Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Бетаки Василий: " Итог Романтизма Стихи 1994 1996 Годов " - читать онлайн

Сохранить .
ИТОГ РОМАНТИЗМА. Стихи 1994-1996 годов Василий Павлович Бетаки

        # Прости, что жил я в том лесу,
        Что все я пережил и выжил,
        Что до могилы донесу
        Большие сумерки Парижа.

        Илья Эренбург

        СТИХИ О ПРОЗЕ

«Ум ищет божества, а сердце не находит»
        (Пушкин)

        А. Кушнеру.

        А была ли она - благодать?
        Та, простая, которую только
        Можно бунинским часом назвать?
        Без сомнений, без смысла, без толка
        Устоялась уездная мгла.
        Как щедра ты, небесная милость -
        На перине купчиха томилась,
        Не иначе - студента ждала.
        То ли "Нивы" измятый листок,
        То ли скука апухтинской блажи,
        Всё впечатано в память, и даже
        Из за леса дымок да свисток…
        Эту глушь станционных платформ
        Бунин как-то сумел - без описки:
        Ямщики, паровоз, гимназистки,
        Лошадиный рассыпанный корм…
        И закат перед криком совы.
        Эти сумерки, сад… и вопросы.
        И медовы тяжелые косы
        Что обёрнуты вкруг головы.
        Эти пухлые, душные руки
        Под сосной разливавшие чай…
        Грань веков, ты прекрасна - прощай
        Только память - зубастее щуки.
        И на год взгромождается год…
        Не по щучьему, что ли веленью,
        Всё давно похоронено под
        Лепестками вишнёвых деревьев.
        Расплылись, растворились в дали
        Монастырские синие главы,
        И поля не сберечь от потравы,
        Да и книги в усадьбах пожгли?
        Видно впору твердить наизусть
        Разбегающиеся приметы:
        Это ровная жёлтая грусть,
        Это гроздья черёмухи, это -
        Одичалая, злая сирень,
        И в рассветах тяжёлая мята
        И забытая где-то, когда-то
        Вековая кленовая лень.
        Хоть бы набережную в Крыму
        Отличить от церковной ограды.
        Прав Толстой: ни к чему никому
        Колокольни, молитвы, обряды…
        Что молиться? Уж лучше письмо
        (не забыть только марку наклеить!)
        И дойдёт оно к Богу само
        Покаяньем о тёмных аллеях.

* * *

        Пора кончать петербургскую повесть. -
        Небо сдернуто над головой,
        Осыпаются звезды при каждом слове,
        Обернувшись жухлой листвой.
        Пора прекратить бесконечное бегство
        От наизнанку надетого детства,
        Жевавшего черный подсолнечный жмых,
        Считавшего палку за главное средство;
        И не ломать больше мельниц чужих.
        Пора забыть вавилонскую башню,
        И в прежние русла течения рек
        Вернуть - и увидеть, что вовсе не страшно
        Кончается варфоломеевский век.
        Почему ж у Старухи не прялка в руках,
        А краплёная - в звёздах - колода
        И на всех королях - двухсотлетний страх
        Девяносто Третьего года?
        Выбрось карты - уж лучше - калейдоскоп
        Повертеть, чтоб стекляшки бренчали!
        Чуть его шевельнёшь -

                                 никогда не вернёшь
        Ни вчерашний узор,

                                 ни старинную ложь,
        Ни того, что мелькнуло в начале -
        Ну, встряхни раз-другой, но смотри, не спеши:
        Дай подробнее разглядеть витражи.
        Пестрых пляшущих стеклышек нищенский шик -
        Словно брызги на низком причале,
        Все в лицо да в лицо.
        Не судьба ли твоя,
        За безрыбьем житья, за бессоньем питья,
        Разбренчалась чужими ключами?
        С фотографии старой, перед домом чужим,
        Уходя, как в бинокль перевернутый, в дым,
        Я сливаюсь, чернея, с пролётом дверным -
        И наверное, это - прощанье
        С детством, с Городом, с веком

                                 (и с кем там ещё?)
        Догони-ка, попробуй, схвати за плечо,
        Где, - спроси, - все твои обещанья?
        Город тонет,

