбаясь, заметил Паша,  - как Миледи тебе письмо написала - вот про все это самое? Про то, что ты импотент и тварь, и у нее нет больше сил терпеть твой запах, и у тебя никогда не будет настоящих денег?

        - Очень хорошо помню,  - кивнул Гена.  - Я после этого письма и уехал. Правда, перед этим я на улице человека избил. Меня поймали и сутки держали в ментовке, а потом выпустили с благодарностью, потому что это оказался криминальный авторитет по кличке Перец Тамбовский. Он мог меня убить, конечно, но я, во-первых, этого не знал, а во-вторых, был очень-очень зол.

        - Так вот,  - сказал Паша,  - это письмо тоже я тебе написал.

        - Какая же ты сука, Паша,  - горько сказал Гена.  - Но ты ни в чем не виноват, Таня несколько раз говорила мне подобные вещи… Я чувствовал, что не удовлетворяю ее ни в каком отношении.

        - Ребята, не ссорьтесь,  - мягко сказал Прохоров.  - Я старше вас всех, мне тридцать пять, и я отлично знаю, что удовлетворяет нашу Таню.

        - Что, что удовлетворяет нашу Таню?!  - взволнованно спросил Паша. Он даже покраснел.

        - Нашу Таню можно удовлетворить всего двумя способами,  - важно заметил Прохоров.

        - Может, я лучше выйду?!  - с невозмутимым презрением произнесла Таня.

        - Сиди, сиди,  - разрешил Прохоров.

        - Но мне надо!  - сказала Миледи, пытаясь улыбнуться.

        - Сссидеть!  - рявкнул Паша.  - Говори, Колек.

        - Во-первых, наша Таня испытывает наслаждение, когда сталкивает мужчин лбами или выслушивает мольбы и признания от того, кому только что изменила в ближайшей подворотне. А уж когда один из нас бьет другому морду, Таня испытывает такое наслаждение, которого не доставил бы ей и самый чуткий вибратор, не говоря уж о любом реальном самце. Скажу вам правду, хлопцы, Таня ведь не так уж любит это дело.

        - Серьезно?  - не поверил Гена.

        - Конечно. То есть она любит это дело, но так, как ты, Гена, любишь сало. А вот так, как ты, Паша, любишь литературу, она уважает только одно: возможность стравливать нас, изменять нам, лгать нам и выбрасывать нас вон, как пустые скорлупки. Это первый способ удовлетворить нашу Таню, и признайтесь, что каждый из нас этим способом хоть раз ее удовлетворил.

        - Было дело, было,  - кивнул Паша.  - Я один раз из-за нее стеклянную дверь кулаком разбил, потому что мне было очень грустно. И заметил на ее лице гримасу адского сладострастия…

        - Кровь не слизывала с тебя?  - деловито осведомился Гена.

        - Нет, до этого не доходило…

        - А с меня слизывала. Когда я головой об стену бился, услышав, что она любит одного финансового аналитика.

        - Ну финансовый аналитик ее довольно быстро бортанул,  - заметил Прохоров.  - Я собирал сведения.

        - Да, но она не оставила дела так. Это ведь по ее письму его взяли - она сообщила, что он вынашивал планы убийства крупной шишки из Минэкономразвития. Я журналист, мне положено знать такие вещи. Но только я понял, каков был истинный мотив…

        - Его оправдали!  - взвизгнула Миледи.

        - Ну мало ли кого оправдали. Три месяца-то посидел? И поседел?

        - Ох, как Тане было хорошо, когда его взяли!  - покачал головой Прохоров.  - Впрочем, тогда многих брали… и теперь берут… Мы все думаем: почему? А потому, что таких, как наша Таня, очень много. Просто одни сводят счеты за несчастную любовь, а другие - за успешный бизнес. На этом фоне наша Таня еще очень благородная девочка, правда, Таня?
        Просвистели сквозь Бологое.

        - Но есть и второй способ, и ты о нем ничего не сказал!  - заметил Гена.  - Неужели ты скажешь нам что-нибудь об анальном сексе?

        - Анальный секс - хорошая вещь,  - меланхолично заметил Паша.  - Первый муж нашей Тани до сих пор ничем другим не занимается - инсталлятор Кузькин, если помните. Он после Тани решил, что с женщинами дела иметь не нужно, раз они все такие, как Таня. Он теперь имеет дело только с немецким галеристом Шульценом. Хоть кому-то стало хорошо от нашей Тани.

        - Да, есть второй способ,  - торжественно продолжил Прохоров.  - О нем хорошо сказано у Василия Розанова: что можно сделать с Настасьей Филипповной? Только убить! Да, милостивые государи, только убить!

        - Это совершенно верно,  - кивнул Гена.

        - Я тоже так думаю,  - поддержал Паша.  - Ведь Таня всегда стремится использовать мужчину по максимуму. А максимум того, что может сделать мужчина с женщиной,  - это именно убить ее, чтобы она перестала отравлять жизни окружающим…
        Миледи побледнела. Она поняла, что дела ее плохи.

        - Блин,  - сказала она, еле шевеля пересохшим языком.  - Плохие шутки.

        - Да какие шутки,  - невозмутимо ответил Прохоров.  - Кто тут шутит-то? По-моему, за три сломанные жизни плюс украинская революция, плюс отсидка несчастного аналитика Кренкеля, плюс похищенная квартира и бессчетные депрессии, плюс еще один какой-никакой инсталлятор, сменивший сексуальную ориентацию…

        - Достаточно, вполне достаточно,  - кивнул Паша.  - Еще как достаточно.

        - Ребята,  - пролепетала Миледи.  - Вы втроем… на девушку…

        - О, как я люблю этот аргумент!  - провыл Гена.  - Мужики, я так часто с этим сталкивался! Пока она на коне, ей все можно, но как только она в луже, сразу: я девушка, я девушка! Небось, если бы вас тут было трое, а я один, это бы вас не остановило, так? Когда вы втроем, три стервы, на Клавкином ток-шоу застебали несчастного мальчика из правых сил - это нормально было, так? Это еще был твой шоуменский период, это ведь я тебя на Пятый канал пристроил, дуру неблагодарную! Ток-шоу «Глядя изнутри», блин! А теперь, конечно, тебе не нравится, когда трое на одну…

        - Да чего там!  - воскликнул Прохоров.  - Ребята, я вам еще и не такое расскажу…
        И он рассказал много интересного. Паша тоже рассказал, и Гене тоже было что вспомнить. Миледи была потрясена их вниманием к своей биографии: ведь все они давно исчезли из ее жизни - но вот, оказывается, не перестали существовать, были где-то, делали что-то… Собирали досье… Почти каждый ее шаг придирчиво отслеживался, и этапы ее восхождения от скромной редакторши до владелицы небольшого холдинга были запротоколированы и исчерпывающе объяснены. В изложении Паши, Коли и Гены эта биография выглядела, конечно, несколько грубо, резко, неприятно - но Миледи успела порадоваться тому, как много она успела. В этом страшном мужском мире, где каждый норовит тебя использовать и выбросить, она действовала достойно, жестко, честно, и ей не в чем было себя упрекнуть. Она была последовательна. Она была достойна того, чтобы о ней написали в «Карьере». Правда, теперь она могла рассчитывать разве что на некролог. Но следовало бороться до конца.

        - Я описаюсь,  - жалобно сказала она, когда проезжали Клин.

        - Дело хорошее,  - кивнул Паша и продолжил лекцию. Впрочем, он почти все уже рассказал.

        - А теперь, дорогие коллеги,  - сказал Прохоров,  - давайте, что ли, кончать.

        - Пора, пора, Москва скоро,  - заторопился Паша.

        - Давайте,  - кивнул Гена.

        - Я первый,  - сказал Прохоров.
        Миледи вжалась в спинку роскошной парчовой мягкой бесполезной невостребованной последней, как выясняется, кровати в своей бурной прекрасной насыщенной триумфальной гламурной безвременно оборвавшейся биографии.

        - Я закричу,  - прошептала она.

        - Кричи, кричи,  - разрешил Прохоров.
        Миледи заверещала. Распахнулась дверь, и на пороге вырос проводник.

        - Чего шумим?  - спросил он сурово.

        - Да вот…  - начала Миледи и осеклась. На пороге купе в форме проводника стоял Кренкель и смотрел на нее с ласковой ухмылкой.

        - Типа лилльский палач,  - сказал Гена.  - Давай, аналитик, чайку нам пока сообрази…

        - Все схвачено, за все заплачено,  - подтвердил Паша.  - Мы готовились, Таня.

«Мне конец»,  - подумала Миледи. Она зажмурилась, но ничего не происходило. Когда она наконец открыла глаза, перед самым ее носом покачивался брильянтовый кулон от не знаю кого, пусть читатель по своему вкусу впишет что-нибудь гламурное.

        - Поздравляю, Танечка,  - нежно сказал Прохоров.  - Нам было с тобой интересно. Мы благодарны тебе за самые яркие переживания в нашей дешевой и, в общем, беспросветной жизни. И спать с тобой тоже было довольно приятно.

        - Только благодаря тебе нам есть что вспомнить,  - торжественно подтвердил Паша и извлек из нагрудного кармана кольцо от сами впишите кого с изумрудом цвета Таниных глаз в летний день.

        - Ты иногда прелестно острила,  - добавил Гена.  - Помнишь, мы ездили на Цейлон, в гостинице не было телевизора, только висел на стене странный медный диск, и ты сказала, что это буддийский телевизор? Что хочешь, то и видишь? Я это запомнил, ты так редко шутила удачно… Но уж когда получалось, это запоминалось.
        Он порылся в кармане пиджака и достал часики от впишите, кого хотите, но очень дорогие, впишите, сколько не жалко.
        Миледи моргала, не в силах поверить своим глазам. Перед нею на столе лежало целое состояние. Ее Григорий никогда не дарил ей ничего подобного.

        - Бери, не жалко,  - кивнул Прохоров.  - Без тебя мы никогда столько не заработали бы. Нам ведь нужна была сильная компенсация за все, пережитое с тобой и услышанное от тебя. Ты нас разбудила, можно сказать. Теперь мы больше не лохи, не лузеры, а от Гены никогда теперь не пахнет потом.

        - Только очень дорогим парфюмом, изысканным, горьким, тонким, нежным, капризным и непредсказуемым, как ты,  - сказал Гена и сунул Тане под нос небольшой флакончик.  - Это тебе на память, нюхай и помни этот день.

        - Спасибо, мальчики,  - сказала Таня.
        Поезд подходил к Москве.

        - Может, поужинаем?  - робко предложила Миледи.

        - Спасибо,  - отказался Коля.  - У нас свои дела в городе. Может, когда-нибудь и увидимся.
        Они вышли и исчезли в конце вагона, в купе проводника.
        Некоторое время Таня сидела в оцепенении. Поезд затормозил у перрона. Она вышла на яркий солнечный свет и подумала, что все в жизни она делала правильно.
        И, тряхнув головой, веселая, счастливая, красивая, умная, состоявшаяся и состоятельная, с чувством собственного достоинства отправилась потрошить Григория.

№ 4, апрель 2007 года

        Чудь

        Первое намерение Кожухова было - отвернуться, зарыться в подушку и попытаться заснуть опять. Но он был человеком сообразительным и в таких случаях сразу понимал: все, спокойная жизнь кончилась, надо как можно быстрей проснуться окончательно и поглядеть обстоятельствам в лицо. Обстоятельства сидели на нижней полке, за столиком купе.
        Когда она вошла? Вероятно, в Курске. Кожухов глянул на часы: три ночи, самое поганое время. До Орла еще часа два. Он почему-то понимал, что света лучше не зажигать, да и в вагонной полутьме, в белесоватых сполохах пробегающих полустанков с их ртутными фонарями в жестяных конусах, он видел ее отлично. За окном тянулась ночная, тревожная, бесприютная Россия, мало похожая на дневную. Ночные поезда перевозили тайные грузы, неумолимых и опасных людей, секретную почту, по предписаниям которой однажды в час «Ч» начнется ожидаемое всеми ужасное. Днем они могли говорить что угодно, давать гарантии, изображать цивилизованную страну, но ночью жили своей настоящей жизнью и занимались тем единственным, что умели, и все про это знали, и дневным их разговорам никто не верил.
        Она подняла огромные прозрачные глаза и взглянула прямо на Кожухова, и тоже узнала его, хотя прошло два года. Если бы она его не узнала, все могло обойтись, но теперь деваться было некуда.

* * *
        Да, два года назад он впервые увидел эту рекламу, которую поначалу, идиоты, еще принимали за социальную. Она стояла там среди невыразительного пейзажа - опушка подмосковного леса, дачный поселок вдали,  - смотрела в камеру этими огромными прозрачными глазами (такой цвет бывает у моря в тихий весенний пасмурный день) и говорила медленно, словно объясняя непонятливому ребенку:

        - Капли холодной росы блестят на туго натянутой колючей проволоке.
        Фразы менялись, одна бессмысленнее другой. Иногда она с той же назидательной интонацией уверяла:

        - Косая тень от черных гор перегородила оранжевую долину.

        - Никто еще не видел раскаяния от самовлюбленного тюльпана, растущего на краю плоскогорья.

        - Первая же попытка закончится так, что думать о второй сможет только малахит.
        Находились расшифровщики, переписывавшие эти ролики на домашние магнитофоны, просматривавшие по двадцать раз в поисках двадцать пятого кадра, изучавшие на профессиональной аппаратуре - нет ли хоть на заднем плане намека на позиционируемый товар; однажды она появилась на фоне пустого шоссе - были люди, уверявшие, что это так называемая вторая Рублевка, в помощь к наглухо забитой первой, и вся рекламная кампания с дальним прицелом затеяна ради нее; в конце концов каждый рекламный сериал должен чем-нибудь закончиться, и чем дольше подготовка, тем ударней эффект. Когда-то, на заре российского телерекламного бизнеса, самым шумным проектом был цикл роликов «Когда-нибудь я скажу все, что думаю по этому поводу». Молодой человек на нейтральном офисном фоне повторял и повторял эту угрозу, пока в один прекрасный день не сказал какую-то ерунду то ли про «Алису», то ли про «Менатеп»: финальный месседж забылся начисто, но акцию помнили все. Оставалось понять, чего хотят эти, с большеглазой девушкой, размещая ее меланхолическую белиберду в самое дорогое время на главных каналах.
        Кожухов потом спрашивал себя: почувствовал ли он угрозу с самого начала? Нет, ничего подобного. Все уже привыкли к вырождению. Не могло произойти ничего ужасного - только смешное, гнусное, стыдное. Скажи ему кто-нибудь, что вместе с этой заторможенной длинноволосой мальвиной с ее кодовыми загадками в кислое существование ворвется чудовищная, но настоящая жизнь,  - он первым расхохотался бы. Сами виноваты: поверили, что на свете нет ничего, кроме пиара. Впрочем, кто-то ведь коллекционировал эти фразы, создавал в ЖЖ сообщество dura iz rolikov, подбирал ключи к шифру: а что получается по первым буквам всех слов в очередной фразе? «В лунном ядовитом свете одинокая кукла сидела у бурой, окровавленной кирпичной стены»: ВЛЯСОКСУБОКС! Удивительно содержательный месседж. Попробуем вторые буквы всех слов, минуя предлоги: УДВДУИУКИТ! Третьи, пятые… Хорошо, а если первая буква в первом слове, вторая во втором, третья в третьем? Получались идиотские сочетания, из которых выкапывали самый фантастический смысл: однажды у кого-то в результате очередных каббалистических комбинаций сложился ККОДОР, предположили
тайные приветы ему, посылаемые группой могущественных, но боязливых олигархов,  - но смысл, едва наметившись, растворился в потоке белиберды. Темные склоненные головы роз внятно обозначались в провалах летней ночи. Крупные точеные градины ударили по дороге, выбив крупные точеные впадины. В записке не содержалось ничего, кроме приглашения прибыть по тщательно зачеркнутому адресу.
        Самой убедительной казалась тогда версия Петровской: производителям надоело, что люди на время рекламных пауз переключаются на другой канал или уходят в сортир, всем захотелось приковать внимание зрителя к рекламе - и вот преуспели, страна застывает у телевизоров, слушает про шампуни и йогурты, только и ждет рекламы - не появится ли белоглазая с очередным бредом. Расчет гениальный: при полном отсутствии событий хоть какая-то интрига второй месяц не надоедает. Единственная попытка журналистского расследования тогда ничего не дала: менеджеры каналов не имели права раскрывать производителя роликов, таково было его условие. Потом-то, само собой, все равно пришлось колоться: когда после третьего взрыва стала очевидна связь между очередными появлениями Чуди Белоглазой и крупными техногенными катастрофами либо терактами - ролики прекратились, а обнародованные результаты расследования свелись к тому, что сюжеты рассылала по компаниям корпорация Домокс, зарегистрированная на Кипре и расположенная по фальшивому адресу. Деньги от нее приходили исправно, арест счетов ничего не дал, владельцем значился Иван
Иванович Иванов.
        Буча была большая, рекламные паузы на месяц прекратились вовсе, но жизнь пошла такая, что стало не до рекламных пауз. Чудь появлялась когда-то раз в неделю, и сразу после очередных ее реплик, ничуть не осмысленней прочих (что-то про удивительно гладкий снег, припорошивший слепое болото, про восторженные крики грачей на осенней заре и тревожный голос поезда, скользящего в сырой глубине ущелья), с таким же недельным интервалом грохнули подряд один поезд и два нефтепровода. Могла быть элементарная халатность, отсроченная техногенная катастрофа-2003, а мог быть и теракт, хотя в наши стабильные времена, при замиренной Чечне, кто же признался бы,  - но как бы то ни было, связь была замечена всеми, и Чудь исчезла. Официальная версия была озвучена всего единожды: таким способом организатор подавал сигнал исполнителю, вредительство на транспорте, ничего нового,  - всю рекламу стали перепроверять, и на полгода все смолкло.
        А потом она стала всплывать вновь - то тут, то там, на цифровом, на кабельном, потому что деньги за нее, видимо, платили неплохие, а денег становилось все меньше, и рекламный рынок был давно поделен, и тем, кто хотел выживать, приходилось подпитываться чем угодно, не отказываясь даже от сомнительных предложений. Если на КТВ-I вовсю рекламировали порножурналы, а «М-Спорт» не брезговал табачно-алкогольными роликами, не было ничего удивительного в том, что Чудь вернулась. Все ее явления отслеживались тщательно - и не только органами, но и немедленно реанимированным сообществом, которое, кстати, работало лучше органов. Некоторые ее новые шедевры в режиме u-tube уже были выложены на общее обозрение:
«Я знаю, что вы не знаете, но вы не знаете, почему я знаю и буду перемигиваться».
«У одного открытие, у другого закрытие, но только некоторые могут понять, почему на самом деле не нужно». «Я не то, а другое, не то другое, что подумали вы, а то, что подумала я». Она говорила теперь не о пейзажах, а все больше о себе да о других людях, которые чего-то не понимали. Это породило новую волну толкований - и опять был недолгий люфт, зазор, попытка, что ли, приучить к ней, подсадить… После двух первых ее появлений ничего не случилось. Когда после третьего вспыхнула эпидемия чумы в Омске, региональный канал, показавший очередной ее ролик, прикрыли, а владельца объявили в розыск. После этого Чудь исчезла окончательно, хотя катастрофы не прекратились - они в последнее время шли лавиной, словно наверстывая упущенное в годы стабильности, когда все уж было расслабились.
        Удивительно, что никто не встречал ее ни в студийных коридорах, ни в рекламных агентствах; ее портфолио не было на киностудиях, журнальные модели о ней не слыхивали, ее родственники и учителя не подавали голоса, хотя газетчики не оставляли разысканий. Кажется, она существовала только на пленке - или жила в своем проклятом Подмосковье, на фоне которого главным образом и появлялась. Там, среди капель росы, блестящих на колючей проволоке, и крупных впадин, выбитых крупными градинами, она и пребывала вечно - в своем страшном замкнутом мире, где ее наверняка держали для темных экспериментов, иначе откуда бы у нее эти наркоманские прозрачные глаза?
        Кожухов с самого начала чувствовал с ней нечто вроде связи - и не только потому, что сам давно предчувствовал эту отложенную, но неизбежную волну всеобщего осыпания. Просто он видел ее однажды в детстве, уверен был, что видел: ее привели на детскую площадку, где играл весь их молодняк с Ломоносовского проспекта, с той его части, что примыкала к Золотым ключам: на этой площадке, с многочисленными и сложными лазилками, высокими качелями и настоящей полосой препятствий, шла своя, насыщенная и взрослая жизнь (многие игры и интриги на работе казались ему потом гораздо более детскими), все завсегдатаи знали друг друга, обсуждали важные вещи, при встречах здоровались многозначительно. Прозрачноглазая появилась единственный раз, ее привела строгая, подтянутая бабушка, не вступавшая в разговоры с легкомысленными местными мамашами: она сидела обособленно, с толстой книгой, в которую, впрочем, не заглядывала - просто смотрела в пространство, а книгу держала на коленях. Новая девочка поучаствовала в общих играх, но как-то вяло. Кожухов ее запомнил, она была красивая - но главное, она понимала цену всем их
занятиям и не могла этого скрыть. Ей почти сразу становилось скучно. И до самой этой рекламной истории Кожухов никогда ее больше не видел, только потом вспомнил: батюшки, это же было перед самой школой, перед третьим классом, в августе девяносто первого года. Но тогда-то ее, восьмилетнюю, кто использовал?!
        Впрочем, это могла быть вовсе не она. Мало ли девушек с прозрачными глазами. Но в свою тайную связь с ней Кожухов верил не просто так: никто из активистов сообщества dura iz rolikov не удостоился личной встречи с культовой героиней, а ему повезло, хотя после этого везения он еще неделю вскакивал по ночам в холодном поту. Он ехал в лифте поздним вечером пьянствовать к приятелю - и вдруг лифт остановился на пятом этаже, открылись двери, и вошла она. В руке у нее был шприц. Кожухов запомнил все со страшной отчетливостью: голубую куртку, в которой она ни разу не появлялась на экране (там были все больше странные брезентовые ветровки с джинсами), издевательскую ухмылку и особенно, само собой, шприц. И кто бы не запомнил - едва войдя и нажав четырнадцатый (Кожухову нужен был двенадцатый, но он не посмел возражать), она принялась быстро-быстро размахивать этим самым шприцем перед самыми его глазами, туда-сюда, и он стоял как парализованный, не в силах даже зажмуриться, не то что защититься рукой. Почему-то он был уверен, что вот сейчас она воткнет иглу прямо ему в глаз, но вместо этого она быстро и
профессионально, прямо сквозь куртку, уколола собственное плечо и, лунатически посмеиваясь, вышла. Кожухов не посмел шагнуть за ней, помчался к приятелю, тут же вызвал милицию - долго объяснять не понадобилось, история была шумная, все про нее помнили,  - дом оцепили через десять минут, прочесали все квартиры на двенадцатом, все лестничные клетки и кладовки, но, естественно, никого не нашли. Он почему-то знал, что не найдут, и звонил для очистки совести. Впрочем, за эти десять минут она могла ускользнуть десять раз - передала какое-нибудь зелье или деньги за него, и поминай как звали. Внизу надо было дежурить. Почему он не побежал вниз караулить дверь? Боялся еще раз встретиться с ее прозрачными белесыми глазами? Или втайне не хотел, чтобы ее взяли?
        Теперь она сидела на нижней полке, в купе, в котором уже тридцатилетний Кожухов из самого Симферополя ехал один (понятное дело, весна, не сезон). Поезд раскачивался, грохотал, проносились и затихали встречные электрички, и казалось, что грохот все громче, а раскачка все рискованней: понятно ведь - где она, там катастрофа. Кожухов никогда не ответил бы, красива она или уродлива. Наверное, красива - точней, казалась бы красивой, будь она хоть чуть благополучней, не вноси с собой сосущее чувство зыбкости и хаоса. Они точно выбрали, куда ее поставить: на фоне гламурных рекламных девочек она выглядела единственной настоящей, но, Господи, как же ужасно это настоящее: сплошная дисгармония, непреходящее мученье, всевидящие наркоманские зенки, перед которыми словно всегда стоят видения распадающегося мира… Даже когда она улыбалась ему в лифте, Босх не выдумал бы ничего ужаснее этой улыбки. Кожухов видел со своей верхней полки смутное опаловое сияние ее глаз и понимал, что деваться некуда, что раз она вернулась - будет что-то непоправимое, и те, кто ее направил, даже не снисходят до переговоров или
сигналов. Это не было примитивным кодом - вот, мол, Махмуд, поджигай; это было предупреждение всем прочим - конец, конец, братцы. Порезвились, и будя.
        Кожухов не мог открыть рта, а главное - он не знал, о чем спросить ее. Зачем она все это делает? Но разве все это делает она? Можно бы, конечно, спросить что-нибудь идиотское типа «Кто за тобой стоит?», но она только усмехнется, как тогда, в лифте.

        - Ну?  - спросил он, стараясь не выдать дрожи.  - Что на этот раз?
        В ответ она молча закурила. Понятное дело, никакие правила поведения в поездах были ей не писаны.

        - Капли росы блестят на колючей проволоке,  - вслух повторил Кожухов.  - В записке не содержалось ничего, кроме приглашения явиться по зачеркнутому адресу.
        Усмехнулась.

        - Да,  - сказала она,  - запоминается.
        Голос у нее был усталый и, кажется, глуше, чем в роликах.

        - Да уж куда лучше,  - зло сказал Кожухов.  - Вон какого бенца наделала… Ты мне скажи, я все равно никому не расскажу, да никто и не поверит: как это делалось? Я понимаю, если бы только перед терактами. Но ведь перед катастрофами! Перед чумой! Я не представляю, как это можно организовать за день. Кто вообще, какой бен Ладен может подавать сигналы такого уровня?! Она молча курила, глядя на него в упор.

        - Ну правильно,  - выждав минуты две, проговорил Кожухов.  - Молчать все умеем. Чего-нибудь скажи, и прощай тайна. А мы не должны терять обаяния загадочности, мы ведь сверхлюди. Что из-за тебя тысячами мрут - тебе плевать…

        - Дурак,  - сказала она ровно.  - С чего ты взял про сигналы?

        - А что еще это могло быть?  - вскинулся он.  - Совпадения? Пять раз?

        - Дурак,  - повторила она.  - Может быть, это я вас предупреждала. Вас! А не их.
        Кожухов сел на полке, потом резко соскочил вниз. Эта мысль - вполне очевидная, если вдуматься - никогда не приходила ему в голову.

        - Но кого ж ты так предупредишь? Что, по-человечески сказать было нельзя?

        - А я знала? Откуда мне каждый раз знать? Может, это просто типа «Люди, будьте бдительны»…
        Иногда ему казалось, что он все еще спит. Но нет, в купе пахло ее табаком, и сама она сидела напротив, живая. Он хотел ее потрогать, но удержался.

        - И кто ж тебя снимал?

        - Отстань. Может, я не предупреждала никого. Может, я вообще ни при чем.

        - Слушай, хватит!

        - А что - хватит? Я же не сама появляюсь. Что, ты думал - беру и рекламное время покупаю?

        - Нет, что не сама - это ясно. А вот кто тебя так…

        - А ты считай, что я не знаю.

        - Считать? Или не знаешь?

        - А какая разница? После - не значит вследствие, должен помнить.

        - Я-то помню.  - Кожухов все меньше боялся, все больше злился. Его опять водили за нос, и опять она ускользала за свои дурацкие ложные многозначительности, но игра эта оплачивалась чужой кровью, и это было уже совсем не смешно.  - Но тогда объясни мне, потому что сколько можно темнить?! Чего ты хочешь, в конце концов?

        - Я? Чего я могу хотеть?

        - Дозняк свой ты хочешь, это я уже понял. Покупаешь на это свои дозняки. Но им-то ты зачем, которые тебе платят?

        - Ах, да при чем тут…  - сказала она тоскливо.  - Как ты все умудряешься не про то и не про то… Ты думаешь, я сама понимаю, почему это бывает? В этом и ужас весь: я же ничего не хочу. Я это как-то делаю. Пока меня не было, ничего не было, а как я появлюсь - так оно и начинается. И так везде, понимаешь? Где я, там начнется.

        - Ну а они-то кто? Домокс этот долбаный?!

        - Да нет никакого домокса.

        - А кто тебя крутил по всем каналам?

        - Откуда я знаю.

        - Но ведь снимать-то должен был кто-то! Чушь эту невыносимую тебе должен был кто-то писать! «Некоторые не могут понять, почему на самом деле не нужно»!

        - Что-то ты не про то думаешь,  - сказала она и опять поглядела на него в упор, и поезд подозрительно накренился на повороте.

        - А про что мне думать?

        - А про то, что ты меня опять видишь. В последний раз когда виделись, в лифте, помнишь?

        - Помню,  - сказал Кожухов севшим голосом.

        - Что через день было - помнишь?
        Он помнил. Через день рухнул железнодорожный мост, больше двухсот жертв.

        - Ну и думай,  - сказала она.  - Думай теперь, ехать тебе в Москву или как.
        Она засмеялась, и Кожухова передернуло от этого хриплого смеха - так смеются те, кто уже по многу раз продал и перепродал последнее, и всех, и себя.

        - Что ж ты не сдохнешь никак?  - с ненавистью спросил Кожухов.  - Столько лет колешься, а не сдохнешь. Другие за три года спекаются, а тебе хоть бы хны.

        - Ну, за меня-то ты не бойся,  - сказала она.  - Бойся-то ты за себя. Я-то сейчас сойду, а ты-то поедешь дальше.
        И точно, поезд начал подтормаживать, хотя до Орла, по кожуховским подсчетам, было еще не меньше часа. Сроду тут поезд не останавливался - полустанок какой-то, что ли? Она встала, подхватила рюкзачок и стремительно вышла - Кожухов еле успел вскочить и выпрыгнуть за ней, не захватив ни пальто, ни сумки.
        Она уходила от него по сырой ночной платформе, цокая каблуками по асфальту, и он стоял столбом, не смея ни догнать, ни схватить, ни окликнуть, ни позвать на помощь
        - да и кого дозовешься ночью на чужом полустанке? Она уходила безнаказанной, белоглазая Чудь, злой фатум его страны, вечно маячивший на всех путях, самодовольный призрак, злорадная тварь, наглая предвестница беды, сидящая на этой игле, как на самом непобедимом наркотике: ведь наше горе ей в радость, нашим страданием она заряжается, то-то возраст ее и не берет. С самого рождения она знает нам цену, вот и шутит свои шутки. И никто никогда ничего не сделает с ней - вот и я стою как вкопанный, тупо глядя, как асфальт дымится под ее каблуками, как этот дым заволакивает ее. Господи, чего я тут жду, ведь поезд сейчас тронется! И он тронулся, но Кожухов так и стоял на пустом полустанке, не в силах побежать за своим вагоном; вот что называется - ноги приросли. Он тронулся, тронулся, почему же я стою, надо же бежать; и Кожухов побежал, но поздно, конечно, потому что поезд-то уже пошел, пошел по-настоящему.

