Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Блувштейн Рахель: " Переводы Из Рахели " - читать онлайн

Сохранить .
Переводы из Рахели Рахель Блувштейн

        Алекс Тарн

        Переводы из Рахели

        Настроение

        А.Д.Гордону

        День съежился и потемнел,
        в себя ушел.
        В смурное золото небес,
        в тумана шелк.

        И почернел простор полей,
        простор немой,
        прибавив дальности тропе -
        пустой, прямой.

        А ты молчишь, моя судьба,
        ярмо и кнут.
        Все, что назначено, приму,
        все, что дадут.

        Ожидание

        Вонзать свой взор в густой туман небес,
        рукой ласкать пространства пустоту,
        прислушиваться к павшему листу,
        и ждать знамений, и просить чудес.

        Семь раз уверовав, отчаяться, пропасть
        и вновь поверить в тайну и в ответ,
        нырнуть во тьму и вынырнуть на свет,
        благословить судьбу, судьбу проклясть.

        Бежать, спасаться в тень прошедших дней,
        в их трепетный, отзывчивый мираж,
        дрожать от слез и до рассветных страж
        пьянеть от горькой сладости твоей.

        Ко мне пришел ночной гонец... 

        Ко мне пришел ночной гонец,
        у изголовья сел.
        Во тьме белел его крестец,
        провал глазниц чернел.

        И стало ясно мне без слов,
        что рухнет до утра
        тот мост, что время возвело
        меж завтра и вчера.

        Кулак костлявый погрозил,
        прошелестел смешок:
        Ты пишешь из последних сил
        последний свой стишок!

        Сафиах

        Я не полола, не боронила
        и не молила послать дождя.
        И вдруг - смотри-ка: желтеет нива,
        стоят колосья среди репья.

        Зерно прошедшей, забытой жатвы -
        веселой, пышной, обильной той -
        теперь вернулось в мой мир ужатый,
        взошло упрямо в душе пустой.

        А ну, колосья, налейтесь в теле,
        тяните в небо земную нить!
        Я точно помню, что мне велели
        жить самородным, дареным жить.

        И даже отзвук смолк... 

        И даже отзвук смолк... Ни слитков, ни монет
        из тех, былых пещер и кладов, и ларцов.
        Без них увял мой дух, без них угас мой свет,
        мой день - свинцов.

        Как это пережить? Как пересилить их -
        сегодняшний отврат и завтрашний отказ -
        без мыслей о былом, и чудных, и простых,
        без памяти о нас?.

        Поражение

        Умирает мой бунт бестолковый,
        был он весел, и молод, и крут...
        Поражения черные вдовы
        в мои комнаты тихо бредут.

        Успокоят усталых героев,
        разожмут, не спеша, кулаки
        и пригоршнями пепла покроют
        уцелевших костров угольки.

        А потом, как вернувшись с погоста,
        сядут на пол, белея лицом...
        И тогда я пойму: эти гостьи
        не покинут уже мой дом.

        Не встреча даже - миг...

        Не встреча даже - миг, один короткий взгляд,
        нелепый мусор слов - и всё...
        И вновь вскипает рай и вновь клубится ад,
        и вновь меня волна - несет.

        Для этих страшных сил все стены и стихи,
        все дамбы и валы - пустяк.
        Колени преклоню на берегах стихий -
        пускай свершится всё - пусть так.

        Тель-Авив, 13.4.25

  Песня на музыку Х.Йовеля в исполнении  Ханаха Йовеля, Дорит Реувени и  Дани Каца

        Эхо

        Залману 

        Я помню тот высокий пик
        свечой - в долинной тьме
        и свой задорный, юный крик
        с вершины, миру: "Эй, старик!" -
        и эха смех.

        Прошли года, сменился вид,
        и нету прежних гор,
        но эхо... эхо всё звенит,
        как прежде - острием в зенит -
        с тех самых пор.

        С печальной ярмарки разлук,
        с поникших, прошлых вех
        забрать с собой хоть этот звук
        хоть этот взмах незримых рук,
        хоть эха смех.

        Эйн-Харод, 13-го Эяра.

        Вот она, радость, вот!..

        Вот она, радость, вот!.. Близко, в твоих руках...
        Можно потрогать? - Нет!.. Можно обнять? - Назад!
        Ну отчего, скажи, холоден так твой взгляд,
        так неприятен смех, так равнодушен страх?

        Брат страданью - не брат! Чужой, возьми мою боль!
        Спрячь, забери, утоли, - даром ее отдам...
        Ну отчего, скажи, так одинок Адам?
        Навзничь - один!.. один!.. - в серу брошен и в соль!

        Бессонная ночь

        Бормотало сердце в бессонну ночь,
        а на сердце - камень давил-душил...
        мне носить тот камень давно невмочь,
        оборвать бы нитку души.

        А наутро - утро - и вскачь, и впрыть -
        полыхнуло светом в окне, в груди -
        не спешите, руки, не рвите нить,
        потерпи, душа, погоди...

 Протяженным прижатьем, без движения, жестов, слов...

        Протяженным прижатьем,
        без движения, жестов, слов,
        я к тебе прижата
        в мягкой жалости вечеров.

        Отдохну, пожалуй,
        обожженная в жаркий зной, -
        посижу устало
        в безмятежной тиши лесной.

