Библиотека / История / Эссекс Карин / Клеопатра: " №02 Фараон " - читать онлайн

   Сохранить как или
 ШРИФТ 
Фараон Карин Эссекс
        Клеопатра #2
        Клеопатра в зените славы, она — Царица Царей, фараон Верхнего и Нижнего Египта, воплощение Исиды — египетской богини, управляющей человеческой судьбой. Она покорила сердца самых могущественных людей в Римской империи, ради нее устраиваются празднества и торжественные шествия. Но скоро удача отвернется от великой царицы Египта…


        Карин Эссекс
        «Фараон»

        Посвящается моей дочери, Оливии Фокс, которая большую часть жизни делила свою мать с царицей Египта


        ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


        АЛЕКСАНДРИЯ
        Двадцатый год царствования Клеопатры

        Царица смотрела на выстроившихся перед ней проституток с таким видом, словно занималась каким-то рутинным делом, а не выполняла прискорбный государственный долг. Сбитые с толку шлюхи безмолвно ожидали, пока царица завершит осмотр и отдаст распоряжения.
        Хармиона, старая боевая лошадь, словно усталый младший командир, давным-давно служащий под началом непредсказуемого главнокомандующего, пригнала их в покои к Клеопатре в полной тишине. Чтобы принудить к молчанию стадо проституток, нужно быть истинным мастером устрашения. Но таков уж был образ действий Хармионы, выполнявшей все свои обязанности с усердием и без малейших эмоций. Даже исполняя все прихоти властительницы, которой она поклялась в верности, эта неумолимая женщина сохраняла безжалостное выражение лица. Хармиона, гречанка знатного рода, уроженка Александрии, не отличалась высоким ростом, но умела создавать у окружающих впечатление, будто она возвышается надо всеми. Ее осанка была достойна любой царицы, включая и ту, которой Хармиона служила. Невзирая на то что гречанке уже исполнился пятьдесят один год, ее смуглая кожа оставалась гладкой. Лишь от уголков желтовато-карих глаз разбегались по три морщинки, тоненькие, словно ножки насекомых. Губы ее были того насыщенного оттенка, каким горят речные воды в час заката. При улыбке от уголков сомкнутых губ уходили две складки — едва заметные
признаки возраста и следствие беспокойства, которое Хармионе внушало поведение Клеопатры.
        В отличие от царицы, Хармиона терпеть не могла мужчин. Всех. Она переносила отношения Клеопатры с Антонием без единого слова, но с таким мрачным видом, словно все эти годы страдала от хронического запора. Антоний, шутя очаровывавший невинных девушек, актрис, крестьянок и цариц, ни разу не сумел добиться улыбки от этой женщины. Царица слыхала, будто Хармиона в молодости спала с женщинами, но ей ни разу не довелось найти подтверждение этим слухам. Однако же связь царицы с Цезарем Хармиона вполне одобряла — если можно назвать одобрением отсутствие порицания.
        Хармиона сама обряжала проституток; она заставила вспыльчивого евнуха Ираса, личного парикмахера самой царицы, вплести им в волосы крохотные драгоценные камни и золотые безделушки. Невзирая на всю свою чопорность, Хармиона знала толк в соблазнительных нарядах. Осведомленная о вкусах и предпочтениях властителя, она отобрала для него девушек с большой грудью. Для пущей непристойности она упаковала эти роскошные бюсты в золотые сеточки с крупными ячейками, так чтобы соски, подкрашенные алым, выглядывали наружу, вызывая стремление освободить их из изящной темницы. «Антонию это должно понравиться»,  — подумала царица.
        Куртизанки во все глаза смотрели на повелительницу, задавая себе вопрос: что же это за царица и что же это за женщина, которая не только посылает проституток к собственному мужу, но еще и проверяет, достаточно ли они хороши. Царица, легко читавшая их мысли, нервничала и пыталась скрыть беспокойство за устрашающей властностью. Она поднялась, дабы повнимательнее изучить свои войска, облаченные не в боевые доспехи, а в роскошные средства обольщения. Накрашенные губы маняще приоткрыты. Соски — алые, затвердевшие, выпуклые на фоне белоснежной кожи, словно бутоны гибискуса. Пышные обнаженные плечи. Дразнящий рыжеватый завиток волос. Хрустальная серьга, острая, словно кинжал, грозящая вонзиться в безукоризненную плоть. Блестящие глаза, подведенные сурьмой. Пустые глаза, в которых не читается ни единого вопроса. Глаза, что не обвиняют и не спрашивают. Глаза, умеющие лгать. Обнаженный живот. Еще один, более крепкий, с крупным гранатом — или это рубин?  — вставленным в пупок. И конечно же, предмет устремлений: самые сокровенные женские места, проглядывающие из-за прозрачной ткани. Некоторые бритые,
некоторые нет. «Отличная работа, Хармиона»,  — подумала царица. Подобно всем прочим мужчинам, ее муж жаждал разнообразия.
        Мелкие детали: длинные пальцы рук, изящные пальцы ног, украшенные кольцами. Великолепно. Нет, вон та не годится.
        — Эта пусть уйдет,  — отрывисто приказала царица, обращаясь не к красотке смешанных кровей с полными, пухлыми руками, а к Хармионе. Та жестом указала девушке на дверь. Антоний, знаток и ценитель женских форм, не любит «крестьянских» рук.
        — Запасные у нас есть?  — нетерпеливо спросила царица у своей придворной дамы, зная, как тщательно и вдумчиво та готовится к любой ситуации, любому непредвиденному случаю.
        — Да, твоя царская милость. В прихожей ждут еще двенадцать девушек.
        — Пришли мне двух худеньких. Молоденьких, смахивающих на мальчиков. Раскованных красоток.
        Хармиона кивнула и, выйдя из зала, некоторое время спустя вернулась с двумя близняшками лет тринадцати, одетыми, словно мальчишки-греки, в гиматии, так что одна маленькая грудь выглядывала из складок. Юные андрогины склонились в поклоне и так и застыли, припав к полу, пока Клеопатра не подошла к ним. Поднялись они лишь после того, как Хармиона щелкнула пальцами. Угодливые по природе, и к тому же еще вышколенные, знающие церемонии. Это должно понравиться ее мужу. Хорошее сочетание.
        — Ну что ж, я думаю, теперь у нас полный набор. Двенадцать.
        — Итак, госпожи,  — надменно произнесла Клеопатра. Проститутки тут же подобрались, но лишь одна Сидония, их пышная рыжеволосая хозяйка, осмелилась взглянуть в глаза царице.  — Марк Антоний, мой муж и господин, проконсул Рима, командующий армиями восточной части империи, сидит в одиночестве, безутешный, и смотрит на море. Он в тоске и унынии. Я не намерена ничего объяснять своим советникам, и уж тем более — придворным проституткам. Но вы, госпожи,  — солдаты моей кампании. Вы больше не простые сосуды удовольствий, актрисы в эротической пьесе, безликое вместилище изливаемого семени. Сегодня вы возвышены. Ваше дело священно, а возложенная на вас миссия не терпит отлагательств. На кону стоит судьба Египта, моя судьба и ваша. Ставка — весь мир.
        Вот теперь выстроившиеся в ряд проститутки недоуменно уставились на Клеопатру: с каких это пор царицы собирают армии из шлюх? Неужто она доверит судьбу своего царства раскрашенным девкам?
        — Вы должны вернуть моего мужа к жизни.
        Одна из девушек — та, с крепким животом и драгоценным камнем в пупке,  — не сдержавшись, хихикнула. Сидония, заметив неодобрительно приподнятую бровь Хармионы, развернулась и отвесила девушке оплеуху, да такую, что та в слезах рухнула на пол. Сидония, извиняясь, поклонилась царице и пнула девушку обутой в сандалию ногой; та сдавленно заскулила.
        Клеопатру позабавила сценка, но она сохраняла внешнее бесстрастие — этому превосходно обучил ее ныне покойный Юлий Цезарь.
        — Сегодня ночью, госпожи, вы будете служить одному из величайших людей в истории. Его мужество вошло в легенды. Он завоевал весь мир. Его верность и героизм не имеют себе равных. Но он сидит в своем дворце у моря и хандрит в одиночестве. Могучий лев забился в логово и зализывает раны. Он должен воспрянуть. Он должен снова стать мужчиной. А мы с вами, госпожи, знаем, что делает мужчину мужчиной, не так ли?
        Шлюхи заулыбались. При всем, что их разделяло — царицу Египта и рабынь-проституток,  — они владели одним и тем же интуитивным знанием. Тем, которым обладает каждая женщина. Тем, которое каждая женщина использует.
        — Я знаю, какие бродят слухи. И знаю, кто их распространяет. С этими клеветниками разберутся. Что касается вас, вы будете извещать всех своих посетителей, что ваша царица отплыла домой, в Александрию, подняв знамя победы после войны в греческих водах. Вы будете говорить, что император, мой супруг,  — самый энергичный и требовательный из всех клиентов, что у вас когда-либо бывали, и что вы собственными ушами слыхали, что он намерен победить Октавиана, этого изверга, который истерзает весь мир, если никто не встанет на пути у его честолюбивых устремлений. Вы знаете, что я не разрешаю солдатам обращаться с дворцовыми проститутками на свой манер, как это случается время от времени. Но если римская армия вступит в наш город, она не будет подчиняться моим правилам. Я советую всем вам поразмыслить над репутацией римлян, над их жестокостью, над тем, что они вытворяют с женщинами завоеванных народов. А затем, госпожи, представьте себе, что вас ждет, если император не избавится от угнетенного состояния духа и не пожелает защищать вас от римлян. И потому вы должны преуспеть, возвращая моему супругу его
мужественность. Вы обязаны убежденно твердить всякому мужчине, который окажется у вас в постели — будь то министр, ремесленник или солдат,  — что великий Антоний действует на войне так же, как и в любви: страстно и неукротимо. Что его доблесть и мастерство в военных делах уступают лишь его доблести и мастерству в делах любовных. Пусть эти вести разойдутся по всему городу, достигнут последних закоулков, пусть их услышат матросы и разнесут их по другим портам. Я знаю, вы обладаете способностью убеждать. Я повелела, чтобы для этого задания мне отобрали не только самых красивых, но и самых умных женщин. Самых проницательных и находчивых. Поскольку вы хитры и умелы, я предлагаю вам сделку. Если вы безукоризненно выполните порученную работу, то после разгрома Октавиана вы получите свободу. Если вы потерпите неудачу и мой супруг так и останется сидеть у себя в башне и ныть, словно младенец, вас отправят работать в поля, собирать урожай, или продадут на нубийские копи. Скажу просто: если вы предадите трон, если хоть единым словом проболтаетесь про меланхолию, снедающую императора, если от вас пойдут слухи о
его дурном расположении духа, если вы не выполните все мои распоряжения в точности, вы умрете — или пожалеете, что не умерли.
        Проститутки перестали улыбаться. Царица бросила Хармионе:
        — Они могут идти.

        АЛЕКСАНДРИЯ
        Третий год царствования Клеопатры

        Клеопатра взглянула из окна на картину, представавшую ее взору каждое утро до того, как ее вынудили бежать и отправиться в изгнание. В Царском порту почти ничто не напоминало о том, что Александрия занята Юлием Цезарем. Прогулочные суда египетского царского семейства лениво покачивались у причала. Утренний туман развеялся, и над ярко-синей водой стало видно небо, уже белесое от жары; Клеопатра порадовалась, что ей больше не приходится дышать смертоносным летним воздухом Синая.
        Неужели всего лишь вчера она находилась посреди этого огромного синего моря, тайком пробираясь на пиратском судне в свою же собственную страну? Клеопатра оделась как сумела, без помощи слуг, понимая, что последний этап ее пути будет самым сложным и что нельзя допустить, чтобы ее узнали в александрийском порту. Она позволила Доринде, жене пирата Аполлодора, помочь ей уложить и украсить драгоценностями волосы, которыми во время изгнания почти не занималась. Клеопатра сделала бы это и сама, но от беспокойства у нее дрожали руки. Ей пришлось выдержать настоящую битву со своими советниками, твердившими, что возвращаться в Египет слишком опасно. А теперь ей предстояло тайно проскользнуть мимо двух армий — ее брата и римской, дабы встретиться с Цезарем.
        Доринда принесла яркий шелковый шарф и повязала царице вместо пояса, эффектно подчеркнув ее юную, крепкую фигуру. Клеопатра посмотрела в зеркало и подумала, что теперь вообще непонятно, как она выглядит благодаря стараниям этой женщины: как царица или как проститутка, проходящая обучение. Но подобный вид нравился мужчинам не меньше, чем царственные манеры. Быть может, Аполлодор попытается подсунуть ее могущественному Цезарю как раз под видом проститутки. Сгодится любой способ, лишь бы он позволил ей попасть в покои Цезаря и добиться его расположения.
        Царица протянула Доринде руку для поцелуя и подарила тяжелые медные серьги и серебряный брусок, а затем Аполлодор помог Клеопатре спуститься в небольшую лодку, поджидавшую их у границы египетских вод. Доринда тут же надела серьги и замахала вслед отплывающим; серьги заплясали, пышные телеса жены пирата заколыхались.
        Клеопатра и Аполлодор остались одни в небольшом суденышке. Интересно, что будет, если поднимется встречный ветер? Неужто ей придется грести, словно рабыне, чтобы добраться до берега? Ладно, неважно. Она будет делать все, что потребуется, и думать, что это приключение, одно из тех, которые они придумывали вместе с подругой детских лет Мохамой, когда воображали, как будут участвовать в политической борьбе. Клеопатра тогда не знала, что придет время, и подобные опасные интриги станут частью ее взрослой жизни. Как она сейчас порадовалась бы обществу этой прекрасной, смуглокожей женщины, напоминающей амазонку! Но Мохама умерла вместе с детскими фантазиями Клеопатры; они обе стали жертвами реальности, порожденной политикой Рима и его стремлением господствовать над всем миром.
        Аполлодор управился с парусом и уселся рядом с Клеопатрой.
        — Как ты полагаешь, что движет этим человеком, Цезарем?  — спросила своего спутника Клеопатра.
        Аполлодор был пиратом, изгоем, вором, но Клеопатра привыкла ценить его — за проницательность и знание человеческой природы. Однако даже пират признавался, что не в состоянии понять этого человека — слишком уж противоречивые слухи о нем ходят. О жестокости Цезаря говорили не меньше, чем о его милосердии и снисходительности. Когда Цезарь воевал с римскими сенаторами, он почти всех их пощадил. В Галлии он брал в плен военачальников Помпея и отпускал их на свободу. Некоторые попадали к нему в плен четырежды, и все равно он их освобождал, лишь велев передать Помпею, что он, Цезарь, хочет мира.
        — Если ты подчинишься Цезарю, он пощадит тебя. Если ты бросишь Цезарю вызов, он тебя убьет,  — ответил пират.  — Быть может, именно этот урок следует хорошенько усвоить перед встречей твоему величеству. Те греческие города, что открыли ему ворота, были вознаграждены. А несчастных жителей Аварика — все они теперь у богов!  — его люди перебили во время пьяной бойни. Милосерден он или жесток — не мне судить. Сложный человек. Но — великий. В этом я уверен.
        Внезапно сгустились сумерки, и пират обратил ее внимание на порт. В гаснущем вечернем свете Клеопатра разглядела столь хорошо знакомый ей Фаросский маяк. Один из привычных спутников ее юности, одну из величественных вех, обозначающих царствование ее династии в Египте. Маяк купался в рассеянном красноватом свете, замешкавшемся над Средиземным морем, хотя солнце уже нырнуло в его воды. На вершине башни пылал никогда не гаснущий огонь. Грандиозное сооружение, вот уже три века указующее безопасный путь в порт, обязано было своим появлением гению предка Клеопатры, Птолемея Филадельфа, и его сестры-жены Арсинои Второй. И вот теперь этот маяк приветствовал Клеопатру, возвращающуюся домой. Не в первый раз она смотрела на свою страну глазами изгнанницы. Но впервые она, вернувшись, обнаружила, что к ее городу движется угрожающий клин военных кораблей.
        — Это не египетские суда,  — сказала Клеопатра, разглядев флаги.  — Некоторые из них — родосские, кое-какие — сирийские, а есть и киликийские.
        — И все это — края, откуда Цезарь мог призвать подкрепление,  — заметил Аполлодор.
        — Военные корабли в нашем порту? Что это может означать? Что Александрия уже находится в состоянии полномасштабной войны с Цезарем?  — спросила Клеопатра.
        — Похоже. А теперь нам необходимо провести тебя через флот Цезаря и войско военачальника твоего брата, Ахилла, прежде чем вы с Цезарем сможете обменяться мнениями. Уж не знаю, помогут ли мне при нынешних обстоятельствах мои связи в порту. Не сомневаюсь, ты и сама прекрасно понимаешь: в военное время все меняется. Боюсь, наш первоначальный замысел — выдать тебя за мою жену — в этой рискованной ситуации не годится.
        — Согласна,  — отозвалась Клеопатра.
        Ее сердце бешено заколотилось — это ощущение уже успело стать привычным; его удары сотрясали тело, выпивали душевные силы и отдавались в мозгу.
        «Нет, этого не произойдет,  — сказала себе Клеопатра.  — Я не поддамся страху. Только я сама и боги могут определять мою судьбу. Моя судьба не подвластна какому-нибудь там органу — пусть даже это будет мое сердце. Я властвую над моим сердцем, а не оно надо мной». Клеопатра повторяла эти слова снова и снова, пока глухой стук в ушах не сменился благословенным, безмятежным плеском волн о борт лодки; этот плеск подействовал на Клеопатру успокаивающе. Царица опустила голову и принялась молиться.
        «Владычица Исида, владычица сострадания, владычица, которой я обязана своим счастьем и судьбой, защити меня, поддержи меня, направь меня в моем дерзновенном предприятии, чтобы я могла и дальше чтить тебя и продолжать служить стране моих предков».
        Завершив молитву и подняв голову, Клеопатра увидела, что лодку отнесло ближе к берегу. Теперь они оказались запертыми меж двух флотилий, родосской и сирийской; Клеопатра поняла, что ей необходима какая-нибудь маскировка. Как у нее только хватило глупости вообразить, будто она сможет просто так взять и пробраться в город, где была известнейшей из женщин? Ей нужно что-то придумать, чтобы укрыться от чужих взоров. И быстро.
        Клеопатра поделилась этими соображениями с Аполлодором.
        — Еще не поздно повернуть обратно…  — предложил было пират.
        — Нет!  — оборвала его Клеопатра.  — Это — моя страна! Мой брат восседает во дворце, как будто он — единовластный правитель Египта! Цезарь, несомненно, получил мое письмо и ждет моего появления. Я не допущу, чтобы морские чудища преградили мне путь.
        Она воздела руки, словно пытаясь охватить все эти корабли.
        — Богов они не одолеют — не одолеют и меня.
        Аполлодор промолчал. Клеопатра снова вознесла безмолвную молитву к богине. Она уткнулась взглядом в колени, ожидая, пока на нее снизойдет вдохновение. На миг Клеопатра заблудилась взглядом в замысловатом узоре персидского ковра, который моряки в последний миг бросили в лодку, чтобы царице было на чем сидеть. Какой-то неведомый ремесленник потратил несколько лет жизни, подгоняя шелковые нити друг к дружке, ряд за рядом. Внезапно Клеопатра вскинула голову и присмотрелась к ковру повнимательнее, мысленно прикидывая его размеры. Его прекрасный шелк не повредит нежной коже молодой женщины, если вдруг ей захочется прилечь… Или если ее в этот ковер завернут.
        Последние отсветы солнца угасли. В сумерках вырисовывалась глыбоподобная фигура спутника Клеопатры; Аполлодор сидел, беспомощно ожидая, пока царица примет решение, а лодку тем временем несло все ближе к берегу.
        — Помоги мне,  — велела Клеопатра, бросив ковер на дно лодки и устроившись на краю.
        Аполлодор встал и недоуменно уставился на царицу: та лежала, скрестив руки на груди, словно мумия.
        — Но твое величество задохнется!  — воззвал он, протягивая к ней руки, словно надеялся, что с них на царицу прольется хоть капелька здравого смысла.  — Нам нужно убираться отсюда.
        Солнце село, и фигура Аполлодора превратилась в силуэт на фоне темнеющего неба.
        — Немедленно помоги мне и не трать времени на вопросы,  — приказала Клеопатра.  — Юлий Цезарь ждет.