        - Пошел,  - сказал кто-то внизу.
        Кожухов полежал еще минуты две с бешено колотящимся сердцем, вспоминая мельчайшие детали: давно он не видел таких подробных, детализированных сюжетных снов, идеально соответствующих вагонной обстановке. Ведь человек, севший в поезд, выпадает из времени и пространства: он уже не здесь, еще не там. В этом другом пространстве, неуютном, тревожном и зыбком, только такие сны и смотреть. Капли росы блестят на колючей проволоке… Господи, с чего мне лезет в голову эта чушь? Он оставил в Симферополе жену и дочку, а сам ехал назад, с работы не отпускали, того гляди введут чрезвычайное, он мог понадобиться; настроение было отвратительное, тревожные предчувствия, да еще этот ремонт путей между Курском и Орлом, дорога с бесконечными паузами и спотычками, встали - поехали, встали - поехали, что ж это такое.

        - Что ж это такое,  - сказал он вслух.

        - Не говорите,  - вздохнула внизу прямая сухая старуха, не расстававшаяся с толстой книгой.
        Кожухов сел на полке, соскользнул вниз, обулся и вышел в тамбур. Посмотрел на часы: полпятого. На востоке начинало мутно-мутно светлеть, но продолжался дождь, пунктиром хлестал по стеклу, день предстоял пасмурный и хмурый, и Москва, черт бы ее подрал, Москва, из которой он нарочно увез семью, потому что зашататься могло со дня на день. Снова тормозили, поезд скрипел и дрожал, сонная проводница открыла дверь.

        - Надолго,  - сказала она.  - Минут двадцать еще простоим.
        Кожухов спрыгнул на гравий. В сером рассвете неясно обрисовывались какие-то ангары, длинные сараи - безрадостные, неуютные, нежилые места. Он гулял вдоль состава, курил и думал. Все не просто так, думал он, такой сон просто так не приснится - может, она в самом деле приходила предупредить меня, и на что мне Москва? Эта мысль его поразила, он застыл на месте. Черт его знает, ведь таких снов никогда прежде не было. Может быть, действительно? Может быть, надо остаться тут, среди этих ангаров, добраться до Орла, пересидеть, переждать? А может быть, вообще никуда не деваться отсюда, скрыться где-то здесь, среди серых неприветливых людей, которые днем делают вид, будто работают на складах, а ночью творят свои темные непостижимые дела? Наверное, в самом деле пора удирать. Я ведь чувствую, что этот поезд до добра не довезет. С него давно пора сойти, уже все приличные люди сошли, а я еще еду, делать мне больше нечего…

        - Граждане!  - позвала проводница.  - Трогаемся, давайте в вагоны!
        Курильщики потянулись к вагонам.
        Нет, правда, подумал Кожухов. Чего это я, как баран на закланье? Почему я должен ехать туда же, куда они? Я ведь давно уже примерно понял, куда они едут.
        Он бросил последний взгляд на ангары, выбросил бычок, взялся за холодный поручень, втянулся в вагон и поехал разделять общую участь. Это они, большеглазые наркоманы, могут сходить где вздумается, а мы люди долга, и у нас выбора нет.

№ 5, май 2007 года

        Работа над ошибками

        Молодой адвокат Максимов забирал из Саратова своего клиента Апраксина, освобожденного прямо в зале суда после трех лет, проведенных в местной колонии общего режима. Дело было громкое, Максимов прославился. Он был третьим адвокатом Апраксина, первые двое отступились, хотя обвинение разваливалось на глазах. Максимов встречался с обоими и в упор спросил, почему они в конце концов предали клиента. Первый был вообще назначенный, бесплатный - Максимов был так уверен в оправдании, против него настолько ничего не было, что поначалу он даже не озаботился поисками приличного защитника. Этот первый просто ничего не сделал, просил о снисхождении, поскольку ранее подзащитный ни в чем таком замечен не был и по работе характеризовался положительно. Второй был пышный, раскормленный, опытный адвокат Илья Лазаревич, из тех, что по судебной привычке витийствуют везде - в магазине, в транспорте, за столом в доме отдыха.

        - Что тут можно было сделать?  - картинно разводил он руками.  - Я сразу понял, что он не убивал. И я знаю, и вы знаете, кто убивал. Но вы же знаете, чей он сын? Его неделю подержали и выпустили, а потом черт дернул нашего героя искать справедливости… Они немедленно его и замели, и всякий бы так сделал. Я сделал, что мог, но вы же знаете, как это теперь устроено…
        Максимов кое-кому казался выскочкой, карьеристом - он этого и не отрицал: дело Апраксина идеально годилось для удачного дебюта. Мотива нет, орудия убийства нет, с жертвой не знаком, ни в чем дурном не замечен, а взят единственно потому, что очень уж осложнил жизнь следствию. Когда после недели предварительного следствия выпустили главного подозреваемого, у которого-то уж точно все было отлично и с мотивом, и с криминальным прошлым, и с папой-олигархом,  - Апраксин кинулся бить в колокола, привлекать правозащитников, шуметь в прессе, и тут его решили приструнить стандартным милицейским образом. Что у нас есть на подозреваемого? Показания двух свидетелей, согласно которым убийца был рослым спортивным парнем, в темноте не разглядишь, но, кажется, брюнетом. Что мы имеем в лице Апраксина? Рослый спортивный брюнет. Мог такой человек ударить покойного Сергея Колычева твердым тупым предметом? Запросто. Где предмет? Где угодно, не принципиально, выбросил. Алиби есть? Алиби, как на грех, нету: никто не знает, что делал Илья Геннадьевич Апраксин, русский, охранник в фирме «Лада Плюс», на протяжении всего дня
15 марта 2004 года. Это был выходной, и свидетелями он как-то не озаботился. Мотив? Личная неприязнь. Охранник - парень крепкий, задрались, сцепились, удар нанесен профессионально и с большой силой, это гораздо больше похоже на охранника, чем на олигархического сына Шпакова. Сколько там денег перевел Шпаков и кому, осталось покрыто мраком, но сын его был отпущен и немедленно свалил за рубеж, где следы его затерялись. А Апраксин, громче всех шумевший, был взят и обвинен, и добрым молодцам урок. Нечего очернять работу органов. Тем более что и мотив очернительства стал совершенно понятен: истинному преступнику было обидно, что отпустили невиновного.
        Максимов стал это дело копать и обнаружил много интересного. Во-первых, следователь сам некогда прирабатывал на шпаковские структуры, был с олигархом связан, вскоре после дела из органов уволился и крутился теперь в автомобильном бизнесе. Налицо корыстный мотив, это мы если и не докажем, то по крайней мере предъявим. Во-вторых, Апраксин отслужил в армии, где пользовался огромным авторитетом, вот характеристика, человек мирный, всегда всех разнимал. А сын олигарха Шпакова, между прочим, от армии откосил, вместо службы Родине разлагался по ночным клубам, вот документы о его художествах. В-третьих, девушка Апраксина вспомнила, что 15 марта 2004 года он провел у нее, вот показания девушки, и хотя она теоретически может рассматриваться как лицо ему близкое, но не родственное, не родственное! Что они делали? Ходили в магазин. Вот показания продавщицы и просьба вызвать ее как свидетеля: Апраксин - рослый красавец, такого не запомнить трудно. Два раза Максимов обжаловал приговор, по первости все оставалось, как было, на третий он дошел до Верховного суда, и там, в соответствии с веяниями момента, кассации
был дан ход. Шпаков-старший равноудалился в Латинскую Америку еще в две тысячи шестом, Апраксин соответствовал правильному образу молодого патриота, поскольку отслужил,  - а главное, Максимов раздул грандиозную пиар-поддержку, привлек всех знакомых журналистов, сыграл на теме коррупции и затащил в зал суда двух единороссов, часто пиарившихся где попало. Верховный суд потребовал переследствия, прокуратура держалась насмерть, правозащита ярилась, пресса пестрела - в конце концов враги только того и добились, что дело слушалось не в Москве, по месту преступления и проживания фигуранта, а в Саратове, где он отсиживал. Зачем нам в Москве лишний шум, демонстрации, все такое? Максимов, впрочем, не возражал: в Москве все бы еще непонятно как обернулось, а в Саратове судья попалась принципиальная, настоящая, какие только в глубинке и остались. Дело осложнялось тем, что Апраксин сидел плохо: бунтовал, залетал в БУР, добивался справедливости, писал письма, через родителей передавал потрясающие подробности лагерного быта и вообще стал правозащитным героем, да вдобавок благодаря десантному здоровью не ломался,
даром что администрация несколько раз пыталась спровоцировать конфликт и натравить на него матерый криминал. Но Максимов в трехчасовой речи убедительно доказал, что невинно заклепанный во узы так и должен себя вести, и в зале - куда пытались поначалу не пустить публику, но вынуждены были отступить перед разнузданной общественностью,  - раздалась овация, какой обрадовался бы и Плевако. Вокруг Саратова было много зон, каждый третий сидел или привлекался, заключенным сочувствовали. Апраксин и сам по себе был хорош - исхудавший, конечно, и в шрамах от недавних потасовок, но красивый, рослый парень, державшийся интеллигентно и с достоинством. От стражи его освободили в зале суда.
        Максимов отбил его у прессы, сунул в заранее подогнанный «Мерседес» главы местного телеканала и повез к Волге. Из машины позвонили родителям - оба болели, прибыть не могли: обрадовали стариков, рыдавших в голос. Приехали к Волге, к тайному пляжу, куда не всех пускали,  - редактор расстарался в обмен на эксклюзивный материал. Апраксин выкупался, сменил тюремное на цивильное, час сдержанно рассказывал на камеру о нравах тюремной администрации и зверствах актива. Отобедали в VIP-зале ресторана «Рыбный рай»: Апраксин ел задумчиво, крошечными кусочками, большинство блюд оставил нетронутыми, пить не стал вообще, даже за свободу. «Отвык»,  - сказал он, улыбнувшись несколько по-волчьи.
        Адвокат успел хорошо его узнать за те два года, что занимался этим делом. Он взялся за него по собственной инициативе, услыхав от коллеги, все два года навещал Апраксина в зоне, поддерживал надежду, выпытывал детали. Максимов успел изучить этого парня, ровесника, того же семьдесят седьмого года рождения, из совершенно другой среды, само собой, но приличного, очень приличного. Вытащить его было делом принципа. Он все еще чувствовал себя несколько виноватым перед Апраксиным, хотя и спас его, и вытащил на свободу, и вернул доброе имя,  - вообще проделал все, что адвокату удается раз в десятилетие, если не реже. У многих за всю жизнь не бывает такой удачи. Правда, Максимов теперь был в большой моде - от заказов не было отбою; «хватка волчья», говорили о нем. Между тем ничего волчьего в нем как раз не было - он являл собою законченную противоположность Апраксину: невысокий, полноватый, округлый, кудрявый, сама доброта и любезность.
        Теперь они ехали в СВ, в фирменном поезде, билеты на который Максимов купил заранее, не сомневаясь в исходе дела. На столе перед ними стояла большая алюминиевая миска вишен - вишни вместе с миской купили на вокзале. Максимов достал коньячок, предложил, Апраксин пригубил. Темнело.
        Несмотря на цивильный костюм, Апраксин выглядел пыльным, серым, стертым. У него было темное лицо - та смуглая бледность, которая часто бывает у людей, загоревших не по своей воле; да и не только от загара он потемнел, а от внутренних своих пожаров. Весь он был словно присыпан пеплом. Видно, его сильно там мучили. Освобождение еще не успело до него дойти, он двигался неловко, словно шел по узкому коридору с крашеными стенами: боялся задеть. Сидел неестественно прямо, руки держал на коленях. Было ясно, что путь на волю, к прежней силе и уверенности окажется для него долог и непрост. Больше того: по нему никак нельзя было сказать, что все позади. То ли он не чувствовал себя отомщенным, то ли его тяготила неопределенность будущего. Он явно привык ходить по краю, но за это время отвык жить. Впрочем, только так и бывает: кто рассчитывает жить, пусть лучше сразу отказывается от борьбы.

        - Вы курите, если хотите,  - заботливо повторял адвокат.  - Тут можно, проводник приличный.

        - Не хочется.

        - Илья, да вы не сдерживайтесь, я все понимаю. У вас сейчас будет трудное время, переход к свободе - это гораздо трудней, чем после армии. Потом весь этот шум. Шум будет обязательно. Вы теперь символ и герой. Обязательно какая-нибудь партия примажется, год предвыборный, на эфир будут таскать - надо ходить. Надо. Вас вырвали из пасти, это редко бывает. Потом, я вам скажу между нами, под прокуратором сильно шатается. Сильно. Он надоел и первому, и вообще. Реально ничего не делает, а у нас борьба с коррупцией. Его будут менять. То, что он вас не хотел отдавать и вставлял всякие палки в колеса,  - это все припомнится. Сейчас надо бить в эту точку, они же многих вот так берут, как вас. Кого надо - отмазывают, а кого хотят - хватают, в основном врагов своих. Думают уже, что все можно. Когда я написал, как вас колотили,  - знаете, какая реакция была?! Ну ничего-ничего, пусть исправляются. Судебная ошибка - ничего себе термин?! Им ошибка, а тут судьба, судьба человеческая! Ничего, теперь работа над ошибками… Чтоб в следующий раз не смели…

        - Ну не так и колотили,  - скупо улыбнулся Апраксин.  - В армии хуже было.

        - Вот это, кстати, тоже рассказывайте, а то вы совсем не упоминаете про это. Если вы расскажете, что еще и в армии сопротивлялись беззаконию, будете совсем герой.

        - Я вам очень благодарен,  - сказал Апраксин после паузы.  - Вы знаете, у меня сейчас нет… но я отблагодарю.

        - Пустяки, Илья, мы же договаривались. Это я ваш должник. У меня теперь отбою нет. Знаете, какая клиентура? На «Майбахе» приезжают, не меньше. И дела, между прочим, посерьезнее вашего. С вами-то все настолько было понятно, что я вообще поразился: ну на что они надеялись? Этак можно первого встречного хватать: ни мотива, ни орудия, вообще ничего! Они еще пытались вам личную неприязнь пришить, будто вы знакомы были. Вы же его не видели никогда до этого!

        - Не видел,  - кивнул Апраксин.

        - И свидетели от показаний отказались… Они же опознание устроили против всех правил! Из них просто выдавили эти слова - что вы похожи на убийцу… «Человек, похожий на генпрокурора»… Нет, какой кретинизм, даже постараться не могли! Кстати, надо вам сказать,  - Максимов понизил голос, хотя в купе никого, кроме них, не было,  - этот Колычев… тоже жук еще тот! Его надо бы копнуть, но я не стал - знаете, почему? Потому что это обычно производит не лучшее впечатление. Получается, что как бы очерняем жертву. А зачем нам оправдываться, нам надо в наступление идти - правильно? Но я кое-что поглядел - он, во-первых, был в моральном отношении совершенно растленный тип. Это могло сработать, повлиять на публику… Как раз из шпаковского круга, и они-то уж точно были знакомы, Шпаков ему в долг давал. Это я доказал, есть электронная переписка. В компьютере Колычева нашли, только к делу не приобщали. Но мы же роем так роем!  - Максимов самодовольно ухмыльнулся.  - Он был из той же компании, хотя рангом, конечно, пониже. И если бы надо - мы бы доказали, что за ним водятся кое-какие штуки покруче наркотиков… Но вы же
понимаете - нам надо было не его компрометировать, а вас оправдывать. Мертвые пусть хоронят своих мертвецов, а живые пусть трудоустраиваются, правильно?

        - Правильно,  - эхом повторил Апраксин.

        - Кстати, насчет трудоустройства,  - Максимов посерьезнел.  - У меня тут есть кое-какие предложения…

        - Да не надо,  - смущенно сказал Апраксин.  - Это уж как-то…

        - Надо, надо. Это входит в обязанности - вы не знали разве? Есть же адвокатский кодекс: помочь подзащитному трудоустроиться, адаптировать его в мирной жизни, сами знаете, бывают срывы… Вон у вас в колонии был случай - Симачева освободили по УДО, так он через полгода обратно вернулся. Ну он вор, с него какой спрос,  - но я считаю, что защитник обязан был проконтролировать… Я навел тут кое-какие справки - специалист вашего профиля востребован, есть место начальника охраны в приличной фирме, в «Ладе Плюс» вам делать больше нечего, у них сейчас дела не лучшим образом… И потом, мой вам совет: идите вы получать высшее, что вы, честное слово, охранником будете! Я понимаю, тогда надо было родителей кормить, и вообще. Но сейчас-то вы свободный человек в свободной стране, жизнь реально налаживается! Реально! Давайте, это самое, двигайте на юридический. Вы теперь по всем законам подкованы, вам будет зеленая улица - не упускайте момент.

        - Я подумаю,  - глухо выговорил Апраксин.

        - Вот и подумайте, я помогу, репетиторы будут. Да вас сама жизнь подковала. Сейчас юридических пропасть, но я вам советую все-таки сначала на вечерний в МГУ, а потом переведетесь. Я заканчивал, и очень хорошо. Все-таки фирма.

        - Фирма,  - продолжал Апраксин свою эхолалию.

        - Ну и славненько. На первое время я вам немножко подкину, потому что вы мне такую сделали клиентуру… Ну и вообще, знаете,  - я раньше вам не говорил, чтобы вы не расслаблялись, но теперь-то сказать могу, потому что все уже в порядке. Я знаю, вам еще кажется, что не в порядке, вы даже опасаетесь, что могут дверь открыть и ворваться, но уверяю вас, что имя ваше теперь чисто и ничего не будет…

        - Да нет,  - улыбнулся Апраксин,  - я не опасаюсь.

        - Ну, тем лучше. Так вот, я вам хочу сказать, что молодчина вы большой. Вас прессовали изо всех сил, а вы отрицали наотрез, это надо же! Такие люди ломались, а вы и тогда не признали, и потом отрицали, и на суде все было безупречно. Теперь уже можно сказать - в основном мы обязаны успехом именно вам. Нет, я, конечно, не скромничаю, я тоже, знаете, профессионал,  - но вы очень хорошо себя вели, очень.

        - Спасибо,  - сказал Апраксин.

        - Чайку?

        - Спасибо,  - повторил он.  - Не надо. Знаете, я тоже вам хочу сказать…

        - Ну?

        - Я очень вам благодарен. Серьезно. Тем более что… знаете…
        Он сделал паузу. За окном летела среднерусская июньская ночь, зеленоватая на горизонте, с одинокой крупной звездой.

        - Давно хочу сказать,  - снова и с нажимом выговорил он, приближая к Максимову красивое волчье лицо. Он даже привстал с полки. Максимов невинно смотрел на него круглыми серыми глазами и поощрительно улыбался. Апраксина это не обмануло - он был уверен, что у Максимова трясутся поджилки. До отсидки и еще до кое-каких событий он и в самом деле был тихим, миролюбивым малым, но после 2004 года знал о себе совсем другие вещи. Он мог напугать, если хотел,  - тем и спасался.

        - Давно хочу сказать… Это ведь я его убил на самом-то деле.
        Апраксин ожидал чего угодно, но не того, что случилось. Не случилось же, собственно, ничего. Максимов все так же улыбался и доброжелательно смотрел на него круглыми серыми глазами.

        - Вы не поняли, может быть?  - спросил подзащитный.  - Я его убил, Колычева.

        - Да я знаю,  - с той же доброжелательной улыбкой сказал Максимов.  - Знаю, Илюша, знаю. Что вы волнуетесь?

        - Как - знаете?  - спросил Апраксин пересохшими губами. Зря он отказался от чая.

        - Да вот так и знаю, не пальцем деланный,  - еще шире улыбнулся Максимов.  - Я же вам говорю, я кончал юрфак МГУ. Все-таки школа. Нам психологию читал Колокольников Юрий Мефодьич, последний из красных профессоров. Жалко, вы его не послушаете. Очень был серьезный человек. Я все-таки чайку…

        - Не надо!  - хрипло прошептал Апраксин.

        - Что значит - не надо? Вам не надо - мне надо, я в этом рыбном ресторане рыбки перекушал, рыбка водички просит… Не выдам, не беспокойтесь. Теперь-то уж точно никто не поверит, после этакого-то триумфа…
        Вскоре он вернулся с двумя стаканами, в каждом плавало по утопленнику-«липтону».

        - Знал, знал,  - приговаривал он добродушно.  - В том-то и дело, Илюша… Но вы поймите такую вещь: я вас поэтому и вытаскивал, понимаете? Это был мой, так сказать, моральный долг.

        - Ничего не понимаю,  - сказал посеревший Апраксин.

        - Ну как вам сказать… Короче, это вы меня должны были убить. А не Колычева. Но по вашей милости я остался жив и решил, так сказать, отдариться.

        - Вас?  - ничего не понимал Апраксин.  - Вас?! Почему - вас?!

        - Илюша,  - сказал Максимов очень серьезно, и Апраксину показалось, что этот кудрявый пухлый парень, того же семьдесят седьмого года рождения, гораздо старше и сильней самого Апраксина и может с ним сейчас сделать что-то непоправимое, против чего уже не будет никакого приема.  - Послушайте меня внимательно и спокойно. Вы ведь за Наташку его, да?

        - Да,  - еле слышно ответил подзащитный. На лице его изобразилось живое, почти детское страдание. Он смотрел на Максимова умоляюще, как уже три года ни на кого не смотрел.

        - Так вот,  - произнес Максимов, глядя прямо в лицо Апраксину своими круглыми серыми глазами.  - За Наташку надо было меня. Апраксин опустил голову.

        - У нее ничего не было с Колычевым, Илюша,  - продолжал Максимов, помолчав.  - А со мной было, к сожалению. Я действительно виноват перед вами, ничего не поделаешь, но именно тогда я и понял, что хоть что-то в жизни можно исправить. Работа над ошибками, понимаете? Я ведь как тогда думал: ну есть у нее охранник какой-то тупой. Он ей не нужен, а я как раз. Я ее не любил, Илюша, вы уж простите меня. Это легкий такой был роман, глупость. А у нее оказалось серьезно, вот она вам и ляпнула тогда, в январе. Что хватит, что другой, что прошла любовь и созрели помидоры. Вы ее сдуру за руку, приемом, а этого не надо было делать. Она вам поэтому и не сказала ничего. А вы тоже молодец, конечно, с этим Колычевым… Почему вы на него подумали - я понимаю. Он к ней давно подкатывался. Но она меня тогда любила.

        - Тогда?
        Апраксин посмотрел на него с ненавистью и надеждой - Максимов сроду бы не подумал, что такое сочетание возможно.

        - Да,  - кивнул он,  - тогда. Теперь не любит. Теперь она ждет вас, и я надеюсь, что у вас обоих хватит ума прожить нормальную хорошую жизнь, в которую я так по-подлому вторгся.
        Апраксин молчал.

        - Это бывает, Илюша,  - мягко, как врач, продолжал Максимов.  - Со всеми бывает. Бывает, что любит женщина, очень любит, по-настоящему… и вдруг помрачение ума, смятение чувств, ерунда всякая… Если с нами бывает, почему с ней не может? Она мне, правда, говорила, что у вас не бывает. Что вы такой… ну, в общем, действительно такой. Прямой. Вы должны ее простить, это ведь она меня заставила взяться за дело.

        - Что ж она мне не написала ни разу?  - с тяжелой злостью спросил Апраксин.

        - А боялась,  - с готовностью зачастил Максимов,  - боялась - и кто бы не боялся? Кто ж думал, что вы его убьете. Вы и не звонили ей больше, с января-то…

        - Не звонил.

        - Ну вот. А сами готовились как тщательно, а! Я восхищался прямо. То есть просто молодец. Вы же четко просчитали - у Шпакова с Колычевым конфликт, это вам приятель рассказал, охранник «Пятой комнаты», которая потом сгорела. Хорошо, что сгорела, кстати: никакой был не клуб, а чистый бордель. Шпаков ему в долг дал, Колычев не отдавал, Шпаков, идиот, трезвонил об этом повсюду… Он сейчас, кстати, знаете, где? В Венесуэле, с папочкой. У Чавеса в советничках - ничего, да? Путь олигарха! Оттуда-то не выцарапают… В общем, хорошо придумано. Вы только того не учли, что его отпустят сразу. Тут у вас нервы и сдали. Это нельзя. Нервы, знаете, какие должны быть? Вот как сейчас у вас…
        Апраксин угрюмо улыбнулся.

        - Кстати, Наталья-то молодцом,  - частил Максимов.  - Алиби устроила, все вспомнила, все придумала, никуда вы с ней не ходили, конечно, но продавщицу-то мы организовали, это не проблема. Короче, она хорошая девочка, серьезно. Но я вам, Илюша, буду очень благодарен, если вы ее теперь заберете назад. Честное слово. Надоела ужасно. Все-таки из совсем другого круга.
        Они посмотрели друг на друга в упор.

        - Ждет, между прочим,  - добавил Максимов.  - Квартиру сняла. Очень волнуется. Сдаю с рук на руки. В полном порядке. Уже год как ничего не было, все-таки это совсем не мой тип.
        Максимов замолчал, Апраксин тоже. Апраксин вдруг расхохотался, Максимов тоже. Он разлил коньяк по пустым чайным стаканам.

        - На брудершафт,  - сказал он радостно.  - Молочные братья все-таки!
        Выпили залпом.

        - И еще одно,  - сказал адвокат, морщась.
        Апраксин стремительно поднял голову и тревожно уставился на него.

        - Да так, ерунда,  - успокоил его Максимов.  - Просто этот… Колычев-то… Действительно страшная был сволочь. У меня в свое время Таньку увел. И все, с концами. В Амстердаме теперь, сучка. Так что за него тебе отдельное спасибо. Все ты правильно сделал, парень.
        Они расхохотались и выпили снова.

№ 6, июнь 2007 года

        Можарово

        - Значит, повторяю в последний раз,  - сказал Кошмин, высокий сухой человек, больше похожий на следователя-важняка, чем на инспектора гуманитарки.  - В Можарове стоянка пять минут. Этого им достаточно, чтобы отцепить вагон с гумпомощью. При первой же вашей попытке открыть двери или окна я буду действовать по инструкции. Потом не обижайтесь.
        Васильеву и так было страшно, да еще за окном сгущалась июльская гроза: набухали лиловые тучи, чуть не касавшиеся густого сплошного ельника. Безлюдные серые деревеньки по сторонам дороги глядели мрачно: ни живности, ни людей, только на одном крыльце сидел бледный большеголовый мальчик и провожал поезд недобрым внимательным взглядом, в котором не было ничего детского. Иногда Васильев замечал такой взгляд у безнадежных сумасшедших, словно сознающих свое печальное состояние, но бессильных его изменить.

        - Да не буду я,  - сказал Васильев с досадой.  - Вы же еще в Москве пять раз предупреждали.

        - Всех предупреждали,  - буркнул Кошмин,  - а некоторые открывали…

        - Да у нас вон и окно не открывается.

        - А Горшенин, который перед вами ездил, бутылкой разбил окно,  - мрачно напомнил Кошмин.

        - Ну у нас и бутылки нет… И решетки вон снаружи…

        - В эту решетку свободно можно руку просунуть. Хлеба дать или что. И некоторые просовывали. Вы не видели, а я видел.
        Васильева бесило, что Кошмин столько всего видел, но ни о чем не рассказывал толком. Он терпеть не мог неясностей.

        - Вы лучше заранее скажите, Георгий Валентинович,  - Васильеву было всего двадцать пять, и он обращался к инспектору уважительно.  - Что это за сирены такие, перед которыми невозможно устоять? Честное слово, проще будет. Кто предупрежден, тот вооружен.

        - А чего вы такого не знаете?  - настороженно глянул Кошмин.  - Вам все сказано: на станции подойдут люди, будут проситься, чтоб впустили, или там открыть окно, принять письмо для передачи, дать хлеба. Принимать ничего нельзя, открывать окна и двери не разрешается ни в коем случае. Можарово входит в перечень населенных пунктов, где выходить из поезда запрещается, что непонятного?

        - Да я знаю. Но вы хоть скажите, что там случилось. Зона зараженная или что?

        - Вас когда отправляли, лекцию читали?  - спросил Кошмин.

        - Ну, читали.

        - Перечень пунктов доводили?

        - Доводили.

        - И что вам непонятно? Какая зараженная зона? Обычная зона гуманитарной помощи, в рамках национального проекта поддержки русской провинции. Все нормалдык. Но есть определенные правила, вы понимаете? Мы же не просто так, как баба на возу. Мы действуем в рамках госпроекта. Надо соблюдать. Если не будете соблюдать, я довожу о последствиях.

        - Понял, понял,  - сказал Васильев. Он терпеть не мог, когда ему что-либо доводили. Это его доводило. Также он терпеть не мог слов «йок» и «нормалдык».  - А почему тогда вообще не закрыть окна на это время? Жалюзи какие-нибудь спустить железные, ставни, я не знаю…

        - Ну как это,  - поморщился Кошмин.  - Едет же пресса вроде вас. Иностранные наблюдатели вон едут. Что, в глухом вагоне везти, как скотину? Вон в седьмом едет представитель фонда этого детского, Майерсон или как его. Он и так уже приставал, почему решетки. Ему не нравится из-за решетки глядеть. Он не знает, а я знаю. Он Бога должен молить, что решетки.
        Люди вроде Кошмина всегда были убеждены, что за их решетки все должны кланяться им в пояс, потому что иначе было бы еще хуже.