        Позабуду даже
        униженья судьбы хромой,
        что скорбями мажет
        каждый крохотный праздник мой.

        Я к тебе прижата
        милосердием вечеров,
        сопряженьем жадным,
        без движения, жестов, слов.

 Свободна вновь!

        Свободна вновь! - Кандальные оковы,
        которым не страшна топорная вражда,
        напильник скуки пересилил без труда...

        Конец, конец! - К которому готовы,
        боясь его втайне, и сердце, и душа,
        не радуясь ему, но плакать не спеша.

        Его жена

        Как уверенно голос ее
        его имя поет...
        Мне же - голосу верить нельзя -
        выдает.

        Ей - по улице рядом идти,
        на глазах, на свету.
        Мне же - крадучись, стежки плести
        в темноту.

        Ей - колечка красивого блик -
        отраженьем венца.
        Мне же - тяжесть чугунных вериг,
        до конца.

        Тель-Авив, 5686 

        Напев тоски

        Ты услышь меня, незабвенный мой,
        Ты услышь меня - где б твой ни был кров -
        Как летит поверх пустоты земной
        Мой тоскливый плач, мой тоскливый зов.

        Необъятен мир, в нем дорог не счесть,
        На глоточек встреч - океан потерь,
        Горячи мольбы, беспощадна весть,
        Не сыскать того, кто шагнул за дверь.

        Мой вечерний луч все видней, видней,
        Близок смертный час - не боюсь его...
        Буду ждать тебя до скончанья дней,
        Как ждала Рахель своего.

              Музыка Йоси Мустаки, исполняет Офра Хаза

 Арик Айнштейн, Шмулик Краус и Джози Кац

        Крохотки радости, счастья...

        Крохотки радости, счастья - как ящерки хвост:
        Моря клочок в городском загустевшем дыму,
        Краски заката на скуке оконных корост -
        Рада всему.

        Рада, как птичьему пению рад птицелов,
        Рада всему, что свершилось, случилось, сбылось,
        Рада нанизывать бусы сияющих слов -
        Все, что взбрелось.

        Тель-Авив, 5686

 Обнажить все синяки...

        Обнажить все синяки и снова
        золотые раненой души
        на гроши сочувствия пустого
        раскрошить?

        Ну уж нет - еще достанет силы
        в свой последний спрятаться окоп
        и, как прежде, улыбнуться мило:
        "Дальше - стоп"...

        Вернуться в странный мир давно отцветших слов...

        Вернуться в странный мир давно отцветших слов
        и выцветших чернил,
        где лист, хоть пожелтел, но формы не сменил,
        где запах прежних снов.

        Как властен их диктат, как ласков их привет,
        как страшен их кулак!
        Как будто подан знак - всего лишь подан знак -
        и нет прошедших лет.

        Весна

        Саре

        То ли ставни захлопнуть забыла,
        то ли дверь не закрыла на ключ,
        но весна в одночасье пробила,
        раздробила, сорвала сургуч.

        Мне ли, тихой, ее разноцветье,
        ее звонких ночей серебро?
        Ей ли, буйной, осенние клети,
        где мое плесневеет добро?

        Прогоню ее прочь, потаскушку,
        в шею, в спину, подальше от глаз...
        Или, может, признаю подружкой
        хоть на этот, единственный раз?

        Тель-Авив, Нисан 5686

        Они умрут весною этой

        Памяти Биньямина Квинта и Элиэзера Фактори

        Они умрут весною этой,
        Они умрут весной,

        Порой цветения и света,
        Веселой и хмельной,
        Когда все горести забыты,
        И счастье на дому,
        И тайны мира приоткрыты
        И сердцу и уму.
        Когда на все нашлись ответы
        И нет ни мер, ни кар,

        Они умрут весною этой...
        Проклятье или дар?

        Тель-Авив, 5686

        Дни бывают - ни смысла, ни связи...

        Дни бывают - ни смысла, ни связи,
        словно мир потерял благодать.
        Дни, когда из-за крови и грязи
        даже неба клочка не видать.

        Дни бывают - как раб утомленный,
        раб поставленный воду толочь,
        дни без зла, без добра, без резона,
        как сырая, туманная ночь.

20-го Эяра, 5686

        О, жизненный мой путь, загадок череда...

        О, жизненный мой путь, загадок череда:
        тупик за тем углом или родная дверь?
        И сердце хочет знать - что ждет его теперь?
        Теперь куда?

        Левей? А если вдруг скорбями захлестнет
        о том, что упустил, о том, чему не быть?
        Правей? А если там - лишь горечью травить
        свой лучший мёд?

        А можно просто жить, не выбирая тех
        и этих не ища, ждать знака в темноте
        и слышать за углом - за этим и за тем -
        глумливый смех.

        Есть слова, как павлины - цветисты, пышны...

        Есть слова, как павлины - цветисты, пышны,
        ходят, хвост распустив.
        Преисполнен звучаньем басовой струны
        их надменный мотив.

        Но люблю я другие - скромнее основ,
        проще нищих лачуг.
        И хоть знаю немало возвышенных слов,
        на сей раз промолчу.

        Различишь ли в молчаньи распахнутых врат
        примиренья печать?
        Подойдешь ли, как друг, защитишь ли, как брат,
        приласкаешь, как мать?