        Когда коренастый сицилиец вошел в покои Цезаря и объявил, что должен положить к ногам великого Цезаря подарок от законной царицы Египта, солдаты диктатора обнажили мечи. Но Цезарь попросту рассмеялся и сказал, что ему не терпится увидеть, что же такое изгнанница сумела тайком переслать ему, миновав стражу своего брата.
        — Ты совершаешь ошибку, господин,  — сказал Цезарю начальник стражи.  — Эти люди стремятся воспользоваться твоим добросердечием.
        — Значит, им тоже пора усвоить урок, не так ли?  — отозвался Цезарь.
        Пират положил ковер перед Цезарем и собственным ножом рассек опутывающие его веревки. Пока Аполлодор медленно и осторожно освобождал содержимое свертка, Цезарь успел рассмотреть ковер и убедиться, что это — прекрасный образчик рукоделия, подобные которому можно найти лишь на Востоке. Цезарь так завидовал подобным вещам, когда в последний раз навещал дом Помпея в Риме! Внезапно из складок ковра показалась девушка — столь естественно, словно она сама была частью орнамента. Она уселась, скрестив ноги, и посмотрела на Цезаря. Личико девушки в избытке покрывала косметика, в густых темных волосах блестело слишком много драгоценностей, а повязанный вокруг тонкой талии аляповатый шарф выставлял напоказ гибкое тело — весьма неплохое, надо отметить. Да, у молодой царицы отменное чувство юмора, если она решила передать Цезарю в подарок эту пиратскую шлюшку. «Девчонка, конечно, не безукоризненно прекрасна,  — подумал Цезарь,  — но все же хороша». Губы у нее были полными — во всяком случае, насколько их можно разглядеть под густым слоем краски; уголки зеленых, слегка раскосых глаз приподняты к вискам. Девчонка
повелительно смотрела на Цезаря, как будто он должен был представиться ей. Но первым заговорил громила-пират.  — Приветствуйте царицу Клеопатру, дочь Исиды, владычицу Верхнего и Нижнего Египта!
        Цезарь встал — скорее, по привычке. Он не поверил, что девушка — не подставная игрушка. Девушка тоже поднялась и тотчас жестом показала Цезарю, что он может сесть. На это определенно хватило бы самообладания только у царицы. Цезарь уселся, и девушка обратилась к нему на латыни, не давая ему возможности перебить себя. Она рассказала о том, как ее брат и его придворные засадили ее под домашний арест и вынудили бежать из Александрии и отправиться в изгнание; о том, что советники ее брата являются представителями антиримской фракции; о том, что сама она всегда продолжала традиции своего покойного отца и выступала за дружбу с Римом; и, что самое важное, о том, что она намерена сразу же после возвращения на престол вернуть крупный заем, который ее отец взял у римского ростовщика Рабирия и который, как она подозревает, и явился истинной причиной, по которой Цезарь следом за Помпеем отправился в Александрию.
        Прежде чем Цезарь успел как-либо отреагировать на ее речь, царица сказала:
        — Не могли бы мы перейти на греческий, диктатор? Это самый подходящий язык для торга. Ты не находишь?
        — Как тебе будет угодно,  — отозвался Цезарь.
        С этого момента разговор пошел на родном языке царицы. Цезарь изъяснялся по-гречески, словно уроженец Афин. Он оценил хитроумный ход Клеопатры, позволивший ей одновременно и продемонстрировать владение его родным языком, и в то же время принизить латынь по сравнению с более изысканным эллинским. Никто не мог сравниться гордостью с греками, и эта девушка не представляла собой исключения.
        Но она была умна и необыкновенно обаятельна, и Цезарь обещал, что вновь возведет ее на престол, в соответствии с волей ее отца и обычаями страны. Он поступил бы так в любом случае, но теперь он мог сделать это с особенным удовольствием. Он не только порадует юную царицу, но еще и доведет до бешенства евнуха Потиния, отвратительного типа, которого Цезарь презирал. Клеопатра же, со своей стороны, отдавала Цезарю большую часть ее сокровищ, чтобы он увез их с собой в Рим в счет долга Рабирию. Цезарь заверил ее, что будет счастлив расплатиться с этим старым болтуном и избавиться от него. Клеопатра рассмеялась: ей вспомнилось, как колыхалась огромная задница Рабирия, когда он удирал из Александрии.
        — Надеюсь, тебе нравится наш город,  — сказала Клеопатра.  — Завладели ли мы тобою столь же успешно, как ты завладел нами?
        Цезарь, не удержавшись, рассмеялся. Он рассказал девушке, как недавно посетил лекцию в Мусейоне, центре наук, о котором много слышал за эти годы. Клеопатра сообщила, что и сама обучалась там и что в изгнании ей больше всего недоставало не мягкой постели и не сотни поваров, готовивших для нее наилучшие яства на свете, а книг, хранящихся в великой библиотеке, и разговоров с учеными и поэтами, дававших пищу ее разуму.
        Теперь, очутившись дома, в безопасности, Клеопатра вновь почувствовала себя хозяйкой. Она уселась поудобнее, закинув тонкие, изящные руки на спинку дивана и вытянув маленькие ножки, обутые в сандалии, и велела принести вина. Цезарь лишь поражался, глядя, как непринужденно она распоряжается в его присутствии. Но, в конце концов, это ведь ее дворец. Прежде чем Цезарь успел сообразить, как это получилось, они уже заспорили о философии власти. Цезарь выпил лишку и принялся восхвалять Посидония, а Клеопатра возражала ему буквально по каждому пункту.
        — Посидоний ясно показал, что Рим, объяв все народы, превратит человечество в союз людей, объединенных общими интересами под властью богов,  — объяснил Цезарь.  — Через подчинение осуществляется гармония.
        С губ Клеопатры невольно сорвался смешок.
        — А разве Рим обнимает, диктатор? Не правильнее ли будет сказать «удушает»?  — спросила она, и в ее широко распахнутых глазах заплясали искорки. Цезарь не мог понять: то ли она спорит с ним потому, что ее действительно волнует эта тема, то ли затем, чтобы возбудить его. Чарующий голос, звучащий, словно таинственный музыкальный инструмент, и чувственная плавность движений позволили Клеопатре преуспеть скорее во втором, нежели в первом.
        — Может быть, Рим и удушает, но лишь ради общего блага,  — сказал Цезарь.
        — И какого же?  — осведомилась она.
        — В Галлии, где я провел много лет, племена, происходящие от одного корня, говорящие на одном языке, делящие общее наследие, соперничают с незапамятных времен, пытаясь уничтожить друг друга. Я вскоре понял одно обстоятельство. Хотя моя армия и воевала со всеми этими племенами, там постоянно попутно велась еще и тайная война, в ходе которой племена непрерывно сражались между собой. То же самое творится и в Иллирии, и в Дакии. На самом деле борьба за владычество Рима над миром — это средство насадить мир. Только через рабство племена обретают свободу от вечных междоусобных распрей. Первым шагом всегда является подчинение коллективной воли какому-нибудь проницательному и решительному человеку. Ты понимаешь, о чем я?
        — Да,  — с готовностью отозвалась Клеопатра, и это заставило Цезаря задуматься: уж не копит ли она мысли для того, чтобы нанести неожиданный удар?  — Ты стремишься не удушать, а объединять.
        — Ты слишком юна, чтобы знать Посидония, моя дорогая, но знакомство с ним было бы для тебя благотворно. Он много путешествовал, изучая искусства и науки по всему свету.
        — Странно. Мы не видели его здесь, в Александрии, где, как известно, собираются величайшие философы,  — ответила Клеопатра, к раздражению Цезаря.  — Но как бы то ни было, это единство людей, которое ты описывал, диктатор, уместно лишь для тех, кого, как ты уверен, ты должен улучшить. А что оно может дать нам, грекам, цивилизованному народу, не нуждающемуся в улучшении? Как мы можем процветать под владычеством культуры, чье искусство и философия очевидно произошли от наших?
        Это и вправду было уже чересчур. Но Клеопатра произнесла это столь очаровательно! Она явно понимала, что не имеет никакой реальной власти над ним. Цезарь мог позволить себе быть великодушным. Клеопатра столь молода — она сказала, что ей двадцать один год,  — меньше, чем было бы сейчас его дочери Юлии, останься она в живых…
        — Боги явно перебрали хмельного в тот день, когда решили сделать некую высокомерную юную гречанку царицей до неприличия богатого народа. И я, несомненно, напился пьян, раз согласился вручить власть подобной девушке.
        — Царица благодарит тебя.
        — Как тебе известно, дитя, и как мы видели здесь, в твоей стране, без господина не обойтись. Это очевидно. Это соответствует закону богов и повелениям природы. В противном случае начинаются беспорядки. «Сильные делают, что пожелают, а слабым остается лишь страдать», если, конечно, мне позволено будет цитировать грека по-гречески.
        К этому времени они с Клеопатрой уже остались наедине. Царица давным-давно отпустила пирата, а Цезарь — своих людей. Они сидели друг напротив друга на ложах, обтянутых белым льном, а между ними стоял столик с освежающими напитками и лакомствами. Некоторое время царица пристально разглядывала Цезаря, и он позволил ей это: ему доставляло удовольствие смотреть на пятна румянца, проступившие на высоких скулах девушки, и на пляшущие в ее глазах огоньки вдохновения.
        — Разве не могут два цивилизованных народа, греки и римляне, править бок о бок? Разве народ, чья мощь заключена в военной силе, не в состоянии сотрудничать с другим, сила которого — в мире разума, мире искусства, знания и красоты?
        — Такое возможно, но маловероятно. Люди состоятельные, буде им предоставляется такая возможность, всегда стремятся к власти и богатству.
        — То же касается и женщин,  — заметила Клеопатра.
        — Да, мне еще не доводилось видеть женщину, лишенную честолюбия,  — отозвался Цезарь.  — А если женщина обладает достаточными средствами, многое становится возможным.
        — Я рада, что ты так думаешь.
        Клеопатра, довольная, откинулась назад, сложив изящные руки на коленях; на лице ее играла спокойная улыбка, как если бы она думала о какой-то очаровательной шутке, известной лишь ей одной. Цезарь был уверен, что они еще не завершили первую часть спора. Но сейчас ему хотелось завладеть ее разумом — как будто Клеопатра являлась еще одной землей, которую следовало завоевать во имя Рима и единства. Однако же она была не из тех женщин, которых можно просто взять. «Она,  — подумал Цезарь,  — представляет собой женщину, отдающую себя исключительно по собственному желанию. Она отдает себя так, как отдала бы весь мир».
        — Хватит споров, царица,  — проговорил Цезарь, вставая.  — На сегодня ты уже вполне достаточно поиздевалась над стариком. А теперь иди в постель. Ты находишься под моей защитой.
        Но Клеопатра осталась сидеть.
        — Диктатор, в тот самый момент, когда я подумала, что ты владеешь греческим безукоризненно, ты допустил лингвистическую ошибку.
        — Цезарь не допускает лингвистических ошибок,  — ответил он.
        И что теперь? Снова спорить с этим прелестным существом? Она что, решила испытать его терпение?
        — Ты сказал: «Иди в постель», хотя явно имел в виду: «Идем в постель».
        И снова Клеопатра взглянула на него так, словно не то смеялась над ним, не то пыталась соблазнить. Почему же он, пятидесятидвухлетний мужчина, имевший сотни любовниц, не может разгадать намерений этой девчонки?
        — Нет, дорогая. Ты хорошо знаешь, что я имел в виду. Я всегда выражаюсь предельно четко.