               век - стар,

                          призрак детства - нелеп:
        Те года зачерствели, засохли, как хлеб
        Только мыши в подпольях пищали,
        Времена разворовывая по кускам…
        И шагал командор по подгнившим доскам.
        Так о чём, и к чему мы с ним спорили?
        Вон лежит он, - никчемная груда камней,
        И едва ли живей, и едва ли нужней
        Всех иных истуканов истории.
        Год на год громоздя кирпичи этажей,
        Кто-то переложил в это тесто дрожжей -
        И с погашенными свечами,
        В лабиринтах плутая под маршевый вой,
        В позолоченный полдень биясь головой,
        Мы забыли, что Слово - в начале.
        Века, детства и города странная смесь, -
        Петербургская повесть кончается здесь.
        И причалы - пусты и печальны:
        Чуть сверкнул между тучами солнечный глаз
        Над пучиной утопших утопий, -
        Как шпангоуты сгнили,

                                       кораблик погас,[См. у Бродского: «Ночной кораблик негасимый…».]
        И корявым проломом в Европе -
        Дырка вместо окна.
        И метёт в неё снег…
        И кончается варфоломеевский век…
        Что ж, ПРОЩАЙ - Веку, Детству и Городу, и …
        А когда-то казалось - мы с ними свои,
        И казалось - на что мне кочевье,
        Бесконечное, как царскосельский фасад,
        Бессердечное, как топоров голоса,
        Под которыми бьются деревья.
        Если был, если был он когда-нибудь, дом,
        Он за тысячи верст, он уже за холмом;
        Там, где ветер с простуженной глоткой
        Над закатною жижей задонских болот;
        Словно жаворонок сумасшедший поёт,
        Где акации редки и кротки;
        За холмом, где вращается жёлтая пыль,
        Где следы от копыт, да баштан, да ковыль,
        Да азовские чёрные лодки…
        Если был, если был он когда-нибудь, дом
        То остался он в Павловске, там, над прудом,
        За вздыхающими стволами,
        Где доныне живёт ещё эхо копыт
        Где за дальним мостом колокольчик звенит:
        То ли прадед на тройке в столицу летит,
        То ль обратно - бренчит кандалами?[См. мою поэму "Мазурка"]
        Или это листва, бронзой статуй звеня,
        И шурша по кустам, обманула меня?
        Или лось там топочет в осоке?
        А в высоких аллеях закат и рассвет
        Бродят вместе когда посетителей нет,
        Опираясь о воздух высокий.
        Кто щекой к облетевшей осинке приник?
        Или это…

                    …Промокнув до нитки,
        Возле Генуи слушаю тяжесть камней,
        Вижу - нити дождя все длинней и длинней…
        Надо сшить диссонансы разрозненных дней,
        Как сшивает их в музыку Шнитке.
        А тогда, может чудом и схлынет вода,
        Обнажатся затопленные города,
        Ведь бывают Вторые Попытки?
        И быть может ещё не последний час,
        И, быть может, остался тот самый шанс,
        На рождественской, пёстрой открытке?
        Ведь дозволено чудо хоть раз-то в год!
        Вот пещеры морской открывается свод,
        Известняк нависает слоями,
        Словно ряд перевернутых ступеней -
        Над зеленым качаньем подводных камней
        Из глубин подымаются тени огней
        С расплывающимися краями.
        Сквозь огни проступает знакомый фасад,
        Где атланты слепыми зрачками косят,
        Мох морской - как еловая хвоя,
        Как рождественской ёлки всплывшая тень.
        На верхушке - золоторогий олень,
        Затрубил мандаринной зимою…
        Дождь прошёл. Пляж просох. Ничего больше нет.
        Только волн лигурийских бутылочный цвет
        И тяжёлая синь винограда…
        Но чтоб этой печали исчезла хоть часть,
        Надо в Рим и Венецию снова попасть,
        А в Помпею уж лучше не надо -
        Потому, что в руинах не стать молодым
        Потому, что в рябинах есть привкус беды,
        Потому что глухие тяжёлые льды
        Обрекают моря на молчанье,
        Потому что - на месте отечества - дым.
        И, наверное, это - прощанье…

        ВАРИАЦИИ

1.
        Видно, все мы у Господа Бога
        Корабли, ушедшие в море,
        Где не вычерчена дорога
        И голос не тонет в хоре,
        Корабли, плывущие вольно
        От той весёлой земли,
        Где средиземные волны
        Гекзаметры изобрели.

        Эти ритмы

                 всё чего-то требуют,
        Катят, катят к жилищам богов
        Курчавые белые гребни
        Долгих ударных слогов.
        А волнам и ритмично и вольно
        Мимо зелёной земли...
        Только зачем вы, волны,
        Одиссею изобрели?
        И так уж немыслимо много
        Дурацких и грустных историй...