        - И потом, это же не везде так,  - добавил он успокоительно.  - Это одна такая зона у нас на пути, их и всего-то шесть, ну семь… Проедем, а дальше до Урала нормально. Можно выходить, картошки там купить, отварной, с укропом… пообщаетесь с населением, если хотите… Заповедник, природа… Все нормалдык! Зачем же ставни? Всего в двух пунктах надо соблюдать, Можарово и Крошино, а в остальное время ходите, пожалуйста, ничего не говорю…
        Васильев попытался вообразить, что делается в Можарове. Еще когда их группу - три телевизионщика в соседнем вагоне и он от «Ведомостей» - инструктировали перед отправкой первого гуманитарного поезда, пересекающего Россию по случаю нацпроекта, инструктор явно чего-то недоговаривал. К каждому журналисту был прикреплен человек от Минсельхоза с внешностью и манерами профессионального охранника - что за предосторожности во время обычной поездки? Оно, конечно, в последнее время ездить между городами стало опасно: вовсю потрошили электрички, нападали на товарняки… Ничего не поделаешь, тоже был нацпроект - приоритетное развитие семи мегаполисов, а между ними более или менее дикое поле, не надо нам столько земли… Кто мог - перебрался в города, а что делалось с остальными на огромном российском пространстве - Васильев представлял смутно. Но он был репортер, вдобавок с армейским опытом, и его отправили с первым гуманитарным писать репортаж о том, как мегаполисы делятся от своих избытков с прочим пространством, где, по слухам, и с электричеством-то уже были перебои. Правда, о том, что на отдельных станциях
нельзя будет даже носу высунуть на перрон, в Москве никто не предупреждал. Тогда симпатичная из «Вестей» точно бы не поехала - она и так все жаловалась, что в вагоне не предусмотрена ванна. Ванна была только в спецвагоне Майерсона, потому что он был филантроп и Бог знает какой миллиардер, Гейтс курит.
        За окном плыл безлюдный и ничем не примечательный, но именно поэтому особенно страшный пейзаж: все те же пустые серые деревни, иногда одинокая коза с красной тряпкой на шее, иногда тихий косарь, в одиночку выкашивавший овраг,  - косарь тоже смотрел вслед поезду, нечасто он теперь видел поезда, и лица его Васильев не успевал разглядеть; мелькало поле с одиноко ржавевшим трактором - и опять тянулся угрюмый ельник, над которым клубилась лиловая туча. Быстро мелькнули остатки завода за полуразвалившимся бетонным забором, ржавые трубы, козловой кран; потянулось мелколесье, среди которого Васильев успел разглядеть бывшую воинскую часть за ржавой колючей проволокой, на которой так и остался висеть чей-то ватник
        - небось, мальчишки лазали за техникой… Поезд замедлял ход.

        - Что там хоть раньше-то было, в Можарове?  - спросил Васильев, чтобы отвлечься от исподволь нараставшего ужаса. Он знал, что Минсельхоз просто так охранников не приставляет - там работали теперь люди серьезные, покруче силовиков.  - Может, промыслы какие?

        - Кирпичный завод,  - нехотя ответил Кошмин после паузы.  - Давно разорился, лет тридцать. Ну и по мелочи, обувная, мебельная фабрика… Театр кукол, что ли… Я тогда не был тут.

        - А сейчас есть что-то?

        - Если живут люди - значит есть,  - сказал Кошмин с таким раздражением, что Васильев почел за лучшее умолкнуть.

        - В общем, я вас предупредил,  - проговорил Кошмин после паузы.  - К окну лучше вообще не соваться. Если нервы слабые, давайте занавеску спущу. Но вообще-то вам как журналисту надо посмотреть. Только не рыпайтесь.

        - Ладно, ладно,  - машинально сказал Васильев и уставился на медленно плывущую за окном станцию Можарово.
        Сначала ничего не было. Он ожидал чего угодно - монстров, уродов, бросающихся на решетку вагона,  - но по перрону одиноко брела старуха с ведром и просительно заглядывала в окна.

        - Раков!  - покрикивала она.  - Вот раков кому! Свежие кому раки!
        Васильев очень любил раков и остро их захотел, но не шелохнулся. Старуха подошла и к их вагону, приблизила к стеклу доброе изможденное лицо, на котором Васильев, как ни вглядывался, не мог разглядеть ничего ужасного.

        - Раков!  - повторила она ласково.  - Ай, кому надо раков?

        - Молчите,  - сквозь зубы сказал Кошмин. Лицо его исказилось страданием - тем более ужасным, что, на взгляд Васильева, совершенно беспричинным. Не может быть, чтобы ему так сильно хотелось раков и теперь его раздирала борьба аппетита с инструкцией.
        Старуха отвернулась и тоскливо побрела дальше. Станция постепенно заполнялась людьми - вялыми, явно истощенными, двигавшимися замедленно, как в рапиде. К окну подошла молодая мать с ребенком на руках; ребенок был желтый, сморщенный, вялый, как тряпичная кукла.

        - Подайте чего-нибудь ради Христа,  - сказала она тихо и жалобно. Несмотря на толстое стекло, Васильев слышал каждое ее слово.  - Работы нет, мужа нет. Христа ради, чего-нибудь.
        Васильев со стыдом посмотрел на дорожную снедь, которую не успел убрать. В гуманитарных поездах кормили прекрасно, Минсельхоз не жалел средств. На купейном столике разложена была колбаса двух сортов, голландский сыр, что называется, со слезой и паштет из гусиной печени с грецким орехом, так называемый страсбургский. Прятать еду было поздно - нищенка все видела. Васильев сидел весь красный.
        Вдоль поезда шла девочка с трогательным и ясным личиком, словно сошедшая с рождественской олеографии, на которых замерзающие девочки со спичками обязательно были ангелоподобны, розовы, словно до попадания на промерзшую улицу жили в благополучнейшей семье с сытными обедами и ежеутренними ваннами. Васильеву казалось даже, что он видел эту девочку на открытке, сохранившейся в семье с дореволюционных времен,  - в этой открытке прапрапрадедушка поздравлял прапрапрабабушку с новым 1914 годом. Девочка подошла к окну, подняла глаза и доверчиво произнесла:

        - Мама болеет. Совсем болеет, не встать. Дяденьки, хоть чего-нибудь, а?
        Она просила, не канюча, улыбаясь, словно не хотела давить на жалость и стыдилась своего положения.

        - А я песенку знаю,  - сказала она.  - Вот, песенку спою. Не прошла-а-а зима, снег еще-е-е лежит, но уже домо-о-ой ласточка спеши-и-ит… На ее пути горы и моря, ты лети, лети, ласточка моя-а-а…
        Васильев знал эту песню с детского сада и ребенком всегда плакал, когда ее слышал. Он посмотрел на Кошмина. Тот не сводил с него глаз, ловил каждое движение - не было никакой надежды обмануть его и хоть украдкой выбросить в окно деньги или упаковку колбасы; да и решетка…

        - Ну вот скажите мне,  - ненавидя себя за робкую, заискивающую интонацию, выговорил Васильев,  - вот объясните, что был бы за вред, если бы мы сейчас ей подали кусок хлеба или три рубля?

        - Кому - ей?  - жестко переспросил Кошмин.

        - Ну вот этой, девочке…

        - Девочке?  - снова переспросил Кошмин.
        Что он, оглох, что ли, подумал Васильев. Может, он вообще сумасшедший, псих проклятый, придали мне урода, а я теперь из-за него не моги ребенку дать еды.

        - Вы не видите, что ли?!

        - Вижу,  - медленно сказал Кошмин.  - Сидите смирно, или я не отвечаю.
        К окну между тем подошла еще одна старуха, маленькая, согбенная, очкастенькая, с личиком провинциальной учительницы. Дрожащей скрюченной лапкой она протянула к самому лицу Васильева маленькие вязаные тапочки, такие еще называют пинетками, собственные его пинетки до сих пор хранились дома, покойная бабушка связала их крючком. Если бы не дедушкина пенсия да не проживание в Москве, покойная бабушка на старости лет могла бы стоять точно так же.

        - Купите тапочки,  - умоляюще сказала старушка.  - Хорошие тапочки, чистая шерсть. Пожалуйста. Дитенку там или кому… Купите тапочки…
        Вот они, сирены Можарова. Вот к кому нам нельзя теперь выходить. От собственного народа мы отгородились стальными решетками, сидим, жрем страсбургский паштет. Васильев встал, но Кошмин как-то так ткнул его стальным пальцем в подреберье, что журналист согнулся и тут же рухнул на полку.

        - Предупреждал,  - с отвратительным злорадством сказал Кошмин.

        - Предупреждал он,  - сквозь зубы просипел Васильев.  - Суки вы все, суки позорные… Что вы сделали…

        - Мы?  - спросил Кошмин.  - Мы ничего не сделали. Это вас надо спрашивать, что вы сделали.
        Парад несчастных за окном в это время продолжался: к самым решеткам приник пожилой, болезненно полноватый мужчина с добрым и растерянным лицом.

        - Господа,  - лепетал он срывающимся голосом,  - господа, ради Бога… Я не местный, я не как они… Поймите, я здесь случайно. Я случайно здесь, я не предполагал. Третий месяц не могу выбраться, господа, умоляю. Откройте на секунду, никого не впустим. Господа. Ведь нельзя же здесь оставлять… поймите… я интеллигентный человек, я такой же человек, как вы. Ведь невыносимо…
        Голос его становился все тише, перешел в шепот и наконец сорвался. Мужчина рыдал, Васильев мог бы поклясться, что он плакал беспомощно и безнадежно, как младенец, забытый в детском саду.

        - Я все понимаю,  - снова начал он.  - Я вас понимаю прекрасно. Но я вас умоляю, умоляю… я клянусь чем хотите… Вот!  - внезапно осенило его, и из кармана мятого серого плаща он извлек какую-то обтерханную справку.  - Тут все написано! Командировка, господа, командировка… умоляю… умоляю…
        Тут он посмотрел влево, и на лице его отобразился ужас. Кто-то страшный в водолазном костюме неумолимо подходил к нему, отцеплял от решетки вагона его судорожно сжатые пальцы и уводил, утаскивал за собой - то ли местный монстр, то ли страж порядка.

        - Ааа!  - пронзительным заячьим криком заверещал пожилой, все еще оглядываясь в надежде, что из вагона придет помощь.  - Спасите! Нет!

        - Это кто?  - одними губами спросил Васильев.

        - Кто именно?

        - Этот… в водолазном костюме…

        - В каком костюме?

        - Ну, тот… который увел этого…

        - Милиция, наверное,  - пожал плечами Кошмин.  - Почему водолазный, обычная защита… Тут без защиты не очень погуляешь…
        Станция заполнялась народом. Прошло всего пять минут, а вдоль всего перрона тащились, влачились, ползли убогие и увечные. В них не было ничего ужасного, ничего из дурного фантастического фильма - это были обычные старики, женщины и дети из советского фильма про войну, толпа, провожающая солдат и не надеющаяся дождаться их возвращения. Уйдут солдаты, придут немцы, никто не спасет. В каждом взгляде читалась беспокойная, робкая беспомощность больного, который живет в чужом доме на птичьих правах и боится быть в тягость. Такие люди страшатся обеспокоить чужого любой просьбой, потому что в ответ могут отнять последнее. На всех лицах читалось привычное кроткое унижение, во всех глазах светилась робкая мольба о милости, в которую никто толком не верил. Больше всего поразила Васильева одна девушка, совсем девчонка лет пятнадцати - она подошла к вагону ближе других, опираясь на два грубо сработанных костыля. Эта ни о чем не просила, только смотрела с такой болью, что Васильев отшатнулся от окна - ее взгляд словно ударил его в лицо.

        - Что ж мне делать-то, а!  - провыла она не с вопросительной, а с повелительной, надрывной интонацией, словно после этих ее слов Васильев должен был вскочить и мчаться на перрон, спасать всю эту измученную толпу.  - Что ж делать-то, о Господи! Неужели ничего нельзя сделать, неужели так и будет все! Не может же быть, чтобы никакой пощады нигде! Что ж мы всем сделали?! Нельзя же, чтобы так с живыми людьми…
        Этого Васильев не мог выдержать. Он все-таки отслужил, вдобавок занимался альпинизмом, так что успел повалить Кошмина резким хуком слева, своим фирменным, и выбежал в коридор, но там его уже караулил проводник. Проводник оказался очень профессиональный - эти люди, как и минсельхозовские, не зря ели свой страсбургский паштет. Васильев еще два дня потом не мог пошевелить правой рукой.

        - Нельзя,  - шепотом сказал проводник, скрутив его и запихнув обратно в купе.  - Нельзя, сказано. Это ж как на подводной лодке. Сами знать должны. Знаете, как на подводной лодке?  - Странно было слышать этот увещевающий, на «вы» шепот от человека, который только что заломал Васильева с профессионализмом истинного спецназовца.  - На подводной лодке, когда авария, все отсеки задраиваются. Представляете, стучат люди из соседнего отсека, ваши товарищи. И вы не можете их впустить, потому что устав. В уставе морском записано, что нельзя во время аварии открывать отсеки. Там люди гибнут, а вам не открыть. Вот и здесь так, только здесь не товарищи.

        - Мрази!  - заорал Васильев, чумея от бессильной ненависти.  - Мрази вы все! Кто вам не товарищи?! Старики и дети больные вам не товарищи?! Это что вы за страну сделали, стабилизаторы долбаные, что вы натворили, что боитесь к собственному народу выйти! Это же ваш, ваш народ, что ж вы попрятались от него за решетки! Хлеба кусок ему жалеете?! Рубль драный жалеете?! Ненавижу, ненавижу вас, ублюдков!

        - Покричи, покричи,  - не то угрожающе, не то одобрительно сказал проводник.  - Легче будет. Чего он нервный такой?  - обратился он к Кошмину.

        - Журналист,  - усмехнулся Кошмин.

        - А… Ну, пусть посмотрит, полезно. Тут, в Можарове, журналистов-то давно не было…

        - Что они там возятся с вагоном?  - неодобрительно спросил Кошмин у проводника. Они разговаривали запросто, словно коллеги.  - Давно отцепили бы, да мы бы дальше поехали…

        - Не могут они быстро-то,  - сказал проводник.  - Меньше двадцати минут не возятся.

        - Ослабели,  - снова усмехнулся Кошмин.
        В этот момент поезд дрогнул и тронулся. Несколько девочек в выцветшем тряпье побежали за вагоном - впрочем, какое побежали, скорей поползли, шатаясь и сразу выдыхаясь; Васильев отвел взгляд.

        - Ну, извиняй, журналист,  - сказал проводник, переводя дух.  - Сам нам будешь благодарен.

        - Ага,  - сказал Васильев, потирая плечо.  - За все вам благодарны, всю жизнь. Скажи спасибо, что не до смерти, что не в глаз, что не в рот… Спасибо, век не забуду. Есть такой рассказ - вы-то не читали, но я вам своими словами, для общего развития… Называется «Ушедшие из Омеласа». Имя автора вам все равно ничего не скажет, так что пропустим. Короче, есть процветающий город Омелас. И все в нем счастливы. И сплошная благодать с народными гуляньями…

        - А в жалком подвале за вечно запертой дверью,  - невозмутимо вступил Кошмин,  - сидит мальчик-олигофрен, обгаженный и голодный. Он лепечет: выпустите, выпустите меня. И если его выпустить, весь город Омелас с его процветанием полетит к чертям собачьим. Правильно? Причем ребенок даже не сознает своего положения, и вдобавок он недоразвитый. Даун он, можно сказать. Слезинка ребенка. Читали. Урсула Ле Гуин. Наше ведомство начитанное.

        - Какое ведомство?  - спросил оторопевший Васильев.

        - Минсельхоз,  - сказал Кошмин и подмигнул проводнику. Тот жизнерадостно оскалился в ответ.

        - Но если вы все это читали…  - упавшим голосом начал Васильев.

        - Слушай, журналист,  - Кошмин наклонился к нему через столик.  - Ты думать можешь мало-мало или вообще уже все мозги отшибло? Ты хорошо их слышал?

        - Кого - их?

        - Ну, голоса их, я не знаю, кого там ты слышал. Хорошо слышал?

        - Ну,  - кивнул Васильев, не понимая, куда клонит инструктор.

        - А ведь стекло толстое. Очень толстое стекло, журналист. А ты их слышал, как будто они рядом стояли,  - нет? И видел ровно то, что могло на тебя сильней всего надавить, так? Зуб даю, что-нибудь из детства.

        - А вы?  - пролепетал потрясенный Васильев.  - Вы что видели?

        - Что я видел, того тебе знать не надо!  - рявкнул Кошмин.  - Мало ли что я видел! Тут каждый видит свое, умеют они так! Интересно послушать потом, да только рассказывать чаще всего некому. Тут щелку в вагоне приоткроешь - и такое…

        - Ладно,  - устало сказал Васильев. Он все понял.  - Кому другому вкручивайте. Ведомство ваше, минсельхоз, минпсихоз или как вы там называетесь,  - вы хорошо мозги парите, это я в курсе. И фантастику читали, вижу. Но дураков нет вам верить, понятно? Уже и телевизор ваш никто не смотрит, про шпионов в школах и вредителей в шахтах. И про призраков в Можарове, которых я один вижу,  - не надо мне тут, ладно? Не надо! Я и так ничего не напишу, да если б и написал - не пропустите.

        - Вот клоун, а?  - усмехнулся проводник, но тут же схватился за рацию.  - Восьмой слушает!
        Лицо его посерело, он обмяк и тяжело сел на полку.

        - В двенадцатом открыли,  - еле слышно сказал он Кошмину.

        - Корреспонденты?  - спросил Кошмин, вскакивая.

        - Телевизионщики. Кретины.

        - И что, все? С концами?

        - Ну а ты как думал? Бывает не все?

        - Вот дура!  - яростно прошептал Кошмин.  - Я по роже ее видал, что дура. Никогда таких брать нельзя.

        - Ладно, о покойнице-то,  - укоризненно сказал проводник.
        Васильев еще не понимал, что покойницей называют симпатичную из «Вестей». До него все доходило, как сквозь вату.

        - Нечего тут бабам делать,  - повторял Кошмин.  - В жизни больше не возьму. Что теперь с начпоездом в Москве сделают, это ужас…

        - Ладно, пошли,  - сказал проводник.  - Оформить надо, убрать там…
        Они вышли из купе, Васильев увязался за ними.

        - Сиди!  - обернулся Кошмин.

        - Да ладно, пусть посмотрит. Может, поймет чего,  - заступился проводник.

        - Ну иди,  - пожал плечом инструктор.
        Они прошли через салон-вагон перепуганного Майерсона. «Sorry, a little incident»,
        - на безукоризненном английском бросил Кошмин. Майерсон что-то лепетал про оговоренные условия личной безопасности. Пять вагонов, которые предстояло насквозь пройти до двенадцатого, показались Васильеву бесконечно длинным экспрессом. Мельком он взглядывал в окно, за которым тянулись все те же серые деревни; лиловая туча, так и не проливаясь, висела над ними.
        В тамбуре двенадцатого вагона уже стояли три других проводника. Они расступились перед Кошминым. Васильев заглянул в коридор.
        Половина окон была выбита, дверцы купе проломаны, перегородки смяты, словно в вагоне резвился, насытившись, неумолимый и страшно сильный великан. Крыша вагона слегка выгнулась вверх, словно его надували изнутри. Уцелевшие стекла были залиты кровью, клочья одежды валялись по всему коридору, обглоданная берцовая кость виднелась в ближайшем купе. Странный запах стоял в вагоне, примешиваясь к отвратительному запаху крови,  - гнилостный, застарелый: так пахнет в пустой избе, где давным-давно гниют сальные тряпки да хозяйничают мыши.

        - Три минуты,  - сказал один из проводников.  - Три минуты всего.

        - Чем же они ее так… купили?  - произнес второй, помладше.

        - Не узнаешь теперь,  - пожал плечами первый.  - Не расскажет.

        - Иди к себе,  - обернулся Кошмин к Васильеву.  - Покури пойди, а то лица на тебе нет. Ничего, теперь только Крошино проехать, а потом все нормалдык.

№ 7, июль 2007 года

        Выявление

        Рыжая ввалилась в купе последней, минуты за две до отхода. Ни «здрасьте», ни
«добрый вечер». Морда густо намазанная, широкая, белая, «на щеке бородавка, на лбу другая» - чистый Отрепьев, с той разницей, что щека и бровь проколоты и бородавки железные. Не извинившись, она задела Наташку толстой задницей, забросила на Наташкину верхнюю полку свой рюкзак и плюхнулась к столику. Наташка мельком глянула на очкастого, молча сидевшего напротив, и вместо легкой брезгливости, которую ожидала увидеть на тонком его лице, увидела недвусмысленную радость. Очкастый глядел на рыжую с восторженным удивлением, с каким наблюдают за первыми шагами ребенка или за тропической бабочкой, которую и не чаяли обнаружить в среднерусском березняке.
        Рыжая вытащила из ушей наушники и схватилась за мобильный. Наташка знала этот тип: они ни на секунду не могут остаться с собой наедине, напор внутренней пустоты разрывает их, как газы - тысяча извинений - разрывают желудок при метеоризме. Все время надо с кем-то коммуницировать - либо с плеером, из которого несется голимая попса, либо с бутылкой пива, либо вот неизвестно с кем по мобильнику. Причем сказать им, как правило, нечего, они знай себе описывают окружающее. Так и вышло.
«Але! Да, доехала. Да, слушай, успела. Не, дураки какие-то. Лохушка какая-то и ботан. Не, приставать не будут. Точно тебе говорю, не будут. Откуда я знаю. Слушай, а тут еда. Ты прикинь, купе с едой. Щас, посмотрю,  - она с хрустом открыла упаковку с ужином.  - Чего-то колбаска… какой-то егурт… Ща, погоди. Печеньице вот. Ща возьму печеньице».
        Наташка поняла, что лохушка и ботан - это они с очкастым, и снова скользнула по нему взглядом, интересуясь его реакцией. Он улыбался все шире, все восторженней. Лет ему было под сорок, он был того самого типа, который Наташке всегда нравился,
        - несмотря на сугубо профессорскую внешность, в нем ощущалась надежность. Несмотря на жару, он был при полном параде - сорочка, костюм, даже галстук, хоть сейчас на конференцию «Аспектология венгерских глаголов»,  - и по экономным его движениям, общей приветливости и суховатой доброжелательности ясно было видно, что он давно живет в имидже ботана, знает, чем за это платят, и готов в случае чего постоять за себя вплоть до рукоприкладства. Наташка, несмотря на свои двадцать, имела подобный опыт и легко распознавала его в других.
        Поезд дернулся, тронулся, рыжая не преминула сообщить об этом - «Мы тронулись!» - и еще минут десять, не щадя денег, припоминала с собеседницей какую-то прогулку по каналам, во время которой они сначала привлекли внимание усатого араба, потом развели его на два коктейля, а потом сбежали, причем рожа у него была ууу! Насладившись воспоминанием, она снова вонзила наушники в свои толстые, белые, варениковые уши, вжалась задницей в подушку и зажмурилась. Впрочем, сохранять спокойствие долее пяти минут было выше ее сил. Она заерзала, доела колбаску, посмотрела в окно, извлекла из рюкзака глянцевый журнал с Биланом на обложке (не забыв, разумеется, пнуть Наташку), просмотрела его, с тоской достала жвачку и сунула в рот - ей сил нет как хотелось поговорить, рассказать попутчикам, как они с подруженцией развели араба, но попутчики были лоховатые, не оценят, и занимались какой-то чушью. Очкастый читал толстый журнал, Наташка пролистывала блокнот, прикидывая, как будет отписываться за командировку.
        Неожиданно очкастый оторвался от книги, взглянул на часы и вежливо спросил:

        - Тут у меня кроссворд… Роман Льва Толстого из одиннадцати букв. Не подскажете?
        При этом он незаметно подмигнул Наташке - мол, помалкивай, ничему не удивляйся: вопрос явно предназначался не ей. Рыжая, видимо, не знала, что никаких кроссвордов в толстых журналах не печатают, завела глаза под лоб и задумалась.

        - Это,  - сказала она.  - Анна Каренина. Сколько там букв?
        Наташка еле удержалась, чтобы не прыснуть. В «Анне Карениной» было, во-первых, двенадцать букв, а во-вторых, два слова. Рыжей было на вид лет шестнадцать. Она не могла не знать таких вещей, но вот не знала. Могла же она, допустим, не знать, что надо извиняться, когда толкаешь соседа, или здороваться, когда входишь в купе.

        - Правильно,  - удовлетворенно кивнул очкастый.

        - А я кино видела,  - радостно сказала рыжая, чтобы никто не посмел заподозрить, что она читала книгу.
        Помолчали.

        - А вот тут еще, простите,  - деликатно начал очкастый.  - Прибор для определения сторон света, шесть букв.

        - Этот, как его,  - сказала рыжая.  - Ну Господи, ну этот. Я же точно знала. В нем еще магнит.

        - Шесть букв,  - настойчиво повторил очкастый.

        - Ну ты сам, что ль, не знаешь?!  - крикнула рыжая. На миг ее блинообразная морда исказилась вполне человеческой тревогой: действительно знала слово, действительно забыла. Но, с другой стороны, зачем ей в повседневной жизни компас? Кто из вас за последний год пользовался компасом, дети, поднимите руки?

        - Хорошо,  - очкастый кивнул с удовлетворением врача, обнаружившего симптом.  - Самое дорогое существо из четырех букв.

        - Леха,  - сказала рыжая и гнусно гыгыкнула.

        - Неправда,  - сказал очкастый.  - Леха - из пяти.
        Рыжая вылупилась на него, потом что-то прикинула в уме и кивнула.

        - А, ну да,  - сказала она.  - Точно. Тада Юра.

        - Очень хорошо, очень,  - очкастый внезапно встал и запер дверь купе.  - У меня остался последний вопрос. Он, кстати, к вам.
        Наташка насторожилась. Ей переставал нравиться весь этот хеппенинг. Она сунула руку в карман куртки, нащупывая мобильник, но сомневалась, что из поезда можно вызвать 02. И что она скажет? Спасите, помогите, в пятнадцатом вагоне поезда
«Столичный экспресс» сидит маньяк? Срочно пришлите опергруппу в пятое купе?

        - Вопрос очень простой,  - миролюбиво сказал очкастый.  - Сколько часовых поясов в Китае?
        Наташка категорически перестала понимать его логику. В купе происходила очень нехорошая игра.

        - Китай живет по единому времени,  - пролепетала она.  - По синьцзянскому…
        Тут же она подумала, что правильно отвечать в этой игре, наверное, нельзя. Нужно что-то другое. Рыжая вон три раза ответила неправильно, и ей сохранят жизнь. Вон она как лыбится. А Наташка ответила как надо, и теперь ее пришьют. Маньяки точно такие и бывают, очкастые, приличные. Ой, мама! Наташка уставилась на маньяка умоляющими круглыми глазами, и он в ответ улыбнулся спокойной отеческой улыбкой:

        - Все отлично. Сидите смирно. Приступаем.
        Он наклонился к рыжей и быстро сказал:

        - Спать пора. С самого утра спать хотела, аж глаза слипались. И на пароходике хотела, и в кафе хотела. В кафе коктейль пила, коктейль сладкий, все слиплось. Глаза слиплись, жопа слиплась. Спать охота, сил нет. Спать будешь полчаса.
        Рыжая обмякла и рухнула башкой на стол, так и не успев вынуть наушники из толстых белых ушей. Очкастый аккуратно вынул их, выключил плеер и положил рядом.

        - А вы сидите смирно и слушайте внимательно,  - сказал он оцепеневшей Наташке. Та только и смогла кивнуть.

        - Когда это случилось?  - резко спросил очкастый у спящей рыжей. Она подняла голову и широко открыла невидящие глаза.

        - Кажется, около полугода,  - произнесла она вдруг вполне осмысленным голосом без тени вульгарности, но с бесконечной, месяцами копившейся усталостью.

        - Кто это сделал?

        - Я его не знаю. Это было в баре. Ударил меня по плечу и исчез.

        - Что вы почувствовали?

        - Сначала ничего. Потом стала забывать слова.

        - Вы испугались?

        - Нет. Было приятно. Будто от груза освобождаюсь, от лишнего.

        - Ваше имя?  - спохватился он.

        - О… Ольга.

        - Отношения с родителями как?

        - Очень странно. Будто их и нету. Я раньше мать очень любила. Вы поможете?

        - Помогу, обязательно помогу,  - твердо сказал очкастый.  - Они ничего не замечают?

        - Они говорят - переходный возраст.

        - Отлично. Вы раньше слушали попсу?

        - Никогда.

        - Что слушаете теперь?

        - Я теперь в основном смотрю «Звезд на ринге».

        - Еще что?

        - «Звезд в гареме» иногда.

        - Плохо дело. Вы заметили, что «Звезды в гареме» транслируют тот же сигнал?

        - Да, я чувствую,  - медленно произнесла рыжая. Наташка сидела рядом ни жива ни мертва.  - Что-то чувствую. Как-то подсаживает. Не могу выключить никогда. Всякий раз досматриваю и потом плохо помню.

        - На чипсы тянет?

        - На чипсы все время, да. Вы доктор?

        - Нет, я так, дилетант. Но вам я помогу. Скажите честно: секс часто?

        - Часто, да.  - Рыжая густо покраснела. Наташка никогда бы не подумала, что эта халда способна так смущаться.  - Но знаете… очень странно. Я не чувствую ничего.

        - Это нормально. Тогда почему же занимаетесь?

        - Ну… я чувствую, что так надо. Меня что-то толкает. Что если я не буду заниматься… сексом, то могу умереть. Или стать немодной и тоже умереть.

        - Скольких инфицировали?  - брезгливо спросил очкастый.

        - Одного, Лешу,  - быстро заговорила рыжая.  - Клянусь, только одного. Остальные с иммунитетом, я вам честно говорю. Какой мне резон врать? Я сама ему хотела сказать, а то он почувствовал и ничего не понимает. Особенно когда потянуло на чипсы. Он толстеть стал, спорт бросил…
        Она всхлипнула.

        - Адрес диктуйте.

        - Свой?

        - Зачем мне ваш, вы же вот. Лешин.

        - Севастопольский, пять, двадцать восемь. Телефон не помню, у меня в мобиле.

        - Глубоко зашло,  - сказал очкастый.

        - Да, очень глубоко,  - подтвердила рыжая.  - Раньше я хоть во сне понимала - что-то не так. А теперь, понимаете… только вот сейчас. И я пытаюсь всем сказать, но не могу. И кто поверит? Я сначала думала - болезнь. Даже к врачам ходила. Говорят - все в норме, не симулируй. От физры хочешь освободиться, говорят.