        Пухлощекий юноша-царь вихрем ворвался в спальню своей сестры. Невзирая на раннее утро, на нем было церемониальное одеяние и корона. Клеопатра едва успела прикрыть обнаженную грудь. Цезарь быстро сел; кинжал невесть когда успел перекочевать из-под подушки к нему в ладонь.
        — Что ты здесь делаешь?!  — вскричал молодой царь. Его припухшие губы дрожали.  — Как ты сюда попала?
        Следом за юнцом в комнату вошли солдаты Цезаря, а за ними — Арсиноя. Ее хищный, словно у пантеры, взгляд тут же метнулся от Клеопатры к ее любовнику.
        Сколько же сейчас этой девчонке, Арсиное? Шестнадцать? Просто живой портрет ее покойной матери, вероломной Теи, сводной сестры Клеопатры; только глаза не карие, как у той, а мраморно-зеленые. Арсиноя усмехнулась, но ничего не сказала и просто взяла брата за руку.
        — Ты что, демон или видение? Весь город против тебя! Как ты пробралась во дворец? Или ты все-таки призрак?
        Клеопатра не ответила. Она ждала, пока заговорит Цезарь. Хотя он только что вернул ей трон, он все же был диктатором Рима, и она зависела от его милости. Во всяком случае, сейчас.
        — Дорогой мой царь Птолемей,  — начал Цезарь, откладывая кинжал,  — я обещал, что восстановлю отношения между тобою и твоей сестрой. И я сделал это.
        Солдаты Цезаря, готовые схватить юнца, дружно уставились на своего командира, но он остановил их взмахом руки.
        — Но я вовсе не хотел мириться с ней!  — отозвался юноша, указывая на Клеопатру.
        Та старалась сохранять достоинство, насколько это возможно для обнаженной молодой женщины, оказавшейся в одной комнате со множеством незнакомцев.
        — Она — чудовище!  — продолжал Птолемей.  — Неужто она настроила тебя против нас?
        — Ну, полно, не стоит так огорчаться,  — произнес Цезарь.  — Давайте соберемся сегодня попозже, после завтрака, и я обо всем сообщу тебе и твоим регентам.
        Спокойный голос Цезаря заполнил собою комнату, развеяв гнев Птолемея, который как будто висел в воздухе. Но юноша-царь не успокоился.
        — Что ты тут делаешь?  — запинаясь, обратился он к Клеопатре.
        — Так-то ты приветствуешь свою сестру, вернувшуюся в Александрию?  — вопросила Клеопатра, стараясь подражать добродушному тону Цезаря.  — Я не видела тебя почти два года, брат мой. Как ты вырос!
        Птолемей не стал выше, но зато раздался вширь, напомнив девушке покойного отца, каким тот сделался в последние годы жизни.
        Цезарь повернулся к юноше:
        — Тебе известны условия, изложенные в завещании твоего отца. Вы с Клеопатрой должны править совместно. Ты не можешь оспаривать этого. И тебе не стоило вынуждать ее бежать из страны.
        — Вынуждать ее бежать? Да она удрала, словно воровка, и подняла против меня армию!  — взорвался Птолемей.
        «Смешно»,  — подумала Клеопатра. Нет, она даже пальцем не пошевельнет, чтобы укрепить позиции этого идиота в глазах римского диктатора, жителей Александрии или самих богов.
        — Все это позади, и я требую, чтобы вы помирились. Все уже решено. Не следует затевать новый спор, когда удалось достичь гармонии.  — Цезарь улыбнулся Арсиное.  — Не этому ли нас учат философы, молодая госпожа? Брат прислушивается к тебе. Посоветуй ему вести себя рассудительно. Ты ведь не хочешь, чтобы он пострадал.
        — Нет, диктатор. Не хочу.
        Арсиноя сложила руки на своей пышной груди и смерила Клеопатру ледяным взглядом. Клеопатре показалось, что Арсиноя оценила ситуацию и пришла к каким-то своим непонятным выводам.
        — Не пойти ли нам отсюда, брат?
        Юноша скривился, взглянув на Клеопатру, но все же позволил увести себя. Царственная Арсиноя взяла младшего брата под локоть и вывела из комнаты, словно слепца. Никогда не быть Птолемею таким величественным, как эта юница!
        Клеопатра облегченно выдохнула и опустилась на подушку. После двух лет изгнания так хорошо проснуться в собственной кровати — неважно, при каких обстоятельствах. Она не спала — не спала нормально — уже много месяцев. И даже минувшей ночью они с Цезарем бодрствовали почти до рассвета, ведя переговоры и занимаясь любовью. К счастью, в обоих этих делах Клеопатра была неутомима.
        В первом она совершенствовалась много лет — и в правление отца, и в изгнании, где она была стеснена в средствах. Что же касается второго, то Клеопатра привыкла к мужчине вдвое младше Цезаря, так что страсть этого человека, столь сдержанного и столь обходительного, почти не затрагивала ее. Царица подумала об Архимеде — своем родиче, любовнике, товарище, который все еще пребывал в изгнании, о его глазах, темных и глубоких, словно Нил, о его сильных широких плечах, о том, как он впадал в неистовство, уже доставив удовольствие ей, и как он кричал, занимаясь любовью, словно возносил молитвы какой-то требовательной богине…
        Клеопатре сделалось больно от своего предательства. Но что ей оставалось? Здесь находился Юлий Цезарь, бесспорный властелин мира, который дал ей возможность, ничего не страшась, вернуться в свои покои и жить здесь, в Александрии, где в окна врывается шум и запах моря.
        Сколько раз она задумывалась: ступит ли ее нога еще хоть раз на египетскую землю? А уж возможность спать в собственной постели, на пуховой перине, и вовсе казалась неисполнимой мечтой.
        Ей пришлось выбирать, холодно и обдуманно, и она не ошиблась. «В вопросах государственных будь хладнокровна». Самый доверенный советник Клеопатры, Гефестион, которого она оставила в Синае, как и Архимеда, столько лет вдалбливал ей эти слова, что теперь она могла повторить их в любое время дня и ночи. Она не должна ни о чем сожалеть.
        Сегодня утром Цезарь выглядел старше. От вина, которое они выпили ночью за время своей бесконечной беседы, вокруг глаз и рта Цезаря пролегли морщины, и коричневые пятнышки усыпали его кожу, словно крохотные грибы.
        Архимед набросился бы на нее в тот самый миг, как только последний солдат покинул спальню, и Клеопатра ожидала того же и от Цезаря, ибо считала, что это естественная потребность всякого мужчины после пробуждения. Но Цезарь всего лишь зевнул, потянулся, попытался дотянуться до пальцев ног и застонал, когда ему это не удалось. Правда, Клеопатра не могла не признать, что, невзирая на немолодую кожу, он выглядел необычайно стройным и бодрым. На поджаром теле — ни единой унции жира.
        Цезарь обладал узким римским носом и некрасивым, но утонченным и умным лицом, окаймленным редеющими темными волосами. Складки у рта и под нижней губой образовывали строгий треугольник. Уши у него были маленькие, а пальцы — длинные, как у истинного аристократа. Черты диктатора отличались пропорциональностью, а шея была гладкой, как у юноши,  — кожа на ней еще не начала отвисать.
        — Какая у тебя красивая длинная шея,  — сказала ему Клеопатра.
        — Как у Венеры,  — небрежно отозвался Цезарь, и Клеопатра улыбнулась, вспомнив, что Цезарь утверждает, будто является прямым потомком этой богини.  — У нас это семейное. А ты…  — промолвил он, погладив Клеопатру по щеке.  — Боги украшают лица юных утренней росой. Когда ты доживешь до моих лет, такого уже не будет.
        Клеопатра улыбнулась в ответ, попутно оценивая в мыслях новый порядок вещей. Она больше не изгнанница, выжидающая подходящего момента, чтобы напасть на войско своего брата. Она снова царица Египта. Цезарь нанес сокрушительное поражение Помпею и римскому Сенату, и это сделало его самым могущественным человеком в мире. И Цезарь теперь был ее благодетелем и любовником.
        Однако Клеопатра не знала самого главного: захвачена ли ее страна на самом деле. Цезарь вел себя скорее как гость, старающийся устроиться с наибольшими удобствами, чем как вражеский главнокомандующий, вступивший в город под своими «орлами» и тут же завязавший схватку с александрийской армией. Клеопатре было все равно, какую именно версию Цезарь предпочтет для истории. Сама она полагала, что Цезарь вступил в ее город, намереваясь захватить его. Он наверняка думал, что это будет легко. Он только что разгромил Помпея и верил в свою непобедимость. Но Цезарь недооценил ненависть Александрии ко всему римскому и древнюю гордость греков и египтян, до сих пор кипевшую в крови здешних жителей. Они не склонились перед высокопоставленным римским полководцем.
        И теперь Цезарю со своими людьми приходилось сидеть, запершись во дворце,  — так бесило чернь само их присутствие. И все же Цезарь действовал не как пленник.
        — Диктатор, я никак не пойму одного: воюешь ли ты с моим братом?
        — Что? Ну конечно же, нет. Я — друг египетской короны, как и все римляне. Я же говорил тебе: я прибыл в Александрию, разыскивая своего бывшего союзника и старого друга, Помпея, которого мне, к несчастью, пришлось разгромить в Греции. Я даже не хотел воевать с Помпеем, но, похоже, никто больше не может мириться с тем, что сейчас творится в Риме. Я прибыл сюда, чтобы заключить мир с Помпеем, вернуть ему здравый рассудок и увезти с собой обратно в Рим. Я хотел, чтобы он увидел: алчные сенаторы, подтолкнувшие его к войне со мной, действовали исключительно в собственных интересах, а вовсе не в моих и не в его. Но евнух твоего брата, Потиний, опередил меня. Он встретил меня и преподнес мне голову Помпея.
        Цезарь отвернулся, как если бы пытался скрыть от Клеопатры свою печаль.
        — Я могу воевать с Потинием,  — продолжал он, словно прямо сейчас составлял для себя план действий.  — Я могу воевать с армией твоего брата — но не с твоим братом. Посмотрим, что готовит нам грядущий день.
        «Как может этот человек столь несерьезно относиться к войне?  — поразилась Клеопатра.  — Быть может, это потому, что там прошла вся его жизнь?» Он оставался одинаково спокойным и бесстрастным, даже когда дело касалось вещей, которые обычно вызывают самые сильные чувства: споров, торговли, денег, любви.
        Тут в дверь постучали. Вошел один из людей Цезаря, нимало не смущаясь из-за того, что помешал утренней близости между своим командиром и царицей Египта. Интересно, часто ли солдатам Цезаря приходится заставать подобные сцены?
        — Прости, что беспокою тебя, Цезарь, но этот мальчишка-царь сейчас толкает речь перед скопищем недовольных, собравшихся у ворот дворца. Он сорвал корону и швырнул ее в толпу. Он осыпает царицу оскорблениями. Он подстрекает чернь. Может, убрать его?
        — Нет-нет,  — утомленно произнес Цезарь.  — Подождите. Я схожу за ним и верну его во дворец.
        — Мы можем управиться с этим,  — сказал солдат.
        — Да, но мне следует самому разобраться с ним,  — объяснил Цезарь.  — Кроме того, я намерен обратиться к толпе с небольшой речью. Я скажу им, что их царица вернулась и что Цезарь обещает их стране мир.
        — Пусть виноторговцы продают свой товар по сниженным ценам,  — предложила Клеопатра, вспомнив, как ее отец прибегал к этой уловке, дабы утихомирить Александрию.
        — Превосходная мысль!  — согласился Цезарь.
        — Как прикажешь,  — отозвался солдат.
        Он вежливо поклонился Клеопатре, не глядя, впрочем, ей в глаза, и вышел.
        — От моего брата всегда были одни неприятности,  — молвила Клеопатра, приподнявшись на локте.
        — Могу себе представить,  — отозвался Цезарь.  — Не беспокойся. Ему придется понять все.
        — Диктатор!
        — Можешь называть меня просто Цезарем, моя очаровательная царица. А я буду звать тебя Клеопатрой.
        — Цезарь. Будь осторожен.
        — Не беспокойся за меня,  — сказал Цезарь, отмахиваясь от ее тревог.  — Не стоит. Никто не пострадает. Во всяком случае, пока.

        Каким образом в одном и том же теле могут соседствовать такое коварство и такая глупость, Клеопатра попросту не понимала. Но именно так обстояло дело с ее давним неприятелем, евнухом Потинием. Он натирал морщинистую кожу свинцовыми белилами, чтобы казаться молодым и красивым. Но не преуспел ни в том, ни в другом, и теперь его маленькие темные глазки, густо накрашенные сурьмой, сердито сверлили молодую царицу. Но Клеопатра и не думала съеживаться под злобным взглядом евнуха. Этот человек изгнал царицу из ее собственного дворца в убийственную жару Среднего Египта и Синая, превратил ее братьев и сестру в своих рабов. Потиний оказался достаточно умен, чтобы выставить из Александрии Клеопатру,  — и все же невероятно глуп. Он не понял главного: лишив дочь Птолемея Авлета безопасности, в которой протекала вся ее предыдущая жизнь, он заставил Клеопатру измерить глубину своей решимости. Именно Потиний позволил ей познать свою силу. От него бежала сообразительная девчонка, любительница приключений, а вернулась непреклонная, решительная женщина.
        И вот теперь этот дурак воображает, будто может бросить вызов не только царице Египта, но еще и Юлию Цезарю!
        — Царь не желает быть пленником в собственном царстве,  — заявил Потиний Цезарю.  — Это неприлично и не нужно.
        Насупленный царь-юнец восседал в своем кресле рядом с Арсиноей, предоставив регенту говорить за него. Арсиноя, поднаторевшая в искусстве владеть собой, не выказывала никаких эмоций по поводу происходящего.
        Несколькими днями раньше Цезарь со своими людьми деликатно увел юношу от толпы, собравшейся перед дворцом. Тогда Птолемей, не помня себя от раздражения, швырнул корону подданным, обозвал Клеопатру предательницей, собирающейся продать свой народ Риму, а Цезаря — диктатором, намеревающимся убить царя и сделать Клеопатру единственной правительницей Египта. Цезарь приказал своим солдатам не причинять мальчишке вреда; он знал, что Птолемей говорит с чужих слов. Это Потиний умело подстрекает юношу и направляет его чувства в нужное русло.
        — Дорогой друг, разве скажешь в этих странных обстоятельствах, кто здесь пленник?  — проговорил Цезарь.  — На взгляд некоторых, Цезарь — пленник жителей Александрии.
        Клеопатра уже начала привыкать к манере Цезаря говорить о себе в третьем лице, но все же это до сих пор резало ей слух.
        — Потому что если Цезарь выйдет на улицу, на него тут же набросится эта самая толпа, которую ты, похоже, не в состоянии обуздать. А Цезарь не желает воевать с вашей чернью.
        — Я уверен: если великий Цезарь пожелает покинуть Александрию, толпа станет куда уступчивее,  — сказал евнух.
        Клеопатра невольно задумалась: интересно, как долго еще Цезарь будет терпеть этого дурака?
        — О! Но Цезарь пока что не желает покидать Александрию,  — любезно отозвался диктатор.  — И не только потому, что его дела здесь не завершены. Цезарь — пленник северного ветра, неблагоприятного для плавания. Так что, как ты можешь видеть, Цезарь — истинный пленник на ваших берегах. Но ты, друг мой, ты тоже пленник, хотя, возможно, предпочитаешь не признавать этого. И все же, если ты высунешься за дворцовые ворота, мои солдаты тут же просветят тебя в этом вопросе. И царица — тоже пленница, разве нет? Все мы — пленники и, полагаю, в основном сами же в этом и виноваты.
        — Вернувшись в Египет, царица нарушила царский указ,  — упрямо проговорил Потиний.  — Она должна понести наказание.
        — Царица — сама правительница, в то время как ты — всего лишь назначенное лицо. Не забывай об этом.
        Цезарь продолжал держаться чрезвычайно любезно, но Клеопатра заметила: чем жизнерадостнее звучал его голос, тем более грозным становился он сам.
        — Воля Рима такова: царица Клеопатра и ее брат, царь Птолемей Старший, будут править совместно. Я — их покровитель и советник. И в доказательство своей доброй воли я возвращаю Египту остров Кипр. Царевна Арсиноя и царевич Птолемей Младший станут его правителями. Как только установится благоприятный ветер, они отбудут на Кипр вместе с назначенным мною регентским советом.
        Клеопатра и Цезарь договорились об этом накануне ночью. Клеопатра знала, что никогда не сможет чувствовать себя в безопасности, пока Арсиноя находится в Египте. Традиции династии не допускали, чтобы у власти одновременно находились две женщины, и избавиться от одной из сестер можно было лишь при помощи убийства. В крайнем случае — изгнания. Клеопатра объяснила Цезарю, что ради покоя в стране Арсиною следует удалить. Она рассказала ему, как их сестра Береника, наставница Арсинои, взбунтовала армию против собственного отца, за что и была казнена. Арсиноя же выросла под крылышком у Береники. Неужто римлянин станет дожидаться, пока эта девчонка что-нибудь не предпримет? А это неизбежно. Не в характере Арсинои спокойно сидеть и смотреть, как Клеопатра и Птолемей Старший правят Египтом.
        — Если я умру, Арсиноя выйдет замуж за нашего брата и станет царицей. Ей нужно быть сущей дурой, чтобы не попытаться убить меня. А кроме того,  — сообщила своему любовнику Клеопатра,  — Арсиноя и Птолемей с самого детства спят вместе.
        — Любопытно,  — отозвался Цезарь.  — Но мы ведь не можем допустить, чтобы ты умерла, не так ли?
        Затем Цезарь припомнил, как однажды сослал сенатора Катона на Кипр, чтобы избавиться от него. Так что он прекрасно может проделать то же самое с Арсиноей и ее младшим братом, одиннадцатилетним Птолемеем. Вскоре этот малец, несомненно, станет таким же докучливым, как и нынешний царь.
        — И мы придадим этой ссылке вполне благообразный вид,  — добавил Цезарь.  — Жест доброй воли и дружбы между новым диктатором Рима и египетской монархией.
        — Быть может, этот жест станет первым из многих,  — отозвалась Клеопатра, а потом подошла к Цезарю, увлекла его в кресло и соблазнила заняться любовью в этом положении.
        Потиний, должно быть, представлял, что происходит между Цезарем и Клеопатрой, когда за ними закрываются двери. И тем не менее он упорно отказывался понимать, какое последствие имеют их отношения для его судьбы. Отец учил Клеопатру распознавать тех, кому благоволят боги, и вступать с ними в союз — не из личных интересов, а в знак признания верховенства божественного начала. Боги находились на стороне Цезаря. Сомнений быть не могло. А Цезарь теперь перешел на сторону Клеопатры. Последнее действие в этом уравнении очевидно для любого мыслящего человека, особенно если он изучал логику и математику. Но Потиний и родичи Клеопатры предпочли игнорировать этот факт; они не сделали ни единого шага ей навстречу.
        — Ты не должен отсылать Арсиною!  — воскликнул Птолемей.  — Она — моя сестра и самый доверенный советник, хоть и не занимает никакой официальной должности.
        Клеопатра впервые поняла, что Птолемея могут связывать с Арсиноей не только родственные узы или постель. Юный царь боялся, и не без оснований, что без Арсинои вообще перестанет являться помехой для Потиния, все увереннее забирающего Египет в свои жирные руки. Арсиноя же, со своей стороны, похоже, прекрасно это осознавала и пользовалась этим, чтобы хоть как-то компенсировать свое невыгодное положение в семейной иерархии.
        — Дражайший брат,  — произнесла Арсиноя,  — если мой долг перед страной требует отправиться на Кипр, значит, я должна ехать. Но душою я навечно пребуду с тобой.
        Птолемей дернулся было, желая что-то сказать, но Арсиноя взяла его за руку и заставила умолкнуть.
        — Сейчас не время обсуждать это. Это наше личное дело, и нам не следует отнимать время у диктатора нашими семейными делами.
        «До чего же ловкая девчонка!» — подумала Клеопатра. Береника бросила бы вызов Цезарю открыто, не задумываясь о цене, которую придется заплатить. Хвала богам, что Цезарь согласился удалить Арсиною из царства Клеопатры! И хвала богам, что старшей дочерью оказалась Береника, а не Арсиноя! Евнух Мелеагр, сделавший ставку на Беренику, был гениальным сообщником. Ныне он мертв — покончил с собою, когда его махинации потерпели крах. Но при мысли о том, что Арсиноя и Мелеагр могли бы объединить усилия, Клеопатру бросило в дрожь. Вместе они сделались бы сокрушительной силой. А нынешний регент Арсинои изрядно уступал ей в умении скрывать свои намерения.
        — О великий Цезарь, боюсь, что твои старания помирить царскую семью приведут к противоположному результату,  — сказал Потиний; в голосе его звучало поддельное беспокойство.  — Я боюсь, что ты не понимаешь, как крепки кровные узы, запечатленные в жилах этой семьи. Неужто ты не видишь, что угрожаешь благополучию царя? Я, как его регент, просто обязан возразить.
        — Цезарь примет твои возражения к сведению. Но это дела не меняет. Царевна и младший царевич отплывут сразу же, как только установится благоприятный ветер. Теперь поговорим об армии.
        — Какой еще армии?  — спросил евнух.
        Клеопатра решила было, что сейчас Цезарь просто возьмет этого кретина за горло и навсегда избавит прочих от его присутствия. Но Цезарь оставался терпелив. Наверное, усиленно развивал в себе свое знаменитое милосердие, которым так гордился.
        — Об армии, которая стоит в Пелузии и которой командует Ахилл. О той самой армии, которую ты собрался обратить против царицы. Я отправил Ахиллу послание, написанное при содействии царя, и потребовал, чтобы его войска были расформированы. В ответ Ахилл убил моего посланца. Так что теперь Ахиллу напишешь ты и скажешь, что, если он не выведет свое войско за городские стены, я призову сюда все римские легионы из наших восточных провинций. Тебе все ясно?
        — Вполне, о великий Цезарь,  — ответил Потиний.
        На лице его отразился такой ужас, словно с евнухом внезапно приключился острый приступ дизентерии.
        — Царь, царевна Арсиноя и ты сам — вы не выйдете из дворца до тех пор, пока не станет точно известно, что армия распущена.
        — Я понимаю,  — сказал евнух.
        — Они превосходят нас числом, но это ненадолго. И позволю себе напомнить, что в битве при Фарсале у Помпея Великого было впятеро больше людей, чем у нас. Так что не советую тебе так уповать на ваше численное превосходство. Я не шучу с тобой. Рим не потерпит неповиновения.
        Потиний кивнул. Арсиноя же в течение всего этого разговора держала брата за руку и, как подозревала Клеопатра, стискивала пальцы крепче всякий раз, когда мальчишка пытался заговорить. Что она затевает? И как намеревается осуществить свои планы? Ясно одно: ни одна женщина из рода Птолемеев не станет сидеть сложа руки и ждать, пока какой-то мужчина определяет ее судьбу, будь он чужак ей или родственник.