        Тель-Авив, 5686

        Моя новая комната

        Привет тебе, новый дом и морская даль,
        окно в двадцати локтях над земной дорогой.
        Четыре ветра в окне,
        а ночью - праздник огней...
        Одна я, и слава Богу.

        Давайте, тащите беды, обиды, ссоры -
        меня этот сор не ранит:
        запечатан ветрами слух, залит морями взор,
        и все приемлю заранее.

        Тель-Авив, 5686

 Запечатлей меня...

        "Положи меня печатью на сердце твое..."
        (Песнь песней, 8,6)

        Хоть рот прижат ко рту, но души далеки,
        в сердцах разлад.
        Мы - скованные сном пустынные зверьки,
        танцующие в ад.

        И в этих пьяных па, и в звяканьи цепи,
        и в бесовстве огня
        не слышен стон молитв, не слышен вздох тоски:
        "Запечатлей меня..."

        День радостной вести

        Четверо прокаженных были у ворот...
        И сказали они друг другу...
        Этот день - день радостной вести...
        (Мелахим II, 7, 3-9)

        В безнадежность Шомронской голодной туги
        принесли прокаженные весть,
        что осада снята и бежали враги,
        и добычи желанной не счесть.

        Мы сегодня, как прежде, в осадном дыму -
        тот же голод и та же мечта,
        но известий спасительных я не приму
        из больного, поганого рта.

        Только чистый избавит и честный спасет,
        сохранит, сбережет от огня...
        А иначе пусть гибель меня унесет
        на заре благовестного дня.

        Моей Стране

        Ни жертвой огневой,
        ни гимном вдохновенным
        не послужу тебе,
        Страна моя, увы,
        Ну, разве что - травой
        на берегах Ярдена...
        Ну, разве что - тропой
        среди травы.

        Мой бедный вклад убог -
        я это знаю, мама...
        Мой бедный вклад убог -
        дочерний грех и стих...
        Я - праздничный рожок
        среди дневного гама.
        Я - тихий плач ночной
        в глазах твоих.

        Тель-Авив, 5686

        Рахель

        Ее песни во мне звенят,
        ее кровь - в моей...
        О, Рахель, мать матерей,
        дева белых ягнят.

        Оттого-то мне так постыл
        городской чертог,
        что метался ее платок
        на ветрах пустынь.

        Оттого-то спокойны так
        этих странствий дни -
        просто помнят мои ступни
        материнский шаг.

        В отчуждении

        От стенки до стула... Сяду, нахохлюсь, дрожа:
        холодно солнцу в плену у холодных небес...
        Голос далекой отчизны - набатом - в ушах:
        Встань и иди! Убегай! Что ты делаешь здесь?

        От стула до стенки... Встану - без цели, без сил,
        В тысячный раз ухвачусь за бесплотный мираж...
        Так и брела по дорогам сквозь дождь и хамсин,
        Так и любила - сквозь радость и горечь пропаж.

        Тель-Авив, 5686

        Здесь, на лице земли

        М.Б.

        Здесь, на лице земли - не в облаках пустых,
        здесь, где земля близка, словно родная мать,
        будем светиться мы светом ее простым
        будем ее печаль втемную принимать.

        Нет, не туманный блеск завтрашних томных рос -
        нынешний честный день - потом, слезой, зерном -
        мы проживем его - короток, ясен, прост -
        наш настоящий день, здесь, на лице земном.

        Эй, приходите все! Прежде, чем пала ночь,
        ну-ка, нажмем, друзья, тысячью сильных рук!
        Может, столкнем его с наших колодцев прочь -
        может, столкнем его - мельничный тяжкий круг?

        Тель-Авив, 5687

        Книга моих песен

        Те крики, которыми рот мой коверкал
        беды и отчаянья миг,
        как бусинка к бусинке здесь на поверке
        в тетрадочке песен моих.

        Распахнуты настежь все двери и дверцы,
        все клейма и раны видны...
        И даже коросты щемящего сердца
        вы щупать руками вольны.

        Нисан, 5687

        Стена

        За мною ходила в детстве
        печаль, как вторая тень,
        и скорбный наряд отрезал
        меня от других детей.

        Не дети уже давно мы,
        и прошлое то - в огне,
        но та же печаль со мною,
        и та же печать на мне.

        Как прежде, стена меж нами,
        но ныне раздел вершит
        уже не одежда скорби,
        а скорбь сиротской души.

5687

        Неужели?

        Неужели все это случилось со мной?
        Со мной?
        Неужели вставала с рассветом в поля
        И глотала свой пот земной?

        Неужели в горячке весенней страды
        Наших тел
        С высоты перевязанных туго снопов
        В общей песне мой голос пел?

        Неужели плыла я в твою чистоту,
        В синеву?
        О, Кинерет родной! О, Кинерет, Кинерет родной!
        Неужели ты был наяву?

5687

  Музыка - Иегуда Шарет, исполняет Эстер Офарим

        Цветы "а вдруг?"

        В моем саду среди веселых вод
        росли цветы по имени "а вдруг?" -
        я им была и верный садовод,
        и близкий друг.

        И днем, и ночью, долгие года
        я сторожила, не жалея сил,
        чтоб ветер под названием "никогда"
        бутонов не скосил.

        Но этот ветер был совсем не прост -
        он гнул свое, хлестал, наотмашь бил...
        и вот теперь мой сад зовут "погост" -
        как сад могил.