        - Идиоты,  - брезгливо скривился очкастый.  - Ладно. Я сейчас все сделаю, и учтите, что будет больно. За полгода они успевают укорениться.

        - Ради Бога,  - пролепетала рыжая.  - Я вас очень прошу… осторожно, ладно?

        - Раньше надо было «осторожно»,  - буркнул очкастый.  - Когда по барам шастала. Десятый класс, а она в баре.

        - Ну так ведь все…

        - Шастали все, а заразили тебя. Давай плечо, нечего.
        Рыжая расстегнула блузку. Очкастый склонился над ее булочно-пухлым, молочно-белым плечом.

        - Смотрите внимательно,  - бросил он Наташке.  - Видите родинку?

        - В… Вижу,  - сказала Наташка, еле ворочая пересохшим от страха языком.

        - Зеленоватая такая, да? Это след вхождения. Вообще-то через год обычно зарубцовывается, как первичная язва, но тут еще свежий. Организм попался здоровый, борется. Придется давить.

        - А иначе никак?  - захныкала рыжая.

        - Сиди у меня, девочка в баре…  - Очкастый извлек из портфеля пузырек йода и резиновые перчатки. Йодом он быстро смазал пространство вокруг родинки, а перчатки с хирургической ловкостью натянул.  - Смотрите: вам самой не раз придется, я уверен. Их же все больше, так что учитесь. Надавливать начинаем издали, аккуратно, потом усиливаем…
        Он сдавил плечо. Из зеленоватой родинки показался тонкий усик вроде клубничного.

        - Ааа!  - заскулила рыжая.

        - Отвернись, не смотри. Это я не вам, вы смотрите,  - отнесся маньяк к Наташке.  - Важно зацепить, потом он не вырвется… Сейчас, сейчас…
        Он сдавил сильней, и усик задергался, как живой. Собственно, он и был живой.

        - У меня пинцет в портфеле, достаньте,  - спокойно сказал он Наташке, и она, произведенная в ассистентки, покорно полезла в коричневый портфель. Пинцет лежал сверху.

        - Давайте сюда. Вот так.
        Усик с неожиданной ловкостью обвился вокруг пинцета, словно намереваясь вырвать его у очкастого, но тот держал его крепко, другой рукой продолжая сдавливать плечо рыжей. Больше всего это было похоже на выдавливание огромного зеленого прыща, но прыщ оказался живой и ухватистый: он дергал за пинцет, и сила в нем чувствовалась немалая. Очкастый, однако, все вытягивал и вытягивал странный ус, вцепившийся в крошечные стальные щипчики. Ус был уже с полметра и все не кончался. Наконец рыжая, дотоле скулившая на одной ноте, пронзительно взвизгнула, и длинный, бешено извивающийся зеленый червь, прихваченный пинцетом за хвост, повис над столиком купе. Только теперь Наташка заметила бесчисленные крошечные отростки, которыми, видимо, он пытался там, внутри, уцепиться за плоть несчастной рыжей. Теперь все они беспорядочно шевелились, а на хвосте открывалась и закрывалась длинная щель. Очкастый быстро осмотрел червя и опустил в пустой стакан. Червь неподвижно свернулся на дне и начал отчетливо буреть.

        - Воздуха не переносят совершенно,  - радостно сказал очкастый.  - Через пять минут готов.

        - Какой… какой ужас…  - стонала рыжая.

        - Спи,  - устало, но повелительно сказал очкастый.  - Рано еще, сыро еще…
        Рыжая послушно засопела, снова уронив голову на руки. Наташке показалось, что вся она несколько сдулась.

        - Ну вот,  - очкастый уселся на свою полку и перевел дух.  - Все поняли?
        Наташка хотела было заорать, что ничего она не поняла и требует немедленных объяснений, но вдруг ей стало ясно, что о чем-то подобном она догадывалась давно. Глядя на стремительно тупевших однокурсников, жиревших и дурневших подруг, включая телевизор или слушая в машине радио, она еще года два назад поняла, что само так не бывает, что темная и тайная сила взялась отбивать у всех интерес к абстракциям, вычеркивать из памяти сложные слова и тонкие эмоции, оставляя аппетит во всех видах - от консюмеристского до сексуального; конечно, это легко было списать на общую деградацию страны или на коварный умысел телевизионщиков, которые и так всегда крайние, но никакие телевизионщики не сделали бы из страны такой отстойник за какую-то пару лет. Еще совсем недавно с людьми можно было разговаривать не только о ценах, еще вчера они, казалось, помнили о справедливости, о долге перед родителями, могли процитировать наизусть хоть одно стихотворение, кроме «Ипотека для молодого человека»,  - сегодня ничего этого не было и близко. Из мира, словно в гигантскую озоновую дыру, стремительно вылетало все, ради чего
стоило его терпеть. И потому, когда Наташка воочию увидела паразита, выжиравшего из них человеческое и заставлявшего круглые сутки жрать чипсы, она не так уж сильно и удивилась.

        - Инопланетяне?  - только и спросила она.

        - Честно говоря, понятия не имею,  - улыбнулся очкастый.  - Кстати, я Вадим.

        - Ну а я Наташа.

        - Так вот, Наташа, действительно не знаю. Я, если честно, в инопланетян не очень верю. Это скорее земной продукт. Или наши вывели, или еще кто-то. Кратчайший путь к мировому господству.

        - В смысле?  - опешила Наташка.

        - Да очень просто. Через год такой человек обычно уже ни на что не годен. Окружающих для него не существует - ради них не то что жертвовать жизнью, а извиниться, если толкнул, уже никто не может. Потом жадность, дикая - в еде, во всем. Сужение интересов, разрушение памяти. И главное - патологическая внушаемость. Им можно внушить все что угодно. Что все хорошо, что все счастливы, что кругом враги и шпионы, что в слове «Леха» пять букв… Вы заметили?

        - Да, я следила.

        - Вот это и наводит меня на мысль, что все-таки наши,  - помрачнел очкастый Вадим.
        - Понимаете… может быть, они действительно нашли способ такого воздействия. Это ведь несложно, я сам в этом направлении думал. Сконструировать такого паразита - пара пустых,  - он кивнул на стакан, где неподвижно бурел червь.  - Гораздо круче, чем био-терроризм этот долбаный, на котором они так свихнулись в последнее время… Понимаете, как просто? Запускаем червя, и все в порядке. И перед нами идеальный гражданин, больше всего озабоченный чипсами, разводками, покупками, сексом и попсой. Но они не учли одну штуку. Одну отличную штуку. Вы читали «Союз пяти»?

        - Кажется, читала.  - «О Господи,  - подумала Наташка,  - неужели я тоже инфицирована? Неужели я забываю элементарные вещи?!» - Ну, конечно, читала! Это где пятеро решили расколоть Луну, чтобы посеять панику и завладеть всем. Но они не учли, что после паники это их «все», которым они завладеют, станет уже никому не нужно! Люди перестанут считаться с властью и деньгами! То есть все бессмысленно!

        - Точно,  - кивнул очкастый.  - Так и тут. Они не учли, что вместо идеального гражданина получится кусок мяса, неспособный ни к какой осмысленной деятельности. В оппозицию он, конечно, не уйдет, на марш не пойдет, лишних вопросов не задаст… Но и стимулов работать у него нет, и читать он не умеет, и защищать никого не будет. И родителей в старости не прокормит. Животное, да еще и прогрессирующее.

        - Нет, как хотите,  - замотала головой Наташка,  - а в такой цинизм я не верю. Мне легче в инопланетян…

        - Очень может быть,  - сказал Вадим, но видно было, что верить в инопланетян ему как раз не хочется. Он, должно быть, вырос на фантастике о добром инопланетном разуме, и лишаться этой последней надежды ему не хотелось.  - Может, планету хотят захватить или что…

        - А чего вы меня про китайское время спросили?

        - Чтобы наверняка знать про вас. Мне надо было точно понять, что вы не инфицированы. С двумя я бы не справился.

        - Слушайте!  - возмутилась Наташка.  - Но почему же вы в газету не обратитесь? На то же телевидение не пойдете?!

        - Куда?  - горько спросил он.  - Они все в деле. И половина там таких - почитайте, что в газетах пишут. Вы «Звезды в гареме» смотрели?

        - Один раз.

        - Заметили, что там зрителя-победителя хлопают по плечу?
        Наташка испуганно заморгала.

        - Я вам вот что посоветую,  - сказал Вадим буднично.  - Вшейте наплечники. Вот как у меня.
        Он снял пиджак. На безупречно белой сорочке красовались плотные суконные погоны.

        - Внутри стальная пластина,  - сказал он не без самодовольства.  - Если кто и хлопнет, до плеча никакая инфекция не дойдет.

        - А она?  - спросила Наташка.  - С ней что теперь будет?

        - Понимаете,  - помрачнел Вадим.  - Я всего третий раз достаю… Я ведь тоже не сразу дошел. Есть небольшая инициативная группа, занимающаяся выявлением. Вы теперь тоже наша, я надеюсь. Если заметите такой явный случай, попытайтесь остаться с клиентом наедине и доставайте обязательно. Если не достать, он может там разжиреть, и тогда только иссечение. Они засыпают легко, потому что очень внушаемые. Никакой гипноз не нужен. Им скажешь «голосуй» - они голосуют, скажешь «спи» - спят… А потом я не отслеживаю. Я думаю, должны начинаться улучшения.

        - Думаете?  - тревожно спросила Наташка.  - Или уверены?

        - Уверен,  - без особой уверенности сказал Вадим.  - Я не специалист, понимаете? Я не знаю, насколько это обратимо. Погодите, сейчас она проснется.
        Он взял стакан с червем и вышел. Через минуту вернулся с пустым стаканом, на стенках которого блестели капли.

        - В сортир,  - ответил он на немой Наташкин вопрос.  - А стакан достаточно вымыть, это так не передается.
        Рыжая между тем завозилась. Ее рука шарила по столу в поисках чипсов. Не найдя чипсов, она нащупала пакетик печенья и вынула последнее.

        - Сейчас, сейчас,  - произнес Вадим.
        Рыжая открыла глаза.

        - Че, подъезжаем?  - спросила она прежним толстым голосом.

        - Да нет еще, долго,  - ответил Вадим.

        - Двинься,  - рыжая толкнула Наташку попой.  - Твоя, што ль, полка?!
        Она вынула мобильный.

        - Але! Юльк, ты? Ой, а я сплю че-то. Че-то сплю и сплю. А че еще делать-то? Говорить не с кем, тоска. А ты спишь? А че? А кто? А Пашка? А Пашка что?

        - Пойдемте в тамбур,  - попросила Наташка.
        Они вышли в прокуренный тамбур. В углу два подростка, дымя «Кентом», вели диалог, состоявший из сплошных междометий.

        - Надо подождать,  - сказал Вадим.  - Так сразу вряд ли подействует.

        - А если вообще никогда не подействует?  - усмехнулась Наташка.

        - Ну… тогда не знаю,  - признался Вадим.  - Но выявлять все равно надо.

        - А зачем?

        - Чтобы выдавливать.

        - А выдавливать зачем?

        - Чтобы не было,  - твердо сказал Вадим.

        - Че встал, земеля?!  - пихнул его пьяноватый морячок, просовываясь в тамбур.  - Всю дверь загородил, е-мое…
        Он бодро хлопнул Вадима по плечу.

        - Руки не распускай,  - сказал Вадим, машинально отряхивая суконный наплечник.

        - Нежные все стали, е-мое,  - с ненавистью сказал морячок и втянулся обратно в вагон.

№ 8, август 2007 года

        Убийство в восточном экспрессе

        Сначала подали заливное из лося, потом розового, тающего во рту копченого тайменя, лиловый и пряный паштет из дичи, сыр «Охотничий» с зеленью, потом красно-бурую, волокнистую вяленую медвежатину, блюдо очищенных кедровых орехов, ко всему этому
«Таежную» на калгане, потом крепкий бульон с круглыми, толстыми, ручной лепки пельменями - опять-таки из лосятины,  - потом жареный кабаний бок с капустой, соленой черемшой и моченой брусникой, и Владимир Коктельо-Перверте все это жрал. Он жрал, мощно двигая челюстями, одобрительно кивая подавальщицам, подмигивая переводчику, жрал, словно его не кормили во Франции, Германии и Польше, которые он посетил перед российским турне, словно нажирался за всю свою голодную юность, потраченную на постижение верховной мудрости в мансардах Парижа и трущобах Буэнос-Айреса. Европейский писатель изысканно колупнул бы там, понюхал тут и отломил хлебца - и достаточно, но Коктельо-Перверте был латиноамериканец и хорошо знал, что пока кормят, надо жрать. Потом не будут. Только эта большая школа бурно прожитой жизни и примиряла Сыромятникова с Перверте, хотя бы отчасти. Чувствовался человек не только понюхавший, но и хлебнувший.
        Прославленный сочинитель эзотерических детективов, покоритель международного книжного рынка, личный друг Мадонны, любимый партнер Пола Маккартни по бриджу, крокету и трансцендентальной медитации, духовник Марадонны, талисман сборной Аргентины по хоккею на траве, регулярный гость Сорбонны, крестный отец внебрачного сына Челентано и крестный сын далай-ламы, принявший в буддизме имя Суттипон Бхатхабратха, что значит, должно быть, настырный лысый проныра с закосами под духовного вождя,  - Владимир Коктельо-Перверте родился в семье крупного латифундиста, сиречь землевладельца, в 1951 году. Его отец увлекался идеями Ленина и назвал сына в его честь, но, к счастью для Володи, ограничивался теорией, исповедуя на практике хищнический капитализм самого мафиозного образца. Сынок, духовный учитель европейского студенчества, кумир американских кампусов и кубинских компаньерос, унаследовал от папы счастливую способность исповедовать одно и практиковать другое. Отправившись учиться в Париж, он перепробовал там все виды нейростимуляторов и психоделиков, забросил учебу, апашествовал под мостами, странствовал по
Европе, зарабатывал на жизнь всем - от киднеппинга до куннилинга,
        - и был обнаружен встревоженным папашей в амстердамской коммуне маоистов-растаманов, поклонявшихся беременной негритянке, Матери Миров. Папа справедливо заключил, что образование сына закончено, и поместил его на отдых в психиатрическую лечебницу под Буэнос-Айресом, где Володю впервые пронизал так называемый Розовый Свет. Под действием этих теплых волн он записал как бы продиктованный ему свыше первый эзотерический детектив «Смерть бедуина», герой которого, сыщик и мистик Рабан, путешествуя по эпохам и континентам, в конце концов ущучивал мировое зло. Перверте было совершенно нечего делать в комфортабельном заключении, таблетками его пичкали исправно (да, говорят, он вдобавок обольстил красивую медсестру, снабжавшую его также гашишем)  - знай читай да галлюцинируй. Он прочел «Тысячу и одну ночь», Борхеса, суффиев, пару популярных толкований Нового Завета - и основал жанр, принесший ему громкую славу. Все двадцать три сляпанных им мистических детектива о странствиях Рабана по Борхесу и суфиям, с регулярными заходами в Ватикан, Мекку, Иерусалим, эпоху крестоносцев и расцвет Венеции, одинаково
напоминали рахат-лукум, завернутый в страницу из потрепанной британской энциклопедии. Однажды Сыромятников купил такой рахат-лукум в Стамбуле и поразился буквальности сходства: вязко, сладко, и ко всей этой липкой экзотике прилипли фрагменты исторического справочника. Однако высоколобые называли Перверте главным латиноамериканским постмодернистом, а массовый читатель скупал
«Смерть муфтия», «Украденный Коран» и «Каббалу святош» в таких количествах, что через пять лет литературной карьеры Володя приобрел психиатрическую лечебницу, где его озарило, и основал там Межконфессиональную школу духовного просвещения. Там изучали его духовный завет народам всего мира - «Настольную книгу Светоносца». Бухгалтерию вела та самая вечно беременная негритянка, которой он поклонялся в Амстердаме.
        Сыромятникову досталось все это переводить - в университете он выучил испанский. Сам он тоже писал детективы, и гораздо лучше, чем Коктельо, но они никому не были нужны, поскольку сыромятниковских героев убивали не в Лувре, а в провинциальных гостиницах, и убийцами были не монахи тайного Ордена Вольтерьянцев, а доведенные до отчаяния местные безработные. Из его детективов нельзя было сляпать даже сериал. В результате он кормился с Коктельо и перепер на язык родных осин уже шесть его неотличимых поделок, включая только вышедший «Шифр Афродиты». Российская мода на Владимира началась с Макаревича, который познакомился со смуглым толстяком во время дайвинга в южных морях и пригласил в Россию. Он же привез сюда экземпляр
«Справочника Серебряного Воина» и во время презентации очередного диска показал главному редактору «Эксни». «Эксня» быстро смекнула, чем пахнет,  - ей предлагалась вся мировая культура и религия в одном флаконе, пережеванная, отрыгнутая и поперченная,  - и скоро широкий хавальник светоносного воина скалился со всех билбордов. Раскрутка пошла лихо, и на пике моды Коктельо был приглашен на снежный Восток мирового духа, как обозвал он Россию в первом же московском интервью. Слоганом поездки стало название нового романа «На Восток!»: Перверте выразил желание проехать по России - от Москвы до Читы,  - встречаясь с поклонниками в крупных городах и издали благословляя мелкие. К восточному экспрессу «Байкальская синь» прицепили салон-вагон, в нем оборудовали роскошное купе для Перверте, купе для мужеподобной секретарши-сербки, еще одно - для женоподобного секретаря-колумбийца (Сыромятников все не мог понять, с кем из них сожительствует воин света), самому переводчику выделили скромную клетушку близ сортира, и под щелканье блицев друг Мадонны отчалил в свое первое русское паломничество.
        Он был, в общем, неплохой мужик, отлично знавший цену своей продукции. Облачаясь в расшитый серебряный халат и белоснежную чалму перед остановками в Казани и Новосибирске, Коктельо насвистывал себе под нос что-то революционное, причем с таким хитрованским видом, что Сыромятников однажды не удержался и подмигнул ему. Переводить его тарабарщину было удивительно легко - он нес полную пургу и предоставлял переводчику украшать ее как угодно. «Я не обижусь, amigo,  - пророкотал он при первой же встрече,  - если в синхронном переводе вы сколь угодно далеко отойдете от оригинала. Положитесь на вашу фантазию, индуцированную присутствием моего могучего духа! Ха! Ха!» - и Сыромятников ни в чем себе не отказывал. «Регулярный пост по четным числам, воздержание от супружеских обязанностей по нечетным, созерцание созвездия Задумчивой Крысы, как называют у нас в Бразилии Большую Медведицу, и прочистка чакр гигиеническим ершиком фирмы
„Салем“, совладельцем которой я являюсь, поможет вам уже к концу первого года занятий достигнуть Степени Поглощения, от чего только один шаг и полгода тренировок до Стадии Испражнения!» - бесстыдно чесал он, почти не прислушиваясь к болботанию Владимира. Вечерами они прекрасно выпивали в салоне мэтра, благо на его любимый «Джек Дэниелс» издатель не скупился.

        - Мой дар предвидения подсказывает мне, молодой друг,  - хитро щурясь, говорил Перверте,  - что вы и сами пописываете, о да, и весьма успешно. Признайтесь, я угадал?

        - Не без того.

        - И печатают?

        - Плохо.

        - Ничего, все с чего-то начинали… Мне кажется, вся ваша проблема в том, companiero, что вы не знаете жизни. Еще Фидель, когда мы охотились в его угодьях, однажды сказал мне: жизнь, надо знать жизнь! Че читал книжки, а я разбирался в людях - и где теперь я, а где Че? Так сказал мне Фидель, а Фидель хитрый парень. Я постранствовал, о да, я повидал всякого,  - и он загибал очередную историю, которой позавидовал бы Максим Горький. Перверте проехал всю Европу, месяц прожил среди африканских пигмеев, снимал документальный фильм о королевских пингвинах, занимался благотворительностью среди аборигенов Океании, везде дегустировал национальную кухню и оставлял потомство. «Я щедро размазал себя по этому грязному глобусу, так-то, amigo! Жить надо со вкусом, как сказал мне Уго Чавес, отобрав у очередного олигарха всю его собственность. Вот вам тридцать пять, а что вы можете вспомнить?»
        Сыромятникову, конечно, было что вспомнить - грязные дороги российской провинции, сотни изломанных судеб и тысячи кислых мин, на которые он насмотрелся в качестве редактора отдела расследований «Трибуны», серые папки одинаковых уголовных дел - копеечные грабежи и многолетние сроки, бессмысленные побеги и опять сроки, кража проводов и трансформаторов, развинчивание рельсов, побеги из армии,  - но из этого нельзя было изготовить даже один бестселлер типа «Завещания Мавра». Почему-то читатель упорно отказывался читать про то, что его окружало, плевать хотел на страдания парализованного соседа и нищей соседки, но проливал реки слез по Изауре, которая жила на другом конце земли, да и то исключительно в больном воображении продюсера.
        Коктельо изучал русскую жизнь широко и основательно. На встречах в книжных магазинах он не столько говорил, сколько слушал; Сыромятников переводил ему криминальную хронику из местной прессы; проводниц и подавальщиц он не только исщипал до синяков, к полному их блаженству, но и расспросил о малейших биографических подробностях, вплоть до начала месячных и привычек свекрови; жадность его к еде, выпивке и впечатлениям была поразительна. С пяти утра он что-то выстукивал на крошечной «Тошибе» с личной монограммой, потом наговаривал на диктофон колонки для двух аргентинских газет (расшифровка лежала на секретаре), потом вносил правку в только что оконченную автобиографию для «Penguin books» (в этом помогала секретарша), потом так же неутомимо обедал и темпераментно давал пресс-конференцию в очередном сибирском городе. Сыромятников дивился его неуемности и российской необъятности: Перверте производил страшное количество одинаковой продукции, за окном тянулось страшное количество одинаковой России - по сравнению с компактным Западом ее Восток поражал избыточностью и запущенностью,  - и в этом смысле гость
и хозяйка были друг для друга созданы. На каждой станции поклонники дарили Перверте сувенир, он раздавал тысячи автографов, не уставая спрашивать имена читателей и на каждой пятой книге рисовать голубка, а вечерами, когда за окном тянулась долгая, хвойная, сырая, без единого огонька тьма - рассказывал Сыромятникову главы будущей автобиографии. Иногда Сыромятникова тошнило от Коктельо, но в общем он был признателен кормильцу.
        В прочем экспрессе - не таком роскошном, но тоже элитном - ехали местные власти, чиновники, бизнесмены, не имевшие к литературе никакого отношения, но знавшие, конечно, что к поезду прицеплен салон живого классика. Некоторые, по особому разрешению, заходили познакомиться. В салоне Коктельо побывали вице-губернатор Челябинска, крупный финансист из Екатеринбурга, глава фирмы Safe Siberia, производящей контрацептивы, и прославленный бывший народный депутат от фракции
«Неразрывность», ныне преуспевающий дальневосточный банкир Борис Хайлов - тучный медведь, на фоне которого Перверте выглядел почти изящным. Хайлов долго цитировал
«Справочник Серебристого Воина», рассказывал о своем духовном пути и о том, как много он жертвует на храмы, а также о том, как стремительно улучшается Россия в условиях централизации. Книги Коктельо у Хайлова не оказалось, и он предложил ему расписаться на плоском животе девушки из модельного агентства «Сибирские огни». Коктельо попросил секретаршу отвернуться и расписался у девушки на заднице, взяв с нее обещание не мыть задницу по крайней мере неделю.

        - Интересный человек,  - сказал он вечером за стаканом «Джека».  - Учитесь, amigo, пока он жив. Что-то подсказывает мне, что осталось ему недолго.

        - Такие не умирают,  - буркнул Сыромятников.

        - Своей смертью - практически никогда,  - кивнул Коктельо.  - Удивительный тип. Чистая, беспримесная тьма, без единого проблеска. Я думаю, Господь хотел бы вставить в него душу, но не может найти в этом монолите ни единого воздушного пузырька. Феномен, феномен. Я приберегу его для романа.

        - У нас тут таких - каждый второй,  - наябедничал Сыромятников на Родину.

        - Ошибаетесь. Перед встречей я изучил его биографию - поручил Розе подготовить для меня сводку… (Розой звали сербку, похожую скорее на ливанский кедр). Удивительно, где он только не наследил. У вас это ведь часто - что один и тот же управленец рулит во многих сферах? У нас, в Аргентине, в Бразилии,  - так не принято. Мы в западный менеджмент не верим. Начальником может быть только тот, кто прошел все ступени и досконально изучил бизнес. А этот кем только не был - военкомом, снабженцем, главным редактором… Нет, это очень интересный тип. Я не хотел бы им быть за все ароматы Аравии. Кстати, рассказывал я вам, как один саудовский шейх подарил мне наложницу, арабку-альбиноску?..
        Он рассказывал долго, смачно, с удивительными подробностями - и отпустил Сыромятникова только в третьем часу ночи, да и то лишь потому, что сослался на легкий понос. «Все-таки, знаете, тяжелая кухня»… Сыромятников слышал утром, сквозь сон, как Перверте грузно топочет по коридору в сортир и, после долгого пребывания в нем, обратно - ругаясь столь художественно, что перевести этот изысканный испанский мат он бы затруднился.
        Утром, на подъезде к Чите, в маленьком Краснокаменске, где у Перверте не планировалось ни встреч, ни автограф-сессий,  - поезд остановился надолго. На перрон никого не выпускали. Станция была запружена милицией. По ней беспомощно метались бюрократического вида персонажи в распахнутых пальто, с растерянными и злыми мордами. Наконец из седьмого вагона вынесли на носилках что-то огромное, покрытое белой простыней.

        - Я схожу, разведаю?  - вызвался Сыромятников.

        - Что вам неясно?  - барственно спросил Коктельо.  - Это наш друг, представитель партии «Слипшиеся», хозяин «Трах-бах-банка», или я не предупреждал вас?

        - Вы и будущее угадываете?  - кисло спросил Сыромятников. Самодовольство этого любимца Рабиндраната Тагора начало утомлять его.

        - А как же. Я еще пять лет назад говорил Полу: Пол, ты бросишь Хизер, эта девочка не для тебя. Сначала он смеялся, потом обозлился. А месяц назад прислал мне торт. Если бы он знал меня в восьмидесятом, может, я предупредил бы и Джона…

        - Что ж вы этого не спасли?

        - Да ведь он знал,  - сказал Коктельо.  - Он только не знал, когда.
        Поезд тронулся только около полудня. Коктельо жевал омуля, запивая его «Сибирской порфирой».

        - Вот вы детективщик, или по крайней мере так себя позиционируете,  - буркнул Сыромятников.  - Уверен, однако, что доведись вам раскрывать настоящее убийство - вы немедленно спасовали бы.

        - Вообще-то, юноша,  - назидательно ответил Коктельо, не отводя глаз от тайги за окнами,  - повара не охотятся за дичью, а металлурги не ищут руду. Я обрабатываю жизнь, а не переделываю ее.
        Эта восточная высокопарность была в нем особенно противна - Сыромятников никогда не понимал, как могут люди со средним образованием покупаться на такую дешевую бутафорию.

        - Но поскольку я потерся среди людей и много всего повидал в бурной юности,  - продолжал Перверте, закуривая толстый «Упман»,  - я легко расколол бы дело средней сложности, если бы мне не мешали. Сейчас в седьмом вагоне идет дознание, целая бригада местной полиции запущена в поезд для выяснения обстоятельств, но, уверяю вас, виновного не найдут. Проводник мне поведал, что Хайлову нанесены множественные раны - общим числом семь. Удивительно, откуда проводники всегда все знают. Две раны смертельны - в грудь и в горло. Остальные пришлись на живот, но с его жировой висцеральной прослойкой это - слону дробина. Следовательно? Следовательно, убийца был по крайней мере не один, ибо два удара нанесены профессионалом, а пять - дилетантом. Сошел ли кто-нибудь с поезда между Барановкой, где нас посетил еще живой Хайлов, и Краснокаменском, где его нашли мертвым? За этим никто не проследил, дело было ночью, проводники ленивы. Ищи-свищи теперь этих людей, как и орудие убийства. А между прочим, у нас в руках ключ, и если бы вы внимательно читали мой «Шифр Афродиты»…

        - Я его переводил!  - взорвался Сыромятников.

        - Переводить - не значит читать. Ваше сердце закрыто, вы не прочистили свои чакры моей книгой. А она стоит того! Вы обратили бы внимание на великую роль чисел в нашей жизни. И запомнили бы, что с начала трудовой деятельности Хайлов сменил ровно семь должностей, на каждой из которых - я специально заметил это!  - без устали подавлял и угнетал все живое. Да и должности были соответствующие - на другие его не поставили бы. Он начинал в качестве офицера и дослужился до майора, но потом его выгнали из войск - еще в советское время - за особую жестокость! Это написано даже в его досье, которое есть в Интернете. Он многократно опровергал эту информацию, приводил свидетелей, целовался с бывшими солдатами, которые якобы служили под его началом,  - но в глазах солдат плескался ужас, хотя служба давно была позади. О, я подробно просмотрел его досье, меня в самом деле заинтересовал этот парень, ад ему пухом… После армии он сделался военкомом и регулярно выполнял план по аресту уклонявшихся призывников - у вас это практикуется, я знаю. Думаю, на этой должности он нажил страшное количество врагов! За отличные
успехи его переводят в партийные начальники - и уж тут он развернулся, без устали искореняя крамолу! В девяностые у вас не принято было этим гордиться, но в прошлом году он поведал журналистам, что лично довел до суда пятерых подчиненных - это было при вашем гэбэшном генсеке, который… ну этот, в очках…

        - Андропов,  - кисло сказал Сыромятников.

        - О да, antropos… При нем сажали очень много, но почему-то это запомнилось как первое веяние свободы. Немудрено, что с началом свободы наш покойный друг - это был четвертый этап его карьеры - создал кооператив и прославился расправами с конкурентами. Один его компаньон был найден с раскроенным черепом, а у него ведь было трое детей, все мальчики… вы следите за моей мыслью?

        - Слежу,  - кивнул Сыромятников.  - Остались три должности.