        Тщеславие Юлия Цезаря спасло им жизнь.
        Хотя волос у него оставалось немного, он часто наведывался к цирюльнику. И предпочитал хорошего греческого цирюльника всем прочим — во всяком случае, так он заявлял. Ему нравилось, как этот цирюльник распаривает лицо, прежде чем соскоблить щетину бритвой. И еще нравилось, что он позволяет волосам отрастать там, где они погуще, и создает с их помощью видимость объемной шевелюры, маскируя залысины на лбу. Цезарь признался в этом Клеопатре, а та заявила, что Рим никогда не достигнет тех высот в создании красоты, какие присущи Элладе, ибо то, что римляне ценят в жизни, отнюдь не прекрасно.
        — Не знаю, почему я терплю твои оскорбления,  — сказал ей Цезарь.  — Ты — просто заносчивая девчонка.
        — Возможно, потому, что знаешь: я права,  — отозвалась она.
        Они крепко прижались друг к другу после соития и уже начали было погружаться в сон. И тут-то и вспыхнул бой. Со стороны окна послышался звон мечей, и боевые кличи вырвали Клеопатру из полусна. Прежде чем она успела произнести хоть слово, Цезарь уже вскочил, оделся и велел ей не беспокоиться и не выходить из спальни. Клеопатра подумала об Ахилле, явившемся сюда во главе армии, об этом самодовольном смуглом военачальнике, некогда пытавшемся принудить ее вступить с ним в незаконную любовную связь в обмен на защиту от брата и его регентов. Что ж, она с удовольствием посмотрит, как Цезарь разгромит этого человека и швырнет его на колени!
        К счастью, несколько дней назад, когда Цезарь сидел у своего цирюльника, тот наклонился над чашей с горячей водой и прошептал ему на ухо: «Диктатор, мне надо притвориться, будто я выстригаю волосы у тебя в ухе, чтобы удобно было шептать. Я должен тебе кое-что сообщить». И заинтригованный Цезарь согласился, хотя в глубине души был задет тем, что кто-то мог подумать, будто его совершенно незаметные волосинки, растущие в ушах, требуют удаления. Цирюльник открыл, что Потиний и еще один евнух, военачальник по имени Ганимед, послали Ахиллу приказ скрытно привести его двадцатитысячную армию в Александрию и атаковать Цезаря и его двухтысячный легион. До нападения на дворец осталось каких-нибудь несколько дней.
        — И он замышляет убить тебя, господин. Точно так же, как убил того римского военачальника, Помпея.
        — Почему ты говоришь мне об этом?  — спросил Цезарь.
        — Я — старый человек, господин. Я повидал немало жирных и бесполезных Птолемеев и их евнухов-советников. Я был свидетелем того, как они приходили и уходили. И никакой разницы между ними не было. И я надеюсь, что, когда ты вышвырнешь всех их прочь, ты будешь добр к тем, кто помог тебе.
        — Ты совершенно правильно и всесторонне оценил ситуацию,  — произнес Цезарь.
        Хотя новые сведения требовали немедленных действий, он не поддался первому порыву и ушел лишь после того, как цирюльник побрил и подстриг его. Цезарь рассказал Клеопатре новость.
        Он сразу же отправил гонца к своим союзникам в Малую Азию, за подкреплениями, и предложил Антипатору, первому министру Гиркания, правителя Иудеи, прислать войска, сказав, что дает евреям последний шанс обелить себя — в недавней гражданской войне они поддержали Помпея.
        Цезарь знал, что его люди смогут продержаться против превосходящих сил противника несколько недель — но не вечно. Он объяснил Клеопатре, что меньшая численность зачастую оказывается преимуществом, потому что противник, уверенный в собственных силах, расслабляется и начинает допускать ошибки. А потом со вздохом произнес: «Бедный Помпей…»
        Кроме того, Цезарь приказал укрепить ограждения вокруг дворца и запретил кому бы то ни было входить во дворец или покидать его.
        — Мы окажемся в осаде,  — сказал он Клеопатре.  — В надлежащий момент я сойдусь с Ахиллом в бою. Но до тех пор мы никуда не двинемся.
        — Именно этого я и хочу, диктатор. Я хочу узнать тебя с другой стороны.
        — Кстати, ты не желаешь попрощаться с Потинием?
        — А куда он отправляется?
        — Полагаю, в Аид.
        — Что?
        — Это римская традиция — избегать зловещих высказываний. Старое суеверие, однако же традиция важна. Скажем просто, что он еще жив, но это ненадолго.
        Клеопатра приблизилась к окну своей спальни и встала рядом с Цезарем, наблюдая за тем, как египетский флот входит в порт, успешно блокируя уступающие ему в численности корабли Цезаря и лишая диктатора поддержки с моря.
        — У тебя глаза помоложе — глянь-ка, сколько там судов?  — попросил Цезарь.  — Мне кажется — семьдесят два, в два с лишним раза больше, чем у нас.
        Клеопатра подтвердила, что так оно и есть, и спросила, что он намерен делать.
        — О, все уже сделано,  — отозвался Цезарь.  — Когда я окончательно усыплю их бдительность, я заставлю их принять бой. Египтяне — отличные мореходы, но они ничего не смыслят в ближнем сражении. Мы подманим их поближе и возьмем их на абордаж. В таких условиях разгромить их будет нетрудно, не сомневайся.
        — Ты очень уверен в себе,  — сказала Клеопатра.
        Она еще не слышала звуков схватки, но помнила, как ей было страшно в детстве, когда взбунтовавшаяся против ее отца толпа бесновалась под стенами дворца.
        — Когда тебе благоволит Фортуна, можно обойтись и без уверенности, моя дорогая.

        Клеопатра в точности не знала, когда ей все стало ясно. На самом деле, она этого не подстраивала. Но когда Клеопатра поняла, что обеспечила собственную судьбу и судьбу своего народа, она порадовалась.
        Цезарь — не Архимед, не друг ее детства, родич и подданный. Клеопатра вряд ли имела право указывать Юлию Цезарю, где ему сеять свое семя. Архимеду она могла заявить, что не намерена производить на свет ублюдка, и тот согласился бы, что это нехорошо — и для нее, и для Египта.
        Архимед сам был незаконнорожденным и знал, как ненадежна участь таких детей. Царица обладала властью говорить Архимеду, что он может проникать в нее, как пожелает, но не смеет изливать в нее свое семя. И Архимед согласился с ее условием. Он приучил себя достигать вершины наслаждения и быстро выходить до начала семяизвержения. Он признался Клеопатре, что все мужчины это умеют, но немногие желают утруждать себя. «Но и любовью с царицами тоже занимаются немногие!» — парировала Клеопатра. И Архимед опять согласился.
        Если Юлий Цезарь в свои пятьдесят два года не знает, откуда берутся дети, она, Клеопатра, не обязана просвещать его. У Цезаря имелся единственный ребенок, дочь Юлия; Клеопатра встречалась с ней, когда вместе с отцом была в Риме и навещала дом Помпея. Цезарь отдал Юлию за Помпея ради укрепления их союза. Но Юлия умерла, пытаясь родить Помпею сына. Клеопатра знала, что Цезарь тогда находился в Галлии и впоследствии очень сожалел, что не был в это время рядом с дочерью.
        Клеопатра сказала Цезарю, что они с Юлией подружились, когда она вместе с отцом находилась в изгнании в Риме, и что покойная Юлия стала тогда чем-то вроде старшей подруги и наставницы для двенадцатилетней Клеопатры.
        На самом деле Клеопатра считала Юлию глупой гусыней и избегала ее общества. Но Цезарь так приободрялся, слушая рассказы о том, как его дочь была счастлива с Помпеем — хотя тот был старше самого Цезаря! Кстати, супружеское счастье Юлии отнюдь не являлось выдумкой. Насколько могла судить Клеопатра, Помпей с Юлией почти никогда не размыкали рук.
        Клеопатра пока что не стала заводить речи о новом наследнике. Она никогда еще не носила ребенка и не знала точных признаков беременности. Ей следовало бы как можно скорее послать за Хармионой. Хармиона тоже не бывала в тягости, но она точно знала, чего ожидать в подобных случаях и как определить, не понесла ли женщина.
        Сейчас же рядом с Клеопатрой не оказалось никого, кому она могла бы довериться. Хотя месячные запоздали всего на несколько дней, тело царицы взволновалось — не так, как рассказывали об этом другие женщины, а так, словно какая-то странная энергия проявила себя и теперь сливалась с нею.
        Однажды утром, после того как Цезарь покинул ее спальню, Клеопатру посетило видение.
        Клеопатра привыкла вставать рано, встречаться со своими советниками, писать письма правителям других стран, пытаясь добыть себе армию, и торговаться с купцами, государственными и независимыми, чтобы прокормить своих придворных и солдат. Теперь же у нее совсем не осталось дел, и она приучилась валяться в постели, словно куртизанка. Царица оказалась пленницей в собственном дворце, а тем временем на улицах Александрии сражались римские и египетские солдаты.
        Клеопатра охотно присоединилась бы к ним: в Синае она ездила верхом вместе с солдатами, вела их от привала к привалу, обращалась к ним с речами, дабы вдохновить их. Для женщины с таким характером было противоестественно оставаться в стороне от схватки, в которой решалась ее судьба. И все же, когда Цезарь потребовал, чтобы Клеопатра не лезла в драку, она молча повиновалась — не потому, что ей хотелось подчиняться Цезарю, а потому, что Клеопатра заподозрила, что в ее теле сейчас сокрыт ключ к их будущему. Не к будущему Египта, или Рима, или Клеопатры, или Юлия Цезаря — к будущему всего мира. И только ради этой грандиозной цели она совладала со своим желанием поучаствовать в войне.
        Клеопатра начала думать о зароненном в нее семени как о сыне и надеялась, что не ошибается. Дочь слишком все осложнит. Даже египтяне, охотно подчиняющиеся женщинам, никогда не признают дочь римского захватчика своей царицей. В Риме же такой ребенок будет считаться обычным ублюдком, рожденным от какой-то иноземной любовницы. Девочка даже не будет гражданкой Рима.
        Но сын… Ради сына Юлия Цезаря можно будет заставить Рим изменить его традиции и законы. Даже если этот сын рожден не в браке. И невзирая на то, что Цезарь уже женат на этой женщине, Кальпурнии, о которой он никогда не говорил и на которой женился из соображений политической выгоды.
        В Риме развод не просто признается — устроить его совершенно нетрудно. Впрочем, похоже, что римляне все равно заключают браки только ради политических союзов. Так разве эта римлянка с ее политическими связями может идти в сравнение с царицей Египта, происходящей от Александра Завоевателя? С царицей, которая владеет не только всеми сокровищами своих предков, но еще и страной, что служит дверью на Восток, в земли, которые Рим пытается подчинить на протяжении столетий?
        Этот мальчик воплотит в себе союз Востока и Запада, Цезаря и Клеопатры, трехсотлетней империи Птолемеев и разрастающегося во всех направлениях римского государства. В маленьком, хрупком теле младенца будет течь кровь Венеры — со стороны отца, и Диониса и Исиды — со стороны матери. Кровь Александра Великого и его матери, Олимпиады, которая носила змей в волосах и наводила ужас на мужчин. Кровь Филиппа Македонского, одного из величайших воинов эллинского мира. Кровь Птолемея Сотера, Птолемея Спасителя, первого фараона-македонянина, и кровь Юлия Цезаря, покорителя Галлии, Британии и Испании, диктатора Рима. И это — далеко не все предки будущего ребенка. Их наследие соединится в этом крошечном существе, поддержит в пору возрастания, а затем проявится в его способности править миром в мире и гармонии.
        Этот мальчик положит конец соперничеству греков и римлян, ибо в нем воплотится лучшее, что есть в обеих этих цивилизациях. Он станет первым из новой расы людей, героем, новым титаном. Народы, которыми правили его отец и мать, объединятся под общим правлением, которое выйдет за ограничения, свойственные республике или монархии.
        Сын Цезаря и Клеопатры воплотит замыслы Александра, не успевшего увидеть наяву плоды своих мечтаний. И средоточием силы нового властителя станет Египет, страна, чья плодородная земля кормит половину мира, чья цивилизация достигла величия за тысячелетия до зарождения Рима и Эллады.
        Клеопатра вспомнила сон, приснившийся ей давным-давно. Во сне она шла по лесу и наткнулась на Александра, который охотился на льва вместе со своими легендарными товарищами-гетайрами; среди них был и основатель династии Клеопатры, Птолемей, историк, советник и полководец великого царя. Птолемей подстрелил Клеопатру, но вместо того, чтобы убить ее, превратил ее в орла — символ династии Птолемеидов.
        Дворцовые карги, толкуя этот сон, заявили, что Клеопатре, дескать, суждено стать царицей. Но это явно было лишь одно из значений сна. Теперь же она осознала его целиком. Александр избрал ее, свою духовную дочь, для воплощения своей мечты.
        Он покорил воинственных греков и превратил их в единый народ. Затем он прошел через Малую Азию и Персию — до странной, таинственной страны, именуемой Индией. И повсюду его встречали с радостью. Существовал ли в истории другой какой-нибудь человек или бог, которого радостно приветствовали бы завоеванные им люди? И все потому, что Александр не приносил завоеванным народам тяготы и лишения. Наоборот, он смягчал все невзгоды.
        Он нес с собою мечту о гармонии и единстве, хотя для претворения в жизнь этой великой мечты использовал военную мощь. Не он ли любил всех людей и все религии мира? Не он ли подарил греческих богов всем народам и племенам? Но, впав в скорбь после смерти своего лучшего друга, Гефестиона, Александр позволил себе ослабеть от лихорадки и вина и умер по пути в Вавилон.
        Теперь же, двести пятьдесят лет спустя, Клеопатра воплотит его честолюбивые замыслы. Как только ей удастся покинуть Александрию, она непременно навестит гробницу Александра и расскажет ему о своих замыслах.
        Она видела, как старел и слабел ее отец, пытавшийся торговаться с Римом и утолять его аппетиты за счет египетских денег и богатств. Клеопатра же поклялась богине, что не пойдет по пути, приведшему отца в могилу. Ей не нужно насыщать Рим. Она даст жизнь новому племени римлян. И если у нее с Цезарем появится первый ребенок, то почему бы им не завести множество подобных детей, чтобы они правили всеми народами? Царица Египта молода и здорова, а Цезарь, невзирая на свой возраст и участие в боях, по-прежнему каждый вечер возвращался во дворец и занимался любовью с Клеопатрой.
        Клеопатра положила руку на живот. Он был не больше, чем месяц назад, но теперь она чувствовала в себе шевеление новой энергии. Когда Клеопатра провела по гладкой коже, то почувствовала покалывание в кончиках пальцев. Мышцы живота были такими твердыми, что Клеопатра забеспокоилась: не слишком ли жестко ее чрево, чтобы стать пристанищем хрупкому младенцу? Раздастся ли оно, когда ребенок внутри нее начнет расти? Нужно будет втирать в кожу мази и осторожно растягивать мышцы, чтобы они смогли дать место ребенку, новому императору.
        Клеопатра улеглась обратно в кровать, решив провести день за закрытыми дверями. Пожалуй, следует беречься от падения с лошади в пылу битвы и от ножа убийцы, подосланного каким-нибудь из ее братьев. Вот самое меньшее, что она может сделать для будущего всего мира, ныне уютно устроившегося в ее чреве.

        Арсиное не хватало роста, вот в чем беда. Береника была высокой, как мужчина. И у нее не было таких чертовски больших грудей, которые, конечно, хороши, когда нужно привлечь внимание мужчин, но зато мешают стрелять. И все-таки в тот момент, когда Арсиноя натянула тетиву и та врезалась в кожу перчатки и в пальцы, во всем мире для нее не осталось ничего, кроме мишени. В этот миг Арсиноя не была человеком; она превратилась в равнобедренный треугольник — лук, стрела и царевна,  — и стрела устремилась в бесконечность. Но бесконечность вскоре оборвалась из-за вставшей на пути черной мишени.
        Арсиноя отпустила тетиву, немного подавшись вперед, и без труда поразила мишень. Все было бы еще проще, если бы ей не приходилось держать лук в шести дюймах от груди, уменьшая тем самым силу натяжения. Но тетива уже столько раз попадала ей по правой груди, оставляя синяки, что Арсиное лишний раз не хотелось испытывать это ощущение. В конце концов, важно не то, как она стреляет, а как она попадает.
        Ганимед вручил ей очередную стрелу. Для евнуха он был довольно строен — возможно, потому, что с раннего детства получил воинскую подготовку и до сих пор продолжал регулярно посещать гимнасий и упражняться в фехтовании. Ганимед был молод — лет тридцати; его длинные волосы вились, как у греческих юношей давних времен, которых обессмертили их любовники, запечатлев в статуях. Борода у него не росла. Достаточно красивый, чтобы называться женоподобным. Но если бы кто-то предположил, что характер Ганимеда соответствует внешности, он бы жестоко ошибся.
        Арсиноя находила Ганимеда куда более привлекательным, чем ее пухлый коротышка-брат. Каждую ночь это кошмарное существо, копия их покойного отца, приходило к ней в комнату, и Арсиноя задирала ночную рубашку и позволяла ему сосать ее грудь и тереться об нее до тех пор, пока он не изливал свое мерзкое семя ей на бедра. Затем он засыпал, а Арсиноя вытирала ноги и просила богов, чтобы те убили его, а потом, бормоча молитвы, обращенные к демонам преисподней, погружалась в неглубокий, чуткий сон.
        Но Птолемей был царем, и если бы он вдруг умер внезапной и необъяснимой смертью, возможно, младший их брат оказался бы ничуть не лучше. И Арсиноя мечтала о том, чтобы Птолемей Младший подольше оставался в детской; ей только не хватало, чтобы еще один брат принялся облизывать ей соски и тыкаться в бедра. Она не могла от них избавиться — во всяком случае, пока.
        Береника убила бы старшего Птолемея во сне или кастрировала его, а потом уже разбиралась бы с последствиями, но Беренику казнили — как раз из-за ее склонности к подобным импульсивным поступкам.
        По крайней мере, хотя бы Потиний мертв. И если Арсиноя решит, что не может больше терпеть ночные визиты брата или его дурацкие вспышки активности, когда он воображал, будто правит народом, сестре легче будет избавиться от Птолемея. А пока что царь-юнец так негодовал из-за казни Потиния, что то и дело разражался гневными речами. И хотя он стал чуть меньше домогаться Арсинои и требовать, чтобы она играла с его пенисом, зато теперь вынуждал сестру денно и нощно выслушивать его тирады.
        Наибольшую проблему представляла Клеопатра. Но, улегшись в постель с этим старым римским полководцем, о чем она, возможно, мечтала с детства, старшая сестра сильно навредила себе. Можно сказать, совершила политическое самоубийство. А значит, на пути к власти у Арсинои стало одним препятствием меньше. Несомненно, чернь выволочет Клеопатру из дворца и растерзает в клочья.
        Клеопатра с самого детства любила все римское. Как и их отец. Когда она вместе с ныне покойным царем отправилась в Рим — подкупать этих чудищ, чтобы вернуться с их помощью на трон, Арсиноя с Береникой делали кукол с их лицами и стреляли в них из луков, пока не начинало казаться, будто здесь прошло парфянское войско и опустошило свои колчаны. А потом царевны падали в траву и хохотали до колик в животе. Береника дожидалась, пока Арсиноя не начинала задыхаться от смеха, и тогда осыпала ее поцелуями или ласкала те ее тайные, чудесные места, которые этот идиот, их брат, не способен отыскать. И Арсиноя лежала, погрузивщись в грезы, пока Беренике не наскучивали ласки и она не уходила к своим взрослым женщинам.
        Арсиное отчаянно не хватало Береники, хотя теперь она была бы не против заняться этим с мужчиной. Не с кем-то отвратительным, как ее брат, или евнух Потиний, или этот старик Цезарь. С кем-нибудь из молодых солдат, охраняющих царское семейство, мужчин с сильными, поджарыми телами и красивыми глазами. Но сейчас у Арсинои не было такой возможности. С нее не спускали глаз ни днем, ни ночью.
        И даже в будущем, когда она в конце концов сбежит отсюда и возглавит свою армию, от нее будут ожидать, что она останется целомудренной до тех пор, пока не изберет себе мужа. Это необходимо для спасения монархии — если, конечно, она не решит тоже продать себя какому-нибудь отвратительному римлянину с волчьими зубами.
        Она с презрением отвергла заигрывания этой змеи, военачальника Ахилла, невзирая на его несравненную красоту. Когда он подкатился к Арсиное и предложил постельный союз в обмен на свое покровительство, в ней вспыхнул дух Береники и Арсиноя дала ему пощечину. «Ну, тогда я предоставлю тебя прелестям твоего брата»,  — сказал Ахилл. И Арсиноя поняла: если она не опередит его, Ахилл заставит ее заплатить за эту пощечину. Потому она замыслила план.
        Она найдет себе следующего царя — не одного из своих братьев и не какого-нибудь солдафона вроде Ахилла, а прекрасного эллинского царевича вроде того же Селевка, красавца, в котором смешалась греческая и сирийская кровь, которого избрала Береника и который погиб, сражаясь против римлян. И этот неведомый принц и Арсиноя вместе — в память о Беренике и всем том, к чему она стремилась,  — уничтожат отвратительный обычай заключать браки между братьями и сестрами, из-за которого над царями Египта и так уже насмехается весь мир.
        Клеопатра только воображает, будто идет своим путем и вершит то, чего желает. Клеопатра — не более чем римская подстилка, и если сама она этого не понимает, значит, ей недостает реалистического взгляда на вещи. Она, Арсиноя, будет действовать иначе.
        Арсиноя наложила новую стрелу на тетиву и натянула лук изо всех сил, так что даже рука задрожала. Евнух подошел сзади и положил руку поверх ее руки, словно помогал прицелиться. Он перехватил тетиву, и Арсиноя расслабилась, а потом напряглась снова, потому что ее обнимал красивый мужчина — пусть даже он и евнух. Ганимед прошептал:
        — Форма римского мальчишки-трубача будет лежать в сундуке у тебя в комнате. В полночь надень ее и будь готова уходить.
        У Арсинои снова задрожала рука.
        — Ты не будешь одна,  — добавил Ганимед.
        Арсиноя почувствовала, как он оттянул ее руку назад, сильно, до боли.
        — Отпускай!  — скомандовал он, и они оба в одно мгновение отпустили тетиву и поразили цель.