5688

        Элиягу

        Обручена с каморкой Элиягу
        моей мансарды светлая душа -
        с библейским мудрецом, седым бродягой,
        что мертвых воскрешал.

        Входил в обитель горести кромешной,
        молитвой рвал пространства рубежи
        и к матери склонялся безутешной:
        "Твой мальчик жив!"

        О, мертвецы мои! Лишь вас не в силах
        вернуть живыми странник колдовской:
        вы немы и глухи в своих могилах,
        как лёд людской.

29 Тевета, 5688

        Братство эха

        Залману

        Братство эха живет меж нами,
        тьмы минувших годов сильней.
        Еще теплится в сердце пламя
        тех наивных и чистых дней.

        Помню нас на горе, на пике -
        моей радости звон и блеск,
        твоих глаз глубину, твой тихий,
        бледный облик галутных мест...

        "Голос твой, - ты сказал, - как песни
        пастухов в горах Йегуды..."
        Отчего этот миг чудесный
        стал нам памятней агады?

        В чуждом, воющем, злом бедламе
        как прошел он среди огней?
        Отчего это братство - с нами,
        тьмы минувших годов сильней?

3 Швата, 5688

        Не жалуюсь!

        Не жалуюсь! Свой тесный кров
        мечтой пространства подслащу,
        в тоске осенних холодов
        пурпур и злато отыщу.

        Не жалуюсь! Стихи чисты
        В криницах сердца моего,
        и зелены пески пустынь
        с вершин горы Нево.

5687

        Кинерет

        Как близки Голаны - вот они, потрогай!
        Но строга твердыня: не пошутишь там...
        Дед Хермон кемарит, разбросав отроги,
        холодок сбегает по крутым хребтам.

        Там к воде склонился берег низкой пальмой -
        плещется, смеется, дрыгает ногой,
        как шалун-мальчишка, нежный и нахальный,
        каждый день - все тот же, каждый день - другой.

        Алой кровью маков загорятся склоны,
        крокусы ответят желтизной полей...
        Здесь бывает зелень всемеро зелёней,
        здесь бывает небо всемеро синей.

        Даже если тело сносится, как платье,
        и чужие хоры в сердце запоют,
        как могу забыть я, как могу предать я
        мой родной Кинерет, молодость мою?

        Тель-Авив, 5687

        hR3Y21yc8Q
        Музыка - Наоми Шемер, исполняет Хава Альберштейн

        Ночной кошмар

        Меня вели на казнь. Судья потупил взор,
        не повернул лица.
        Проклятье той, кто сердце на позор
        вручит другим сердцам!

        Пыль жгла мои ступни. Иссяк последний всплеск
        последних сил.
        Шипы... колючий куст... глухонемых небес
        слепая синь...

        Дойду до ям и груд под смерти шепоток
        и лишь тогда
        я обернусь: а вдруг мелькнет его платок
        у стен суда?

5687

        Можно сто раз воскликнуть: "конец ярму!"

        Можно сто раз воскликнуть: "конец ярму!"
        можно стократ восславить свободы прыть,
        но не сломать словами мою тюрьму,
        звона цепей не скрыть.

        Сердце мое ты держишь в своей горсти -
        то приотпустишь, то в кровь сожмешь кулаком...
        А сердце трепещет, дергается, частит -
        просто частит - молчком.

        Та, другая, которая после придет...

        Та, другая, которая после придет
        и поселится в сердце твоем,
        чтобы пить эту горечь, отраву и мед,
        что еще мы любовью зовем,

        та, другая -
        стена, пелена, белена...

        но ведь ты же вернешься потом -
        целовать мою тень, что навек вплетена
        в эти строчки нетленным жгутом?

        Михаль

        И полюбила Давида Михаль, дочь Шаула...
        ...и презрела его в сердце своем.
        (Шмуэль - I, 18, 20; Шмуэль - II, 6, 16)

        О, Михаль! Как видна, сестра, поколений связь...
        Не смогла загубить твой сад орда сорняков,
        На твоей сорочке не блекнет узора вязь,
        И звенят браслеты сквозь стену глухих веков.

        Сколько раз я видала тебя в угловом окне -
        Эту гордую нежность и царскую эту стать...
        О, Михаль! Суждено нам обеим - тебе и мне
        Полюбить того, кого надо бы презирать.

        Моих настроений и мыслей недолог осенний расцвет...

        Моих настроений и мыслей
        недолог осенний расцвет.
        Они, как последние листья:
        слетели, мелькнули - и нет.

        Лишь ты мне - извечное счастье,
        земля, мать сухая земля,
        в минуты любви и участья,
        в годины дубья и колья.

        И в детстве, родном и далеком,
        и в смерти, совсем налегке,
        прижму свою бледную щеку
        к твоей загорелой щеке.

5687

        Язычок замка, шепоток дверей ...

        Язычок замка, шепоток дверей,
        стук шагов твоих - в никуда.
        Закричать: вернись! Побежать: скорей! -
        Не бывать тому никогда.

        Горечь гордых душ, нестерпима ты,
        боль несносна чистых сердец...
        Одинок мой путь в городах пустых,
        как в толпе забытый слепец.

5687

        Хитросплетения

        Горе мне! Увы... Растут соблазны,
        тянут руки в ювелирный ряд,
        к тем словам, что светятся алмазно
        и огнем рубиновым горят.