        Все мы у Господа Бога
        Корабли, ушедшие в море.

2.
        А может, правда, что где-то
        Есть ещё догреческий Крит,
        Там, на середине света,
        Где море всегда искрит,
        Где можно, начав с эпилога
        Дойти до истока истории...
        Видно, все мы у Господа Бога
        Корабли, ушедшие в море...

* * *

        Гвозди бы делать из этих людей...
        Н. Тихонов.

        Это колокола там звонят. И молчит телефон.
        И внутри - тишина. Где же он расползается, звон?
        Никуда не выводит последняя дверь,

                                   сколько ни открывай,
        И слетит с панталыку и с рельс,

                    не успев заблудиться, трамвай.

        Глянь с моста -
        Корабли тяжелы и бессильны

             в пустых лабиринтах портов,
        И неспешная ржавь изгрызает железо бортов.
        Нет ни дыма, ни паруса на горизонте...
        Но в отлив осторожно потрогайте в устьях рек
        Эти остовы древних судов деревянных,

                                       И лучше не троньте
        Проржавевший насквозь металлический век:

        Старых бимсов и килей дерево благородно -
        Ничего с ним не сделали море, время, река...
        Только наша железность стареет, ржавеет уродливо,
        Словно тех, пятистопных изъеденная строка...

        Это колокол, а не трамвай прорывает твой сон,
        И молчаньем презрительным платит тебе телефон.

        ДВЕСТИ ЛЕТ СПУСТЯ

        В дюнах Вандеи я как-то нашел бутылку
        из-под местного вина с датой 1792 год.

        Август 1792

        Стол на песке у океана.
        Закат зализывает раны,
        Ночь надевает домино...
        Маркиза, разве Вам не странно -
        Стол на песке у океана,
        И кони фыркают на пьяных,
        А за спиной совсем темно?

        (Изнанка устрицы бела,
        Как перламутровые скалы,
        Как недопитые бокалы
        На хрусткой белизне стола.)
        Тут все пьяны.
        Я - не колдун,
        Не ведьма - Вы...
        Мы ж с Вами... Вот мы!
        Светает устричная отмель
        За титьками песчаных дюн.
        Маркиза, встаньте с барабана:
        Супруг Ваш дрыхнет, как бревно.
        Маркиза, Вам ведь всё равно...
        А после выпьем за шуана
        То, распоследнее вино.

        Август 1992
        Вандеи белое вино.
        Песчаный берег океана.
        Умолкшим эхом барабана
        Тут время отягощено.

        Тут - в травы на спину свалиться,
        Вглядеться в облачные лица
        Сквозь эти чёрные кусты...
        На рукавах летящих тучек
        Мелькают белые кресты,
        И - лилий всех белей и лучше -
        Бегущих лошадей хвосты.

        Вандеи белое вино.
        Прибой. Копыта. Ветер. Скалы.
        (бутылка - как веретено
        судьбы...)

     Даль. Дым. Колокола.
        И - недопитые бокалы
        На хрусткой белизне стола.

        Тут все смешались, всё смешалось:
        Вандеи белые кресты
        Струят пронзительную жалость.

        И пусть мундиры, сёдла, рвань,
        Герои, нищие, злодеи,
        Знамен и кринолинов ткань,
        Трехцветки, лилии,

                  путь в Бретань,
        Любовь и пудреная пьянь
        Смешались на песках Вандеи -
        Сквозь два столетья не видны
        В траве зелёные бутылки,
        Но черных водорослей ухмылки
        По берегу развезены.
        Роса и кровь давным-давно
        Ушли в песок... Одно осталось -
        Пронзительное, словно жалость,
        Вандеи белое вино.

        ФЛОРЕНЦИЯ

        Развалясь, задыхаясь, старея,
        День лежит у холмов на плечах.
        Возвышается Синьория
        Как пожарная каланча.
        Тяжелы её флагов полотна,
        Высока сетка окон пчелиных,
        Зноем дышит ирис болотный
        Над чернейшей бронзой Челлини.

        У времен - своя картотека,
        У истории - свои качели.
        Черный привкус ХХ века
        У иронии Макиавелли...

        В пыльный полдень гляди с Понто Веккио
        Как ползут желтоватые воды.
        Одиночество человека
        Есть последняя степень свободы.

        Разморённый скукой и ленью,
        Просиди хоть весь день на ступенях
        В переулке у дома Данте -
        Не дождёшься его возвращенья...