        Клеопатра наблюдала, как работают крохотные челюсти паука, перемалывая лапку какого-то мертвого насекомого. Она не могла разобрать, что это за насекомое, настолько измятым было то, что от него осталось. Клеопатра никогда еще не наблюдала за пауками с такого близкого расстояния и теперь обнаружила, что непрекращающееся, размеренное движение паучьих жвал гипнотизирует ее. Она радовалась тому, что у нее такое острое зрение. Паук восседал на своих длинных ногах, словно на насесте, и примостил свое круглое тельце так, чтобы удобно было трапезничать. «Он не знает нетерпения»,  — подумала Клеопатра, восхищаясь тем, как паук расправляется с добычей, не выказывая ни малейших признаков обескураженности или утомления.
        Цезарь сидел, вытянув и скрестив длинные ноги. Птолемей Старший устроился напротив римлянина, комкая в руках полу льняного одеяния. Клеопатра завершала треугольник, заняв позицию сбоку от обоих мужчин. Она продолжала наблюдать за пауком, примостившимся в уголке кресла ее брата и продолжавшим пожирать свою жертву; царь-юнец и понятия не имел о героических усилиях, предпринимающихся в каком-нибудь дюйме от его руки.
        Война — а теперь они и вправду находились в состоянии войны, хотя до сих пор еще было не вполне ясно, с кем и против кого,  — шла уже несколько недель. Цезарь терпеливо ожидал прибытия подкреплений. Он был уверен, что надежды его оправдаются, невзирая на сообщения, поступавшие из некоторых восточных царств, фактически подвластных Риму. Оттуда сообщали, что не смогут прислать много войск, поскольку парфяне продолжают нападать на Сирию. Наибольшие их надежды на помощь были связаны с Антипатором Иудейским.
        — У Помпея возникали большие сложности с еврейскими воинами,  — сказал Цезарь сегодня утром.  — Они сопротивлялись и доводили его до бешенства. Он отплатил им, вынудив их сражаться в минувшей войне на его стороне, против меня. Я уверен, что на сей раз они меня не подведут. В конце концов, им нужно загладить свою вину.
        — Неужто они принадлежат к тому же самому народу, что и евреи, обитающие в Александрии, с которыми мы много сотен лет мирно живем бок о бок?  — проговорила Клеопатра, сама удивившись своему игривому тону.  — Здесь почти треть населения — евреи. Возможно, мы умеем обнимать лучше римлян. И, думается мне, мы кое-чего достигли и без мудрости этого твоего Посидония.
        Цезарь не стал спорить с Клеопатрой. Он больше с ней не спорил. Клеопатре не удавалось втянуть его в беседу в греческом стиле. Цезарь обращался с ней словно с развитым не по годам обожаемым ребенком, и ее сарказм только забавлял его. «Это единственный способ уменьшить мою власть над ним»,  — подумала Клеопатра. Она знала: несмотря на то что Цезарь не выказывал в постели обычной для мужчин свирепости, он получал огромное удовольствие, каждую ночь приходя к ней и занимаясь любовью. И потом они, утомленные ласками, подолгу разговаривали, пока не засыпали, нагие: Клеопатра — на спине, Цезарь — свернувшись вокруг нее. Его дыхание касалось ее затылка, словно легкий ветерок.
        У них имелась возможность проводить вместе много времени. Ахилл придерживался прежней стратегии и лишь укреплял осаду дворцового квартала, нападая на солдат Цезаря, если те осмеливались выйти за баррикады. Он непременно прикажет атаковать дворец — это лишь вопрос времени. Цезарь знал, почему тот медлит. Во дворце в заложниках находится царь. Это — единственное, что удерживает Ахилла от штурма.
        Однако же в том обстоятельстве, что войска царя сражаются против Цезаря в то время, как Цезарь одновременно и относится к царю по-дружески, и держит его в плену, заключалось некоторое неудобство. Впрочем, Цезарь не допускал, чтобы молодой царь почувствовал себя заложником в полной мере. Римлянин подолгу гулял с юношей по дворцовым садам, интересовался его мнением по различным вопросам и твердил, что только вместе они смогут разрешить этот ужасный кризис. Когда Птолемей настолько расхрабрился, что спросил о взаимоотношениях Цезаря с его сестрой, Цезарь просто посмотрел на него и спросил в ответ: «Разве ты не мужчина?»
        Римский полководец объявил юнцу, что является покровителем и защитником всех детей покойного царя Птолемея Авлета — всех без исключения. И до тех пор, пока между наследниками не установятся гармоничные отношения — а также между всеми Птолемеями и их подданными,  — он, Цезарь, не сможет спокойно спать по ночам. Он глубоко сожалеет о том, что ему пришлось казнить Потиния, но евнух причинял вред им всем, твердя, будто Цезарь — вовсе не друг Египту, будто он, Цезарь, намеревается сделать Клеопатру единственной правительницей, будто он, Цезарь, собирается присоединить Египет к Римской империи и задушить здешних жителей непомерными налогами.
        — Это серьезный удар по миру между нами,  — спокойно произнес Цезарь.  — Я-то полагал, что ты держишь членов своего семейства под контролем.
        — Но я ведь не знал!  — вскричал царь.  — Она и меня одурачила!
        Птолемей казался глубоко уязвленным; губы его искривились, а пухлые щеки задрожали — в точности как у отца, когда тот бывал расстроен.
        — Несомненно, ты должен знать, что это никак не отразится на сложившихся между нами доверительных отношениях,  — продолжал Цезарь.
        Если бы Клеопатру спросили, она бы сказала, что Цезарь всерьез опечален этими вестями. Он держался очень убедительно. И тем не менее Клеопатра не верила, что он удивлен или огорчен.
        — Но это еще не все,  — добавил Цезарь.
        — Что же еще она могла сделать со мной?  — пробормотал юнец с жалким видом.
        — О, многое. Боюсь, твое неумение контролировать ситуацию привело к целому ряду плачевных событий.
        — Это все Потиний! Это его проклятие достало нас из могилы!  — застенал Птолемей.  — Лучше бы ты оставил его в живых!
        — Каковы же остальные новости, диктатор?  — спросила Клеопатра, оборвав представление, которое вознамерился закатить ее брат.
        — Она убила военачальника Ахилла и поставила во главе египетской армии какого-то евнуха по имени Ганимед.
        — Она не имела права этого делать!  — завопил царь.  — Она — не царь!
        Клеопатра подавила едва не вырвавшееся у нее замечание. Цезарь быстро отозвался:
        — Нет, она не царь. Но ей удалось собрать значительное количество глав влиятельных городских семейств, и те провозгласили ее царицей.
        Клеопатра застыла. Она всегда знала, что такой день настанет, но ей никогда и в голову не приходило, что это случится так скоро. Жители Александрии относились к ее брату беспомощному ребенку, марионетке, подвластной любому придворному, способному что-либо нашептать ему на ухо, а к ней самой — как к изменнице, осмелившейся на сговор с римлянами. Они презирали ее отца за заискивание перед Римом. Они попросту не понимали, что время прославленного царства Птолемеев миновало и что Рим — хищный зверь, который не то растерзает их, не то оставит невредимыми; но последнее возможно лишь в том случае, если они докажут свою пользу.
        Клеопатра и ее отец примирились с реальностью, в то время как ее братья, сестра и александрийская чернь предпочитали жить своими фантазиями. Они до сих пор воображают, что, если они соберут силы и выкажут открытое неповиновение Риму, римляне оставят их в покое. Во всех прочих частях света этот номер не прошел, и Клеопатра всегда знала, что Рим никогда, ни при каких обстоятельствах не откажется от своего интереса к Египту — самому крупному производителю зерновых, единственным вратам, ведущим к вожделенным странам Востока.
        Впрочем, Клеопатра не собиралась играть перед Римом роль просительницы; у нее имелся более остроумный план, чем участие в какой-то бесславной войне, которую она с неизбежностью проиграет. Ее сражение будет происходить на более высоком уровне.
        Но вот теперь и Арсиноя вступила в ряды погрязших в самообмане Птолемеев, исполненных решимости восстановить величие и славу былого. «Прекрасно!» — чуть не вырвалось у Клеопатры. Когда к римлянам прибудут подкрепления, они просто убьют ее.
        Птолемей умоляюще уставился на Цезаря.
        — Что же мне теперь делать?
        — Мой юный друг, ты должен восстановить контроль над ситуацией. Царица не имеет никакого влияния на свою сестру.  — Цезарь, извиняясь, взглянул на Клеопатру.  — А потому именно тебе следует отправиться на переговоры с ней и с этим Ганимедом.
        — А вдруг она выступит против меня?
        — Ты думаешь, она на это способна?
        Царь выдохнул и покачал головой:
        — Нет. Она обманула меня, но я не верю, чтобы она обратила оружие против меня. Просто она попала под влияние Ганимеда, только и всего. Или, быть может, она хочет собрать силы и вырвать меня отсюда.
        Цезарь смерил юнца тяжелым взглядом.
        — Так вот что вы с ней задумали?
        — Нет-нет, я ведь уже сказал! Я понятия не имел об этой затее!
        — Но ты когда-либо говорил ей, что тебе хотелось бы, чтобы кто-нибудь восстал против Цезаря и освободил тебя из осажденного дворца? Может, ты непреднамеренно поощрял ее? Может, ты намекал несчастной девушке, что это ее обязанность — освободить тебя от меня? Я слыхал, ты назвал ее «самым доверенным своим советником». Если окажется, что в то самое время, когда мы с тобой говорили о мире, ты втайне злоумышлял против меня вместе со своей сестрой, я буду очень недоволен.
        Птолемей указал Цезарю на Клеопатру:
        — Это все она, ведь верно? Мы с тобой пребывали в полном согласии, пока Клеопатра не пробралась обратно во дворец. Это она настроила тебя против меня. Возможно, она и Арсиною на это подбила.
        — Я не имею ни малейшего влияния на мою сестру.
        Голос Клеопатры был холоден, словно лед. Почему этот идиот не в состоянии понять, что его предали?
        — Ты бы поостерегся!  — сказал Птолемей Цезарю.  — Она собирается убить тебя во сне!
        — Ты не в себе, царь Птолемей,  — ровным тоном произнес Цезарь.  — Тебя обманула одна сестра, а подозреваешь ты другую. Разве это Клеопатра стоит сейчас во главе угрожающей нам армии? Нет, она сидит здесь и вместе с нами трудится ради общих целей. Ты же сводишь на нет все мои усилия, которые я затратил, восстанавливая мир между тобою и царицей. Тебе и вправду следует взять себя в руки.
        Клеопатра чуть было не спросила брата: неужто он не понимает, что у Арсинои имеются собственные цели и устремления? Но она чувствовала: все, что она сейчас скажет, пойдет вразрез с целями и устремлениями Цезаря. Она не была посвящена в них — точнее, больше не верила, что Цезарь делится с нею всеми своими замыслами,  — и потому решила сидеть тихо. Пускай Цезарь претворяет в жизнь свой план, каким бы он ни был.
        Хиртий все это время невозмутимо стоял рядом со своим командующим. Вот и Клеопатра будет подражать его неумолимости, позволив Цезарю действовать по собственному плану. Клеопатре трудно было бездействовать, но она интуитивно чувствовала, что такое поведение сейчас будет самым мудрым. Она вовсе не хотела помешать замыслам Цезаря. Ей попросту придется довериться ему — ведь у нее нет другого выбора.
        — Государь,  — заговорил Цезарь, впервые обратившись к юнцу столь официально.  — Тебе следует отправиться к твоей армии и твоей сестре. Ты обязан восстановить контроль над событиями, принявшими столь неприятный оборот. Я не желаю зла юной царевне. Я знаю, что она сильна и своевольна. Если она откажется от своих безумных замыслов, ей не причинят никакого вреда. Ее отправят на Кипр вместе с ее младшим братом, чтобы они спокойно правили там. Ты должен сообщить ей об этом. Милосердие Цезаря известно повсюду. Она может положиться на мое слово.
        — А вдруг она откажется меня слушать?
        Теперь мальчишка разнервничался. Он стоял, застыв, перед римским диктатором. В лице у него не осталось ни кровинки, а живот при каждом вдохе судорожно подергивался. Клеопатра даже подумала, что Птолемея сейчас стошнит прямо Цезарю на ноги.
        Цезарь встал и обнял молодого царя за плечи.
        — Возьми себя в руки,  — сказал он.  — Я, то есть Рим, а также твоя страна и царица Клеопатра — все мы зависим от твоей силы и твоего умения вести переговоры.
        — Ты хочешь сказать, что я должен покинуть дворец и пойти к ней.
        — Именно так. Меня убьют, так что я не могу сделать это сам. И Клеопатра — тоже. Кто же тогда остается, государь? Нет, это — задача для царя.
        Сочетание лести и перекладывания ответственности не ускользнуло от внимания Клеопатры, но она видела, что ее брат не заметил уловки Цезаря. «Если он вздумает играть в подобные игры со мной,  — подумала Клеопатра,  — ему придется придумать что-нибудь другое, не настолько явно бросающееся в глаза». Возможно, чем серьезнее противник, тем более сложную технику манипулирования применяет к нему Цезарь. Клеопатра на это надеялась. Во всяком случае, ему не пришлось больше расточать свои умения на Птолемея. Когда Цезарь приказал Хиртию подготовить для царя проход к александрийской армии, тот тихо заплакал.
        — Ты можешь относиться ко мне как к отцу,  — сказал Цезарь.  — Я знаю, что ваш почтенный царь, Птолемей Авлет, умер, когда ты был совсем еще юным. Ты не имел возможности воспользоваться его мудрыми советами, но помни, что теперь у тебя есть я.
        И с этими словами Цезарь, еще раз велев юному царю не впадать в уныние, вынудил его попрощаться с присутствующими. Птолемей взглянул на Клеопатру.
        — Да пребудут с тобой боги,  — произнесла она, подумав, что ему наверняка понадобится помощь богов, когда он наконец-то поймет, что на самом деле представляет собой его ненаглядная Арсиноя.
        — Хорошо сказано,  — сказал Цезарь, в последний раз похлопав юнца по спине.  — Теперь ты видишь, что между вами может царить мир?
        Когда Птолемей удалился, Цезарь снова вернулся в свое кресло. Клеопатра ждала, что он объяснит ей свой истинный замысел, но он ничего не сказал. Римлянин смотрел на нее, словно на какую-то новую знакомую, с которой он собрался держаться вежливо, но отстраненно.
        В конце концов Клеопатра рискнула заговорить:
        — Прекрасно исполненное представление, диктатор.
        — Неужто ты не способна отличить театр от дипломатии, моя дорогая?  — спросил Цезарь.  — Хотя, полагаю, ты права: это так похоже на спектакль! Но качество представления значения не имеет — финал всегда одинаков.
        — Ты не знаешь женщин моей семьи, если думаешь, что Арсиноя пойдет на переговоры с нашим братом.
        — У меня богатый опыт общения с женщинами всех народностей, дорогая. Уж поверь: я знаю, как они думают.
        — Я вовсе не хочу над тобой насмехаться, диктатор, но моя сестра никогда ради нашего брата не откажется ни от власти, ни от своего нового титула, ни от своих желаний.
        Цезарь вздохнул.
        — Клеопатра, не будь такой нудной. Когда я пожелаю, чтобы ты знала мой замысел, я тебя просвещу. А до тех пор, пожалуйста, будь лапочкой, иди присядь ко мне на колени.
        — Я тебе не кошка!  — возмутилась Клеопатра.
        Ей вовсе не хотелось сделаться еще одной особой, исполняющей любые распоряжения Цезаря. Она знала от Аммония, осведомителя царей Египта в Риме, что диктатор соблазнил жен множества сенаторов — Габиния, Красса, Сульпиция, Брута, Помпея, и что она, Клеопатра,  — не первая царица, ублажающая Цезаря в постели. Он спал с царицей Мавритании, не говоря уж о царе Вифинии — в общем, как докладывал Аммоний, со всеми, кроме своей унылой, бесплодной жены-римлянки.
        — Что тебя беспокоит?
        Цезарь задал этот вопрос таким тоном, словно интересовался, какая в это время года погода в Испании.
        Клеопатра почувствовала, как в душе ее нарастает гнев. Наедине с нею Цезарь держался так, словно они были партнерами, равными, царицей и диктатором, совместно действующими ради общей цели. Постепенно Клеопатра уверилась в своей власти над ним; теперь же она усомнилась в этом. А вдруг ему совершенно безразлично, что она носит их ребенка? Вдруг он просто посмеется над этим, как еще над одной глупостью военного времени, и вернется в Рим, выбросив их сына из головы? По дворцу бегало несколько десятков незаконнорожденных царских детей, которых Птолемей Авлет не счел нужным признать. Но, с другой стороны, у Авлета имелось пять законных наследников.
        Клеопатре необходимо как следует подумать, прежде чем раскрывать свои новости. Ей следует ждать до тех пор, пока она не убедится, что Цезарь разделяет ее представления о будущем всего мира. А до тех пор она позволит ему заниматься с нею любовью, но сердце свое будет держать свободным. Ибо именно через сердце женщины и попадают в ловушку.
        — Я беспокоюсь за своего брата. В эту игру могут играть двое.
        Цезарь позволил себе улыбнуться — едва заметно.
        — Тогда разреши моим старым, уставшим от оружия рукам успокоить твои молодые тревоги.
        Клеопатра подошла к нему. Цезарь усадил ее на колени, как мог бы усадить собственную дочь. Клеопатра положила голову ему на грудь и внимательно прислушалась к биению его сердца. И успокоилась, позволив себе расслабиться под этот размеренный ритм.