        Этих слов обличие прекрасно,
        величав их царственный удел...
        Только блеском притупился глаз мой
        звоном злата слух отяжелел.

        Как теперь увижу луч рассвета?
        Различу ли зов неслышный твой?
        Как теперь... Да полно, я ли это -
        верная словам, простым, как вой?

5687

        Овечка бедняка

        Овечка бедняка - так чувствую тебя я,
        овечка, в чьей шерсти
        я грею сердце, полное скорбями,
        как боль в горсти.

        А кроме - ничего. И страх меня корежит:
        ведь гол и слаб бедняк -
        капризом богача тебя отнимут тоже
        и стану мерзнуть так.

5688

        Заперт сад

        Кто же ты? Руке моей навстречу
        почему не тянет руку брат?
        Почему, смущенный и увечный,
        убегает твой короткий взгляд?

        Заперт сад. Ни тропки, ни зарницы.
        Заперт сад... впусти...
        До крови мне в камень колотиться
        иль уйти?

        Адар, 5687

              Музыка - Шуки, исполняют Шуки и Дорит

 Лишь о себе рассказать я умела...

        Лишь о себе рассказать я умела...
        Узок и мал муравьиный мирок:
        Все напрягала тщедушное тело,
        Силилась выполнить тяжкий урок.

        В гору крутую ползла неустанно,
        Кровью платила за каждую пядь,
        Чтобы небрежным щелчком великана
        Быть ради шутки отброшенной вспять.

        Ах, великан из кошмарной мороки -
        Страх муравьиный на веки веков...
        Что ж ты зазвал меня, берег далекий?
        Что ж ты солгал мне, огонь маяков?

4 Адара, 5690

 Вера мне - в сердце...

        Вера мне - в сердце, и в душу - мечты,
        не устрашусь наготы листопада;
        все принимаю, иного не надо,
        осень, не справишься ты -
        зелены мира крутые бока;
        осень проклятая, ты далека!

11 Нисана, 5690

        Братство эха

        Он поражает, и Его же рука врачует
        (Иов, 5-18)

        Разила в упор, врачевать - забывала,
        сметая меня в колесо, в колею...
        Но что же? - Я это сама выбирала:
        и боль, и печали, и участь свою.

        Я боли хотела - чистейшей, упругой,
        рождающей песни, стихи и холсты,
        пластающей душу, как лезвие плуга,
        меняющей слезы на влагу пустынь.

        В полях этой боли желтеет пшеница,
        амбары стоят, принимая зерно...
        И если, изранив, не лечит десница,
        то я не в обиде за то, что дано...

5 Адара, 5690

        В моем сердце-саду расцвел ты, -
        нет растения там пышней;
        в мои жилы и вены вплел ты
        вязь своих ветвей и корней.

        И теперь с восхода до ночи
        тихий сад мой гудит, как горн...
        это ты, это ты грохочешь
        миллионом своих валторн.

12 Нисана, 5690

        Ветер ночи холодный коснулся лица...

        Ветер ночи холодный коснулся лица,
        Ветер ночи шепнул мне: "Готовься, сестра..."

        Что ж, прости мне упреки и тяжесть конца,
        И отчаянье взгляда, и горечь пера.
        Будь, как прежде, опорой и берегом будь,
        Будь лучом, обещающим свет и покой,
        В той ночи недалекой, где кончится путь,
        Где возьмет меня ветер холодной рукой.

        Адар, 5691

        Мои мертвые

        "Лишь мертвые не умрут"
        Я.Ш.К.

        Лишь они остались у моей межи...
        Не грозят им смерти острые ножи.

        На чужой дороге, на излете дня
        Тихие, родные, окружат меня.

        Сладки их объятья, вечно их житьё -
        Что навек утратил - то навек твоё.

        Пятая Звезда
        (израильская поэтесса Рахель)

        Наливаются кровью аорты,Почему столетья окружают... огнем человека, рожденного в
1891 году и сформировавшегося как личность в тысяча девятьсот десятые годы? Разве не было бы логичнее совместить грань столетий с официальной временной отметкой? Нет, Мандельштам знал, о чем говорил: эпохи цивилизаций следуют своему собственному календарю. Девятнадцатый век завершился отнюдь не с боем курантов, отметивших полночь 31 декабря 1899 года. Всей сутью своей, полной надежд на светлую, чистую, справедливую жизнь, на обновление - обновление всех сортов: индивидуальное, народное, технологическое, духовное, общественное, научное, - всей этой своей сутью девятнадцатый век продолжался еще почти полтора десятилетия. Не зря многие датируют его окончание августом 1914 года (а начало - падением Бастилии в июле 1789-го).
        И звучит по рядам шепотком:
        - Я рождён в девяносто четвертом,
        Я рождён в девяносто втором...
        И, в кулак зажимая истёртый
        Год рожденья с гурьбой и гуртом,
        Я шепчу обескровленным ртом:
        - Я рождён в ночь с второго на третье
        Января в девяносто одном
        Ненадёжном году, и столетья
        Окружают меня огнём.