        День уйдёт. Будет вечер длинный.
        Окружат тебя жаром стены.
        Резкий бег облаков старинных,
        Перепутав лунные тени,
        Превратит дома в гобелены,
        Бесконечно сменяя картины...

        Почему же ты сел на ступени
        В переулке у дома Данте?
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        У Челлини - чеканке учиться,
        У Макиавелли - как издеваться,
        А у этого флорентийца
        Научиться не возвращаться...

* * *

        Не на краю света,
        Так на краю века
        Как, перейдя Лету,
        Войти в с в о ю реку?
        Войти в неё дважды,
        Порвав судьбы петли?
        Да разве так важно,
        Теченье есть, нет ли?
        Коцит ли то, Стикс ли -
        Различий тут нету:
        Чуть ли не все стихли,
        Не перейдя Лету.
        И кто кому снится -
        Кого ты тут встретишь
        На берегу Стикса?
        Одних, других, третьих...
        Пенсионер важный,
        Харон сосёт водку,
        И напрокат даже
        Тебе не даст лодку.
        А вброд рискнуть - кануть.
        Жди, соловей, лета,
        Пока Сизиф камнем
        Не запрудит Лету,
        Внеся свою лепту,
        Входя в свою реку -
        И на краю света,
        И на краю века.

* * *

        На развалинах Вавилона
        Бородатые львы остались.
        За спиною льва - не колонна -
        Указующий в небо палец -
        Беспричинно и беспардонно
        Он опять начинает гаммы
        А на небе - тёмные ямы -
        Серых туч лохматые лона...

        И под гаммы танцуют устало,
        Разыгравшиеся старухи,
        На шершавой бумаге журналов
        Откормив клыкастые слухи
        Для своих лысогорских балов.

        В жирных пятнах любая страница
        Осыпающихся кварталов,
        Но пока позолота им снится,
        Завернулись в обрывки журналов
        И слова и чёрствая пицца,
        И танцующие непристойно
        Серых туч лохматые лона...

        Бородатые львы спокойны
        На развалинах Вавилона.

* * *

        В лилово - белом ртутном свете,
        Прозрачнее чем мотыльки
        Качаются в газонах эти
        Немыслимые табаки.

        В ночи июльской, терпкой, спелой
        Их юбки - острою звездой -
        Смешались с легким платьем, с телом,
        С порывом ветра, с резедой...

        И рядом с женщиной случайной
        На эскалаторе ночном
        Ноздрями тронешь запах тайны,
        Которой не заметишь днём.

* * *

        Я. Гордину

        Вызывает безумную жалость
        То, что жизнью когда-то считалось:
        Парапеты, огни, мостовая,
        В переулках поспешность объятий,
        Эти ржавые скрипы трамвая
        И кресты кораблей на закате...
        Вызывает нелепую жалость
        Этот новенький крест над собором,
        Эти сборища, сборнички, сборы,
        И заклеенные заборы
        У метро - что ещё не распалось.

        И ещё - бесполезная жалость
        К тёмным сводам стеклянных вокзалов,
        К тем прохожим, теряющим тени.
        К одичанию их сновидений,
        От которых на стенках осталась
        Память кухонных в-гости-хождений...

        И когда непонятным укором
        По плащу шебуршит осторожно
        Мелкий дождь ежедневного вздора -
        Быть прохожим почти невозможно:
        Так храбрится он, ветер осенний,
        Так нелепо, отважно, несложно
        Как с фасада подкрашенный город...
        И прожектор подсветкою ложной
        Разукрасит его, обесценит,
        Перепутав прологи с финалами,
        Бросит вниз на колючие тени
        Фонарей, отражённых каналами.

* * *

        В городских садах с цветниками,
        В беседках больших, восьмигранных
        Духовые оркестры играли
        И качались алые канны.
        А майоры в бордовых петлицах
        Дирижировали оркестрами,
        И не знали, что будут сниться
        Всем, на клумбах оставившим детство.
        Изменялись, смещались предметы:
        Стали вместо петлиц погоны,
        Стали вместо скамеек - вагоны
        И зима обгоняла лето;
        Так волчатам эвакуации
        Раскрывалось всё невпопад,
        И журчал кипяток на станциях,
        На кривых деревянных станциях -
        В полувеке тому назад.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        С трех сторон Пиренеи глядят
        На рожденье безвестной речки.
        Этот белый канат - водопад,
        Эти черные скалы - вечность.
        Брызги лет разлетаются в стороны,
        А из нагроможденья камней,
        Геликон, барабан, валторны -
        С каждым всплеском звучней и звучней.
        Как?