        - А дальше все просто,  - развел руками Коктельо.  - В качестве депутата он отказал в помощи десятку больных детей, у каждого из которых был отец. В качестве заместителя главы городской администрации закрыл газету, критиковавшую его, а журналиста, который в этом особенно усердствовал, нашли с пробитой головой - видимо, это его фирменный стиль. Наконец, в прошлом году он добился ареста своего заместителя, который кое-что про него знал,  - а у этого заместителя тоже наверняка есть родственники… Во всех этих делах он вел себя с бешеным бычьим напором, у нас таких людей так и называют - рогачами. Его боялись все, но в какой-то момент страх переходит в гнев - такова народная психология. И если у следователя есть на плечах кой-какая головенка, он легко вычислит пересечения нужных множеств. Достаточно узнать по компьютеру, ехал ли в нашем поезде кто-нибудь из призванных им юношей, у которых дома остались больные беспомощные родители. Был ли в вагоне кто-нибудь из посаженных им пятерых чиновников. Выезжали ли из Читы родственники убитого заместителя. И так далее - все это, как вы понимаете, дело одной
недели при наличии расторопных курьеров и регулярного доступа к Интернету. Хочу заметить, что коллективное убийство из социальной мести - весьма соблазнительный мотив, и не исключено, что книгу на этот сюжет я обдумаю уже в нашей поездке. Ее написание не займет много времени. Согласитесь, что схема традиционного детектива здесь существенно ломается - обычно мы выбираем одного из многих, но тут нам предлагается вариант, при котором убили все!

        - Слушайте, Владимир,  - сказал Сыромятников, против воли улыбаясь. Он не мог противиться обаянию этого жулика.  - Вы действительно полагаете, что никто не читал
«Убийство в Восточном экспрессе»?

        - Полагаю, что читали немногие,  - невозмутимо заметил Коктельо.  - Кроме того, вы забываете о местном колорите. О широкой панораме России, омуле, таймене, о прекрасной кухне - читатель любит упоминания вкусной еды, это для него не менее важно, чем описание хорошего секса… И, конечно, главное - высокий нравственный смысл. Вообразите: Россия поднимается с колен. Страна, многие годы униженная, измученная нищетой, переставшая различать добро и зло,  - наконец мстит за многолетние страдания, наказывая одного из тех, кто так жестоко с нею обходился все это время! Бывший партийный чиновник, выслужившийся при новых хозяевах, гибнет от рук новой России - и кто же расследует это преступление?! Гуманно настроенный иностранец, человек с Запада, отлично знающий ментальность Востока и готовый в случае необходимости предоставить алиби всем убийцам, а вину свалить… ну хотя бы на своего переводчика - скучного и брюзгливого малого, вечно недовольного собственной литературной карьерой!
        Коктельо хлопнул Сыромятникова по плечу и оглушительно расхохотался.
        Сыромятников, однако, не принял шутки. Он посмотрел на Коктельо маленькими блеклыми глазками, видевшими так много провинциальных злодейств, и покачал головой.

        - Плохой вы писатель, Володя.

        - Почему это, мой юный друг?!

        - Потому что смотрите на страну через окно восточного экспресса. А Россия - это вам не «Синеглазый Байкал». Никакой новой России нет, Володя, и никогда не будет. И с колен никто не встает. И мстить за гибель, тюрьму, унижения, нищету и позор здесь тоже никто не будет, понимаете? Был уже один такой опыт, на всю жизнь хватило. Нация рабов, сверху донизу - все рабы! Знаете, кто это сказал? Один человек, который повидал в жизни дерьма побольше вашего. А я, между прочим, знаю, кто ехал с Хайловым в купе. Это известный в Приморье криминальный авторитет Пуля, тот самый, который просил у вас автограф позавчера. Еще сказал, что прочел вас в заключении и вы перевернули его душу.

        - Помню,  - заинтересованно откликнулся Коктельо.  - И что же?

        - А то, что Пуля не выносит, когда при нем храпят!  - торжествующе воскликнул Сыромятников.  - И я отлично это знаю, потому что тоже читаю местную прессу. А поскольку убить человека для него - как два факса отослать, то он и нанес Хайлову в темноте семь ранений куда попало! Тот перестал храпеть, а Пуле этого и надо. Он спокойно лег обратно на полку и заснул, потому что вся местная милиция у него в кармане. Между прочим, об этом и в Москве знают, но сковырнуть Пулю не могут никак
        - он тесно связан с некоторыми питерскими. Не надо ля-ля, Володя. Вы никогда ничего не напишете о России, потому что не понимаете ее. А если напишете, эта ваша книга здесь провалится. Здесь сроду не бунтуют и никому не мстят, здесь проглотят еще десять тысяч хайловых и спокойно забудут все их художества. А убивают здесь из-за храпа, понимаете?
        Коктельо помолчал.

        - Вот поэтому-то я автор бестселлеров и миллионер, а вы мой переводчик с дюжиной ненапечатанных романов,  - сказал он важно.

        - Почему?  - не понял Сыромятников.

        - Потому что я предлагаю версию, которая льстит читателю. А вы тычете ему в нос унизительной ложью, которая на фиг никому не нужна. Кому нужен этот ваш Патрон и это ваше убийство из-за храпа? И сравните это с моим прекрасным сюжетом, из которого выводятся богатейшие метафизические смыслы! Сравните это с красивой и увлекательной историей, которую предложил я - пусть на основе Агаты Кристи, потому что уже съеденное легче усваивается… А ведь ваша версия - грязная, смешная и, по правде сказать, идиотская - ничуть не ближе к правде, чем моя!

        - Да?  - спросил уязвленный Сыромятников.

        - Да!  - грохнул Коктельо.  - На самом деле все обстояло вовсе не так сложно, как у меня, и не так просто, как у вас. Вы же помните, как я в шесть утра прошел мимо вас по коридору? Я специально чертыхался у вашей двери!

        - Вы хотите сказать… сказать…  - задохнулся Сыромятников.

        - «Измени жизнь, где можешь, и не сомневайся в своем праве»,  - сказал Коктельо, отрезая еще кусок омуля.  - «Справочник серебристого воина», часть вторая, глава пятнадцатая.

№ 9, сентябрь 2007 года

        Ангарская история

        Для таких женщин существует отвратительное слово «ладная», но как скажешь иначе?
«Крепкая» применительно к женщине - еще хуже. Латышев любовался: невысокая, сильная, явно выносливая, наверняка отличная лыжница, маленькие смуглые кисти, никакого, естественно, маникюра, очень темные волосы и брови, широкий чистый лоб, твердый подбородок, глаза чуть раскосые, вообще явная примесь азиатчины - то ли бурятской, то ли китайской, но в Сибири это дело обычное. Держится прямо, улыбается открыто, говорит мало. Он с самого начала чувствовал себя с ней так естественно, словно знал еще в институте, потом надолго потерял и вот встретил. Правда, она была помладше лет на пять. Ее звали Татьяной. Они ехали из Новосибирска в Нефтеангарск - назовем так этот бурно развивающийся город, центр богатого региона, успевший за время нефтяного благоденствия обзавестись спартакиадой и кинофестивалем. Спартакиада проводилась уже во второй раз, кинофестиваль - в третий, Делон приезжал и еле унес ноги от сырьевого гостеприимства, на горнолыжном курорте в десяти километрах от города прошла недавно российско-германская встреча на высшем уровне, и уровень был да, высший - немцы не шутя поразились размаху. Латышев
ехал по делам службы. Зачем ехала Татьяна - он не расспрашивал. Ей, кажется, нравилось, что он не проявлял любопытства.
        Он знал этот женский тип - сибирячек, сильных и чистых, иногда переезжающих в Москву, но долго там не выдерживающих. Интеллигенция в первом, редко во втором поколении. В институте берутся за науку с первобытной страстью, с какой вгрызалась в нее когда-то будущая красная профессура. Умеют все, не брезгуют никакой работой, знают сотни хозяйственных секретов, заблудятся в тайге - выживут, заболеешь - выходят, но сникают от косого взгляда, злого слова, совершенно не способны интриговать, в недоброжелательной среде быстро вянут и вообще отличаются совершенно детской чистотой: черт его знает, как с такими жить. Латышев бы ее, конечно, уболтал - нет проблем; он несколько раз уже ловил на себе ее хитрый, скрытно-одобрительный, чуть не подзуживающий взгляд - ну что ж ты?!  - но вел себя скромно: Сибирь есть Сибирь, московская распущенность тут не прохонже. День-ночь, сутки прочь, поговорить успели обо всем, кроме личной жизни, которую оба старательно обходили; в этой солидарности Латышеву виделся ободряющий намек. Наконец, когда до Нефтеангарска оставалось три часа езды, он понял, кого она ему напоминает.
Таня сидела напротив в синем спортивном костюме, подобрав ноги - такие девушки везде умудряются расположиться уютно,  - и смотрела на него с поощрительным, ласковым любопытством; большое искусство, между прочим.

        - Я тут понял, на кого ты похожа,  - сказал Латышев (они поразительно легко перешли на ты с первого часа).

        - На кого?

        - Сейчас скажу. Вообразим фильм шестьдесят - ну, третьего, может, пятого года. Называется, конечно, «Ангарская история». Нефтеангарск только строится, на месте города - сплошной котлован, ГЭС закладывают, все дела. Ты только что окончила Новосибирский, допустим, филфак и приехала сюда библиотекаршей, потому что романтика, а строителей надо приобщать к прекрасному. Ты что заканчивала?

        - Томский иняз. Неважно.

        - Ну, один черт. И вот ты тут библиотекарем при гигантской комсомольской стройке, и сюда приехал я - журналист из Москвы, хлыщ в плаще, от «Социалистической», допустим, «индустрии» или, чем черт не шутит, из самой «Комсомолки». Писать про ваш подвиг. Тебя, естественно, прикрепили ко мне как самую культурную, и ты меня водишь по здешней грязи, с большим энтузиазмом рассказывая: здесь будет кинотеатр
«Победа», здесь - универмаг «Победа», здесь - роддом «Победа»… И всюду техника фурычит: фурыч, фурыч! И ты смотришь на меня этак искоса, как бы проверяя: наш ли я человек? Достаточно ли я разделяю общий пафос? Нет ли во мне московского презрения к трудовому энтузиазму? Вроде нет, вроде я наш парень, невзирая на плащ. А тебе ужасно интересно узнать, как там в Москве. Как там Вася Аксенов с журналом
«Юность», все номера которого ты прочитываешь первой. Я обещаю непременно рассказать Васе Аксенову, какой тут спрос на его сочинения, и даже привезти его к вам при первой возможности. Васе как раз надо набрать впечатлений на «Пора, мой друг, пора». А как там Волчек? А что там Любимов?

        - Любимова еще нет,  - сказала она.

        - Врешь, есть. Он с шестьдесят четвертого на Таганке. А если ты про него и не слышала - мало ли про что можно расспросить? Ты же библиотекарь, все читаешь. А я прямо оттуда. И один раз во время такого разговора я тебя слегка приобнимаю… не бойся, Таня, я ничего не буду иллюстрировать…

        - Ой, боюсь, боюсь.

        - Не дразните меня, Таня, зверя разбудите. А потом, на одной из сопок… или я не знаю, что там… в общем, среди относительной природы, не распаханной еще техникой, ты вдруг полуоборачиваешься ко мне вот этак и смотришь оценивающе в своей манере, я неожиданно тебя, то есть ее, целую, и она, то есть ты, не отстраняешься.

        - Ага-ага,  - сказала Таня. Латышев удержался и не двинулся с полки.

        - Ну, потом ты, конечно, потупляешь взгляд и говоришь: «Больше так не надо».
«Хорошо»,  - спокойно говорит московский журналист и продолжает расспрашивать про вашу местную жизнь. А штука в том, что в этой местной жизни в тебя страстно влюблен крановщик… как его звать?

        - Допустим, Паша,  - сказала она с вызовом.

        - Хорошо, Паша. Которому ты даже подаешь надежды. Он хороший парень, этот Паша. Надежный такой.

        - Фи, штамп.

        - Ну а что ты хочешь? Шестьдесят пятый год, «Ленфильм».

        - Цветное хоть или черно-белое?

        - Нет, цветное, конечно. Но не широкоэкранное.

        - А как же ширь тайги?

        - Какая тайга, котлован сплошной. Короче, Паша - он действительно питает надежды. Каждый день тебе старается сюрприз устроить или мало ли… Например, ты сидишь, мечтательно заполняешь формуляры, представляешь себе благословенные невозможные города, где никогда не спят по ночам,  - оглядываешься, а за окном висит крюк от Пашиного крана, а на крюке букетик, я не знаю, саранок. Растут у вас саранки?

        - Они по всей Сибири растут. Но собирать нельзя - они в Красной книге.

        - Мать, какая Красная книга? Шестидесятые годы, дикая природа! Он вообще тебя всяко преследует краном, будит тебя по утрам нежным постукиванием крюка в окно барака, вывешивает на стреле транспарант «С добрым утром, Таня!», водит в кино, а после фильма провожает, приобняв, и долго рассуждает, жизненно или нежизненно. Паша широкий, светловолосый, на нем чуб возможен, у вас еще не было - или уже было, но так, без особого энтузиазма,  - и он с планами, серьезными. Предложение делал.

        - Облезть!

        - А то. И ты вроде даже не отказала. Сказала только, что не раньше, чем через год. Ты что-то чувствуешь, чего-то ожидаешь, а формально свадьба приурочена к сдаче первого жилого квартала. Бригадир строителей, белозубый грузин Асатиани, задолбал уже своими шуточками про будущее молодой семьи. Он у вас будет посаженным отцом, Паша его любимец, все шутят про будущего первого гражданина Нефтеангарска, которого ты произведешь, и вообще вы с Пашей символ счастливого нового города. А ты не чувствуешь окончательной любви, ты знаешь, что бывает как-то еще… да?

        - Ну конечно. Тогда же все такие были: хочу того, не знаю чего. И я коротко стриженная, да?

        - Почему, не обязательно. Можно как сейчас, с хвостом. Ты же очень чистая, и Паша тебе тоже не велит коротко стричься, как эти всякие стиляги.

        - Стиляг давно нету.

        - Еще как есть! Короче, Паша случайно видел - или кто-то ему донес,  - что приезжий журналист хороводится с его девушкой. Отвратительный лощеный москвич, в плащике. Ну, он покажет мне этот лоск, помажет мне этот плащик! И вот, когда я, проводив тебя, иду по ночному Нефтеангарску к двухэтажной деревянной гостинице «Ангарские огни», с легкой печалью думая о том, что вот и еще одна хорошая девушка, еще один вариант судьбы, и все это никогда не будет моим, потому что мы слишком разные… и только будем друг друга вспоминать как прекрасную нереализованную возможность… иду такой, курю, немного похож на Мастроянни и знаю, что похож…

        - Знаю, знаю!  - Она даже подпрыгнула на полке.  - Из темноты выходит Паша!

        - Точно, выходит Паша. Он выдвигается мне навстречу, крупный, надежный, выпимши для храбрости. Если бы бить своего брата нефтеангарца, он бы и без выпивки был храбрый. Но я диковинный зверь, непонятно, чего от меня ждать,  - и он насосался, и подходит, и нагло спрашивает: «Ну че, товарищ журналист, как в Москве насчет абстракционизьму?»

        - Это от меня он, что ли, набрался?

        - Да, может, и от тебя. «Ну что, как там наше Кикассо? Как наш Матист? Как наши пидорасы? Это они тебя, тварь, научили с чужими девками гулять?!»

        - Слушай, как ты похоже показываешь… Даже тошно.

        - It's my job. И он заносит крепкий кулак, но это все-таки шестьдесят пятый год, так что стандартные схемы уже несколько трещат. Уже наш журналист - назовем его Дима - не так прост, уже он изображается не одними черными красками, у него было послевоенное дворовое детство и суровая юность, он сам, может, из барака в Измайлове… И он сжимает Пашино плечо своей довольно-таки железной рукой и делает так, что Паша слегка хрустит и с криком боли и изумления - вот так: «С-э-э-у-к-а!»
        - оседает в грязь близ гостиницы «Ангарские огни».

        - Какой ты храбрый!

        - Ну дык. Однако, представь, победа не доставляет мне ни малейшей радости. Я иду к себе в номер с заметно испорченным настроением, раскладываю на столе пухлые от фактов блокноты и начинаю писать в номер. Но я, хотя и не совсем отрицательный, все-таки интеллигент, конформист, все дела. Будучи от природы неглуп и даже почитывая Кафку, я заполняю свои газетные очерки самой дешевой халтурой - вроде
«Еще год назад жителями Нефтеангарска были одни медведи-шатуны. Теперь на свежем зеленом ветру гудят здесь вышки электропередачи, и смелые молодые люди строят город, населять который - им»… Сама понимаешь, мне совершенно не до того, но работа есть работа.

        - Работа есть всегда,  - кивнула она.

        - Ну вот. Я курю «Столичные» (что мне еще курить? Я же не шпион, чтобы курить
«Мальборо»!), пишу свою халтуру, тру лоб… А в это время - знаешь ли ты, что делает Паша?

        - Собирает дружков?

        - Нет, какое. Ты ничего не понимаешь в Пашках. Он идет, естественно, к тебе и срывает на тебе злость. Вызывает тебя из твоего барака - а ночь ветреная, август, дело к осени… Ты в пальто, накинутом на ночную рубашку. Он кричит на тебя. Ты пытаешься увещевать: Паша, поздно, мы поговорим завтра. Он ничего не хочет слушать. «Эта мразь… эта тварь московская …» «Как ты можешь! Ты же совсем его не знаешь!» - перебиваешь ты, не желая слушать поношения, и тут он звереет окончательно. Он ударяет тебя наотмашь по круглой щеке и с проклятиями бежит в сторону родного крана - жаловаться ему.

        - Сейчас он влезет в кабину и по кирпичику разнесет построенное.

        - Нет, ты что, у нас соцреализм. Никуда он не влезет, будет оплакивать свою непутевую жизнь. «Я его все равно убью!» - кричит он тебе, оборачиваясь и грозя кулаком. А ты, и без того настроенная против Паши, который против меня, конечно, не канает,  - бежишь ко мне в «Ангарские огни» предупредить. Ты мчишься по грязи в чем была, в пальто поверх ночной рубашки, старуха на проходной тебя пропускает - ты же любимица города,  - ты колотишь кулачками в мою дверь, и выхожу я.

        - Весь в белом.

        - Ну да, я же и статью пишу в галстуке. В комнате слоями лежит табачный дым, на столе черновик почти готового очерка «Белозубые люди»… Ты бросаешься мне на грудь, и я ощущаю все твое тело…

        - Сквозь тяжелое осеннее пальто. Очень интересно. Дальше мы теряем голову или как?

        - Как это мы ее теряем на «Ленфильме» в шестьдесят пятом году? Мы вон в две тысячи седьмом в спальном купе все никак не потеряем, а ты вон чего хочешь…
        Он думал, что она отреагирует на почти наглый намек, но она только улыбалась и грызла яблоко:

        - А что мы тогда теряем?

        - Дальше она шепчет, то есть ты: «Я думала, он тебя убьет». А он, то есть я, смотрю поверх твоей головы, и камера наезжает под музыку Таривердиева, и зритель видит в моих глазах - что бы ты думала?  - скуку. Тоску и скуку, и давнюю опустошенность. Может быть, наплывом даже нарисуется мокрый перрон, на котором я навеки провожаю странную, распутную женщину-ребенка с лицом Инны Гулая, и никто уже мне с тех пор по-настоящему не понравится, потому что я выжжен изнутри, и только таких действительно любят женщины. Тех, которые сами уже не полюбят никого и никогда. Я же не хотел будить любовь в этой девочке, простой и чистой, как росомаха.

        - Росомаха,  - назидательно сказала Таня,  - толстый зверь, очень вонючий.

        - Ну… как кедр, если тебе так больше нравится. Я укладываю тебя спать, укрываю одеялом… Ты лежишь и мечтательно говоришь, глядя в потолок сияющими черными глазами Татьяны Самойловой: «Я всегда так мечтала… чтобы я лежала, а рядом кто-то пишет». «Вася Аксенов?» - спрашиваю я с улыбкой. «Или Булат Окуджава»,  - отвечаешь ты. «А про что ты пишешь?» - спрашиваешь ты после паузы. И просишь почитать тебе вслух.

        - И ты читаешь очерк «Белозубые люди», и я бегу топиться в Ангару,  - предположила Таня.

        - Нет, что я, совсем дурак, что ли? Я читаю: «Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!
        Разбудив вахтершу довольно невежливым толчком, я побранил ее, посердился, а делать было нечего! И не смешно ли было бы жаловаться начальству, что слепой мальчик меня обокрал, а восьмнадцатилетняя девушка чуть-чуть не утопила? Что сталось со старухой и с бедным слепым - не знаю. Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему журналисту, да еще с подорожной по казенной надобности!..»
        И ты говоришь: «Очень здорово. Только похоже на что-то».

        - Это говорит библиотекарь?  - презрительно спросила Таня.  - После новосибирского филфака? Не смеши людей.

        - Да пойми, это говорящая деталь! У тебя от любви все вылетело из головы! Какая тебе «Тамань», когда жизнь, может быть, рухает! И ты засыпаешь совершенно счастливая, а я сижу за столом в пластах табачного дыма и не могу придумать финал. Ни к очерку, ни к фильму.

        - А какой все-таки финал?  - спросила она, и Латышев с удовольствием заметил, что голос ее слегка дрогнул. Или она грамотно это сыграла - в Сибири никогда не поймешь.

        - Ну,  - сказал он, отхлебывая из фляжки,  - если это шестидесятые годы, то финал простой. Титр «Прошло полгода». Полуторка останавливается возле почти возведенного жилого квартала. Из полуторки выскакиваешь ты. Может, беременная, а может, нет,  - я не уверен в Пашином великодушии,  - но это я тебя поматросил и бросил, и ты вернулась из развратной Москвы. А тут как раз бригадир Асатиани. «Ладно,  - произносит он.  - Как говорят у нас на Кавказе, с кем не бывает». Паша простил, ты вернулась в лоно породившего тебя класса, и случилось главное недостающее обстоятельство: ты хоть и от противного, но поняла, что Паша лучше всех. Финал: ты заполняешь формуляр на очередной номер «Юности», потом ненадолго задумываешься и кидаешь этот номер в мусорную корзину. А в окно нежно постукивает огромный крюк с наколотым на него билетом: вечером в вашем клубе выступает ансамбль «Березка»!

        - Это какой-то пятьдесят девятый,  - недоверчиво сказала Таня.

        - Ну, еще кто-нибудь. Иосиф Кобзон с песней «Голубые города», под которую и идут финальные титры.

        - Мне так не нравится,  - сказала Таня, и Латышев возликовал.

        - Ну хорошо,  - сказал он.  - Вариант семидесятых: тут уже серьезные городские кинодрамы. Завязка могла быть стандартная, а развязка такая, что, благородный, я улетаю с утра пораньше. Оставив тебе записку: «Не делай глупостей». И всю жизнь о тебе тепло вспоминаю, но спасаю тебя для Паши, потому что мне ты совсем не нужна. В это время лишний человек частично реабилитируется, потому что все уже лишние, так ведь?

        - И открытый финал.

        - Да, трусливый. Тогда все финалы были открытые.

        - Но ясно, в общем, что я все равно к нему вернусь. Получается, мне деваться некуда.

        - Почему?!  - возмутился Латышев.  - Есть же вариант восьмидесятых! Это уже засилье женщин во всех сферах жизни, потому что мужики частично спились, частично изверились и вообще настала эмансипация. Деловая женщина: «Москва слезам не верит», «Старые стены», «Время желаний»…

        - «Блондинка за углом»… «Странная женщина»…

        - Точно!  - Он обрадовался: смотрела девка, помнит!  - И тогда ты уезжаешь, конечно, со мной. И берешь полный моральный верх. Потому что ты точно чувствуешь конъюнктуру, ты просчитала, что сейчас надо быть в авангарде, на комсомольской стройке, а с нее можно перепрыгнуть в Москву,  - и в Москве ты сразу же бросаешь меня, перебираясь к кому-нибудь более престижному. И я тут же оказываюсь в роли Паши, а ты идешь по жизни маршем и в финале проносишься мимо меня на черной
«Волге», и смотришь в рот какому-нибудь модному персонажу так же, как смотрела мне, и когда он тебя жирно целует - с той же невинной интонацией говоришь: «Не надо так больше». Финал. Он видел, что угадал, что она довольна, что ему попался идеальный слушатель, знающий контекст, и что одной этой импровизацией на советские кинотемы он добился большего, чем любым подбиванием клиньев. Все получилось. Как писал приятель-поэт - «И, ощущая вашу сдобность, я начал быстро обнажаться, в душе хваля свою способность порой так ярко выражаться».

        - А в девяностых?  - спросила она задумчиво.

        - В девяностых такой сюжет уже невозможен. Советский миф кончился, городов в Сибири больше не возводят.

        - Ничего не кончился. Просто в девяностых про это не снимали. А сейчас очень возможен такой сюжет, у нас знаешь сколько строят?

        - Да уж знаю,  - усмехнулся он.  - Строить он и ехал - разрабатывать дизайн интерьеров для нового здания мэрии, какому позавидовал бы музей Гугенхайма.

        - И тогда,  - сказала она с милым, насмешливым состраданием, сразу выдавшим ее истинный возраст - какое там младше на пять лет, как бы еще и не постарше на пару,
        - тогда наш бедный друг приезжает в Нефтеангарск из Москвы и видит, что Москва больше ни фига не столица. Он рассказывает про Аксенова и Любимова, дай им Бог здоровья, но Аксенов и Любимов давно уже здесь на фиг не нужны. Он распускает хвост, но кому здесь нужен его хвост? У страны уже несколько столиц, и Москва не главная. Где нефтянка, там и столица. И живет его Таня не с крановщиком Пашей, а с нефтяником того же названия, и слушает своего Диму, а сама думает: Дима ты Дима… У них в Нефтеангарске вчера Спиваков выступал, а послезавтра Спилберг прилетает. Паша Диму в гости приглашает, поляну накрывает, кедровой настойкой угощает. Любишь кедровую настойку?

        - Не люблю,  - сказал Латышев. За окном начинался Нефтеангарск.

        - А чего ты обижаешься?  - спросила Таня.  - Сами виноваты. Кикассо, Кикассо… Может, если б вы сорок лет халтуру не гнали, все бы не с таким треском рухнуло. Были бы сейчас какие-нибудь приличные вещи, кроме нефти. А вы все писали «Белозубых людей» и думали, что сойдет. Ни хрена не сойдет. Вот все Тани и живут с нефтяниками.
        Она потянулась и встала:

        - Выйди, я переоденусь.

…На перроне ее встречал толстый, лоснящийся самодовольством светловолосый и краснолицый мужик в идеально сшитом костюме.

        - Николай,  - сказал он, пожимая руку Латышеву. Был, конечно, соблазн сжать его кисть так, чтобы Николай хрустнул, но теперь от этого не было бы никакого толку.

        - Как в Москве-то?  - спросил он с некоторым пренебрежением. Москва была неизвестно где и ни на что уже, собственно, не влияла.

        - Да так,  - пожал плечами Латышев.  - В последнее время какой-то все абстракционизьм.