        О. Мандельштам, “Стихи о неизвестном солдате”

        Никогда еще за всю историю человечества самые лучшие его мечты не казались столь близкими к осуществлению. Великие открытия так и сыпались золотым дождем. Благодаря фантастическим достижениям науки и технологии резко сократились расстояния - всякие: географические, общественные, духовные, межчеловеческие. Земля вдруг стала маленькой - неудивительно, что писатели и ученые уже всерьез подумывали о когда-то немыслимо далеких звездах. Человеческое могущество казалось беспредельным: “Бог умер!..” - возвещал Ницше. “Человек - это звучит гордо!..” - вторил ему один из многих российских ницшеанцев.
        Гуманизм сбросил Бога с вершины ценностной иерархии и, водрузив в центр мироздания Человека, готовился к последнему, решающему шагу. Оставалось всего ничего: реализовать накопленные идейные достижения еще и в общественной сфере, сделать общество справедливым, а граждан - счастливыми. Для этого гуманисты - социалисты, анархисты, коммунисты, ницшеанцы - должны были всего-навсего прийти к власти. Прийти и сотворить по написанному.
        Девятнадцатый век, век побеждающего, но пока еще не победившего гуманизма, начавшийся с Великой Французской Революции, сменялся двадцатым - эпохой гуманизма торжествующего, веком неминуемой реализации долгожданных надежд. Будущее, светло улыбаясь, раскрывало свои объятия затаившему дыхание человечеству.
        Кто же мог знать тогда, в эйфории начала десятых годов XX века, что улыбка эта обернется ипритом Марны и Вердена, кровавыми играми нацизма и большевизма, газовыми камерами, катынскими рвами, колымскими бараками, Хиросимой, полпотовскими мотыгами с запекшейся на них кровью из размозженной человеческой головы? Головы Человека, который “звучит гордо”...
        Кстати говоря, после поражения Гитлера было сделано немало, чтобы затушевать духовное и идейное родство фашистов с прочими гуманистическими идеологиями. Но факты свидетельствуют о другом: все они выросли из одного корня. Фридрих Энгельс упоминал о необходимости истребить наиболее отсталые европейские народы (басков, сербов), дабы те не задерживали развитие общественного прогресса. Ему вторили другие влиятельные социалисты - такие, например, как писатель-фантаст Герберт Уэллс.