       Опять?
        До чего ж он некстати -
        Тощий вальс городских садов!
        Ведь на каждого больше чем хватит
        Убегающих городов,
        Эмиграций, эвакуаций
        И газет и картонных лат...
        А в конечном счёте приснятся
        Только скалы и водопад.

        Тут-то и вспомнишь всех отшумевших...
        В воздухе пусто. Зябко взвешен
        В пыли водяной рассвет.
        Чернолаковых скал фон.
        Остывшей земли портрет.
        Капель по камню - звон, звон.

        Цирк Гаварни, Пиренеи

* * *

        В. Станкевичу
        Мы не допили Кубок Большого Орла
        И нелепой расплата за это была.
        Трехсотлетнее в кубке прокисло вино,
        Да и сам проржавел он, и вспучилось дно.
        Отвалился орёл - подбираем опять
        Поиграть-побренчать, на штаны проливать.

        Сам Кабатчик не допил: он бронзовым стал,
        И плывун подмывает его пьедестал,
        На губах трехсотлетнего уксуса вкус,
        Жжется оцет[Оцет - уксус (старинн).] , совсем как змеиный укус:
        Спотыкается конь, а змея-то цела...

        Мы не допили Кубок Большого Орла.

* * *

        Глядишь в передней по углам,
        На темной вешалке - пальто,
        Как будто точно кто-то там,
        А приглядишься - нет, никто.
        Ну, утешайся хоть бы тем,
        Что мирны и беззвучны сны,
        Гитарных струн, как будто семь,
        А приглядишься - ни струны!

        Судьба-то вовсе не слепа:
        В ковчег несчётных тварей Ной
        Набил, - такая уж толпа,
        А не осталось ни одной!
        Ну что, без лампы Алладин?
        Твой мир - он был для всех открыт, -
        Зато теперь торчишь один
        Среди растресканных корыт.
        В сумятицу собьются сны
        В толкучке мыслей расписной -
        Как будто было две страны,
        А в результате - ни одной.

        Стоишь под радугой живой,
        Но мыльным пузырём - итог:
        Как будто свет над головой,
        А приглядишься - нет, не Бог.

* * *

        Вдоль по улице - холодные дожди.
        Что противней середины ноября?
        Ведь ноябрь и позади и впереди,
        И в тебе самом, по правде говоря.
        Ну да что там, - вон цветы полить пора,
        Или, может почитать… (Уже с утра???)
        Да на полках всё бесполые тома,
        Как заброшенные полые дома…
        Ах, какая невесёлая зима,
        Ах, какие весёлые стихи!

        Попытаться, что ли, псину расчесать?
        Или что-нибудь такое написать?
        Очень хочется каких-то ярких строк,
        Да, как видно, не пришёл ещё им срок:
        Вот откупорить бы звонкие слова,
        Но придётся дожидаться Рождества!
        Право, стоило так радостно жить,
        И листать, листать никчёмные тома,
        Чтобы тридцать лет спустя повторить:

«Впереди - бесконечная зима».
        Ах, какие весёлые стихи!

        ПИРЕНЕЙСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

        Сквозь туман кремнистый путь блестит...
        М. Лермонтов

1. (К фотографии Б. Великсона)
        И окна в туманах невнятны,
        И свет рассеян неровно,
        И выцветают пятна
        Памяти неподробной,
        И выцветают тучи
        От серого, талого снега,
        И выступают сучья.
        На фоне желтого неба,
        А кроме желтого света -
        Ну что еще есть на свете?
        Не оторвать от ветра
        Ивы черные плети,
        От их свистящего гнева -
        Марта вздорную сущность:
        На фоне желтого неба
        Кривые черные сучья.

2.
        Беззаботно сбежишь с порога,
        Ключ - в кусты, а тоску - в репейник.
        И пускай поначалу дорога
        Черная, как кофейник -
        И пускай, не успев начаться,
        Громоздит она новые беды -
        Лишь бы не возвращаться
        По своему же следу.

3.
        Овечьи склоны лукавы,
        Смолою капает ель,
        Остатки лавы, шуршащие травы -
        Лучшая в мире постель!
        Так может, и вправду хватит
        Мелькания городов,
        И лучше, как Гёте, в халате
        Протирать диваны годов?
        Но не на диваны мы сели -
        На ведьмино помело -
        И - пустыня...
        И нет спасенья -
        И от скорости скулы свело!