№ 10, октябрь 2007 года

        Обходчик

        Старцев отряхнулся, оббил снег с валенок, снял тулуп и поставил чайник. За окном темнело. Полотно было в порядке, посторонних он не заметил, да и неоткуда было взяться посторонним. Все эти разговоры про диверсантов гроша ломаного не стоили. Поезда сегодня не было, и до конца недели он его тоже не ждал. Зачем поезд? Про вечно бодрствующую армию на границах Старцеву тоже было все понятно. Никому ничего не надо, любой мог прийти и взять, если б нашел, что брать. А если и была какая-то армия - тоже небось состояла из одного дежурного по КПП. Прочие спали в дормиториях, замаскированных под казармы. Спячка продолжалась вторую неделю - полная, глубокая, трехмесячная, третья по счету. Спали горожане, крестьяне, бомжи, металась во сне интеллигенция, храпели попы, отслужив напутственное молебствие на сон грядущий: «Даждь мне, Господи, в нощи и зиме сей сон перейти в мире, да восстав в апреле от смиреннаго ми ложа, благоугожду пресвятому имени Твоему и поперу борющие мя враги плотския и безплотныя». Спала власть в подземном дортуаре, истинного местонахождения которого не знал никто (хоть и поговаривали, что
самая-самая элита инкогнито оттягивается на лыжных курортах - Старцев знал, чувствовал, что никуда они не делись, что никакой курорт не заменит им сна, благодетельного, уютного, снимающего все вопросы). Куда бы они сбежали, на кого оставили страну? Про мистическую связь народа и власти - все правда. Оставишь народ в дормиториях, улетишь в Альпы - и заснешь посреди трассы, отскребай тебя потом. Да и мало ли что тут сделается, пока ты бодрствуешь. Нет, спать, так уж всем. И сонная эта эманация была до того заразительна, что один чех, встретившийся ему летом, так и признался: около ваших границ, говорят, народ зевает и спит на ходу. Кофе глушить приходится литрами. Может, это у вас сонные генераторы включены? Да нет, пожал плечами Старцев, какие генераторы. У нас это давно, мы это умеем, это с самого начала было в нашей природе, которой мы теперь наконец перестали противиться.
        Спячка выходила выгодной со всех сторон. Производство давно было чисто символическим - так только, чтобы занять руки населения, не участвующего в добыче и экспорте сырья. Жизнь, доказали ученые во главе с министром здравоохранения, заметно удлинялась. Мозг отдыхал. В конце концов Россия - страна рискованного земледелия, нас нельзя судить по американским критериям, у нас в иную погоду на улицу выйти - подвиг, а каждый день ходить на работу, наворачивая на себя по три килограмма меха, пуха, кожи, смазывая щеки кремом, а губы специальной помадой,  - доблесть, сравнимая с зимовкой в Антарктике. Самое интересное, что Старцев ничуть не завидовал спящим. Он не считал свою работу подвигом, ибо выбрал ее по темпераменту, по любви, а не по наводке профтехобразования.
        Иногда он спал, разумеется,  - не долее шести-семи часов, через два дня на третий. Дело было не в бессоннице, возведенной теперь в ранг бунта,  - а в блаженстве, которое он испытывал, бодрствуя посреди спящей страны. Он никогда в жизни не испытывал такой радости - не спать посреди огромного спящего пространства, чувствуя себя не просто его тайным хранителем, но, если угодно, гарантом существования. Вот этот, который спит сейчас где-нибудь за красной зубчатой стеной или, как Сталин во время войны, в самарском бункере,  - какой он гарант? В чем его работа? А путевой обходчик Старцев каждый день и каждую ночь обходит свой участок дороги. В этом нет никакого смысла, потому что поезд ходит все реже, а к январю, как в прошлом году, перестанет ходить совсем. И так ведь ясно, что армия не нуждается в подвозе продуктов, потому что во сне не ест. Ну, может, кто-то и ест - двое или трое упомянутых дежурных,  - но не целый же поезд они сжирают. Так что все эти экспрессы к границам - чистый пиаровский ход, имитация дежурства, ночной зимней жизни… хотя - для кого имитировать? Кто сунется в это подмороженное
болото? Старцев любил Родину - именно за возможность быть зимним путевым обходчиком, который не спит, когда все спят,  - но отлично понимал, что она никому особенно не нужна. Разве что самому Старцеву, и то потому, что здесь он мог чувствовать себя хранителем целой страны, а больше нигде.
        Телевизор давно показывал сетку под советские военные марши, радио передавало лирические песни из советских же кинофильмов, а Интернета у него в будке не было. Он в нем и не нуждался. Тут были самые необходимые, надежные и прочные вещи: топчан с двумя одеялами, плитка, чайник, стол, стул, шахматы, библиотечка из пятидесяти книг, которые он отбирал за лето и осень, несколько видеокассет, телевизор, совершенно бесполезный, но почему-то создающий уют, и черный эбонитовый телефон для связи с миром. Телефон иногда звонил, но всякий раз, как Старцев брал трубку, до него доносились только попискивания и потрескивания. Он думал сначала, что это его проверяет госбезопасность, уж она-то не спала,  - но какой смысл госбезопасности проверять путевого обходчика? Некого больше, что ли?
        Спячка была, если вдуматься, совсем неплохим изобретением. Единственная трудность
        - с воспроизводством населения: залетать можно было только в марте, чтобы родить в первых числах декабря и погрузиться вместе со всей страной в благодетельный сон. Правда, теперь и рожали мало - не то что во дни процветания; но сырье еще кое-чего стоило, а потому страна продолжала размножаться, хоть и без особенного смысла. Кого плодить-то - сонь? Большая часть населения теперь работала на эти три месяца сна: в ток-шоу обсуждали сны, в НИИ выдумывали безвредные снотворные… Тем не менее умудрялись как-то рожать, тут же отдавая младенцев в младенческие спальни. Дома всю зиму стояли пустые, в них не топили, экономя на солярке: отапливались только дортуары, похожие на многоэтажные парковки. В дортуарах спала вся семья Старцева - мать, отец, жена, двое детей. Старцеву было странно, что когда-то он считал этих людей своей семьей. Первая же зимовка отделила его от них бесповоротно. У тех, кто впадает в спячку, не может быть ничего общего с тем, кто по собственному почину от нее воздерживается. Экстремисты, говорят, тоже все поуходили из семей.
        Экстремисты не желали спать и всячески срывали процесс, но их отлавливали и усыпляли принудительно. Напрасно они устраивали марши протеста, апеллировали к Западу, давно на нас плюнувшему, и доказывали, что спячка отнимает у россиян четверть жизни. Население осуждало их единодушно и охотно. Население хотело спать. Пожалуй, только экстремистов и стоило бояться - Лимонов в свои восемьдесят никак не желал угомониться, и последователей у него хватало,  - но на подрыв поезда пока никто не решался. Иногда Старцеву казалось, что экстремистов выдумали, наняли за деньги - просто чтобы остальным спалось спокойней. Всегда лучше спится, когда рядом кто-то бодрствует. Он еще в армии заметил: высшее счастье - проснуться среди ночи, услышать, как, ругаясь, встают шоферы на ночной выезд, и радостно провалиться обратно в сон: можно, Господи, не вставать! Это и есть истинный уют.
        Раз за день и раз за ночь он по часу обходил свой участок, повторяя про себя: где черный ветер, как налетчик, поет на языке блатном - проходит путевой обходчик, во всей степи один с огнем… Есть в рельсах железнодорожных пророческий и смутный зов благословенных, невозможных, не спящих ночью городов. И осторожно, как художник, следит проезжий за огнем, покуда железнодорожник не пропадет в краю степном.
        Это были очень старые стихи. Тогда еще были не спящие ночью города. Скоро рельсы совсем заметет снегом, и Старцеву нечего будет обходить - он уже знал это по опыту двух предыдущих зимовок. Ничего, все равно будет протаптывать дорожку и проходить хотя бы километр. Полезно. В сущности, он не испытывал к спящим никакой враждебности. Легкое высокомерие, не более. В конце концов, человек - обычное высшее животное, и впадать в спячку для него естественно. Он так увлекся самокопанием - нет ли в нем на самом деле презрения к человечеству, и если есть, то как бы его побыстрее выкорчевать,  - что не сразу расслышал стук в дверь, а потом в окно. Ему показалось, что ему показалось. В следующую секунду он бросился к двери и широко распахнул ее.
        На пороге стояла очень замерзшая девушка лет семнадцати.
        Старцев так обалдел, что в первую секунду не задал никаких вопросов - просто схватил ее за вялую, безвольно висевшую руку в серой вязаной варежке и втащил в теплую дежурку. Удивительно, как у нее хватило сил постучаться. Лицо у нее было бледно-синее, губы белые, выражение безнадежное. Старцев усадил ее ближе к обогревателю и принялся раздевать, растирать, тормошить - нельзя было отпустить ее в беспамятство, сейчас она должна была любой ценой двигаться, разгонять кровь, говорить, соображать. Самое страшное начинается, когда достигнешь цели и решишь, что все позади. Тут-то от тебя и требуется все мужество, вся сила. Он бормотал ей это, но она вяло кивала и клонилась на лавку, и Старцеву пришлось сильно надавать ей по щекам, чтобы во взгляде ее появилось подобие осмысленности.

        - Ты откуда?  - спрашивал он.  - Как ты тут вообще? С ума сошла, все спят, а она ходит…

        - Я из Москвы,  - сказала она.

        - Это, что ж, ты пятьдесят километров пешком шла?!  - не поверил Старцев. Начало декабря было холодное, страшное, он замерзал на десятой минуте обхода и принимался подпрыгивать, пробегать метров по сто, тереть нос и уши - как она дошла в своей тонкой дубленке?

        - Я хотела на поезд,  - сказала она.

        - Сейчас, сейчас,  - суетился Старцев, наливая ей кирпичного чаю и доливая в тонкий железнодорожный стакан пятьдесят граммов из заветного запаса.  - Вот, пей, да не обожгись.
        Она отхлебнула, поморщилась и чуть не уронила стакан.

        - Как тебя звать-то?

        - Женя,  - почти беззвучно сказала она.

        - И чего ты делаешь ночью на дороге?

        - Поезд,  - повторила Женя.  - Я думала, что поезд.

        - И куда б ты на нем уехала?

        - Не знаю. Но ходит же куда-нибудь.

        - А чего ты не спишь-то?!

        - А вы кто?  - спросила она наконец.

        - Я обходчик здешний. Путевой обходчик, знаешь про таких?

        - Не знаю,  - сказала она.
        Она была красивая, он только сейчас заметил это, красивая, хотя и простоватая: такие если что решат - не отговоришь. У нее было совершенно детское круглое лицо, круглые глаза, нос кнопкой. Такого ребенка нельзя было выпускать из дому зимой, но кого же они спрашивают? Уходят куда глаза глядят, и не удержишь. Такие влюбляются на всю жизнь и никогда не прощают измен, им ничего нельзя объяснить. Лицо круглое, а сама худая. Слава Богу, ничего не отморозила,  - Старцев растер ей ноги, уложил под ватное одеяло, силком влил стакан чаю с ромом и уселся рядом. Около часа она пролежала молча, но не спала, а всем телом впитывала тепло. Из нее словно вынули позвоночник - вся сила ушла разом, она и пальцем не могла пошевелить. Только через час стала монотонно рассказывать, глядя мимо него,  - Старцев молча слушал, дивясь ее наивности и тому, что одинокая будка со светящимся окном так издали случилась у нее на пути.
        Она была влюблена в экстремиста, уже второй год, влюбилась сразу после школы. Он был ее однокурсником. Учебный год начинался теперь 1 апреля и заканчивался 1 декабря. Однокурсник был красивый, загадочный, грязный, неухоженный. На третий день знакомства он признался ей, что не спит. Они все в организации не спят, потому что не считают возможным отнимать у себя по три месяца. Организация ей тоже понравилась: романтично, и так странно, что их все ищут, а они так запросто растворены в городе: учатся в институтах, кадрят девушек. Она сама не заметила, как стала везде ходить с ним, говорить только с ним, а потом и спать с ним. Матери с отцом он активно не нравился, и это тоже было романтично.

        - Он все рассказывал, как они не спят. Все автобусами разъезжаются по дортуарам, марши там, митинги… проводы… Хрюша и Степашка всех благословляют, из «Спокойной ночи, малыши»… Потом прием снотворного, коллективный. Всем из ложечки, как причастие. А они сбегают. Просачиваются как-то. Там же, знаете, и не досматривают как следует. Ясно же, что все равно тут зимой делать нечего. Все спят. Магазины закрыты. Жрать нечего, в телевизоре один канал армейский. С ума сойдешь за три месяца. Дортуары все равно заперты, буди не буди. Ну разбудишь ты одного, двух, а толку? Они все равно все как под кайфом, разговаривать нельзя… Но Олег - он так рассказывал! Он говорил, что когда все спят - тут самое начинается интересное. Ночная жизнь. Что они на квадроциклах каких-то гоняют. Что по пустому городу устраивают автогонки. Что никакой милиции - делай что хочешь. И хотя квартиры заперты, но можно иногда залезть. Не то чтобы воровать - они же идейные, не воруют,  - а просто вот так залезть в чужую жизнь. Очень интересно. Он мне рассказывал, как однажды ночью залез в антикварный магазин и три дня там прожил среди
старых вещей.
        Старцев ни за что не хотел бы остаться на ночь в пустой Москве. Электричество в домах отключено, энергия экономится, полусвет и тепло только в дортуарах, да и тепло такое, какого достаточно медведю для спячки: что-нибудь около нуля. Пустые серые улицы, короткие дни, долгие морозные ночи. Даже в Новый год никого не будят
        - его празднуют заблаговременно, накануне спячки, перед тем, как погрузиться в трехмесячную нирванну. Поговаривают, что рано или поздно научатся транслировать фильмы непосредственно во сне, с помощью специальных электродов, прикрепляемых ко лбу, но пока не получается. Все лежат и смотрят собственное скучное кино про скучную жизнь, а жизнь наполнена девятимесячной подготовкой к главному празднику. Счастье наступает в дортуаре, после ложки снотворного, в уютном спальном мешке, в сознании полной безопасности, в детском, даже и не детском, а пренатальном, дородовом уюте. Спать, пуская слюни; спать, ни за что не отвечая, ничего не делая, ни о чем не помня; спать, как спят в ночном поезде, промахивающем снежные пустые равнины,  - все равно от тебя ничего не зависит, ты не можешь изменить маршрута, железная дорога потому и называется железной; спи, во сне ты не сделаешь зла, не обидишь, не предашь; спи, во сне ты привыкаешь к смерти и видишь - ничего страшного. Когда тебя вычли из мира, он не рухнул, не перевернулся. После смерти мы, наверное, тоже проснемся, осмотримся, поймем, что без нас ничего не
изменилось,  - и снова провалимся в сон, уже окончательно. Это и будет страшный суд.

        - Ну вот,  - продолжала Женя, повернувшись на левый бок и подложив кулак под щеку.
        - В первую спячку - она вообще была вторая, но у нас первая - я отказалась с ним остаться. Я пошла и заснула с родителями. А он меня после спячки встретил и еще месяц презирал. Демонстративно с Катькой ходил. Но потом помирились как-то, в парке Горького. Я ему все сны рассказала, а он говорит - дурацкие у тебя сны. Мы, говорит, пока ты дрыхла, устроили тут ролевую игру в блокаду, в вымерший город. Фотки показывал. Я потом только узнала, что он их из сети скачал и что ничего не было.

        - А что было? Что они делали?

        - Ничего не делали,  - сказала Женя. Старцев подумал, что сейчас она заплачет, но она сдержалась. Если бы она и плакала, то уж никак не от тоски по своему неухоженному красавцу, а исключительно от стыда. Потому что она поверила, как последняя дура, а верить было нельзя ни в коем случае. Она убежала из дома за день до спячки, испортила родителям Новый год, тайно встретилась в лесу с этим своим Павлом и всей его командой и приготовилась к долгой зимовке, запасала, идиотка, консервы… а они, как только отгремели митинги и окончательно успокоилась во сне Москва, побежали в какое-то выселенное здание, где у них, представляете, был устроен собственный дортуар, с автономным отоплением… и полезли в спальные мешки… и наглотались снотворного… и стали спать, как суслики! Пашка, сволочь, первый же захрапел!
        Она действительно едва не разревелась, вспомнив, как стояла одна посреди заброшенной пустой школы, которую облюбовала оппозиция для дортуара, как смотрела на их вождя, с довольным похрюкиваньем забиравшегося в красный атласный мешок, как все они натягивали толстые вязаные шапочки, как закрывали на молнию мешки, оставляя снаружи только поросячьи розовые носы,  - и как Паша уже сквозь сон ей пробормотал: ну что ты, как дура! Полезай ко мне! Как ты не понимаешь, нам совсем не обязательно НЕ СПАТЬ. Нам важно СПАТЬ НЕ С НИМИ. Это и есть настоящая оппози… опезо… Кххр…

        - А ведь это он дело сказал,  - удивился Старцев.  - Действительно умный парень, Паша-то.
        Женя посмотрела на него с недоумением:

        - Но они же все врали, понимаете? Нету никаких экстремистов!

        - Почему, есть,  - усмехнулся Старцев.  - Целых двое. Мы с тобой.

        - В смысле?

        - В смысле мы не спим. А все спят. Какого тебе еще экстремизма?
        Только тут она испугалась его:

        - А вы почему не спите?

        - Да не маньяк я,  - сказал Старцев.  - Не бойся. Я дежурный по этому участку, путевой обходчик. Слежу за железной дорогой, чтобы поезд ходил.

        - А он ходит?

        - В последнее время не ходит,  - признался Старцев.

        - Тогда зачем же вы…

        - Ну, не знаю. Просто так. Считай, что я оппозиция.
        Некоторое время они молчали.

        - А что,  - снова усмехнулся Старцев.  - Я вообще-то догадывался. Больно рожи у них были заспанные в апреле.
        Женя кивнула:

        - Я тоже заметила. Паша опух даже. Говорил, что от холода.

        - И что ты делала,  - спросил Старцев,  - когда заснули все?

        - Да ничего. Пришла в город. Пошла к себе домой. У меня ключ был. Мать мне записку оставила, что я сволочь и все такое. Догадалась. Первое время у меня все было - консервы, печенье. Я отложила в диван и на антресоли еще. А потом чувствую - скоро еда кончится. Магазинов нет. Милиции нет, дрыхнет вся. Где-то очень глубоко дрыхнет, чтобы во сне не поубивали. Ну вот, они спят, а мне что делать? Я вспомнила, что поезд должен отходить на границу, со снабжением. Пошла на Ленинградский, а там никого. И на Белорусском никого. Я на Ярославский, там меня чуть не арестовали. Убежала. Думаю, значит, по рельсам пойду и в дороге перехвачу. Иду, иду, а поезда нет. Замерзла совсем, а назад страшно. Потом вижу - у вас свет, вас издали видно. Километра за три. Еле дошла. Думала, что арестуют, а потом думаю
        - ну, не убьют же! Лучше арестуют, чем так… в полях, на рельсах…

        - Ну а если б поезд пошел?  - спросил Старцев.  - Что б ты делала?

        - Махала бы,  - с недоумением, словно удивляясь собственной наивности, сказала Женя.  - Он бы остановился… наверное. Подобрал бы.

        - Хрена он тебя подобрал бы.

        - Да нет, не может быть. Неужели замерзать бы бросил?

        - Ну, может, и подобрал,  - буркнул Старцев, не желая подтачивать ее веру в человечество.  - Привез бы тебя в часть. А там один дежурный пограничник. Что делать будешь?

        - Ну тушенка-то у них есть какая-нибудь?  - спросила Женя.  - Нашли бы для меня хоть буханку, нет? И потом, все-таки люди…

        - С людьми-то страшней иногда,  - сказал Старцев.

        - Нет,  - убежденно возразила она.  - Страшней, чем в Москве без людей, нигде не будет. Там же совсем никого, понимаете? Вообще. Ледяная пустыня. А он говорил - гонки…
        Она все-таки разревелась.

        - Да не реви ты,  - сердито сказал Старцев.  - Что такого? Подумаешь, весна скоро. Через два месяца с небольшим, всего-то. Проснутся все. А ты им будешь рассказывать, какие тут гонки.
        Эта мысль ее позабавила.

        - А мы тут пока с тобой дежурить будем,  - воодушевился Старцев.  - По очереди полотно обходить. Чаю у меня хватит, ем я мало. Книжки есть. Будем сочинять, чего тут было, пока все спали. Когда тепло, то не страшно. Печку будем топить. Знаешь, как интересно обходить пути? Идешь совсем один, небо бархатное, звезды. Вокруг ни человечка, ни огонька, ни дымка отдаленного. Фонарь у тебя. У меня большой фонарь, красный с белым. Над полосою отчужденья фонарь качается в руке, как два крыла из сновиденья в средине ночи на реке… И в желтом колыбельном свете, у мирозданья на краю, я по единственной примете родную землю узнаю… И осторожно, как художник, следит проезжий за огнем, покуда железнодорожник не пропадет в краю степном.

        - Это что?  - спросила она.

        - Это старые стихи, неважно чьи.
        Он только теперь понял, как ему не хватало второй живой души. Хорошо не спать ночью, а одному все-таки страшно. Лучше, когда не спишь вместе с кем-то. Какое счастье - спать вдвоем, вспомнилось ему. Да, спать вдвоем, но не спать вдвоем - куда большее счастье! Теперь он не один, и, чем черт не шутит, может быть, не один уже навсегда - нашлась наконец такая, которая тоже не спит зимой. Сама пришла из ночного холода, из пустой Москвы, взялась ниоткуда… Старцев налил себе стакан чаю и стал медленно, блаженствуя, пить.

        - А вас как зовут?

        - Олег.

        - А вы как думаете, Олег,  - спросила она смущенно,  - он меня простит?

        - Кто?  - не понял Старцев.

        - Ну… Пашка. Что я не легла с ним.
        Старцев помолчал.

        - Ему-то с чего тебя прощать?  - спросил он брезгливо.  - За что? Это тебе прощать его надо - за то, что одну бросил…

        - Но он же не мог иначе,  - убежденно сказала она.  - Он клятву давал, кровью подписывался. Он со всеми. Я сама виновата, если не захотела. А так получается, что я его предала.
        Старцев не ответил. Потом до его слуха снова донеслось жалобное хныканье из-под одеяла.

        - Да простит, простит он!  - сказал обходчик.  - Куда денется…

        - Мало ли что ему там присни-и-ится,  - простонало из-под одеяла.

        - Да не приснится ему ничего особенного. Чтобы снилось, надо, чтобы в голове что-то было. А что у него в голове?

        - Вы не знаете!  - возмущенно прохлюпала она.

        - Все я знаю,  - сказал обходчик.  - Спи.

        - А вы не будете?

        - Я не буду, мне пока нельзя.
        Некоторое время он посидел за столом, прислушиваясь к ее ровному сопенью, потом взял фонарь и вышел пройтись. Все правильно, думал он. Если ты кому-то нужен - ты уже не путевой обходчик, а так, дилетант. Было безветренно, тихо, совершенно пусто. Крупные звезды смотрели на обледеневшую насыпь, да летел между ними спутник, посылая в никуда никому не нужный сигнал.

№ 11, ноябрь 2007 года

        Проводник

        Когда Степанову все надоело, он решил уехать давно выбранным маршрутом, а именно - куда попало. Опустим причины, по которым ему надоело, и детали, и отвратительные формальности, почти всегда сопровождающие отъезд. Суть в том, что после некоторых неизбежных переживаний, которые лучше всего перенести, внутренне зажмурившись, он оказался в удобном спальном вагоне, в котором ехал один, и почему-то в сумерках, хотя дом покидал в разгар душного, влажного, с прибивающей тяжелой жарой летнего дня, еще укрепившего его в решении немедленно куда-нибудь отсюда деться. Вероятно, несколько часов ушло на адаптацию. В английском есть прекрасное выражение found himself: оно гораздо точней нашего «очутился» и всех его синонимов. Он именно нашел себя, как если бы долго шел по качающемуся прохладному вагону с разлетающимися занавесками и вдруг увидел, что давно уже сидит в купе, и тут же с собой воссоединился. Так это выглядело. От жары и не такое померещится.
        Он не взял с собой почти ничего, потому что путешествовал без всякой цели и не очень себе представлял, где окажется. Багаж ведь на девять десятых определяется пунктом назначения: к морю берешь плавки и крем от солнца, за границу - путеводитель, к иногородней возлюбленной - подарок, а он ехал с твердым намерением сойти, где понравится. У него было сколько-то денег и кредитная карточка: на месте сориентируемся. Несколько раз в жизни он уже решал так свои проблемы - садился в поезд и ехал куда глаза глядят, и за время его отсутствия все рассасывалось само. Устраниться - это самое верное, без нас решат свои проблемы, вернемся на готовое: как сложится, так и сложится. Сумерки тянулись долго, как бывает только в июне. За окном стоял болотный зеленоватый свет, тянулся зубчатый лес, над ним висела бледная звездочка, похожая на цветок во мху. Темнело и никак не могло стемнеть окончательно, в этом было что-то жалобное, как будто некто на прощание уговаривал Степанова: не езди, ну его, можно еще сойти. Была даже пара остановок на станциях с незначащими названиями, которые он тут же забыл, хотя уже проезжал,
вероятно, во время своих бесчисленных отъездов из Москвы по всяким, как казалось теперь, дурацким делам. На одной станции - то ли Девятово, то ли еще как-то - он особенно ясно почувствовал, что вся его дальнейшая судьба решится именно тут: можно сойти, и тогда все пойдет одним путем, а можно остаться - и тогда другим. Но чтобы сойти
        - требовалось усилие: надо было встать, пройти по коридору, выйти из прохладного вагона на все еще душную станцию, где асфальт нехотя отдает дневной жар, да идти по ней, да еще как-то добираться домой из пригорода, борясь со смутным стыдом от нереализованного намерения. Да и желание вернуться было слабое, вроде укола, вроде виноватого призыва,  - так однажды позвала Степанова одна женщина, которая полчаса очень серьезно его убеждала, что им надо обязательно разбежаться, а когда он встал с облупленной скамейки и пошел прочь из пыльного жалкого сквера, в который у них давно все превратилось, она вдруг беспомощным голосом окликнула его по имени, но он уже, конечно, не обернулся, потому что сам давно хотел ей все это сказать, но жалел. Ему всегда проще было довести до того, чтобы как-то разрешилось само. Вероятно, это было плохо, но укол совести был такой же слабый, как призыв остаться. Он уже освоился в вагоне, отяжелел и как-то привык.
        Именно после этой станции, на которой, словно давая ему время для выбора, простояли минуты четыре, появился проводник. Он был высокого роста и пригнулся, чтобы войти в купе; на вид ему было лет сорок с небольшим, как и самому Степанову, и у него было длинное лицо с извиняющимся выражением, какое бывает только у очень хороших проводников, отлично сознающих, что даже самое комфортабельное купе и самое деликатное обслуживание не искупают маленькой трагедии отъезда, перехода из одного уклада в другой. Проводник нес чай в тонком стакане, в старинном серебряном подстаканнике - Степанов понял, что купил билеты на очень дорогой поезд, но было так жарко, он ничего не соображал, дремала даже жадность… Впрочем, для такого путешествия, когда все действительно очень надоело, не надо жалеть денег. Пусть все будет по высшему разряду. Проводник поздоровался, поставил на стол свой тяжелый подстаканник и жестами фокусника, с той же виноватой улыбкой, принялся извлекать из бесчисленных потайных кармашков нехитрое, но вкусное дорожное угощение: вафли «Артек», пакетик с цукатами, орешками…

        - Сколько с меня?  - спросил Степанов.

        - Ничего, это все входит в стоимость… Если что-то понадобится, позовите меня. Тут кнопка,  - он отвел занавеску и показал небольшую белую кнопку рядом с лампочкой.

        - Понимаете, какая вещь,  - осторожно начал Степанов, понимая, что сейчас скажет глупость и будет выглядеть смешным, но почему-то это не имело значения.  - Я еду не по делу, просто так путешествую. И у меня еще нет окончательного решения, где сойти. Может быть, вы подскажете какой-то пункт назначения, какой-то город, где можно провести время… отдохнуть от всего и вообще…

        - Я подскажу,  - кивнул проводник.  - Это будет утром, часов около восьми. Разбужу за полчаса.

        - А что за город?  - лениво поинтересовался Степанов. Его уже клонило в сон, прохлада этого вагона и зеленоватый свет за окном удивительно располагали к дремоте.

        - Вы не перепутаете,  - сказал проводник.  - Других остановок не будет. Потом будут, а до него нет.
        Проводник не задвинул за собой скользящую бесшумную створку, и Степанов увидел, как по коридору с обычным подстаканником идет другой проводник, приземистый и плотный, и мелькнула еще длинноногая поджарая проводница с бутылкой ситро.

        - Как вас здесь много,  - заметил он одобрительно.

        - Да, у нас поезд высокой комфортности. У нас каждому пассажиру придается свой проводник,  - это было сказано со сдержанным достоинством, с тайной гордостью за фирму.

        - Вообще, понимаете,  - произнес Степанов, отчего-то чувствуя себя очень легко и непринужденно с этим длинным, которого видел впервые.  - Мне кажется, что здесь несколько перебарщивают. Что комфортабельность дороги, как бы сказать, обратно пропорциональна ее осмысленности. Когда человеку очень нужно куда-то попасть, он не обращает внимания на комфорт, на крыше готов ехать. А когда ему все равно куда, очень важно именно обставить дорогу. Вы не находите, что у нас сейчас очень много внимания уделяют именно разнообразному укомфорчиванию, обудобливанию,  - он говорил, посмеиваясь над собой, с легкостью, которая бывает только во сне, но сейчас все было наяву, только ощущения доходили с запозданием, как по укурке. Чай горяч, но горяч словно сквозь пелену, и даже хруст надкусываемой вафли доносился с небольшой задержкой, как гром после молнии. Эта мысль дополнительно позабавила Степанова, и проводник, казалось, прочитал ее - он тоже улыбнулся.

        - Да, вы правы,  - заметил он,  - но ведь это всегда так. Забота о комфорте - всегда забота о человеке. А о чем еще сейчас заботиться? Разве лучше, когда едут друг у друга на головах?

        - Не только о человеке,  - уточнил Степанов.  - О лице фирмы.

        - Ну, у нашей фирмы такая репутация, что уже и заботиться особо не надо,  - серьезно сказал проводник.  - Потом, мы все-таки монополисты.

        - Э-э-э!  - добродушно погрозил ему Степанов.  - Так нечестно.

        - Как это говорится? При всем богатстве выбора альтернативы нет,  - ответил проводник. Он, казалось, никуда не торопился, сидел напротив, зажав руки между колен, и всем видом изъявлял готовность поддержать разговор, чтобы пассажир, не дай бог, не загрустил. Чай был крепкий, бодрил - Степанову расхотелось укладываться, он решил потолковать с проводником, отвечавшим на все вопросы удивительно точно, то есть в полном соответствии со степановскими ожиданиями, и даже чуть умней. Говорить можно было все что угодно: проводник есть проводник, нанятый попутчик. Так иногда случайному человеку в купе выложишь все о себе и пойдешь с утра жить дальше, облегчив душу.

        - Но все-таки признайтесь, что большинство сейчас едет, как я,  - продолжал он, развалясь.  - Никакого особенного представления о цели, поэтому особенное внимание к обстановке. В сущности, только удобствами все сейчас и заняты, только это и предлагается. И я не возражаю - мне очень нравится этот ваш поезд. Но этим всем искупается, так сказать, полная неопределенность в конце…

        - Я не думаю,  - мягко сказал проводник.  - Это, наоборот, как бы намекает, что в конце не будет ничего плохого… ничего страшного. Какова бы ни была цель вашего путешествия, как бы ни выглядели его причины - вам по крайней мере дают понять, что жизнь несколько лучше ваших представлений, что мир устроен милосерднее, что о вас позаботятся. Сегодня, кажется, главная проблема как раз в том, что человек ходит по очень тонкой пленке и в любой момент может провалиться и ему кажется, что никто не протянет дружескую руку. Но когда он попадает в атмосферу заботы, ему сразу начинает казаться, что мир не так уж враждебен… что он, может быть, не вытесняет его, а даже рад… Согласитесь, что сама по себе ситуация отъезда… от всего привычного… она предполагает некий стресс. Даже просто выйти из дому и доехать до вокзала - уже стресс, хотя вы не отдаете себе в этом отчета. Надо это уравновесить, если можно,  - разве нет?

        - Но тогда из таких стрессов состоит вся жизнь,  - возразил Степанов.

        - А как же. Все не очень удобно, чаще всего противно… Потом это накапливается, и тогда в один прекрасный день все надоедает. Тогда нужен проводник. Он дает вам понять, что ни перед кем не нужно больше оправдываться. Вы все делаете правильно, вы сели именно в тот поезд и приедете именно в тот город.

        - Замечательно,  - протянул Степанов.  - Замечательно! Какая отличная услуга! Человек едет в командировку, совершенно не нужную ни ему, ни делу,  - просто для галочки. К нему в купе заходит проводник и убеждает, что эта поездка осмысленна, что все по делу…

        - Да, конечно,  - кивнул проводник.  - Но это, само собой, не во всяком поезде.

        - Ну хорошо. А уговорить меня, что все остальное имело смысл, вы можете?

        - Само собой,  - кивнул проводник.  - Вы же попали в наш поезд, а значит, все не просто так.

        - Но этот поезд расслабляет,  - Степанов сделал последнюю попытку объяснить себе и проводнику чувство смутной неловкости, незаслуженности происходящего.  - Мне начинает казаться, что я все это заслужил. А я ведь не заслужил, я просто купил билет.