        Цезарь стоял на топком, илистом берегу Нила, в красновато-лиловой грязи. Он запретил Клеопатре сопровождать его в этом чудовищном испытании. И не потому, что считал, будто она окажется не в состоянии выдержать это. Цезарь не хотел, чтобы Клеопатра оказалась связана в людской памяти со смертью юнца-царя. В конце концов, именно ей предстоит остаться на троне и править ими.
        «Когда же до них дойдет?» — спросил себя Цезарь. Сколько еще раз ему придется смотреть в лицо мертвецам, прежде чем все закончится? И сколько из этих мертвых лиц будут ему знакомы? Он никогда не сдастся, как бы сильно ему иногда ни хотелось спрятать меч в ножны и уснуть надолго — так, чтобы сон его не прерывал ни клич, призывающий к битве, ни появление гонца, вваливающегося посреди ночи со сведениями о врагах, ни ползучая дизентерия, ставшая неотъемлемой частью всякой военной кампании.
        Цезарь устал от этого всего. Нет, не физически. Физически он оставался все тем же. В юности он не был могуч и энергичен, а потому и впоследствии не слишком горевал об утраченной силе молодости. Цезарь обнаружил свои истинные физические резервы в среднем возрасте, и они, целые и невредимые, оставались с ним и сейчас, когда он разменял шестой десяток. Не далее как на днях он прыгнул за борт корабля, спасаясь от меча, направленного ему в живот, и проплыл две сотни ярдов до другого своего корабля — и все это в доспехе. Мало того: он метнулся в воду, по небрежности позабыв, что за пазухой у него до сих пор лежат последние депеши из Рима.
        Пора бы ему уже научиться не действовать под влиянием мгновенного импульса, а взывать к Венере Родительнице, до сих пор защищавшей его от серьезных ран. Она остановила бы этого египтянина с мечом, потому что еще не готова принять Цезаря к себе. Он это знал. Он всегда это знал и потому никогда не боялся ни ран, ни смерти. Это было его тайной, которой он ни с кем не намеревался делиться. Всякий раз, когда на него обрушивалась внезапная слабость, Цезарь видел ее лицо, и богиня обращалась к нему, она указывала, что следует сделать.
        В последний раз это произошло при Фарсале, в брошенном шатре Помпея. Цезарь почувствовал приближение этой чарующей силы и велел своим людям на несколько минут оставить его одного в шатре своего противника. Солдаты повиновались, не задавая вопросов; они никогда не задавали ему вопросов. Цезарь зашел в шатер, стараясь добраться до складного стула Помпея, прежде чем потеряет сознание. И как только он очутился во тьме, Венера уже находилась там. Глаза ее были синими и прозрачными, словно воды чистого озера. Она велела ему отправляться в погоню за Помпеем, в Египет.
        Цезарь был уверен в том, что Венера сообщит ему, когда настанет его время. Она будет рядом в тот миг, когда боги подземного мира потребуют, чтобы он явился к ним. А до тех пор у Цезаря нет никаких причин волноваться.
        Потому-то он и устроил себе выволочку за то, что сиганул за борт, словно перепуганный мальчишка, новичок в сражении, когда он, Цезарь, мог бы просто прошептать имя богини. И в результате ему пришлось проплыть немалый путь до другого корабля, загребая одной лишь рукой, потому что в другой он держал письма, подняв их повыше над водой. Хуже того: он оставил свой пурпурный плащ врагам. Цезарю неприятно было думать, что теперь часть его одежды находится в руках какого-то заносчивого египтянина. Очень неприятно.
        Плавание не было приятным, но оно не утомило его. Однако его люди подняли гвалт, когда сообразили, что он сделал, и принялись твердить, что Цезарь подобен богам, ибо, как и бессмертные боги, диктатор не стареет. Нет, он старел — но в одном его люди были правы: тело Цезаря на самом деле не становилось слабее.
        Вот разум — дело другое. Он устал от однообразия человеческого опыта. Цезарь заметил: когда он ест, то устает от еды, устает ее пережевывать, устает от самой этой монотонности. Еда — это просто еда. Опыт, неизменно повторяющийся каждый день, во время каждой трапезы. Почему разумные люди придают такое значение поглощению хорошо приготовленной пищи, словно она первая или последняя в их жизни? На самом деле они пировали не раз — и не раз проделают это впредь. Цезарь утомлен монотонностью и размеренностью необходимых человеческих функций — еды, сна, переваривания и удаления отходов, купания и вражды,  — и более всего однообразием человеческой натуры. Жадность, ложь, мелочные страхи, похоть… В особенности же он устал от прозрачности тех качеств, которые встречаются почти в каждом человеке.
        Интересно, все люди так же устают от жизни, или это его личное свойство? Надо будет обсудить это с Цицероном, если ему удастся когда-нибудь снова привлечь старого дурня на свою сторону. Это, как осознал Цезарь, еще одна из тех самых вещей, от которых он устал,  — склонять Цицерона на свою сторону. О, он ведь проделывал все это прежде, не так ли? Что может ожидать его теперь? Будут ли предстоящие десятилетия такими же скучными, как и последнее?
        Сколько народов ему нужно покорить, прежде чем они поймут?
        Как ему распространить весть о своих желаниях среди всех жителей земли, избавившись при этом от нынешней его однообразной задачи — захвата и уничтожения? Быть может, стоит нанять какого-нибудь сказителя, вроде легендарного слепца Гомера, чтобы тот сочинял истории о его завоеваниях? А потом разослать легион поэтов по всему свету — и пусть повествуют о победах великого Цезаря над его врагами, об ужасной судьбе тех, кто вздумал бросить ему вызов. Он учредит для странствующих сказителей специальную стипендию, чтобы занести все эти истории в те края, которые он желает завоевать, навести ужас на местных жителей, и они примутся молить своих правителей сложить оружие и пойти на переговоры. Это определенно обойдется куда дешевле, чем отправлять туда легионы солдат.
        «Что за прекрасная идея!» — подумал Цезарь и поздравил себя с удачной выдумкой. Нужно будет сегодня же вечером поделиться ею с Клеопатрой. Она хорошо разбирается в поэзии, и еще лучше — в создании благоприятного общественного мнения.
        Вот от Клеопатры он не уставал, ни от ее гибкого, податливого тела, ни от менее гибкого, но все же бесконечно интересного разума. Ему будет нелегко оставить ее. Цезарь уже не один десяток лет не испытывал такого чувства, как сожаление. Может, увезти ее прочь от египетских берегов? Цезарь не знал, как ему поступить, и уже одно это доставляло ему удовольствие. Его будущие эмоции, связанные с юной царицей, не предрешены заранее. Как это отрадно! Клеопатра оказалась последней неожиданностью, оставшейся у него. Тем, что он мог предвкушать с нетерпением. Единственным приключением, которое ему еще предстояло, за исключением Клеопатры, была смерть. Возможно, это будет интересно. Возможно, смерть — скорее награда, чем проклятие. Но для того, чтобы узнать это, придется умереть.
        Его солдаты хотели домой, но Цезарь понимал, что для них, как и для него самого, дом — это некое воображаемое место. Они так долго пробыли вдали от родины, прошли через такое множество военных кампаний, что байки у костра под открытым небом, где-нибудь в чужедальних краях стали для них более сходны с понятием дома, нежели сам Рим.
        Что такое ныне Рим, как не идея, за которую они сражаются? Идея Цезаря, идея Помпея, идея Цицерона, идея Сената. Все — разные, но в конечном итоге все они суть одна идея. Место, где власть может быть преобразована в деньги, и наоборот. И какая разница, кто стоит у власти, если желудки набиты и кошельки наполнены?
        Цезарь глубоко вздохнул и расслабил плечи, перенося вес доспеха на другие мышцы. Он опустил глаза вниз, на илистую воду. Царь-юнец выглядел в точности так же, как и любой другой утопленник. Ни знатное происхождение, ни титул не смогли защитить его от насквозь промокшей судьбы. Смерть — великий уравнитель. Птолемей и без того был жирным, а от воды его тело раздулось еще сильнее, и выпученные глаза приобрели карикатурный вид. Не подобает царственной особе, чтобы ее вот так вот выволакивали из реки. Царя загребли сетью, словно дневной улов, и его доспех сверкал под косыми лучами заходящего солнца.
        Царь сгинул вместе с теми своими сторонниками, которые попытались бежать на речном судне, слишком маленьком для такого количества народа. Цезарь не знал, в какие края они направлялись. Интересно, куда, по их мнению, они могли сбежать от него? От Рима?
        Цезарь мог бы оставить тела лежать на илистом дне реки, но ему надоели слухи, ходящие среди суеверных александрийцев и гласящие, что всякий, кто утонул в реке, непременно восстанет вновь. Не надо ему такого. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь возжелал и вправду претворить это в жизнь сразу же после того, как Цезарь покинет Египет. Диктатор хотел свести к минимуму трудности, которые неизбежно будут поджидать Клеопатру после его отъезда.
        Ему и в голову не приходило, что Клеопатра поведет себя в точности как его милая Корнелия, когда та начинает подозревать, что забеременела. Тайные улыбки, полная покорность, нежные, неосознаваемые прикосновения к животу — когда ей кажется, что за нею никто не наблюдает. Возникшее обыкновение прятаться в его объятиях, словно в поисках защиты. Потупленный взор. Для покорной Корнелии это привычное поведение, но Цезарю никогда бы и в голову не пришло, что он увидит Клеопатру такой. Каждый день, когда он возвращался во дворец, она ждала его в спальне. Вчера она буквально упала к его ногам и прижалась лицом к его бедрам, так, что было не понять: то ли она сейчас начнет ласкать его, то ли взмолится о чем-то.
        — Боги сохранили тебя!  — воскликнула Клеопатра, а затем подняла голову и взглянула на него; в уголках ее изумрудных глаз блестели слезы.
        Так не похоже на нее! Грозный интеллект, которым привыкла пользоваться Клеопатра, дабы добиться равенства с ним, ныне оставлен, и его место заняла притягательная, обволакивающая мягкость женственности. Цезарь не сомневался, что более едкие стороны ее натуры снова проявят себя, как только Клеопатра утвердится в статусе царицы и не будет более нуждаться в Цезаре для укрепления власти. Но все равно приятно; столь радикальные перемены позволяли ему наслаждаться Клеопатрой без лишних сложностей и постоянных усилий.
        Цезарь встал над телом Птолемея.
        — Снимите доспех и выставьте его на рыночной площади,  — велел он Хиртию.
        Тот отдал приказ солдатам.
        — А что делать с телом царя?
        — Похоронить благопристойно, но не устраивая спектакля. Я ясно выразился?
        — Как всегда, Цезарь.
        Цезарь в последний раз взглянул в глаза мертвецу и отвернулся. Наследник. И что же ему с ним делать? Он породит не меньше проблем, чем разрешит, принесет печали не меньше, чем радости. В этом Цезарь не сомневался. Такова жизнь. Но это будет интересно. Возможно, в жизни все-таки еще сохранились какие-то сюрпризы.