«В нынешнее не вживаясь,
        Настоящего не оценив,
        Тупо к будущему взываем,
        Да из прошлого строим миф»[Гёте, «Поэзия и правда», 1827 г.]
        ... А на козьих копытцах кто-то,
        Не сатир и не фавн - Иной,
        Все дергает за веревку,
        Подозрительно схожую со струной...

4.
        Тут, где в титанов древние боги
        Кидались обломками скал,
        На кремнистой, блестящей дороге
        Я в потемках что-то искал...

        В мешке утаили шило -
        Вот и колет теперь глаза...
        Разворачивается лопнувшей шиной
        Накатившаяся гроза.
        И польет монотонная влага
        С перекошенных Пиреней!
        ...Когда стану лохматой дворнягой -
        Не кидайте в меня камней!

1997

        ИТОГ РОМАНТИЗМА

        И что в результате?
        Пустые года, как метель.
        И что-то некстати,
        И кто-то уселся на мель,
        И где-то и как-то
        И всякого смысла лишён:
        Ведь с первого акта
        Ты в фарсе играть приглашён...

        И разные вещи
        Без толку тревожат меня:
        Вот плещет и хлещет
        Ковыль по коленам коня.
        Ковыль?
        Только снится,
        Конь - тоже...
        Так значит опять
        Ни петь, ни молиться,
        Ни плакать, ни думать, ни спать?..

        Дожди

           на антеннах,
        И в окнах, как шторы, дожди...
        Скандальный оттенок
        Всего, что ещё впереди -
        Ну, с бухты-барахты?
        Но там, где воняет бензин -
        Не белые яхты,
        А дизельный, чёрный буксир!
        Сравни-ка сегодня
        Скрипучий ржавеющий руль
        Не с громом Господним,
        А с грохотом старых кастрюль!

        И новая дата
        Опять прибавляется к тем,
        И кто-то,
        Куда-то -
        Помимо сюжетов и тем,
        Да, где-то,
        Да, как-то...
        Пускай даже роль по плечу -
        Спектакль без антракта.
        И точно - я так не хочу!

        ПЛОЩАДЬ СВЯТОГО МАРКА

        Мост над болотами перед рассветом.
        Цепочка фонарей - и нет ей конца.
        Почти что вергилиев путь к тому свету...
        Это - Местро. На полчаса -
        Воды и столбов...
        Но я - не об этом,
        А только о том, что прошедшим летом
        На площади, сдавленной серым светом,
        В длинном пространстве, скрипкой пропетом,
        От арки до арки перед рассветом
        Снова слышны были их голоса:
        И тех кто остался в прошлом веке,
        И тех кто уехал год назад...
        (Ведь античные - того света - реки
        Только для виду забвеньем грозят).

        И в бесконечность за аркой арка
        Уходят от радуг Святого Марка…
        Вдоль по площади арки эти,
        Эхо друг другу передают:
        Оттого мы и встретились тут, на том свете -
        Бесчисленны эха - и те и эти -
        Под каждой аркой и в каждой Лете
        Случайную фразу вернут на рассвете
        И чью-нибудь,

                        и мою... и мою...

        Gare d'Orsay

        Когда туман к воде сползает постепенно,
        И облака сидят на креслах площадей,
        Я в городе сыром завидую Гогену -
        Нездешности его деревьев и людей…

        Ломясь из синевы, Пикассо, опалённо
        Глядит, как на землю обрушилась луна,
        Разъята музыка на струны и колонны,
        И лампа Герники в абсент погружена…

        ...Сухой чертополох танцует на бумагах,
        В редакциях газет - машинок чёрный лом,
        А в серых зеркалах, в пустых универмагах
        Красавица ольха смеётся над тряпьём…

        И небо чёрное над набережной встало
        Всё в белых искорках, как старое кино,
        И на экран ползёт видение вокзала
        Где паровоз летит в стеклянное окно.[Эта катастрофа действительно имела место: паровоз повис, вылетев через полукруглое окно второго этажа вокзала.]
        Всё на места свои вернётся непременно.
        И утки на воде - как тапочки Дега...
        Шуршит буксир Маркe над розоватой Сеной.
        И тихо. И рассвет. И тают берега.

* * *

        К фотографии Б. Великсона

        Мы дошли до края света
        И гранитная часовня
        (Эта низкая часовня) -
        Над уклоном к морю...
        Нету
        Ничего кроме часовни
        И травы у края света.

        Монотонный дождь. И снова
        Капли по плащам шуршат.
        В тёмных и средневековых
        Мы в плащах до пят.
        И гранитный крест за нами.
        Дождь косой да серый камень...
        Может там, за облаками,
        Там за морем, может, - лето?