        - Ну, купить билет тоже надо уметь. Нужна решительность, даже храбрость,  - уважительно сказал проводник.  - Я бы во многих ситуациях еще подумал, а люди так быстро делают выбор. Это героизм, почти как на фронте.

        - Да, да… Но понимаете - когда человек окружен удобствами и услужливостью, он поневоле приходит к более высокой самооценке. Ему кажется, что он ни в чем не виноват. А ведь все виноваты…

        - Неправда,  - сказал проводник.  - С этим я буду спорить. Я не знаю, кто вам это внушил. Почему виноваты, перед кем? Почему обязательно надо представлять себе суд? Человек мучается всю жизнь, с самого рождения,  - надо быть поистине очень изобретательным садистом, чтобы за это с него еще взыскивать. Есть, конечно, люди дурные, наслаждающиеся страданиями ближних, но их количество сильно преувеличено, в основном литературой, которой все время нужны конфликты. А так - обычные пассажиры, уверяю вас. Я много повидал пассажиров, давно работаю. И каждый, садясь в поезд, почему-то уверен, что он виноват. Кто вас так довел - непонятно. Никто ни в чем не виноват, спите.

        - Ну, как знаете,  - проговорил Степанов, уютно устраиваясь на полке.  - По-моему, я все-таки не очень хороший человек.

        - Очень, очень,  - пробормотал проводник и, пригнувшись, вышел. А Степанов заснул еще до того, как синяя сутулая спина проводника растворилась в сумраке коридора.
        Он проснулся утром от деликатного стука в стенку - дверь так и оставалась всю ночь открытой.

        - Вставайте, приехали.

        - А что за город все-таки?

        - Да вы не беспокойтесь, я провожу,  - сказал проводник.

        - В каком смысле проводите? Вам же ехать дальше?

        - Нет, у нас такая услуга. Я помогаю выбрать город и устроиться, а потом поеду. Проводник - значит, провожает.

        - Но тут хоть гостиница есть?

        - Зачем гостиница?  - удивился проводник.  - Мы дом снимем.

        - Это что, тоже такая услуга?  - начиная злиться, спросил Степанов. Ему переставал нравиться этот повышенный комфорт.

        - Это уже не наша услуга, это город предоставляет. По договору с нами. Неужели вы думаете, что не заслужили дом?

        - Да откуда вы вообще знаете, что я заслужил или не заслужил?! Я уехал на два дня, в себя прийти…

        - Ну и славно, и разве можно в гостинице прийти в себя? Гостиница - шум, плохой буфет, чужие люди… В доме хоть выспаться можно. Посмотрите город, погуляете…

        - Черт знает что,  - проворчал Степанов. Он представил, что проводник сейчас отведет его в город, к какой-нибудь домохозяйке, с которой у него договор о поставке клиентов, а дом небось грязный, провинциальный, еще баб каких-нибудь навяжут, сутенеры… Проводник смотрел на него с тайной насмешкой, и это бесило еще больше.

        - Если вам что-нибудь не понравится,  - сказал проводник,  - вы всегда можете выбрать гостиницу или другой дом. Но вам понравится, я для этого с вами и схожу.
        Поезд дернулся, как бы предупреждая о скорой отправке.

        - Пойдемте, пожалуйста,  - сказал проводник.  - Еще заедем куда-нибудь не туда.

        - Да мне одеться - подпоясаться,  - буркнул Степанов, надел ботинки и вышел вслед за проводником на прохладный пасмурный перрон. Хорошо, что жара отступила и началась его любимая погода - серенькая, с вечно собирающимся, но так и не проливающимся дождем, с низкими тучами, ходящими вокруг. Он взглянул на желтое здание вокзала, пытаясь прочесть название города, сощурился, но так ничего и не разобрал. Видно было, что кончается на «ск».
        Он бывал в таких городах, хорошо знал их - желтые и серые домики, холмы, широкая стальная река, перелаивающиеся собаки, маленький базар с семечками, солеными грибами и китайским ширпотребом, обязательно районная библиотека имени родившегося здесь третьестепенного литератора, полуразвалившийся кинотеатр, иногда краснокирпичное заводское здание на целый квартал… Они долго шли в гору, Степанов даже начал задыхаться,  - проводник шел легко, уверенно и мог бы идти гораздо быстрее, но из уважения к Степанову подлаживался под его медлительность. Он, кажется, точно знал пункт назначения и не путался в паутине неотличимых горбатых улиц - то утыканных частными одноэтажными домиками, то заставленных рядами ветшающих хрущоб. Степанову казалось, что он узнает места, но это потому, что он слишком часто бывал в таких городах. Однако один поворот показался ему окончательно и безоговорочно знакомым - кажется, точно так обрывалась улица, на которую они с родителями только что переехали, когда Степанову было пять лет. Тогда московская окраина только застраивалась и можно было ходить в ближайшую деревню за сиренью.
Вот эта улица была очень похожа на ту, обрывающуюся,  - только сирени уже не было, отошла. Все-таки ужасно, как у нас все одинаково.

        - Вот сюда,  - сказал проводник.  - Если не понравится, мы еще поищем.
        Он привычно достал ключ из-под половика и открыл деревянный дом, выкрашенный изрядно полинявшей синей краской,  - Степанов отлично помнил этот цвет, так выглядел дом дачного соседа, человека таинственного, вечно палившего свет по ночам. Говорили, что он сошел с ума и добывает химическое соединение, способное уничтожить на участке всю траву и не причинить вреда только полезным культурам. Сосед был ласков, тих и угощал Степанова малиной, росшей вдоль забора.
        Но едва войдя, Степанов сразу понял, что ничего другого искать не придется. Если у проводника и был договор с домохозяйкой, то домохозяйка по крайней мере честно выполняла все условия. Первая же комната, в которую они шагнули с веранды, была та самая, какую он хотел: самая счастливая его комната, в которой он жил, когда ему были пятнадцать. Это вообще было лучшее время, пробуждение всех способностей, осознание всех возможностей. Мир глядел на него тогда с радостным изумлением - вон как, ты умеешь и то, и это! Он радостно узнал диван с зеленой обивкой, стол с выдвижными ящиками, старый, от прабабки (один не открывался, он так и не узнал, что там,  - пока был в армии, родители поменяли всю мебель; что там могло быть? Ничего, теперь посмотрим, теперь наверняка откроются все ящики). Он заглянул под диван и радостно увидел мяч, потерянный, когда Степанову было пять лет, на ровном месте: укатился в лесу за кусты, все искали, не нашли. Вот он где! Обои несколько обветшали, но узор на них был прежний, пересекающиеся под прямым углом линии, белые на сером фоне, столько раз рассматривал по утрам, в
солнечном квадрате, медленно перемещавшемся от изголовья к ногам. Когда он доползал до трещины, уже точно пора было вставать.

        - Ну?  - радостно спросил проводник.  - Я же говорил, вам другого не захочется.

        - Нормально, нормально,  - пробормотал Степанов. Все было сделано точно, со вкусом, фирма веников не вяжет. Правда, увлеклись, копируя,  - вот дверь на балкон, ведь они жили на третьем этаже, а какой балкон в одноэтажном деревянном доме? Но он подошел к балконной двери и увидел тот самый пейзаж, с которым вырос, который сменился после переезда, но так и остался любимым и незаменимым. Люди идут с работы (рядом был завод, обычная рабочая окраина Москвы начала семидесятых), троллейбусы поворачивают за угол… Правда, сейчас почти никого не было, но время было то самое: золотистый закат над улицей и далекими капустными полями. Еще дымит толстая приземистая труба, за которую как раз и опускается солнце. Надо будет завтра с утра посмотреть - вдруг там будет утро?

        - Я посмотрю другие комнаты, хорошо?  - Степанов почему-то спрашивал разрешения, хотя понимал, что этот дом уже его собственность.

        - Конечно, конечно,  - разрешил проводник, присаживаясь на диван.
        Степанов думал, что в соседней комнате будет их комната с Ольгой, но вместо Ольгиной комнаты оказалась Надина, полутемная, грустная, где всегда было так невыносимо жаль всех, и больше всех Надю, беззащитную, беспомощную Надю, которая этой своей беспомощностью опутала его крепче любых сетей, он отлично знал цену всей этой неустроенности и беззащитности, и потому-то сбежал в конце концов, потому что понял, что его уже поймали и сейчас будут жрать; но все-таки нигде и ни с кем он не был так счастлив, как в этой комнате, которую они обставляли вместе, исключительно на его деньги. С Ольгой все было хорошо, нормально, Ольга могла позаботиться о себе, а Надя не могла; но он чувствовал, что Надя играет на этом, а Ольга просто и честно живет, обеспечивая себя, и потому от Ольги не ушел, а Надя не пропала, уехала в конце концов в Англию, но и там, говорят, была несчастна. Комнаты этой больше не было - она продала квартиру, а потом старый дом снесли, это была кирпичная пятиэтажка в районе Рязанского проспекта, но он любил и тополя за окнами, и клумбу под окнами, и даже отвратительных старух у входа. Как-то
так получилось, что отдавать, содержать, обхаживать и выхаживать было в его природе, и Надя к этой природе подходила больше; у нее вечно все ломалось, разваливалось, даже новая кровать, которую они выбирали вместе, даже телевизор, который он приволок сам вместо старого,  - но и эта хрупкость вещей ему нравилась, все ветшало не просто так, а от соседства с настоящей страстью, всегда разрушительной. И почему тогда не ушел? Все равно ведь ушел потом от Ольги. Ужас в том, что пока отношения живые - они живые в обеих семьях и мертвеют почему-то тоже одновременно, так что и уходить становится незачем. Он мечтал иногда - вот бы эта комната была его собственная; и она теперь была его, насовсем, но без Нади, которая только мешала бы, без слишком понятной теперь Нади с ее замаскированным, хитро спрятанным хищничеством. Это и есть самое лучшее - когда все о ней напоминает, но самой ее при этом нет. Он радостно узнал ее древний проигрыватель, набор виниловых дисков, сумку со старыми фотографиями на шкафу. Кажется, у нее полно было сумок, не разобранных с прошлого переезда. У нее вечно ни до чего не доходили руки,
а чем она, казалось бы, занималась? Но зла не было, никакого зла, одна грусть. И в окне у нее стояло то вечное время, которое он любил больше всего,  - четыре часа пополудни, спальный район, вернувшиеся из школы дети скрипят качелями во дворе, покрикивают, гоняют мяч. И ветер из форточки холодит разгоряченное тело. Он больше всего любил оставаться у нее днем, вокруг шла жизнь, никто ничего не знал. Близость казалась острей от соседства этих криков и скрипов за окнами. Старуха выходила поливать грядку левкоев - интересно, выйдет ли старуха? Или у нее теперь другой дом? Может, ей всю жизнь хотелось играть на фортепьяно или вальсировать с полковниками, а вовсе не поливать левкои?
        Третья комната - да, конечно, об этом он догадывался. Эта была дачная, с рассохшейся, музыкально поскрипывающей мебелью. Деревянный дом его детства давно сломали, а тот, который выстроили, он не любил. Но тут все было как надо - клеенка с изображением чайных чашек, блюдец, розеточек, тахта с красным в полоску покрывалом, шкаф со старыми журналами, лестница на чердак с множеством таинственных предметов и осиными гнездами, лепящимися к крыше… Теперь мы все пересмотрим, все переберем, перечитаем журналы, времени будет много.
        Четвертой комнатой оказалась детская первого сына, старшего, любимого (врут, что младших любят сильней),  - он вырос теперь и стал неузнаваем, с ним не о чем было говорить, Степановым он явно тяготился, как тяготились им в последнее время все - неуместным, неудачливым человеком, что-то обещавшим, ничего не сделавшим. Да и что можно сделать? Чего мы ждем от людей? Чтобы они мир перевернули? Но сыну он обещал что-то особенное, персональное, и хотя в этой детской он был особенно счастлив, читая сыну вслух или собирая с ним сборные модели, Степанов почувствовал именно тут страстную тоску, мучительное желание немедленно что-то сделать, что-то, чего ждали все. Но что именно сделать - он опять не догадывался и вернулся в первую комнату, больше всего боясь, что проводник сбежал и ответа искать не у кого. Но он не сбежал - честно сидел на диване, доброжелательно улыбаясь.

        - Спасибо вам, вы очень хорошо все сделали,  - сказал Степанов.  - Замечательно построили, все детали учтены, я очень рад.

        - Благодарите себя,  - улыбнулся проводник.  - Это ведь вы построили, это и есть ваш дом, который вот так сложился.

        - Да, да,  - рассеянно проговорил Степанов,  - кто что построил, тот это и получит… Очень приятно, что по крайней мере не газовая камера. Но понимаете, я вдруг сейчас подумал - если все этим и исчерпывается, то не совсем правильно. Не совсем. Понимаете, я мог бы больше, лучше… мог бы вообще совсем другое…

        - Там еще кладовка,  - в некоторой тревоге пояснил проводник.  - Ну, помните, десятый класс… у одноклассницы Астаховой Марии…

        - Это я помню, да,  - отмахнулся Степанов.  - Кладовка, спасибо, очень хорошо. Но понимаете… изо дня в день, всегда, смотреть на эти пейзажи…  - Тревога, только что напомнившая о себе все тем же слабым уколом, теперь разгоралась, расползалась по телу, горела уже не только грудь, но и все лицо, и трудно было пошевелить левой рукой.  - Мне кажется, что это тоска. И хотя я очень люблю… любил… провинциальные русские города, но есть же множество других возможностей. Мне кажется, если бы вы мне предоставили еще какой-то шанс…

        - Но это же было ваше собственное решение,  - удивился проводник.  - И в Девятове можно было передумать…

        - Да, да!  - досадовал Степанов; его уже бесила эта вежливость.  - Можно, но понимаете… иногда до такой степени все это достает… Поймите, иногда себя не контролируешь.

        - Мы можем посмотреть другой дом,  - терпеливо сказал проводник.  - Другие комнаты.

        - Нет, нет, не в этом дело! Все равно они все ведь уже были, понимаете?! Иногда принимаешь опрометчивое решение. Бывает, под влиянием минуты, и что я вам рассказываю?! По вам видно, что вы никогда ничего подобного не испытали. Я ценю вашу фирму, я заплачу сколько надо и чем надо. Но я вас очень прошу отвести меня на вокзал. Сам я тут не разберусь, а вы проводник. Вам положено. Это входит в ваши обязанности, в конце концов.
        Проводник поднялся, и Степанов обрадовался.

        - Ну вот,  - сказал он.  - Ну вот видите, я же говорил. Пойдемте, да?

        - Я пойду,  - виновато сказал проводник.  - Вы пока посидите тут, успокойтесь. Потом пойдете погуляете, встретите людей. Тут много людей, просто сейчас на работе все.

        - Нет-нет,  - настаивал Степанов,  - мы пойдем вместе, и вы проводите меня на вокзал. Ну передумал, ну бывает. Ну пожалуйста!  - канючил он уже совершенно по-детски.  - Что я буду тут делать, сами подумайте! Это же невыносимо, я столько раз все это видел! Столько еще всего можно… пойдемте, да? Вы же отведете! Вы проводник!
        Проводник остановился на пороге.

        - Понимаете,  - сказал он,  - я, наверное, сам виноват. Надо было предупредить. Дело в том, что я не совсем проводник…

        - Ах, да я давно догадался!  - воскликнул Степанов.  - Что за секреты, подумаешь, все понятно со второй страницы…

        - Да не в том смысле.  - Проводник поправил очки и наклонился к его уху.  - Я полупроводник, понимаете?

        - Не понимаю,  - сказал Степанов.

        - Только в одну сторону,  - сказал проводник.  - Это там было написано, на стене в поезде. Просто никто не запоминает, а зря. Ну, вы отдохните пока. И потом это… там еще сад, в нем яблоки. Помните, как в колхозе, после первого курса…

        - Да-да,  - сказал Степанов.  - Помню, помню. Яблоки.

№ 12, декабрь 2007 года

        Мой гламур

        От редакции

        Дмитрий Быков - один из самых ярких персонажей современной русской литературной жизни. Поэт, прозаик, биограф, журналист. Лауреат многих литературных наград и герой пересудов. Для «Саквояж-СВ» будет в течение 2008 года писать в своем коронном жанре - стихотворный фельетон - в персональной рубрике «Мой гламур».

        Тютюнников кутюр

        Конечно, я не та воинственная дура, что в «Доме-2» рулит назло родной стране, но с некоторых пор и я не враг гламура. Гламур - всего лишь стиль, а стиль присущ и мне. Ведь что такое стиль? Хоть дворником работай, хоть ящики таскай, хоть жги ацетилен, не изменяй себе ни толикой, ни йотой. Будь целен, будь един, после-до-ва-те-лен! Да, я имею стиль! Быть может, затрапезный, отнюдь не пафосный, как вся родная глушь… но чистить перышки, когда висишь над бездной,  - занятье глупое, нерусское к тому ж. Люблю изысканность простого камуфляжа - когда-то в армии гулял я, молодой: скрывая мой объем, он помогает даже отчасти прятаться, сливаться со средой. Мне шорты нравятся, тишотки и футболки, непритязательный, разношенный уют… Порой окрестные трещотки-балаболки смеются надо мной - но все-таки дают! Дают надежду мне, что, несмотря на сорок, на нити седины и ширину пузца, я все же не чужой для этих, для которых, хотя и похожу на ихнего отца.
        Откуда же, спроси, беру я вещи эти, откуда я извлек стилистику свою? Скажу: от кутюрье, скромнейшего на свете, сорокалетнего Тютюнникова Ю.Тютюнников стоит в подземном переходе вблизи Савеловской, забавен и нелеп, всегда кивает мне и при любой погоде с лотка распродает китайский ширпотреб. Порой он шьет и сам: мне ведомы примеры, когда он мне кроил рубахи на заказ, поскольку я велик, а крупные размеры поныне редкостью являются у нас. Я чувствую себя ужасною скотиной, когда, с небрежностью сказав ему «привет», отличнейшую вещь беру за сто с полтиной, а то и за полста (полтина за пакет). Он шьет для бедных, да!  - но также благородных. Не зря же нас зовут «зажравшейся Москвой»… А стильность ведь не в том, чтоб покупать у модных, а в том, чтобы портной - один и только свой! Конечно, ткань проста - но мне по барабану. Тютюнниковский плащ на мне, как парашют. Тютюнникова я б не отдал за Габану (тем более они такого не сошьют).
        Нас много у него, секрета не открою. Не только мидл-класс, но кое-кто - с вершин. В толпе мы узнаем друг друга по покрою: ткань, прочность, ширина… Тютюнников пошил! Зачем мы шьемся там - и я, и все другие? Зачем идем к нему по хоженой тропе? Быть может, выпендреж. Быть может, ностальгия. А может быть, расчет, что не убьют в толпе. А может, это мысль, что в пакостное время, да в городе таком, как жирная Москва, приятней числиться в одном отряде с теми, кто с гордостью несет названье большинства. Я не зову в народ, не рвусь питаться тюрей, мне неприятен вид хрущобных серых стен - но то, что продает с лотка угрюмый Юрий, мне более к лицу, чем Гуччи и Карден. Быть может, в офисе я белая ворона, зато в редакции - уместен и блестящ. Для офисных рабов - костюм за полмильона. А для свободного - тютюнниковский плащ. Не ради имиджа, начальнику в угоду, не потому, что мне расход не по плечу… Для офисных рабов - одеться по дресс-коду, но истинный гламур - одеться, как хочу!
        Москва - огромный рой, бетоно-, блин, мешалка, моя привычная расхристанная мать; здесь надо надевать лишь то, что рвать не жалко, и то, что кетчупом не жалко запятнать. Проверенную вещь приятно брать в дорогу - пускай ее в метро попутчики порвут. Ведь все мы дома здесь - так перед кем, ей-богу, костюмами еще выделываться тут? Тут Родина моя, как пишется в романах. А Родина любым меня перенесет.
        Тютюнников! Пошей жилет о ста карманах и шорты новые. И вот тебе пятьсот.

№ 1, январь 2008 года

        Рюмочная

        У нас, людей московского гламура, есть место близ кремлевского двора, где наша креативная натура себя реализует на ура. Я не любитель культовых и стильных, безумно дорогих и скучных мест, где не бывает ужинов обильных, поскольку высший свет у нас не ест; я не любитель душных, кокаинных, порочных мест, где все разрешено; я не ездок на дорогих машинах. Я также не любитель казино. Мне только то и кажется гламуром, что жителей Рублевки бьет под дых, не позволяя дуракам и дурам себя пиарить в качестве крутых, продвинутых, когда их место - урна. Их пошлая эпоха утекла. Вот в рюмочной действительно гламурно - поскольку много блеска и тепла.
        Здесь, в рюмочных, где горькая сивуха средь кабачковой плещется икры, московского негаснущего духа закатывались скудные пиры. Артист, поэт, скрипач консерваторский, богемные безумцы и врали, бульвар Никитский, Малый Гнездниковский тут споры полуночные вели. Тут уцелели с брежневской эпохи, когда талант еще бывал в цене, салат из лука, сельди и картохи и ДСП-панели на стене. Я с детства бегал в эти заведенья и до упора им не изменю; я до сих пор дрожу от наслажденья, припоминая местное меню. Хлеб бородинский, с чесноком и шпротой; грибки (мы оба любим их с женой); графинчик длинногорлый, узкоротый, наполненный, естественно, «Ржаной» (иные, старину припоминая, стояли за «Пшеничную» горой, но мне милей суровая
«Ржаная» да, может быть, «Кедровая» порой). Курятина, как водится, под сыром, под сыром же - зардевшийся лосось… как это сразу примиряло с миром, как вкусно это елось и пилось! Столы в порезах, стулья вечно шатки, за стойкою стоит уютный гном, и неизменный фикус в круглой кадке томится перед сумрачным окном. А по стеклу - привычные потеки негромкого московского дождя, и сумерки, и темные намеки, и шутки про текущего вождя, и споры, протекающие бурно, как в сонные застойные года, и драки - да! Ведь это так гламурно - подраться за идею иногда!
        Вот этот мир. Он кажется облезлым, но еле умещается в стишке: ведь я забыл яйцо под майонезом и лобио в дымящемся горшке, компот из сухофруктов и «Саяны», и чай индийский в чашке голубой, но главное - клиенты постоянны, и все имеют право быть собой. Да-с, господа! И сравнивать неловко ваш модный клуб - и клуб, что здесь воспет. Здесь истинно гламурная тусовка, поскольку от нее исходит свет. Омаров нет, и устрицы на блюде пред нами не навалены горой, но все мы состоявшиеся люди, особо если примем по второй. Здесь не дадут угря или дорады, здесь воблу распатронят под пивко, но все-таки мы все друг другу рады. До этого вам очень далеко. Надменные кривя усмешкой губы и золотую карту теребя, вы ходите в крутые ваши клубы, чтоб там продемонстрировать себя, чтоб бабу поразить, ущучить братца, соперника смутить размахом трат… А в рюмочную ходят, чтоб надраться, да иногда кого-нибудь кадрят.
        У нас в стране, где многое нечестно, где гнемся мы и где имеют нас, тут, в рюмочной, единственное место, где за тобой не смотрит злобный глаз. Как в детстве, здесь уютно и свободно, кичливость тут не принята и лесть - короче, можно быть каким угодно, и это, блин, гламур, каков он есть. Не злобен, не хвастлив и не угрюм он, ему чужды кислотные цвета, он в рюмочной таков, каким задуман: свобода, ум, бухло и чистота. И если даже мы вослед Европам, где нынче воздух распрей накален, в такие клубы ломанемся скопом, где рюмка водки стоит, как галлон, я здесь останусь, на родной Никитской, на Павелецкой, Рижской и Тверской, в той рюмочной московской общепитской, где мне нальют за то, что я такой.

№ 2, февраль 2008 года

        Наша party

        Друзья мои, мозги себе не парьте: мы всех врагов по-прежнему кручей. Я думаю, что наш гламурный party шикарнее, чем party богачей. Мы сходимся - Петрович, я и Коля
        - элитного бухла принять на грудь. Нам кажется прекрасной наша доля, а доля сливок общества - отнюдь. Нам нравится на кухне собираться. Дешевая публичность нам претит, а здесь - уют и нету папарацци: никто не отравляет аппетит. Сюда, на кухню, не проникнет злоба, какою бы упорной ни была. Плюс я хотел поговорить особо по поводу элитного бухла: вы можете меня, конечно, высечь,  - везде хватает дураков и дур, но пить коньяк ценою в десять тысяч (рублей иль баксов)  - это не гламур. Такой приятней, может быть, буржую, который задохнулся от лаве,  - а я и вкуса даже не почую, держа такую цену в голове. Петрович мыслит так же, Коля - тоже. Такой коньяк я отдал бы врагу. Я буду думать: «Десять штук, о Боже!» - и запьянеть от литра не смогу. Нет, средний класс, простой и монолитный, готов понты отвергнуть, хохоча. Нам нравится напиток наш элитный - «Кедровая» со вкусом кедрача.
        Но мы эстеты, да, а не медведи! Я лучшую закуску принесу. Мы режем сельдь, изящную, как леди, и стройную, как денди, колбасу. Российский сыр, разложенный на блюде, любою мелкой дыркой подтвердит, что все мы состоявшиеся люди: любой - красавец, франт и эрудит. Блюдет дресскод крутая наша тройка: нельзя нам быть от моды в стороне. На Коле, разумеется, ковбойка, и свитер, разумеется, на мне. Пускай прикид Петровича застиран и кое-где потрескался к тому ж - но только это и зовется стилем, а прочее - эклектика и чушь. Что ж, хлопнули, салату накосили… Уже картоха варится в котле… Нам врут, что судьбы мира и России решаются на раутах в
«Метле» иль в модном ресторане на Рублевке, где жрут герои нынешнего дня… Не головы там, братцы, а головки. А головы собрались у меня. Еще по двести грамм принять на грудь бы, последнее по-братски поделя,  - и мы российские решаем судьбы и видим тайные ходы Кремля, и каждая Америки уловка ей грамотно поставлена в вину
        - и никакая модная тусовка не смотрит на такую глубину! ТВ и пресса нас не обманули, технологи стараются вотще. Мы всех умней, как водится в гламуре, и так причастны к тайнам, что ваще!
        Но сколько грамм на грудь ни навали ты - есть и другие радости у нас, и к нам приходят девушки элиты, элитные, как весь наш средний класс. Приходят одинокие красотки, которые не офисная пыль, а сок земли! И самой вкусной водки с собой приносят новую бутыль. Здесь неуместна банковская дура, сюда не вхож зачуханный диджей… Здесь только цвет московского гламура - потомки дворников и сторожей. Свою тусовку мы считаем раем. Достоинства у нас не отберешь. Центр светской жизни - там, где мы киряем. И интеллектуальной жизни тож. Весь прочий мир - заплеванная урна. Петрович взял гитару под уздцы - и мы поем, и это так гламурно, что стонут все соседи-подлецы. А к трем утра, с трудом попав в кроссовки и спутникам протягивая «пять», мы кое-как расходимся с тусовки, чтоб очень скоро встретиться опять. И видно по улыбкам наших самок, прекрасных спутниц в блуде и борьбе,  - насколько мы счастливей этих самых, которые… А впрочем, пусть себе.

№ 3, март 2008 года

        Дача

        В Отчизне нет устойчивее бренда, чем дача. Дач в России без числа (в Бразилии зовут ее фазенда, «Изаура» нам это занесла). Конечно, те, что жилисты и лОвки (бывает ударение «ловкИ»), себе добыли дачу на Рублевке, а я имею дачу близ Оки. По документам желтым, полустертым, где все уже читается с трудом,  - участок дали в пятьдесят четвертом, а в пятьдесят шестом построен дом. Участок был болотистым, лесистым, два года после корчевали пни - непросто было скромным коммунистам. Вода и нынче рядом, чуть копни. Во времена империи великой участок был, насколько помню, сплошь засажен и петрушкой, и клубникой; теперь уже следа не разберешь. Я не был фанатичным садоводом, согнувшимся над грядкою в дугу. Подпочвенным неистребимым водам я возразить серьезно не могу. На даче я люблю дышать озоном, обузой быть фазенда не должна - я весь участок занял там газоном, плюс пару клумб устроила жена. К природе обуян любовью пылкой, с цитатами из Фета в голове я иногда люблю пройтись косилкой по мягкой подмосковной мураве, собрать корзину крупной черноплодки, неприхотливой, как родная Русь… А к вечеру, распив бутылку
водки, с друзьями на лужайке развалюсь. Не сырьевой магнат, не клерк унылый - я ненавижу слово «барбекю». Я развожу костер со страшной силой и скромную картошку в нем пекю.
        Мой дачный дом изысками не блещет, дизайнер не трудился там, увы. Там обитают большей частью вещи, что я сослал за ветхость из Москвы. Живу я скромно, как Махатма Ганди, по коему скучал недавний вождь: висит старинный ватник на веранде, а рядом плащ (на случай, если дождь). Есть хрупкий стол и пара стульев шатких - у одного подломана нога, когда на них, как типа на лошадках, скакал в далеком детстве ваш слуга. Дом изнутри обит фанерой тонкой, и, как у многих, виден на стене уже поблекший календарь с японкой, что в отроческих снах являлась мне. Мышей домашних я снабжаю сыром - народ мышиный весел и умен. Есть также шкаф, забитый
«Новым миром» с Твардовских и до нынешних времен.

        Какой-нибудь дурак, а также дура, не знавшие ни счастья, ни труда, мне скажут, что на даче нет гламура. Какого ж вам гламура, господа?! Я вовсе не завидую соседу, возведшему кирпичный особняк. Я как-то не за тем на дачу еду. Камней хватает в городе и так. Мне нравится усадебная прелесть, вишневый сад, всегда полураспад, мне нравится дождя уютный шелест, мне нравится под этот шелест спать, мне нравится помещичья культура - на грани запустенья, сквозняка… Лишь в этом - признак дачного гламура. Дух чеховский и бунинский слегка. Когда зима заявится, завьюжив, люблю сидеть у печки в тишине, перебирая складки старых кружев, альбом, лорнет, доставшиеся мне. И как-то мне плевать, что нет камина, кирпичных стен и современных рам. По совести сказать, все это мимо. Питаю слабость я к иным мирам - к старинному утраченному быту, еще до красной, так сказать, звезды, и к своему разбитому корыту, что от столицы в двух часах езды.
        А если кто-то на гламурной даче, набив мешок защечный шашлыком, внушает мне, что надо жить иначе, я пониманья не ищу ни в ком. Резвись, приятель, прибылью одарен, коттеджи строй, как строит большинство… А я живу, как старый русский барин.
        И мой гламур гламурней твоего!