“А что с остальными - с массами черных, коричневых и желтых людей (swarms of black and brown and yellow people), которые не смогут соответствовать новым условиям эффективности? - спрашивал этот видный теоретик Новой Человечности. И сам же себе отвечал: - Что ж, мир - не благотворительное заведение, и я полагаю, что они должны будут уйти”.
        Как уйти? Куда? Один из будущих гуру европейских левых, Бернард Шоу был более конкретен: “Если мы хотим создать определенный тип цивилизации, мы обязаны истребить (must exterminate) людей, которые не подходят ему”.
        Выдающийся гуманист даже предложил возможный инструмент истребления: ядовитый газ. Да, да - газ, который гуманно и безболезненно убивает всех, кто не подошел
“определенному типу цивилизации”. Социалист Шоу написал это в 1933 году, а в начале 40-х такой газ - печально знаменитый Циклон-Б - был успешно опробован национал-социалистами в Бухенвальде и Освенциме. Для меня буква-приставка к его названию символизирует не столько модель, сколько имя: Бернард. Циклон Б-ернарда Шоу.
        Но поколение, родившееся на рубеже 90-х годов XIX века, даже в страшном сне не могло вообразить подобного будущего. Оно видело совсем другие сны. Уникальность этого поколения заключается в том, что время его юности, время учебы и выбора жизненного пути, время планов и надежд, формирования и расцвета пришлось именно на период финальной эйфории уходящего столетия. Младенцы начала девяностых, ставшие студентами начала десятых, они готовились жить счастливо, готовились строить Новый мир и Нового человека. Можно ли представить себе большую пропасть между подобной юношеской надеждой и последовавшей безжалостной мясорубкой?
        Думаю, что именно этому несоразмерно дикому размаху между ожиданиями и реальностью мы обязаны появлением великой четверки русской поэзии в составе Анны Ахматовой (род. 1889), Бориса Пастернака (род. 1890), Осипа Мандельштама (род. 1891) и Марины Цветаевой (род. 1892). Столетья и в самом деле окружали их огнем. Они буквальным образом попали из огня да в полымя: из небесного огня прекраснодушных надежд в адское пламя преисподней. Но в созвездии Великой четверки есть еще одна, пятая звезда, крепко связанная зримыми историческими и эстетическими нитями со своими соседями. Это - замечательная поэтесса Рахель (Рая Блувштейн), появившаяся на свет в Саратове в 1890 году и волею судеб составившая счастье не русской, но ивритской поэзии.
        Рахель родилась в семье богатого торговца. Отец ее, Исер-Лейб Блувштейн, происходил из Полтавы. В восьмилетнем возрасте он попал в кантонисты. Напомню:
“кантонистами” именовались малолетние рекруты, набираемые по общинной разверстке, по образцу прусской армии, в которой каждый полк был приписан к определенному территориальному кантону. Повинность эта, накладываемая в России на всех, была втройне тяжела для еврейских общин (с тысячи душ они каждый год поставляли в армию десять мальчиков, в то время как остальные города и веси - семь, и не ежегодно, а вдвое реже).
        Обычно забирали двенадцатилетних детей, которые сразу же направлялись в военные интернаты, где и находились до мобилизации в армию в восемнадцатилетнем возрасте. Однако в случае податных недоимок проштрафившимся и нищим общинам позволялось
“расплачиваться” и младшими мальчиками. По-видимому, именно в такой “внеплановый” набор и попал восьмилетний Исер-Лейб. Скорее всего, по этой же причине ему не нашлось места в училище, и он был определен на воспитание в крестьянскую семью, в православную вятскую деревню.
        С еврейским мальчиком, забритым в кантонисты, семья обычно прощалась навсегда, как с умершим, - вплоть до совершения погребальных обрядов: ждать возвращения сына в лоно родной религиозной и бытовой традиции не приходилось. Хотя насильственного крещения официально не практиковали, но реально выжить без этого в рамках жестко ориентированного на православие военизированного интерната было почти невозможно.
        Мальчика, единственного в молодой семье Блувштейнов, забрали в момент, когда отец был в отъезде. Вернувшись и узнав о случившемся, он умер от инфаркта. Мать, винившая себя в том, что не уберегла сына и стала, таким образом, причиной двойного несчастья, наложила на себя руки. Имущество семьи отошло в казну. Обо всем этом Исер-Лейб узнал лишь спустя двадцать пять лет, когда, закончив службу, вернулся в родную Полтаву.
        Эти годы вместили в себя крестьянский труд, армию, Крымскую войну. С приемной семьей, судя по всему, мальчику повезло: работящего паренька любили и даже не мешали молиться по-своему. Отец Рахели на всю жизнь сохранил добрые воспоминания о вятской деревне и позднее, разбогатев, не раз ездил туда и посылал деньги, стараясь отплатить добром за добро.
        В армии физически сильный и грамотный Исер-Лейб быстро продвинулся в разведчики. За доблесть, проявленную во время обороны Севастополя, он был произведен в унтер-офицеры - предельно высокое звание для не выкрестившегося солдата-еврея. После службы он удачно использовал свои ветеранские льготы и близкое знакомство с русским Севером: занялся меховым бизнесом и быстро разбогател.
        Мать Рахели, Софья, происходила из мощного рода Мандельштамов, подарившего миру немало выдающихся людей - банкиров, врачей, поэтов, ученых, общественных деятелей и даже членов революционной организации “Народная Воля”. Макс Мандельштам, брат Софьи, был знаменитым офтальмологом, главой известной на всю Россию киевской клиники, одним из лидеров российских сионистов.
        Всем своим детям Блувштейны дали гимназическое, а затем и высшее образование - в европейских университетах, поскольку прием в российские вузы был тогда для евреев сильно ограничен. Рахель и ее любимая сестра Шошана решили учиться в Италии, где незадолго до того окончил университет их старший брат Яков. Впрочем, путешествовать в Рим они намеревались со вкусом. Отчего бы по дороге не посмотреть мир? Особо не торопясь, Рахель и Шошана переезжали из Полтавы в Киев, в Кременчуг, в Одессу - от сестры к сестре, от родственников к родственникам.
        Возможно, и визит в Эрец-Исраэль затевался девушками всего лишь как еще одна промежуточная остановка. Но получилось иначе. 1909 год пришелся на разгар второй волны репатриации - волны идеологической, сионистской. Это были те самые восторженные уроженцы начала 90-х. Страну до краев наполнял энтузиазм двадцатилетних идеалистов-мечтателей. Они твердо намеревались не просто выстроить маленькое государство на крохотном клочке земли - где заболоченной, где пустынной, но повсюду бесплодной. Они строили Новый мир, ни больше ни меньше - мир свободного созидательного труда и всеобщего счастья. В их кудлатых головах кипели идеи Маркса, Толстого и Гордона, они были молоды, бесстрашны и удивительно красивы. Ну как тут было не влюбиться - если уж не в саму идею, то, по крайней мере, в одного из ее носителей?