        Мы дошли до края света...

        Pointe du Van, Бретань

* * *

        Собаке Нюше

        В эту осень небо привыкло
        Зажигать каждый вечер закат.
        В оркестровой скрипки пиликают -
        Как дубовые листья кружат,

        А со сцены - воронье соло,
        Воробьиный хор (далеко!),
        И с готовностью невесёлой
        Ветры пробуют геликон.

        Ну-ка, вслушайся, если уловишь
        Репетирует что-то даль,
        Где-то - поезд по шпалам клавиш:
        То настраивают рояль.

        Мы с тобой пройдём непременно,
        По паркетам листвы скользя,
        За кулисы, в фойе, на сцену -
        Только в зрительный зал нельзя.

        Говоришь - пойдём? Но, однако,
        Нам никто ещё не сказал...
        И куда нам спешить, собака?
        Нас не пустят в зрительный зал.

* * *

        Geh Graal zu suchen, ritter
        («Parzifal»)[Иди искать Грааль, рыцарь. (В. фон Эшенбах, «Парсифаль».)]  

        На охоту за словом, на охоту охот,
        На охоту за словом: ну а вдруг повезёт?
        Толпы черных предзимних кустов оголя,
        По стерне опустелой по жалобам трав,
        Сколько лет - через чьи-то чужие поля,
        Чьи-то строки чужие

                                    по пути раскидав!

        Из холодного мира немых фонарей
        (Каждый плащ, как дождливый плач) -
        К островам, где словами двигал скалы Орфей,
        И вода - как весёлый мяч:

        Вот - навстречу! Вот наплывают,
        Приближаются острова!
        Там такие слова сверкают -
        Как не стать игроком в слова?
        Заигравшись, не знал, я как близко…
        Унесла невесомая пена,
        От прибоя скал Киммерийских,
        До ленивых песков Карфагена...

        И когда корабли врезаются в мель
        На рассвете у жёлтой косы,
        И скрипят кили от ласки земли,
        И осокой шуршат носы -
        Что в метафорах пены мне послышится тут?
        Или вправду сирены в этом море живут?

        Но на плоской воде даже волн нет -
        Молчаливая ночь не стынет,
        То ли радугу каплями полнит,
        То ли дышит свистом пустыни.
        Разве радуга вечной бывает?
        Разве сложатся свисты в слова?

        Уплывают - опять уплывают -
        Разбегаются острова...

* * *

        (Из Роберта Фроста)

        Я целый день по листьям бродил, от осени я устал,
        Сколько узорной пестрой листвы за день я истоптал!
        Может, стараясь вбить в землю страх, топал я слишком гордо,
        И так безнаказанно наступал на листья ушедшего года.

        Всё прошлое лето были они - где-то там, надо мной,
        И мимо меня им пришлось пролететь,

                                 чтобы кончить свой путь земной.
        Все лето невнятный шелест угроз я слышал над головой,
        Они полегли - и казалось, что в смерть

                                                      хотят меня взять с собой.

        С чем-то дрожащим в душе моей говоря, будто лист с листом,
        Стучались мне в веки, трогали губы, -

                                                                    и всё о том же, о том...
        Но почему вместе с ними уйти? Не хочу я и не могу!
        Выше колени - ещё хоть год удержаться бы на снегу.

        ОСТАНОВКА ЗИМНИМ ВЕЧЕРОМ У ЛЕСА

        (из Роберта Фроста)

        Я понял, чьи это леса кругом:
        У их хозяина - в деревне Дом,
        И не увидит он, что я гляжу,
        Как заметает их снежком...

        Лошадке странно: зачем среди тьмы
        В пути остановились мы
        Между замёрзшим озером и лесом
        В самый темный вечер зимы.

        Она, бубенчиками звеня,
        Встряхнулась, словно спросив меня,
        Зачем мы тут и что нам надо,
        Где только снег - и ни огня.

        Лес чуден, тёмен - глянь в глубину,
        Но прежде я все долги верну...
        И много миль, пока я усну,
        Так много миль, пока я усну...

* * *

        Да не набат - колокольчики листьев дубовых,
        Вслушайся в их предпоследнее, медное, слово.
        Ветер, вертясь над боярскою спесью каштана,
        Рвет позолоту с его распашного кафтана.

        Да и не кровь - каплют ягоды между кустами,
        Праздные яблони голыми машут хвостами,
        Черноголовых синиц хлопотня у кормушки,
        Кот полосатый, на крик их наставивший ушки...