№ 4, апрель 2008 года

        Ксюха

        В каждом истинном гламуре постоянно говорят об одной развратной дуре, соблазнившей всех подряд. Нужен повод для базара, не боящийся рожна: хоть одна крутая пара, хоть одна крутая шмара, жертва прессы и пиара, непременно быть должна! Посреди всеобщей хмури ей блистать, как луг в росе. Кто у нас в большом гламуре в этой роли - знают все. Ей самой, поди, обрыдло (все же кончила МГИМО!) потешать собою быдло, что не может жить само. Верно, думает: «Доколе?!» - и трясется в мандраже, но, боюсь, из этой роли ей не выбраться уже. Как не может быть стабфонда без смирительной узды, так не может быть бомонда без разнузданной звезды. Чтоб, сойдясь на бал гламурный, говорило шакальё о богатой, грязной, бурной биографии ее. Чтобы бык, тупой, как стенка, клялся клерку-муравью: «Слышь, ее видали с тем-то!» - «Быть не может!» - «Зуб даю!» Муравей, вострящий ухо, шепчет: «Это чересчур»…
        И у нас в запасе Ксюха, потому что мы гламур.
        Приходите на прогулку в нашем маленьком раю, в доме два по переулку, по какому - утаю. Мы - московский двор гламурный, вышибающий слезу: с чистым входом, с личной урной, со скамейками внизу. И - хоть вышедший из Кафки, но во всем блюдущий понт - целый день сидит на лавке весь дворовый наш бомонд: баба Люба, дед Суетин, пара теток средних лет,  - и для их гламурных сплетен, кроме Ксюхи, темы нет. И глумливые подростки, что сидят на чердаках, с хитрой травкой папироски стиснув в потных кулаках, и дворовые старухи, вечно шныр-кая везде, говорят о нашей Ксюхе, нашей, так сказать, звезде. И гуляют эти слухи, набирая вес и прыть,  - а о чем, помимо Ксюхи, нам друг с другом говорить? Чтоб считать себя гламуром, согласитесь вы со мной, нужен всем домашним курам образ птицы неземной, что летает дальше, выше, лезет в темные дела,  - образ хоть летучей мыши, лишь бы с крыльями была! В этом вызов есть и фронда, в этом гордость есть и честь. И у нашего бомонда, слава богу, Ксюха есть.
        Мать ее - алкоголичка, и до дюжины отцов, и в кого такое личико - не поймешь, в конце концов. Есть сережка в левом ухе, в правом ухе нет давно. Образ жизни этой Ксюхи - интересное кино. Лет с двенадцати, пожалуй, разнородные самцы ходят к этой девке шалой, иногда годясь в отцы. Что-то есть такое в Ксюхе, как его ни назови. Но она не то, что шлюхи: Ксюха только по любви. И какие там скандалы, на четвертом этаже!  - мы не против, елы-палы, мы привычные уже. Из окна летит посуда, сигаретами смердит, и визжит «Пошел отсюда!» наша девочка-бандит. Слышен мат, порою плюхи и немедля - страстный стон: это новый хахаль Ксюхи забивает ей пистон. Да, с ее звериным бытом мы знакомы на ура: при балконе при открытом, на глазах всего двора! Можно тихо, всяко-разно - дверь запри и овладей,  - но не чувствует оргазма Ксюха, прячась от людей. Лето, осень ли, весна ли, первый снег ли, первый гром - Ксюхе надо, чтобы знали, чтоб следили всем двором! Дед Суетин скажет:
«Курва!», одобрительно кряхтя. Мол, ведет себя гламурно наше общее дитя. Как застонет наша Ксюха - отдыхает Вонг Кар Вай. Двор замрет и ропщет глухо: «Ксюха, девочка, давай!» Имидж выстроен с успехом, не зазря она визжит - на ночь к ней вчера приехал, между прочим, целый джип. Наша Ксюха и монаха вгонит в похоть и задор. Так, глядишь, и принц Монако скоро въедет к нам во двор.
        Как идет она, бывало, в гастроном купить бухла - все, от крыши до подвала, смотрят, как она пошла, как она вращает задом, на потеху пацанья… Вот звезда - а вроде рядом, героиня - а своя! Сыплет тополь комья пуха, над Москвой плывет жара, а в квартире стонет Ксюха, гордость нашего двора. С этим чудом самородным, оперившимся едва, все мы выглядим бомондом.
        А не просто домом два.

№ 5, май 2008 года

        Все от всех

        Приметы времени зловещи. Как знает офисный народ, сейчас гламурны только вещи, которые с предлогом «от». Сейчас уже нельзя иначе себя оформить, выйдя в свет. Когда-то было - от Версаче (теперь Версаче больше нет), а нынче - что-нибудь от Гуччи, как полагает большинство, а может - от кого-то круче, не знаю даже от кого. Я иногда смотрю рисунки, читая в глянце фельетон,  - и знаю, кажется, что сумки бывают нынче от Виттон, но, извините моветона, из сотни сумок, господа, я сумку этого Виттона не угадал бы никогда. Я водку отличу от бренди, а пиво, скажем, от вина - но ни в одном одежном бренде не разбираюсь ни хрена. Но мой гламур гораздо хлеще: скажу, ударив пяткой в грудь, что все в моей квартире вещи, бесспорно, от кого-нибудь! О нет, они не от Виттона - а, впрочем, кто такой Виттон? Его не знаю телефона, со мной нигде не квасил он, а вот, допустим, Дима Лужин умен, талантлив и блестящ, со мною был когда-то дружен и подарил мне этот плащ. Теперь назло дождю-злодею, на радость другу-крепышу - я плащ от Лужина имею и с удовольствием ношу. А вот Андрей, известный физик, большой знаток свобод и прав,
со мною был довольно близок и подарил мне этот шкаф. Теперь стоит в прихожей с краю. Взгляните, граждане, каков! Я с умиленьем вспоминаю, как пер его из Вешняков… Давно, в эпоху перестройки, Марина - чистый маков цвет - со мной бывала в этой койке и подарила этот плед. Распался брак на половины, нашли мы новых половин, но плед от пламенной Марины украсил скромный мой овин. Печально одному на свете, но друг пришел - и мир расцвел! Антон, приятель по газете, привез на кухню этот стол. Теперь он житель Вашингтона. Разлука с ним для нас тяжка, но я сажусь за стол Антона - и вспоминаю про дружка! Не то чтоб мне мои прибытки купить не дали гардероб - но я собрал его по нитке, друзей и близких помнить чтоб. Вот эти брюки
        - от Данилы, вот эта куртка - от Ильи, а вот на ней пятно текилы - оно от Леши, все свои. Когда мы только поженились с уже беременной женой - друзья нам оказали милость и подарили шкаф стенной; его размеры были круты, не лез он в комнату, хоть режь… Была коляска от Анюты, а от Наташи был манеж. И что здесь, граждане, такого? Зато наглядно, как в кино. А книги? Есть от Кабакова, и от Лимонова полно, и от Аксенова четыре, а вот Пелевин, не забудь. Короче, все в моей квартире - буквально от кого-нибудь. И в серых будничных потемках все эти вещи каждый час напоминают мне о том, как на этом свете много нас. Зачем мне вещи от Кардена, на мне трещащие по швам? Вот мой сосед, допустим, Гена. Я от него имею шрам - он не признал меня по пьяни и стал меня в подъезде бить, когда я шел домой от Мани - или от Люды, может быть. От Ирки - дети.
        Грипп - от Анны. От Саши - дырка на пальто.
        А что до Дольче и Габаны - они мне, в сущности, никто.

№ 6, июнь 2008 года

        Воспитательное

        Дочь моя, серьезная девица восемнадцати неполных лет, вздумала с утра ко мне явиться: «Слушай, я гламурна или нет?» Обойдя вокруг нее понуро, я ответил ей полушутя, что не вижу признаков гламура, но не все потеряно, дитя. Не умею я писать полотна, но зато могу писать стихи - перечислю в них тебе охотно все недостающие штрихи, чтобы ты уже к исходу лета сделалась гламурней всех вокруг..

        - Что,  - пищит,  - немодно я одета?

        - Не в одежде штука, милый друг. Я не знаю, что такое «модно»: моды все опошлены давно. Ты, одевшись от кого угодно, будешь негламурна все равно. Хоть зеленой краской выкрась пряди, хоть на тряпках разори отца - дело не в одежде, а во взгляде, в тоне, выражении лица! Ум твой полон книг, вопросов вечных - это все не в кассу, извини. Выучись, мой друг, глядеть на встречных, словно насекомые они. Научись их жечь холодным взглядом, чтобы знали, сколько их ни есть: просто оказавшись с ними рядом, ты уже оказываешь честь! Чем тебе ответить - их забота. Главное - людей не ставить в грош. Скажут: «Я в костюме от того-то»,  - глянь с презреньем, как солдат на вошь. Мир сведется к дуракам и дурам, чьи потуги выжить
        - смех и грех. Только тот покроется гламуром, кто всечасно опускает всех.
        Дочь в ответ промолвила устало:

        - Это я освоила бы, тять. Но, боюсь, я мало прочитала.

        - Господи, зачем еще читать?! Главное - набор готовых мнений, чтобы знали, жалкие скоты: если кто на этом свете гений - этот гений, Женя, только ты. Пусть читают прочие заразы. Мы не эрудицией крепки. Выучи по три дежурных фразы - но высокомерных, как плевки. Что тебе, дитя, чужая слава? Все слова цеди через губу. Ты гла-мурна, ты имеешь право, остальных ты видела в гробу! Так ты станешь самой умной, Женя, два клише имея под рукой: надо на любые возраженья отвечать: «А сам ты кто такой?» Этим ты и самых ушлых малых выставишь в постыдном неглиже. Эти мненья в глянцевых журналах много раз изложены уже. Опыт у меня, учти, огромный: помню я далекие года - выглядеть изысканной и томной полагалось девушке тогда. Но не стало прежнего народа, сбросившего груз своих цепей, и пришла совсем другая мода: выглядеть прожженней и тупей. Тихо, без протеста и скандала, гни повсюду линию свою: мол, и то, и это я видала, и на все на это я плюю! Но - чтобы в твоих отличных данных тот не усомнился, кто умен,  - из творцов особенно бездарных выбери бездарных пять имен и хвалой умеренной упрочь их. Мол, они, конечно, не
вожди, но зато хотя бы лучше прочих… До дискуссии не снисходи.

        - А нельзя без этого этапа?  - дочь спросила, ткнувшись мне в плечо.  - Я едва ли так сумею, папа. Может, нужно что-нибудь еще?

        - Да, но мелочь сущая, чего там. Ты не сможешь этого не смочь. Надо быть гламурным патриотом.

        - Это что еще?  - спросила дочь.

        - Этим, если честно, задолбали. Нет занятья проще на земле: чуть футбол - сиди в спортивном баре и кричи: «Оле, оле, оле!» На победы реагируй бурно, в пораженьях обвиняй врага. В рамках потребительского бума покупай безделок до фига - и, на зависть прежним поколеньям, предкам и поместьям родовым, так гордись возросшим потребленьем, как твой дед - рекордом трудовым. Мы - герои. Мы - любимцы Бога. Авангард планеты, почитай. Мы едим и пьем настолько много, что уже обставили Китай. О, не парься, ничего не делай, не равняйся бойкостью со мной, но гордись Отчизною дебелой, газовой, природной, нефтяной. Больше мы утопии не строим.
        С неких пор у нас особый план: мы гордимся собственным героем, а герой, естественно, Билан. Вот таков патриотизм гламурный: дотерпели, дожили, смогли мир вокруг считать зловонной урной, а зато себя - пупом земли. Это, дочка, мой урок элитам - от родимой печки танцевать. Было модно быть космополитом, колу пить, пластами фарцевать - нынче ж время драк и зуботычин. Запад за ухмылкой прячет дрожь. Наш гламур теперь патриотичен, то есть никого не ставит в грош. Это сущность местного гламура. Ты ее освоишь без труда, как любая глянцевая дура.

        - Нет,  - она сказала,  - никогда.
        Я ж ее отеческой рукою потрепал по русым волосам:

        - Женя! Если б ты была такою - я тебя давно побил бы сам. Не сердись, прости меня, поганца. Если хочешь быть себе верна, то тебе придется жить без глянца.

        - Попытаюсь,  - буркнула она.

№ 7, июль 2008 года

        Переворот

        Мои попытки стиля - на смех курам, хоть я окончил фак с приставкой «жур». Едва успел проникнуться гламуром, как на Руси процвел антигламур. Едва мы светский имидж отрастили, едва нагородили огород, как надо появляться в новом стиле, в котором все уже наоборот. Едва я понял суть консьюмеризма, едва я научился потреблять, как победила новая харизма, и я опять отстал от моды, б…!
        Российский стиль - лежанка, щи, поленья. Напрасно Запад лыбится, проклЯт. Мы общество, конечно, потребленья, но надо соблюдать его уклад. Бежать за модой - та еще работка, однако главный лозунг застолблен: вся штука в том, чтоб быть простым, как водка, но выглядеть и стоить, как бурбон. А то ведь смотрят люди рядовые, провинция духовная моя, которых предрассудки роковые загнали в нестоличные края, и думают: «Да что же это, братцы! Насколько обнаглело большинство! Давно пора как следует добраться до этих победителей всего!» И ведь полезут, этакие crazy, не пощадят ни фирмы, ни семьи… Но если нас увидят в затрапезе, то, может быть, решат, что мы свои.
        Не знаю, что сказать о новом стиле. Насколько я врубился в этот бред, жить надо так, чтобы тебя простили все те, кто не пробился в высший свет. Как едущий к туземцам иностранец, невинный изуча-тель языка, ты должен быть одет в гламурный глянец, но как-то притушить его слегка. Расхаживать в слегка потертых майках, и чтоб из швов еще торчала нить… Купить, допустим, «Спайкер» или «Майбах», однако никогда его не мыть. Прорехами изрезать все обновки, как делали эстеты испокон. Построить дом в окрестностях Рублевки, но сделать так, чтоб дуло из окон. Затариться потасканным винтажем, богемность позабытую любя. Обедать в ресторане
«Пушкин», скажем,  - и опрокинуть соус на себя. Чтоб публика окрестная, глазаста, таращилась до колики в глазу, купить собаку тысяч этак за сто и бить ее, как Сидор драл козу. А чтобы учредить на самом деле антигламур, как принято теперь,  - жениться на элитной топ-модели и раскормить, чтоб не пролезла в дверь. Поверх рубашки Kenzo ватник батин надеть на свадьбу - и готов жених; на брюках сделать пару жирных пятен - мазутовых, а лучше нефтяных… И зубы вставить из чистейших платин, но с дырками брильянтовыми в них!
        Спешу свою гламурность побороть я. Я ножницами клацаю - чок-чок - и превращаю в жалкие лохмотья простой полузарплатный пиджачок. Не могут так ни деверь и ни шурин, ни одноклассник с сайта ФСБ: насколько ж я, товарищи, гламурен, что позволяю запросто себе одежду от Диора и Армани, что стоит от пяти и до шести, не глядя на потраченные money, в бэушный вид спокойно привести! Антигламур! Все кошки ночью серы. Приятно же, любимая, скажи, когда вокруг сидят миллионеры и выглядят при этом, как бомжи. Пируем мы изящно и капризно, закусываем суши имбирем, но хором вдруг «Оле, оле, Отчизна!», как гопники последние, орем, чтобы завистливый свидетель пира подумал обо мне как о бомже…
        Ведь мы по части внутреннего мира неразличимы, кажется, уже.

№ 8, август 2008 года

        О стильности

        Я слишком часто слышу слово «стильно». Его значенье смутно и темно.
        Я думаю, наука тут бессильна: пусть каждый сам решит, о чем оно. Я словарям поверил бы - да плоско ж! Стилисты знают, думал,  - ни черта. Кто думает, что стильность - это роскошь, кто говорит, что это нищета… В дискуссиях - бардак и непролазность: никак промеж собой не перетрут. Кто говорит, что стильность - это праздность, кто говорит, что это честный труд… Однако - выручай, мое упорство!  - я сделал вывод. Пусть меня корят, но думаю, что стильность - это просто упертость, возведенная в квадрат. Вот у Толстого - Жилин и Костылин: один - слабак, другой же
        - на коне. Костылин, разумеется, не стилен, но Жилин, как мне кажется, вполне. Стиль - это сила. Стильность неподсудна. Бухать, гулять, по морде огрести ль - все вещи доводите до абсурда, и в тот же миг вы обретете стиль.
        Возьмем пример, что часто видим в прессе: блондинка двадцати неполных лет катается на джипе-мерседесе, пища в мобильник. Это стильно? Нет. Ты можешь быть крута по всем приметам, но джип - пустышка, а мобильник - прах. Так могут все. Но если ты при этом небрежно красишь ногти на ногах, ни разу не прервав словес обильных (блондинки очень много говорят), зажав плечом брильянтовый мобильник и в этот самый миг меняя ряд,  - то это стиль. А ежели вдобавок в колонках у тебя играет Шнур, а сзади пара выхоленных шавок - то это без пяти минут гламур. Но если справа от гламурной шавки лежит при этом книга Гришковца - то жаль. А если Пруста или Кафки - то ты уже гламурна до конца.
        Другой пример: убогое жилище акулы электронного пера. На столике гниют остатки пищи, а в раковине высится гора посуды грязной, жалобно старея; повсюду вонь носков и сигарет, а вдоль стены бутылок батарея давно пылится. Стильно это? Нет. Таких квартир немало в полусвете, их можно смело ставить на поток, но ежели при этом на паркете лежит сопливый носовой платок… Про это все писать - и то несладко, а наблюдать расхристанную гниль еще тошней. Но если там прокладка - то это стиль. А «Тампакс» - мегастиль. Еще пример: вас выгнали с работы, проблема с кошельком напряжена, вдобавок голова болит до рвоты, и к матери уехала жена. Буквально ситуация из фильма, известная в России с давних пор. Скажите, это стильно? Нет, не стильно. Но ежели при том еще запор…
        Короче, так: оставим поношенье стилистов, визажистов и т. д. Стилистика - игра на повышенье. У нас об этом помнят, как нигде. Не следует обрушиваться люто на новый стиль, который отвердел. Бесстильно все, в чем нету абсолюта, но стильно все, в чем видится предел. И если вы находитесь в процессе передвиженья в сторону Москвы, и едете в сверкающем экспрессе, и элегантно выглядите вы, и выпили «Наполеона», скажем,  - то вы обычный сын родной страны. Но если вы в обнимку с «Саквояжем» - то это стиль.
        И значит - вы стильны.

№ 9, сентябрь 2008 года

        Самобытное

        Вот говорят: в политике страда, пора великих драк и зуботычин… Друзья! Гламур не делся никуда. Он просто стал слегка патриотичен. Теперь, из-за границы воротясь, ругай ее за мелочность и серость, за бездуховность, нищету и грязь и главное - за недостойный сервис. Ведь сервис для продвинутых людей - порой способен в их среду попасть я,  - когда водитель, метр, лакей, халдей глядят на вас с восторгом сладострастья. Всем телом изгибаются, служа, стараются смотреть как можно проще, униженней - как попа на ежа: с испугом и сознаньем вашей мощи. А в мире что? Доверия кредит исчерпан к ним. Спросите: почему же? А там любой портье на вас глядит с достоинством, как будто он не хуже. Нет, нам милей родная наша мать. Признаемся патриотизма ради: гламур - искусство дать другим понять, что все в навозе, вы же - в шоколаде. В России это ценится промеж продвинутых. У них такая поза. А выедешь на Запад, за рубеж - все в шоколаде! Словно нет навоза! Как чувствует себя иной кумир, привыкший к раболепию отрепья? Кой-как еще годится третий мир, но даже там глядят без раболепья! А в Турцию поедешь - вообще. Там на
тебя взирает встречный турок как рыцарь при кинжале и плаще,  - а должен бы как лузер и придурок. Они ведь кто? Дешевка, третий сорт. Ни нефти, ни престижности, ни денег. А мы как раз поставили рекорд по скорости поднятья с четверенек!
        Опять-таки засада в смысле цен. У нас в России с ценами неплохо, а там царит какой-то миоцен (зовется так пещерная эпоха). Допустим, прихожу в крутой бутик, для девушки присматриваю платье - и чувствую себя как еретик, попавший к инквизиции в объятья. Затем ли я копил свои счета, всех оттеснял, топил кого попало,  - чтоб эта пошлость, эта нищета меня среди Европы обступала? У нас зайдешь в приличный магазин, где все привычной роскошью залито,  - не видишь заурядных образин: кругом одна российская элита. Посмотришь на лицо или кольцо - и понимаешь: наша таргет-группа! У нас бы не пустили на крыльцо того, кто здесь толпится, пялясь глупо. А главное - в Москве, зайдя в бутик, где роскоши разложены охапки, любой бы лох затрясся и притих, увидев, сколько стоят эти тряпки. В Москве заплатишь - чувствуешь: богат. Не зря страдал, устроился неплохо. А здесь лежит какой-то суррогат, и главное - вполне по средствам лоха! В России отстегнул бы тысяч пять и кинул девке, чтобы понимала… Да что ж я, лох - такое покупать по ценам втрое ниже номинала?!
        Еще пример. Один крутой Роман, что возглавлял недавно список Форбса, в Италии собрался в ресторан. Конечно, он без записи приперся,  - но если б он в России где-нибудь зашел поесть хоть пхали, хоть хинкали, директор бы спешил его лизнуть, а остальных бы сразу распихали! А здесь - Роман приходит в ресторан, желает съесть куриную котлету,  - а метрдотель глядит, как растаман, и говорит: простите, места нету. Столов у нас, простите, сорок пять. (А он стоит и слушает, Роман-то!) Мы можем вас на завтра записать и обслужить согласно прейскуранту. Роман ушел, загадочен и хмур, с тоской оборотясь к родному краю… Вы это называете гламур? Я оскорбленьем это называю! Наш олигарх, конечно, не тиран, но все-таки не агнец, не махатма,  - ведь он способен этот ресторан купить со всею публикой стократно! У нас на обладателя монет всегда глядеть умели, как на Бога. На западе гламура больше нет. Там стало примитивно и убого.
        И подлинный гламурный патриот в ответ на европейский наглый выпад поедет не на Запад, а в народ.
        И об него гламурно ноги вытрет.

№ 10, октябрь 2008 года

        Песнь о кино

        Сегодня знают все, каким должно быть русское гламурное кино - чтоб никого оно не напрягало, но грело душу зрителя оно. Прошу за мною закрепить права на глянцевый проект для большинства: вы скажете, что тут рецептов нету? А я скажу, что есть, и даже два.
        Рецепт один: подруга богача - разумный взгляд, покатые плеча, конечно, пожила, уже под тридцать, но все еще гладка и горяча,  - в нарядах, что достойны и князей, в дому, напоминающем музей, томится без присмотра и занятий, пока супруг в компании друзей трет терки, ссорит Запад и Восток и грабит недра, зная свой шесток; он сказочно красив, опрятен, строен, но староват и несколько жесток. Его подруга, супергоспожа, мечтает завести себе пажа, с которым бы могла делить досуги, всечасно при себе его держа. Ей нравится перебирать пажей, и скоро отрок выбран. Он диджей, по виду совершеннейший Бандерас (хотя Бандерас, кажется, хужей). И вот у них любовь. Она с пажом медлительно сплетается ужом, гуляет, как тинейджер, в модных клубах - порой в Москве, порой за рубежом,  - в роскошных интерьерах пьет вино или коктейли, как заведено,  - короче, выполняет всю программу гламурного российского кино. Однако олигарх и грозный муж, что связан со спецслужбами к тому ж, встречает нашу парочку, к примеру, в шикарном заведенье «Мулен руж». Здесь камера блуждает по воде, по редким рыбам в матовой воде… (В конце
возможен скромный product-placement: «Такого буйябеса нет нигде!») Он видит, что любимая жена ему, по сути дела, неверна; пусть нет любви, была бы благодарность - так и ее не видно ни хрена! Смущен ее внезапною виной, он начинает слежку за женой с намерением грешницу исправить, а грешника отправить в мир иной. В процессе слежки видно, что жена в пажа довольно сильно влюблена - и если разлучить ее с диджеем, с супругом не останется она. И вот он застает ее с пажом, стремительно врывается с ножом - ведь в этом замке камера слеженья всегда следит за первым этажом! Так вот, когда на первом этаже любовники остались неглиже - ревнивый муж врывается сказать им, что типа он замучился уже. Супружница, рыдая и дрожа, желает заслонить собой пажа; диджей, едва прикрытый одеялом, не сводит глаз с ужасного ножа. Увидев, что жена верна пажу, седой красавец молвит: «Ухожу. Живите, дети! Я ведь не убийца. Я вас прощу и щедро награжу. Пусть знают все - и зритель в том числе: российский бизнес не погряз во зле! Мы добрые, порядочные люди и незаконных целей не пресле… преследуем!» Он справится с собой, брезгливо дернет
нижнею губой - и нож вонзит в свое большое сердце, и рухнет ниц на бархат голубой. Жену его сильней, чем
«Индезит», такое благородство поразит. Она о труп ударится с размаху, любовнику бросая: «Паразит! Гламурный, снисходительный дебил! Ты мной играл, а он меня любил! Ей-Богу, было б правильней и лучше, когда бы он нас до смерти забил!» - и, вытащив из мужа длинный нож, вонзит его туда, где носит брошь,  - что будет справедливою расплатой за адюльтер, кликушество и ложь. Услышавши ее предсмертный крик, вбежит привратник, доблестный старик, давным-давно служивший на Кавказе и, верно, штурмовавший Валерик. Свое ружжо наперевес держа, он доблестно прицелится в пажа, который так и мерзнет неодетый,  - и застрелит из этого ружжа. Пусть знает зритель (требую курсив!), что русский бизнес честен и красив, что наши богачи любить умеют, по паре миллиардов накосив; что все - от слуг до собственной жены - по гамбургскому счету им верны, что деньги, в общем, пыль, а олигархи - отечества достойные сыны!
        Рецепт второй: чернуха из чернух. Провинция. Угрюмый ряд старух и брошенных детей; любой мужчина от пьянства и безделия опух. Живут в канавах, пьют любую дрянь, уже давно преодолевши грань, что отделяет скот от человека. И диалогов нет - сплошная брань. Я думаю, как это ни смешно, что это все гламурное кино: гламур ведь все доводит до абсурда - и сладкий крем, и всякое г…но. Увидевши такой гламурный трэш, которого у нас чем хочешь ешь, столичный житель, вечно недовольный, смутится и подумает: эге ж! За что же мне ругать мою Москву? Вот я ее проклятием зову, а ежели сравнить с такой картиной - я очень ничего себе живу! На фоне нищих дураков и дур, чей жалок рацион и облик хмур - мы тут же ощутим самодовольство!
        А именно оно и есть гламур.

№ 11, ноябрь 2008 года

        Наш кризис

        Ну вот и все. Пока смотрел я хмуро на Родину в брильянтовом дыму - в который раз прошла пора гламура, причем никто не знает, почему. Коллег, друзей, да хоть жену спроси я - никто не скажет, в чем проклятый грех, за что опять наказана Россия (причем не так, как все, а больше всех). Не понимаю, как я ни кумекай,  - ведь механизм на самом деле прост: за что американской ипотекой накрылся наш гламурный быстрый рост? Ведь мы же укрепляли вертикали, мы загребали всякую маржу, пугали всех - и оказались в кале (конкретнее, ребята, не скажу). И странно мне: российская культура всегда смотрела косо на гламур, но почему-то жалко мне гламура! К нему я даже чувствую лямур*. Я не хочу, бомонду потакая, строчить богатым оды без числа,  - но жизнь была, какая-никакая. За это время как-то наросла. И клерков славить тоже неохота, они отнюдь не сделались святей,  - но все-таки в стране работал кто-то? Надеялся пожить? Рожал детей? Не уподоблюсь дуракам и дурам, что радуются краху, как дитя: да, был гламур. И хрен бы с ним, с гламуром. Я поносил его полушутя. Порою я над ним смеялся дерзко, ругал за культ понтистой
пустоты, но это же, товарищи, издержка! А кризис, если вдуматься, кранты. Я разбираюсь, братцы, не во многом, не знаю даже, есть он или нет, но чувствую, что под его предлогом нам сделают такой парад планет, таких напроизводят сокращений, таких запретов вновь нагромоздят, каких, боюсь, и самый злобный гений не выдумал бы, сочиняя ад. Был глянец, а теперь начнется Гойя. Уже мы знаем, жители Москвы: в Отчизне нашей самое плохое лишь худшим побеждается, увы. Преступность зла - но вряд ли хуже МУРа. Что власть, что массы - все не без клешней… Никто из умных не любил гламура, но кризис, разумеется, страшней. Я так смущен привычною картиной, родной, как подмосковный перегной,  - когда не чем-нибудь, а гильотиной мы лечимся от боли головной! Для чувств пришла последняя проверка: я раньше был несдержан, даже груб,  - а нынче чуть не лобызаю клерка, ходящего на фитнес или в клуб! Пусть ходит, ради Бога, я согласный. Пусть черпает из глянца ум и честь. Когда б его сменил хоть кто-то классный… Но разве кто-то классный нынче есть?
        И вот что я скажу вам, не унизясь до слез по нашей глянцевой марже: устроимте себе гламурный кризис! Терять-то, братцы, нечего уже! Уделом всех иллюзий стала урна. Обмануты притом не только мы. Так встретим кризис бодро и гламурно, устроим общий пир среди чумы! Отважные, как ежики в тумане, не станем ныть! Еще мы не в гробу. Наденем униформу от Армани и выйдем на последнюю борьбу. Нажремся дружно. Каждый пусть накупит закусок, непомерных по цене. И кризис - так я думаю - отступит. Он должен отступить, поверьте мне. Воспрянет рубль, и всем вернут работу, и приподнимет голову страна - ведь если вы гламурны хоть на йоту, вы не должны бояться ни хрена! Пускай дрожит презренный иностранец, не верящий ни власти, ни себе,  - а нас спасет любимый русский глянец: бессмертное презрение к судьбе. Промаршируем бодро и бравурно по улицам столицы, как один…
        И коль умрем - так хоть умрем гламурно.
        Но кажется, что все же победим.

№ 12, декабрь 2008 года

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к