        Италия, университет, обучение искусствам и философии оказались забыты: сначала думалось - на время, но оказалось - навсегда. Рахель стала одной из тех, кто основывал первые социалистические сельскохозяйственные коммуны на озере Кинерет. Ее близкими друзьями были люди, составившие впоследствии цвет элиты будущего Израиля: Берл Каценельсон, Залман Шазар, Моше Бейлинсон, Ицхак Бен-Цви...
        В 1913 году Рахель решает стать агрономом и уезжает учиться во Францию, в Тулузу. Война застает ее врасплох: обладательница российского паспорта, она не может вернуться в Эрец-Исраэль, на территорию враждебной Турции. Закончив обучение, в
1915 году Рахель отправляется к родственникам в Россию - как тогда казалось, совсем ненадолго - до окончания войны и открытия границ. Но времена уже наставали другие: век-людоед уверенно вступал в свои права.
        Годы войны, революции, разрухи, “немыслимого быта” Рахель проводит на юге России, на Кавказе, в Баку, в Одессе. В Бердянске она работает в приюте для сирот - беженцев из прифронтовой полосы. Лишь в 1919 году при первой же возможности Рахель отплывает в направлении своего любимого Кинерета на знаменитом пароходе “Руслан”. Ей уже двадцать девять, прежние мечты о глобальном торжестве справедливости сильно поблекли на фоне ужасов нового времени: картин безжалостной гражданской резни, голода, эпидемий, умирающих детей, умирающей жизни. Но изначальные красивые лозунги звучат в этом кровавом месиве по-прежнему звонко, и лишь самые прозорливые усматривают непосредственную связь происходящего с розовым флером гуманистических теорий.
        Рахель плывет в Эрец-Исраэль. Там, на берегах Кинерета, ее ждет осуществленная мечта. Пусть пока эта мечта не выходит за пределы ничтожного клочка земли, пусть пока она питается энтузиазмом горстки единомышленников. Но именно эта горстка станет лабораторией Нового человека, основой Нового мира! Именно из этой малой искры возгорится пламя - ровное, полезное, управляемое, дарующее тепло и счастье, не похожее на жуткий пожар, пожирающий издыхающую Европу.
        Сестра Шошана встречает вернувшуюся счастливицу на берегу, осведомляется о природе кашля, который досаждает Рахели вот уже несколько месяцев. Та отмахивается:
“Ерунда, продуло где-то, вот и кхекаю...” Мыслями она уже у Кинерета. Прежние друзья и в самом деле встречают ее приветливо. Работа немного тяжела, но это с непривычки… скоро все войдет в норму - и работа, и счастье.
        Но в норму счастье не входит. Приглашенный кибуцниками доктор осматривает Рахель и ставит диагноз: открытая форма туберкулеза. Диагноз становится приговором. Одна из непосредственных участниц тех событий, Двора Даян, мать будущего генерала и министра Моше Даяна, оставила истории дословную формулировку, в которой этот приговор был объявлен Рахели: “Ты больна, а мы здоровы; тебе здесь не место”.
        Ее просто выбрасывают за ворота. За ворота кибуца, за ворота Новой жизни, за ворота лаборатории, где куются “счастия ключи” и Новые человеки. Что ж, как писал Уэллс, мир не благотворительное заведение. А Новый мир - и подавно. Проявив некоторую непоследовательность, Новые человеки не ликвидировали неполноценную работницу, а всего лишь оставили подыхать в одиночестве. Бернард Шоу наверняка осудил бы их за малодушие. Куда гуманнее было бы воспользоваться газом.
        Как и ее духовные братья и сестры - Осип, Анна, Марина и Борис, - Рахель превратилась в аутсайдера. Да и может ли не стать аутсайдером на полянах людоедского века тот, кто “не волк по крови своей”? Как заметил один из наиболее выдающихся гуманистов, “боль заставляет кудахтать кур и поэтов” (Ф. Ницше). Оставшееся ей время - одиннадцать лет - Рахель скиталась по любимой Стране, бездомная, одинокая, брошенная и друзьями, и родственниками. Переезжала из города в город, из лечебницы в лечебницу. Бедствовала, выживала. И писала великие стихи на иврите - неродном, выученном языке. Свой первый тоненький сборничек “Сафиах” она опубликовала в 1927 году, второй - в 30-ом. Третий вышел в 32-ом, когда Рахель уже лежала в могиле на берегу Кинерета. Ее мертвое тело Новые человеки приняли с охоткой: вреда от мертвых никакого, зато они очень полезны для строительства мифов, без которых не мыслит себя ни один истинный гуманист.
        Говоря словами А. А. Галича, Рахель “не мылила петли в Елабуге”, как Цветаева, “и с ума не сходила в Сучане”, как Мандельштам. Ее не травили, как Ахматову и Пастернака, не расстреливали мужа, не сажали сына. Но их ровесница Рахель, как и они, вышла в мир, полный надежд и обещаний. Как и их, судьба щедро одарила ее мечтами, образованием, поэтическим гением. Как и они, Рахель была раздавлена веком-волкодавом, выброшена за обочину, где только и позволено было дышать таким аутсайдерам. Дышать до поры до времени - пока волкодав не переведет на них свои налитые кровью буркала.
        Рядом бок о бок суетились Новые люди. Проводили индустриализацию, германизацию и коллективизацию. Строили газовые камеры и концлагеря. Вступали в Гистадрут и КПСС. Писали фашистские пьесы, объявленные позднее антифашистскими. А еще - по рецепту Уэллса, Шоу и Гитлера - Новые люди убивали тех, кто мешает, причем, чем больше они убивали, тем больше возникало помех, а значит - и больше убийств.
        Остаться человеком в аду людоедского века можно было, лишь отказавшись стать Новым человеком - в полную противоположность сладким юношеским мечтам. Только вдуматься в эту сатанинскую шутку судьбы! Не уверен, что Рахель, Марина, Осип, Анна и Борис сделали свой выбор на сто процентов сознательно и добровольно. За человека часто выбирают жизненные обстоятельства. Но жизненные обстоятельства - такая же часть, такое же свойство человеческого существа, как талант, ум и честность.
        На твой безумный мир один ответ: отказ! - писала Марина. Рахель, умирающая от чахотки, выброшенная за ворота подобно прокаженному, держит ту же высокую ноту:

 Мы сегодня, как прежде, в осадном дыму -
        тот же голод и та же мечта,
        но известий спасительных я не приму
        из больного, поганого рта.

 Только чистый избавит, и честный спасёт,
        сохранит, сбережет от огня...
        А иначе - пусть гибель меня унесёт
        на заре благовестного дня!

 Горстка аутсайдеров, своим гордым самоубийственным отказом они спасли человеческое в нечеловеческих условиях Нового мира. Больные и слабые, поправ смерть честностью и чистотой, они пережили гитлеров и сталиных, уэллсов и энгельсов… Они и сейчас здесь, с нами - в том числе и на этих страницах.

        Опубликовано 03.11.2010.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к