        Клеопатра наблюдала за войной с собственного балкона, словно зритель — за каким-нибудь театральным представлением. У нее возникло ощущение, будто она уже читала текст этой пьесы, ибо Цезарь той ночью раскрыл ей свои планы, а на следующий день разыграл их в жизни во всех подробностях.
        За это время Клеопатра поняла, что Цезарь прав: Фортуна на его стороне. Казалось, что и вправду, если Цезарь чего-то пожелает, это непременно произойдет. Словно это он указывает богам, а не наоборот. Клеопатра подумала, что, быть может, Александр обладал тем же самым даром — до самой своей смерти, когда боги решили восстановить свою власть над этим смертным. В какой-то момент они взыщут ту же самую плату и с Цезаря, но до тех пор он совершенно явно отмечен их благоволением.
        Выведать сокровенные тайны Александра — как он приобрел влияние и на мир богов, и на мир смертных — не было возможности, но Юлий Цезарь находился здесь, в собственной постели Клеопатры, где она могла наблюдать за ним. Она постарается понять, как он получил власть даже над богами.
        Ганимед почти полностью окружил дворец, и с суши, и с моря. У него было больше кораблей, чем у Цезаря, и, что еще сильнее усугубило тяготы осады, он накачал соленую воду в колодцы, которыми пользовались римляне. Но Цезаря это не привело в уныние; правда, Клеопатре показалось, что он несколько обескуражен и встревожен. Диктатор был уверен в том, что иудейские войска не бросят его — они не могут позволить себе снова разочаровать его,  — и потому сказал Клеопатре, что им надо извлечь пользу из образовавшейся паузы.
        Клеопатра же знала, что римской армии остались считанные дни до смерти от жажды, о чем она и сказала Цезарю.
        — Неважно,  — ответил Цезарь.  — Если люди хотят работать, выход найдется всегда. Все равно они скучают. Им осточертело сидеть в осаде, а не осаждать других. Их это стесняет. Так что они только придут в восторг, когда я поставлю перед ними новую задачу.
        Клеопатра не знала, что у него на уме,  — до тех пор, пока он не подвел ее к окну. Потом она наблюдала, как люди Цезаря днем и ночью копают глубокие туннели, чтобы добраться до источников с питьевой водой, расположенных у берега. Когда Клеопатра поздравила его с обнаруженными источниками, Цезарь отозвался:
        — Римская изобретательность.  — И добавил: — Этот народ не прочь поработать.
        Легкая насмешка в адрес греков, которые, как считалось, обленились за века, минувшие с великих времен Перикла.
        В конце концов римский Сенат прислал Цезарю небольшую флотилию из Малой Азии. Они столько тянули с морским подкреплением, что Клеопатра начала сомневаться, действительно ли они желают Цезарю победы в Египте, или у них имелся какой-то собственный тайный план. Клеопатра спросила об этом у Цезаря, и он ответил, что, несомненно, его враги в Риме желают, чтобы он сгинул без следа.
        — Но желания моих врагов не имеют никакого значения для судьбы Цезаря,  — добавил он.
        Он обещал Клеопатре, что завтрашний день будет полон событиями. Действительно, новый день не разочаровал ее. Последовала длительная ночная беседа с флотоводцем, приплывшим с Родоса,  — Цезарь позволил Клеопатре присутствовать на этой встрече, и она слушала, как они разрабатывают свои планы. Они собрались подплыть прямиком к египетским кораблям, втянуть их в сражение и быстро поджечь.
        — А после того, как мы разгромим флот мятежников, мы захватим остров Фарос,  — добавил Цезарь.
        — Как, в тот же самый день?  — удивилась Клеопатра.
        — А к чему терять время впустую?
        На следующий день все произошло в точности так, как сказал Цезарь, и Клеопатра еще тверже уверилась в его особых взаимоотношениях с богами. Цезарь спалил большую часть египетского флота, включая и торговое судно, везшее множество книг для Великой библиотеки. «Ошибка»,  — сказал Клеопатре Цезарь вместо извинения. И Клеопатра не винила его, ибо он любил литературу не меньше ее самой и никогда не совершил бы такого варварства преднамеренно.
        Клеопатру захлестнул вал эмоций, когда она смотрела, как римляне настигают и поджигают корабль за кораблем; языки пламени взмывали в синее средиземноморское небо, словно состязаясь с огнем, горящим на вершине маяка. Это были ее корабли, ее люди, ее военный флот. Лишь стечение обстоятельств сделало их ее врагами. Стоит их вразумить — и они поклянутся ей в верности. Для них нет разницы, кому из династии Птолемеев служить.
        Это были те же самые люди, которые противостояли ее наемной армии под Пелузием, пока Цезарь не разгромил Помпея и тот не бежал в Египет в поисках спасения. Сегодня они ее враги, завтра станут ее защитниками. Положение было ненадежное, и Клеопатра не знала, стоит ли ей после завершения войны вводить в город собственную армию — для пущей безопасности, или этим она лишь навлечет на себя лишнюю враждебность.
        Недавно она получила письмо от Гефестиона; тот писал, что многие из ее наемников дезертировали, поскольку получили более выгодные предложения от римских военачальников, зазывавших их в Сирию, на войну с парфянами. Оставшихся он может кормить и выдавать им плату еще месяц, но не больше. Каковы будут ее распоряжения?
        У Клеопатры не нашлось никаких распоряжений. Ей не нравилось бездействие — это было против ее природы,  — и все же сейчас неразумно предпринимать что-либо независимо от Цезаря. Неужели теперь так будет до конца ее жизни? Неужели она станет очередной бесполезной представительницей Птолемеев, удерживающей свой трон лишь благодаря пресмыкательству перед Римом?
        Клеопатра вдруг поняла, что ее ребенок — единственная возможность избежать судьбы своих предков. Это — то самое решение, о котором она молилась много лет назад у ног Артемиды Эфесской, когда Клеопатра — четырнадцатилетняя девчонка, обожавшая всяких маленьких животных,  — собственноручно перерезала горло ягненку и смотрела, как его кровь красной рекой течет в священную чашу. Она поклялась перед богиней, что не станет походить на своих выродившихся предков. И теперь Артемида, богиня охоты, богиня-девственница, та самая, что некогда покарала мужчину слепотой лишь за то, что он случайно увидел ее нагой, не только не позавидовала Клеопатре за удовольствие, полученное от занятий любовью, но и вознаградила ее беременностью. «Боги добры с теми, кто служит им». Клеопатра услышала в сознании голос отца, и ее пробрал озноб. Вот знак того, что дух отца по-прежнему с нею.
        Она ничего не сказала Цезарю о своих подозрениях, ныне переросших в твердую уверенность, ибо минуло уже два месяца, а она не уронила ни капельки крови. Однажды ночью, в возбуждении, которое охватило их после уничтожения египетского флота и возвращения острова Фарос, они с Цезарем занялись любовью с таким пылом, как никогда прежде, стремительно и яростно,  — хотя это происходило в тот самый день, когда Цезарь проплыл немалое расстояние в доспехе. И все же римлянин казался моложе и энергичнее, чем когда бы то ни было.
        Клеопатра надеялась, что столь бурная страсть не повредит ребенку. Ей не у кого было спросить об этом — так, чтобы не вызвать подозрений. Стоит ей хоть словом обмолвиться на эту тему, и по осажденному дворцу тут же разнесется вереница слухов, как будто подробностей ее романа недостаточно, чтобы машина сплетен работала безостановочно, днем и ночью.
        Клеопатра знала, что большинство александрийцев не понимают причин, заставивших царицу завязать этот роман. Но твердо верила: вскорости настанет такой день, когда она выйдет к людям и объяснит им, что сделала их царица на благо подданных и ради их будущего.
        После соития Цезарь улегся на спину, закрыв глаза и приходя в себя после последнего дела этого долгого, напряженного дня. Клеопатра уютно устроилась у него под боком, положив руку ему на грудь, так что растущие у него под мышкой волосы щекотали ей подбородок. Еще одна любопытная деталь, касающаяся Цезаря: от него никогда не исходило неприятных запахов. Он пользовался маслом, но очень слабо ароматизированным; оно не смогло бы заглушить свойственного мужчинам резкого духа. Хотя Цезарь только что изрядно вспотел, занимаясь любовью, а у Клеопатры был нюх, словно у пантеры, она все равно ощущала лишь едва заметное благоухание мирры. Может, это — еще один признак благоволения богов?
        — Через несколько дней я покину тебя,  — сообщил Цезарь, не открывая глаз.
        Клеопатра испуганно приподнялась. Она едва удержалась, чтобы не сжать объятия крепче.
        — О?
        Интересно, удалось ли ей правдоподобно изобразить любопытство, или в ее тоне все-таки проскользнуло потрясение и отчаяние?
        — Я получил сообщение о том, что с востока к нам вместе с еврейским войском движется Митридат Пергамский. Говорят, Антипатора сопровождает сам верховный жрец Иудеи. Я должен встретить их.
        — Понятно,  — сказала Клеопатра.  — И когда же ты вернешься?
        Цезарь открыл глаза и посмотрел на нее.
        — Дорогая,  — проговорил он, а потом издал сдавленный смешок.
        — Возможно, я начинаю причинять слишком много хлопот,  — сказала Клеопатра.  — Возможно, проще будет оставить меня саму разбираться с армией моей сестры.
        Клеопатре противно было слышать в своем обычно уверенном голосе нотки страха. «Я говорю, словно какая-то жалкая куртизанка»,  — подумала она. Неужто это беременность так воздействует на женщин? Если да, то она никогда больше не забеременеет.
        — Я оставлю здесь небольшой гарнизон для твоей защиты. Я вернусь через несколько дней, если все пойдет хорошо.
        — Что ты задумал?
        — Тебе придется довериться мне, дорогая,  — сказал Цезарь, поцеловав ее в лоб.
        — Если Арсиноя убьет меня, ты объявишь войну оконченной и поддержишь ее притязания на трон?  — спросила Клеопатра, чувствуя, как желчь подкатывает к горлу.
        Цезарь не ответил, но, хотя он не произнес ни слова и не сделал ни единого жеста, вокруг него распространилась отчетливая аура раздражения.
        — Разумеется, это будет куда легче, чем продолжать войну,  — проговорила Клеопатра.
        Может, сказать ему о сыне сейчас?
        — Клеопатра, в последнее время ты все драматизируешь. Что с тобой стряслось? Кажется, ты подтверждаешь утверждение Аристотеля о том, что женщины неразумны и неспособны мыслить.
        — На самом деле это мужчины делаются неразумными в присутствии женщин, из чего делают ложный вывод о неразумии женщин!  — быстро парировала Клеопатра.
        Она не говорила с Цезарем подобным образом уже несколько месяцев, и он, похоже, стал относиться к ней небрежно. Он что, вознамерился обращаться с царицей Египта как с обычной любовницей?
        — И все же ты не в себе. В чем дело?
        — Думаю, в моем состоянии. Говорят, в это время чувство юмора у женщин пропадает, а эмоциональность возрастает.
        — Ты заболела, дитя?  — спросил Цезарь, и Клеопатре захотелось знать, потрудится ли он хотя бы изобразить беспокойство.  — Мне стоит волноваться?
        — Нет, если только кто-то не считает, что носить ребенка Юлия Цезаря — это повод для тревоги.
        — Я так не считаю,  — ровным тоном отозвался Цезарь.
        Лицо его осталось все таким же спокойным. Клеопатра подождала, но он ничего не добавил.
        — Неужто тебе больше нечего мне сказать? Ты даже не удивлен? Неужто мы ничего для тебя не значим?
        — Я уже некоторое время знаю об этом, Клеопатра. Ты не можешь ничего скрыть от меня.
        — Почему? Ты что, всеведущ, как боги?
        Клеопатре захотелось восстановить Цезаря против себя. Если он не выкажет хоть какие-то чувства, она спятит.
        — Я живу на свете в два с половиной раза дольше тебя, девочка моя. Нет ничего такого, чего бы я не заметил. Я читаю твои мысли. А если и не читаю, так вижу их отражение на лице. Неважно. Тебе совершенно не обязательно удивлять меня, чтобы порадовать.
        — А ты… рад?
        Клеопатра затаила дыхание, стараясь не смотреть на Цезаря с нетерпением. Не удержавшись, она все-таки бросила на него взгляд — как можно более холодный, но ее замутило. Клеопатра отчаянно надеялась, что это не повредит их ребенку.
        — Какой же мужчина не обрадовался бы этому?  — спросил Цезарь.
        Он приподнялся, перевернулся на бок и протянул свою длинную руку, ожидая, что Клеопатра припадет к его груди. Когда Цезарь обнял ее, Клеопатра почувствовала, что тот дрожит.
        — Ты грустен.
        — Я думаю о Юлии,  — сказал Цезарь. Он отвел взгляд, но Клеопатра видела, что в глазах у него стоят слезы.  — Если бы она и ее сын — мой внук — были живы, Помпей не докатился бы до столь унизительного конца.
        — Тогда позволь нашему сыну стать объединяющей силой,  — промолвила Клеопатра, надеясь, что ее голос не звучит умоляюще.
        Цезарь ничего не сказал, лишь крепче прижал ее к груди.
        — Подумай о том, что это значит, любовь моя,  — сказала Клеопатра.  — Подумай о том, чем он может стать для мира.
        — Я уже думал обо всем об этом,  — отозвался Цезарь, не выказывая ни малейших признаков того, что разделяет ее восторг и ее надежды.  — Но все будет не так легко, как ты думаешь. Ты не представляешь, какие препятствия будут поджидать тебя в моей стране. Римляне не сочтут это благом.
        — Настроения можно изменить.
        — Настроения, но не законы.
        — Законы пишутся смертными. Ты принял достаточно интересных законов, чтобы знать это,  — сказала Клеопатра.
        — Мне нужно поспать,  — прошептал Цезарь ей на ухо.
        — Может, мне велеть какому-нибудь художнику нарисовать тебя, чтобы я могла когда-нибудь показать этот портрет нашему сыну?  — спросила Клеопатра, подпустив в свой голос нотки кокетства.
        — Ты должна научиться искоренять сомнения, Клеопатра, иначе из тебя не получится хорошая мать для нашего мальчика.
        — Могу я хоть теперь узнать твои планы?
        — Теперь еще важнее, чем прежде, чтобы ты их не знала. Но запомни слова Цезаря: через неделю мы избавимся по крайней мере от некоторых из наших самых неотложных проблем.
        И Цезарь погрузился в сон, а Клеопатра осталась лежать. Она чувствовала себя уязвимой. Она по-прежнему не знала, что он намерен предпринять, и молилась, чтобы ей не оставаться навечно наивной девчонкой, которая верит в нежные слова прожженного дипломата и соблазнителя.
        Той ночью Клеопатра не спала, как и следующей, и следующей за ней. Она лежала без сна, поглаживая живот и молясь богине.
        После того как Цезарь уехал, Клеопатра подняла жреца — прямо посреди ночи — и заставила его провести малое жертвоприношение. Встревоженный ее настойчивостью, пошатывающийся со сна жрец велел служителям зажечь факелы в храме и принес в жертву козленка. Внутренности козленка явили знаки хорошего здоровья, как заверил Клеопатру жрец, так что богиня, несомненно, благосклонна к замыслам ее величества.
        Клеопатра попыталась найти утешение в результатах гадания, но никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой. Ее сторонники, и Хармиона в их числе, оказались в ловушке, за вражескими позициями. Царица целиком и полностью зависела от доброй воли Цезаря, а у нее не имелось никаких твердых оснований считать, что она может положиться на него — не считая его загадочного обещания и доброжелательного, но безжалостного нрава. Римские легионеры с равным успехом могли как убить ее прямо в постели, так и защитить, если солдаты ее сестры все-таки прорвутся во дворец. Что, собственно, помешает римлянам ее прикончить? Некоторые могут решить, что лишь окажут услугу Риму, убив иностранку, сделавшуюся любовницей Цезаря, особенно если станет известно, что она носит его ребенка. Если Цезарь уже догадался об этом, то могли сообразить и другие.
        Клеопатра провела остаток ночи, положив руки на живот; она разговаривала с мальчиком, называла его юным Цезарем, рассказывала ему о своих планах касательно его будущего, говорила о его матери и отце, о его предках. Она рассказывала ему истории об Александре, от самого детства и до тех пор, когда великий завоеватель подчинил множество государств и народов. Она принесла из библиотеки свиток с историей о том, как Александр охотился на льва, и прочитала своему нерожденному ребенку.
        — Отец Александра тоже был великим воителем, но никогда не забывай, что Александр превзошел его. Возможно, это сможешь и ты, хотя, должно быть, твоему крохотному «я» еще трудно это постичь. А мать Александра внушала страх мужчинам, как, по всей видимости, это делает и твоя мать с ее собственными братьями и их советниками. И я намерена устрашать их с еще большей свирепостью, когда ты станешь взрослым мужчиной и будешь править вместе со мной.
        При мысли о внушении страха мужчинам Клеопатра улыбнулась. Римские солдаты считают, что они владеют всем, включая право наводить ужас на окружающих.
        — Возможно, им придется поделиться своим господством с нами,  — сказала она, надеясь, что у ее сына уже есть чувство юмора и что в этом он удался в отца.  — Не забывай, хулители Александра говорили о нем те же жуткие слова, что и о твоем отце: что он рвется к власти, словно безумец, и что он повелевает Фортуной. Так утверждали завистливые греки, спартанцы и афиняне, которым пришлось отказаться от своей власти из-за человека, который оказался более великим, чем все они. Те, кто клонится к закату, всегда порицают тех, кто поднимается в зенит.
        Клеопатра пообещала сыну, что отвезет его к гробнице Александра и испросит для него благословения — сразу же, как только он подрастет настолько, чтобы можно было вывозить его из дворца. Она надеялась, что маленький дух ребенка готов принять на себя тяжесть миссии, выпавшей на его долю. «Если тот философ прав и все знания — лишь вспоминание о том, что уже известно душе, тогда ты должен вступить в жизнь, помня обо всем, что произошло до тебя».
        Так Клеопатра успокаивала себя; ей было настолько легко общаться с сыном, что она уверилась: его дух и вправду присутствует здесь, в комнате. Так продолжалось до тех пор, пока ее одиночество и страхи не развеялись. Клеопатра думала о том, что она может стать хорошей матерью, способной вдохнуть в своего отпрыска величие. Что же еще может быть достойной целью царицы, как не воспитание достойного преемника?
        Клеопатра поглаживала живот до тех пор, пока не успокоила и ребенка, и себя, а потом, когда в комнату лениво просочился рассеянный предрассветный свет, погрузилась в сон.
        Несколько дней спустя к ней в комнату ворвался Цезарь с известием о том, что ее брат утонул во время бегства, Ганимед мертв, а сестра закована в цепи. Цезарь, конечно же, перехитрил Ганимеда. Он устроил целое представление, сделав вид, будто со всем своим войском отплывает из города, двигаясь на соединение с Митридатом. Он действительно встретился с подкреплением. А посреди ночи, когда египетская армия спала без задних ног, римляне тайком пробрались обратно через западные ворота, захватили противника врасплох и с легкостью одолели.
        Улыбка Цезаря была шире, чем когда бы то ни было. Первой же мыслью Клеопатры было не «хвала богам!», а «теперь я буду обязана Цезарю всем».
        Если только в его представлении сын и трон не являются равноценными дарами.

        Арсиноя смотрела на посмертную маску своего брата и не ощущала ничего. Художник улучшил его черты, заставив их выглядеть чуть тоньше и тверже, чем в жизни. И тем не менее в этом круглом, пухлом лице не было ничего такого, о чем стоило бы скучать. Никогда больше Арсиноя не увидит ту смехотворную мину, которую он корчил, достигнув своего жалкого экстаза. Отвратительное искажение и без того противного лица. Мерзкие стоны, которые он испускал, сражаясь с чем-то внутри себя или, как ей казалось, борясь против своего гнусного удовольствия. И в конце — неизбежная грязь. Никогда больше ей не придется этим заниматься. Именно об этом думала Арсиноя, когда они с Ганимедом вынудили ее брата и его людей усесться в лодку, которая должна была унести их в долгий путь вниз по Нилу. Правда, людей там было вдвое больше, чем могло выдержать бедное суденышко. Они должны были погибнуть так или иначе: либо от рук египтян, разгневанных на царя, который сдался на милость римлян, либо от самой природы, увлекшей их на речное дно.
        Ей не о чем было скорбеть, однако римские солдаты продолжали смотреть на Арсиною так, словно ей полагалось проявить некие чувства. Арсиноя уже выплакала все слезы над строгой посмертной маской Ганимеда, казненного римлянами из соображений политической целесообразности. Арсиноя умоляла командующего римлян даровать Ганимеду жизнь, но ей сказали, что у этого евнуха слишком много воинственности и честолюбия, чтобы его можно было пощадить. Царевна знала, что Ганимеда убили просто потому, что он чуть не перехитрил Юлия Цезаря. Несомненно, коварный старый римлянин не мог стерпеть, чтобы тот, кто едва не превзошел его в битве, остался в живых. Если бы не прибытие иудейских войск — которых запугали и вынудили поддержать того, кто завоевал их,  — Арсиноя сейчас была бы царицей Египта, а Ганимед — ее первым министром. А голова Клеопатры лежала бы на плахе. И на рыночной площади был бы выставлен не доспех ее брата, а мерзкий римский доспех Юлия Цезаря,  — хотя с братом она все равно бы разделалась.
        Арсиноя вспомнила, как Птолемей в первый раз пришел к ней в спальню. Это произошло сразу после смерти их отца, когда евнух Потиний — ныне тоже мертвый — настоял на заключении брака между Птолемеем и Клеопатрой. Клеопатра согласилась на проведение церемонии, но затем отказалась пускать Птолемея к себе в постель. Мальчишка, красный от унижения и гнева, ворвался в комнату к Арсиное, называя ее своей истинной женой и царицей и обещая, что увидит Клеопатру если не в гробу, так в изгнании. И он выполнил свое обещание.
        Арсиное пришлось уступить его похотливым желаниям. У нее не осталось никого, кто мог бы позаботиться об ее интересах, кроме этого противного мальчишки, который скинул одежды и забрался к ней под одеяло. И Арсиноя уступила, разыграв роль любовницы со всей страстью актрисы; она вспомнила, какие ощущения вызывают занятия любовью, и изобразила их для этого дурака, который и вправду поверил, что ей нравятся прикосновения его мерзкого тела. Она не могла ему сказать, что по сравнению с прекрасным, стройным телом Береники он похож на замоченную в молоке и непропеченную телятину.
        Арсиноя отвернулась от саркофага и взглянула на своих тюремщиков, римских солдат; те плотоядно пялились на нее. Царевна не испугалась. Она ответила таким же дерзким и вызывающим взглядом, каким Береника смотрела на своих судей. Арсиноя слышала, что Цезарь строго-настрого приказал своим людям не причинять ей вреда. Несомненно, в этом он пошел против желаний своей любовницы, ибо Арсиноя знала, что ничего Клеопатра не желает так сильно, как увидеть ее мертвой. Потому что тогда, и только тогда, римская шлюха почувствует себя в безопасности.
        Ну что ж, пусть эта римская подстилка попробует казнить ее. Арсиноя встретит смерть храбро и с достоинством. Она поведет себя точно так же, как Береника, когда отец приговорил ее к смерти. Арсиноя оставит после себя враждебность к Клеопатре и римлянам, враждебность, которая уничтожит их всех. Царевна знала, что многие жители Александрии недовольны победой Клеопатры.
        Арсиноя не смела надеяться на жизнь. Живая, она не представляла для сестры никакой ценности. Она не могла быть ничем иным, кроме угрозы, потому что у них имелся еще и младший брат, которому уже исполнилось двенадцать, и Клеопатре вскоре придется вплотную осмыслить реальность его существования. И в любой момент, под влиянием честолюбивых придворных или по собственной воле, Птолемей Младший может решить, что Клеопатра ему не союзник, и попытается убить ее во сне и заменить уступчивой на вид Арсиноей. В конце концов, они с Птолемеем Младшим росли вместе, в одной детской. После того как умерли их мать и Береника, кто его опекал, если не Арсиноя? Для него Клеопатра была лишь единокровной сестрой по отцу, источником беспокойства, в то время как Арсиноя приходилась ему истинной сестрой, любящей и заботливой, самым близким подобием матери, которое мальчишка знал в своей жизни.
        Арсиноя знала, почему она все еще жива. Эта причина не имела с Клеопатрой ничего общего. Она прознала это от дворцовой прислуги, приставленной к ней и все еще продолжающей втайне поддерживать ее. Юлий Цезарь сказал Клеопатре, что не станет казнить девчонку. Ему наплевать, кто будет жить, а кто умрет, но он не желал пятнать свою репутацию. Только-то и всего. Очевидно, Клеопатра на время заткнулась и не стала приставать к Цезарю, чтобы тот выполнил ее просьбу. Арсиноя не верила, что Клеопатра попытается подражать своему любовнику с его хваленым великодушием. Юлий Цезарь мог позволить себе проявлять милосердие. Царица из рода Птолемеев, сражающаяся за трон,  — не могла. Клеопатра наверняка измыслила другой план уничтожения Арсинои, но пока что не готова была поделиться им с Цезарем. Если источники, снабжающие Арсиною сведениями, не ошибаются, в ближайшие недели Клеопатра преподнесет Цезарю кое-какую новость. Если только Клеопатра внезапно не принялась обстирывать себя сама, то существовала лишь одна причина, по которой она могла два месяца не оставлять в корзинах для грязного белья простыни с пятнами
крови.
        Служанки Арсинои, конечно же, не могли об этом не посплетничать. Арсиноя рассмеялась и сказала, что всегда подозревала, что Клеопатра — не настоящая женщина. Возможно, она даже не роняет кровь, как все прочие.
        Арсиноя вышла из мавзолея на яркий солнечный свет; со всех сторон ее окружала римская стража. Зимний воздух иссушил город, и небо стало серым, словно клинок меча. Казалось, будто вся Александрия окрасилась в цвета войны. Юная царевна посмотрела на длинную колоннаду, протянувшуюся вдоль улицы Сомы. Лозы, оплетающие колонны, по зимнему времени засохли, окутав эти высокие, изящные греческие колонны с каннелюрами мертвой коричневой листвой. Арсиноя не знала, доведется ли ей еще когда-нибудь увидеть свой город. Ее замкнут во дворце, как пленницу, а потом отвезут в Рим, чтобы она шла в триумфальной процессии Юлия Цезаря. В качестве его добычи. Как Арсиное хотелось найти способ покончить с собой до этого унизительного момента!
        Но что-то мешало Арсиное углубляться в подобные мысли. Конечно, она могла бы устроить так, чтобы слуга передал ей флакон с ядом или кинжал. Не так уж это и сложно. Но, с другой стороны, она может что-то приобрести благодаря предстоящему путешествию в город своих врагов. Всю свою жизнь Арсиноя притворялась кем-то: уступчивой любовницей, заботливой сестрой, союзницей. За всю свою недолгую жизнь лишь с Береникой она переживала редкие мгновения подлинности.
        Теперь она снова должна положиться на свое умение лгать. Она допустит, чтобы ее провели в процессии перед этими бездельниками-римлянами, ибо такова плата за возможность проникнуть в их разум. А получив этот доступ, Арсиноя с легкостью найдет желающих слушать рассказы о ее сестре и ее честолюбии. Она будет говорить о том, как Клеопатра обманула своего отца, братьев и сестру — и все ради удовлетворения своих амбиций, ради того, чтобы стать царицей. Вот единственный способ отомстить, оставшийся у Арсинои.
        Она знала, что Клеопатра и впредь будет настаивать на ее смерти. Арсиноя не могла винить сестру за это. Если бы боги были благосклонны к Арсиное и на месте Клеопатры оказалась она, она действовала бы точно так же.