        Да и не вечер еще ведь: дождинок блестящие искры,
        Вот и сороки под черным стволом, суетливы и быстры,
        Прыгают в желто-зеленом над мокрой травою.
        И не экран - а веранды стекло раздвижное.

        Buges, Loiret, 1997 г.

* * *

        На тропинках не лыжных
        Меж дубов неподвижных
        На луну набегают,
        Рвутся облачные клочь...
        То ли свечи ослабли?
        То ли жёлтые капли
        Вверх стремятся упасть
        В предрождественскую ночь?
        Чуть нагретая хвоя
        Нам твердит без перебоя
        Что-то очень ночное,
        Недоступное уму.
        Я совсем не уверен -
        Что ли, кто ли у двери?
        И с какою он вестью,
        От кого и к кому...?

        В Рождество веселее
        И в дождливой аллее.
        Тучки бегают, бегают,
        Словно мыши и судьба...
        Отвори, отвори же,
        Говори, говори же -
        Может зиму пронижет
        Солнца медная труба?

        БУЛЬВАР СЕН-МИШЕЛЬ В ЖЁЛТЫХ ТОНАХ

        Как только закат натолкнётся с разгона
        На арки мостов, и оближет бульвары,
        Подгнившую славу со стен Пантеона
        Смывают весёлые жёлтые фары.
        По стёклам кафе, в их верандах торчащих,
        Играя на меди торшеров старинных
        Прекрасной эпохи (почти настоящих)
        Крошась и ломаясь в зеркальных витринах,
        Они пробегутся, исчезнут и тут же
        В глаза на мгновенье сверкнут торопливо,
        Связав, словно молнией, белую тучу
        С клубящейся пеной пивного разлива.

* * *

        Дубы уходят. Листья остаются.
        Вся осень незаметно исчезает,
        Но желтый свет надолго остается.
        В закрытых окнах блики остывают -
        Исчезнут окна - блики остаются.

        А улица - а улица прозрачна,
        Дома уйдут - а свет их остается:
        Горизонтальность окон на асфальте
        Нарезана, как плитки шоколада,
        Из темноты и памяти фонарной...
        Стук каблучков на лестнице осенней
        В дожди уходит - тучи остаются.
        Уходит платье - запах остается...
        Все верное, все вечное уходит,
        А зыбкость остается.
        Остаются...

* * *

        Тут вливается Сена
        в очень мелкое море.
        Деревянная церковь
        в рыбацком Онфлёре.
        Но - не своды, а рёбра
        корабля кверху килем.
        Рыбаков потонувших
        не они ль отмолили?

* * *
        - Ну что тебе ещё, ведь это - вечер.
        Но почему он так похож на вечность?

        - Ну что тебе ещё... Ведь скоро утро,
        - А почему во встречных окнах мутно?

        - Ну что тебе ещё, ведь скоро лето...
        - И всё равно мне не хватает света!

        Вот так - последними словами Гёте -
        всю жизнь себе я объясняю что-то.
        . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
        Так что тебе ещё?...

        ЭТЮД

        Главный вход во дворец Фонтенбло называется Прощальное Крыльцо. Здесь Наполеон прощался со Старой Гвардией, перед отъездом в ссылку на остров Эльба.

        Было небу светло:
        Но закат уставал.
        Он по небу писал
        Чёрным грифелем крыш,
        Над Прощальным Крыльцом
        Фонтенбло.

        Где-то там, сорок вёрст,
        Угасает Париж.
        Над клешнями двух лестниц
        Крыльца Фонтенбло,
        Над клещами двух лестниц
        (Их кольцо так мало!) -
        Орифламма под ветром,
        Ну что ты дрожишь
        Над Прощальным Крыльцом
        Фонтенбло?

        Пусто в парке
        и пусто
        На парадном дворе,
        И вороны не чувствуют,
        Что в ноябре
        Их на голых ветвях,
        Их на чёрных ветвях,
        Незаметно....
        Дубовой листвы намело
        На Прощальном Крыльце
        Фонтенбло.

        notes

        Примечания

1

        См. у Бродского: «Ночной кораблик негасимый…».

2

        См. мою поэму "Мазурка"

3

        Оцет - уксус (старинн).

4

        Гёте, «Поэзия и правда», 1827 г.

5

        Эта катастрофа действительно имела место: паровоз повис, вылетев через полукруглое окно второго этажа вокзала.

6

        Иди искать Грааль, рыцарь. (В. фон Эшенбах, «Парсифаль».)

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к