        Государыня!
        Мне стало известно, что ты более не нуждаешься ни в каких моих услугах. А потому прошу меня простить за то, что я не вернулся к тебе, чтобы вновь занять место твоего советника и одного из твоих родичей. Как ты помнишь, вместе с нашим другом Аммонием я участвую в очень прибыльном торговом деле, связанном с импортом, и сейчас оно требует моего присутствия в Риме. Я отправляюсь туда, где я нужен. Для меня было честью и удовольствием служить тебе. Если бы меня не уверили, что сейчас тебе служат так же хорошо, как некогда это делал я, я немедленно вернулся бы к тебе. Но, похоже, у тебя имеется все, что требуется.
        Я оставляю все дела, связанные с армией, на усмотрение Гефестиона, человека, столь же верного тебе и, учитывая его физическое состояние, более подходящего для твоего нового правления.
        Я всегда буду чтить память твоего отца и его доброту, которую он проявлял по отношению ко мне. Если в будущем твое величество обнаружит, что нуждается во мне, я тут же вернусь к тебе, не задавая никаких вопросов. До тех пор остаюсь
    Твой кузен и родич, Архимед.

        Клеопатра не могла отрицать того, что вид его почерка, боль и горечь, сочащиеся из его слов, ранили ее в самое сердце. Она не оправдала надежд Архимеда и задела его гордость — а ведь он заслуживал куда лучшего отношения с ее стороны. Он оставался верен ей, он готов был положить жизнь на ее алтарь. Он по-настоящему любил ее. И в благодарность за эту добровольную жертву он получил известие о том, что Клеопатра стала любовницей римского диктатора.
        Почему мужчине дозволено иметь любовную связь и отделываться от нее — при необходимости или ради развлечения? Почему мужчина, особенно если он занимает трон, может позволить себе сохранять сразу нескольких любовниц? Цезарь — бесстрастный, равнодушный Цезарь — снес бы другого любовника в ее постели, но Архимед, с его греческой страстностью, темпераментом и мужской гордостью, никогда не захочет любовницу другого мужчины, особенно если та носит чужого ребенка.
        Клеопатра была рада, что Архимед отправился прямиком в Рим. Она могла бы не выдержать, если бы ей довелось увидеть его лицо, его страстные, влажные глаза, что раздевали ее еще прежде, чем он касался ее тела, его прекрасную длинную шею, его темные кудри, окаймлявшие лицо, когда он возлежал на Клеопатре. Иногда Клеопатре чудился его смех или вспоминалось, как он жадно целовал ее в шею, и Клеопатру пробирала дрожь; она вспыхивала и закрывала лицо руками, чтобы не объяснять причины внезапного румянца никому, и прежде всего Цезарю.
        Ей недоставало Архимеда. Но она не могла позволить себе утонуть в сожалениях. Благодаря Цезарю в ее животе сейчас скрывался путь к новому будущему.
        По крайней мере, Клеопатра была избавлена от ритуального траура по мужу. У нее хватило предусмотрительности потребовать развода по суду сразу же, как только ее брат покинул дворец. Она заявила, что не может пребывать в браке с тем, с кем находится в состоянии войны. Этот довод да еще одобрение римского диктатора — и их с Птолемеем быстренько развели. Так что Клеопатре не пришлось идти в его гробницу и бить там себя в грудь или проделывать еще какие-нибудь глупости над братом-мужем, к которому она не питала ни капли привязанности и уважения.
        Когда Птолемей Старший был похоронен, а Арсиноя взята в плен, Клеопатра отправилась к последнему из своих родичей, Птолемею Младшему, и объяснила ему сложившуюся ситуацию. Он был самым младшим в довольно большой семье, и притом самым что ни на есть типичным младшеньким. Ему потакали в одних вопросах и держали в неведении касательно других. Мальчишка был слишком молод, чтобы обладать проницательностью или воспоминаниями о заговорах, которые плели его мать и старшая из сестер. В детской ему позволили играть роль царевича. Он привык, что Арсиноя и старший брат называют его «царь Селевкидов», ибо они, при усердном подстрекательстве Потиния, обещали мальчишке, что завоюют для него рассыпавшееся государство Селевка и позволят править там.
        Клеопатра же сообщила Птолемею Младшему, что римляне давно уже завоевали страны, которыми некогда правили боевые товарищи Александра, и что теперь они сражаются с парфянами за господство над этими землями. Мальчишка, похоже, удивился.
        — Но это ведь не означает, что я не получу их в будущем,  — сказал он.  — Потиний всегда говорил, что Рим уничтожит себя, с нашей помощью или без нее.
        — Лишь богам ведомо, правда это или нет,  — отозвалась Клеопатра, стараясь быть терпеливой с этим пухлым мальчишкой, уродливым подобием ее мачехи, Теи.  — А пока что готовятся документы для заключения нашего брака. Цезарь хочет, чтобы мы следовали обычаям наших предков и исполняли условия завещания нашего отца.
        — И тогда я буду царем?  — спросил Птолемей Младший.
        — Да.
        — Значит, у меня будет регентский совет? Как у моего брата были Потиний, Ахилл и Теодот?
        — Твоими регентами-советниками будем мы с Цезарем,  — сказала Клеопатра.
        — Но ведь он — твой любовник!  — возмутился мальчишка.  — Если ты будешь моей женой, как можно брать в регенты твоего любовника?
        — Дорогой брат, послушай-ка меня. Несмотря на всю ту чушь, которой ты наслушался от своего брата и сестры и их глупых евнухов, ты должен приспособиться к нынешней ситуации, к реальному положению дел. К тому, каковы они на самом деле. А они отнюдь не таковы, какими ты их себе воображаешь! Если ты просто будешь следовать мудрым советам Цезаря и моим, ты не падешь жертвой той же судьбы, что уже постигла твоего старшего брата и сестру.
        — А если не буду?
        До чего же неприятный и утомительный разговор! Мальчишка сам не знает, какой он счастливчик, что ему удалось дожить до этого момента и что он свободен, а не закован в цепи вместе с Арсиноей и ему не предстоит идти в триумфальной процессии Цезаря в Риме. Клеопатра предлагала именно так и поступить, но Цезарь решил отклонить ее совет. Чтобы править Египтом на законных основаниях, ей необходим консорт. Ни Рим, ни Египет не готовы увидеть на этом месте Юлия Цезаря, во всяком случае пока. С тех самых пор, как Птолемей Первый женил своего сына на своей дочери, в подражание фараонам, этот порядок оставался неизменным. Изменять его столь резко, да еще и сразу же после гражданской войны, будет неразумно.
        — Не следует так спешить, дорогая,  — сказал Цезарь.  — Тебе нельзя быть нетерпеливой. Это — самый верный путь к неудаче.
        Клеопатра признавала справедливость замечания Цезаря. Но она уже устала втолковывать очевидное этому бестолковому мальчишке. Неужели он и вправду думает, будто она позволит ему править — особенно после рождения ее сына?
        Возможно, ей стоит изгнать Птолемея Младшего на какой-нибудь отдаленный остров, чтобы распоряжался и капризничал там, только приставить к нему какого-нибудь верного человека. За мальчишкой нужен присмотр. Гефестион подберет подходящее место, а Птолемеишке, возможно, удастся заморочить голову настолько, что он будет доволен. Как только египтяне увидят сына Цезаря и Клеопатры и поймут, какую честь и могущество принесет этот мальчик их народу, они быстро позабудут об этом последнем представителе династии. Именно союз Клеопатры с Римом восстановит царство ее предков. И как только члены ее семьи — не говоря уж о большинстве египтян — могут не понимать такого простого факта? Он же впечатан в землю сапогами римских солдат!
        — Если ты не станешь следовать моим советам, тебе придется встретиться с последствиями своей глупости. Зачем создавать себе лишние сложности? Мы с тобой примем титул Филадельфов, Любящих Брата и Сестры, дабы дать людям знать, что мы не будем ссориться и ты не будешь замышлять против меня, как это делал твой брат.
        — Но ты не моя любовница!  — не унимался Птолемей.  — Ты — любовница Юлия Цезаря, и это всем известно!
        — Да, это правда. И это тоже пойдет нам на пользу.
        Если этот слизняк воображает, будто он осуществит традиции своих предков и найдет себе путь в ее постель — особенно когда она носит ребенка Цезаря,  — то он еще глупее, чем кажется. Клеопатра от всего сердца понадеялась, что не передаст своему сыну ничего из тех свойств, какими отличались мужчины их рода. Ей совершенно не хотелось плодить подобия своих братьев.
        — Я хочу видеть Арсиною.
        — Это запрещено. Арсиноя — пленница Цезаря.
        Какой еще вздор Арсиноя вколотит мальчишке в голову? Идею восстать против римлян во славу Береники?! Клеопатра так и слышала подстрекательскую речь Арсинои, обращенную к мальчишке, ее последнему слушателю здесь, в Египте. Скоро ее навсегда увезут отсюда.
        — Так что же, я никогда больше ее не увижу?
        Неужели у Арсинои была сексуальная связь и с этой мелюзгой? Насколько крепки их узы? И даже если ей, Клеопатре, удастся изничтожить влияние Арсинои, сколько пройдет времени, прежде чем какой-нибудь евнух приобретет влияние на мальчишку и напомнит ему о его предназначении? О предназначении последнего сына Теи? О том, что последняя надежда Египта — правитель, в чьих жилах течет незапятнанная кровь македонского царя? В том, что он — единственная преграда между независимостью египетского народа и владычеством Рима? Птолемей недостаточно юн, чтобы ему невозможно было набить голову подобной изменнической чушью.
        Клеопатра посмотрела на его круглое красное лицо и тучное тело — слишком тучное для его лет. Спелое яблочко, которое только и ждет, чтобы его сорвал кто-нибудь из прожженных политических интриганов. Сколько же ей еще придется терпеть его как существенную часть своей жизни? Внезапно Клеопатру затопила усталость. Это существо словно выпивало жизнь из ее тела.
        — Как я уже сказала, будущее ведомо лишь богам.

        АЛЕКСАНДРИЯ
        Двадцатый год царствования Клеопатры

        Шорох шелковых юбок, позвякивание драгоценных украшений. Вот что должен будет услышать Антоний, когда женщины приблизятся к нему. «Если бы это была я!  — подумала Клеопатра.  — Если бы это я была источником очарования и удовольствия, способным воспламенить этого отважного вождя!» Но мужчина, долгие годы деливший с нею постель, привыкший ласкать ее, доставлять ей удовольствие, никогда не терпевший неудачи, всегда доводивший ее до экстаза,  — этот мужчина больше не хотел ее.
        Антоний сидел пьяным во дворце, который он выстроил у моря. «Убежище Тимона» — так он назвал этот дворец в честь того афинянина, которого предали друзья и который в результате сделался мизантропом. Антоний целыми днями сидел в неподвижности, глядя на море и маяк, выстроенный триста лет назад предком Клеопатры, Птолемеем I Сотером, основателем дома Лагидов, военачальником Александра Великого. Огромная башня служила ориентиром для кораблей, указывая им путь в порт. Для кораблей, несущих грузы, которые сделали Александрию центром всего просвещенного мира. Теперь же пламя маяка светило не только кораблям, но и пьяному отшельнику. Святотатство против обожествленных предков Клеопатры. Такого быть не должно. Она этого не допустит.
        Никто не мог развеселить Антония, не говоря уже о том, чтобы воодушевить его. Даже Клеопатра. (И в особенности Клеопатра.) Даже его сыновья. Ни маленький Филипп, ни Антулл, «Маленький Антоний», живое подобие самого Антония. И разумеется, восьмилетний Филипп с его по-детски простодушным замечанием: «Папа, у тебя лицо мятое, как твоя старая одежда», положения не улучшил. Прискорбно точное сравнение.
        И тем не менее Клеопатра остановила процессию проституток. Она войдет к нему еще один, последний раз, во главе армии шлюх. Это ее последняя попытка.
        Антоний выглядел изможденным, загнанным. У него был вид человека, потерпевшего поражение. Он целый день смотрел на крестьян, мародерствующих возле корабля, что потерпел крушение у их берега.
        — Вот это жизнь,  — сказал он Клеопатре, не отрывая взгляда от окна.  — Так и я желаю жить впредь. Падальщик, пирующий над добычей. Изгой, не имеющий никаких обязательств.
        Антоний повернулся. Лицо его было красным и обрюзгшим, но глаза на миг ярко вспыхнули. И Клеопатра увидела в них отблеск прежнего Антония — такого, каким он был, пока на лице его не стало появляться это выражение, придающее ему сходство со слабоумным ребенком.
        Клеопатра намеревалась соблазнить его. Она желала вновь разжечь в Антонии влечение к ней, ибо некогда это влечение явно было движущей силой некоторых его деяний. Секс всегда подбадривал его, вселял в него энергию и придавал ему сил. Антоний славился своим умением доставить наслаждение женщине. Все попытки Клеопатры урезонить его ни к чему не привели, потому она прибегла к роли соблазнительницы. Той самой роли, которую ей давно уже отвел Октавиан и прочие ее враги в Риме. Какая ирония судьбы!
        Она одевалась завлекающе, хотя это отнимало у нее массу сил. Обожать себя — и даже позволять рабам обожать себя — очень утомительно. Клеопатра мало занималась косметическими ухищрениями, которыми некогда так гордилась. И тем не менее она была уверена, что создает иллюзию красоты.
        Но вопреки утверждению римлян о том, что она полностью подчинила Антония своим чарам, он едва замечал присутствие Клеопатры. И даже не пытался сделать вид, будто оно доставляет ему удовольствие. Антоний пребывал в объятиях Диониса. Из него получился безрадостный поклонник Бахуса. Признанное лекарство от невзгод лишь подпитывало его страдания.
        Клеопатра взяла Антония за руку и отвела его на подушки. Она прижалась к его плечу, надеясь получить удовольствие от тепла и силы его тела. Она терпела исходящий от Антония неприятный запах, напоминавший о тех временах, когда они занимались любовью после сражений. Но запах победы, сколь бы резким он ни был, возбуждает, а вонь поражения — нет. Клеопатра попыталась вызвать в памяти те мгновения, когда страсть, могущество и слава сливались воедино и ей казалось, будто она растворяется в огромном теле Антония. Ни вино, ни война не могли полностью уничтожить это сокрушительное мужское начало. Клеопатра знала, что за пьянством и отчаянием скрывается прежний Антоний.
        Сколько раз они вот так вот сидели вместе, отбросив на время все трудности и горести, выставив за порог весь мир с его требованиями и наслаждаясь тем, что ее рука в его ладони кажется такой крохотной, словно принадлежит ребенку или кукле! «Твое царское величество — всего лишь моя игрушка,  — сказал бы он ей.  — Ты правишь царством, и все же ты в моей власти». Он сгреб бы ее в охапку и отнес куда-нибудь — в кровать, в ванну, на пол, на стол, на балкон, в сад,  — одним словом, туда, где ему вздумалось бы заниматься любовью. Антоний никогда не переставал наслаждаться собственной дерзостью: подумать только, царица, и к тому же столь надменная, служит его удовольствиям!
        Клеопатра погладила руку Антония, как прежде, молясь, чтобы осторожное прикосновение ее пальцев к его грубой, шероховатой коже напомнило ему о тех днях. Она повернула огромную лапищу и нежно провела по мягкой середине ладони. Потом поднесла ее к губам и осторожно прикусила зубками, водя по коже языком — как он когда-то любил.
        Антоний не обратил на нее никакого внимания. Клеопатра положила его пальцы себе на грудь и слегка сжала, так, чтобы ее грудь оказалась в его ладони. Антоний смотрел прямо перед собой, безмолвствуя; слышно было лишь его дыхание — в последнее время оно сделалось тяжелым. Рука его лежала на груди у Клеопатры тяжелым, мертвым грузом.
        Это неопрятное, вялое существо, именующее себя Антонием, вызывало у Клеопатры раздражение. Потеряв терпение, она выпустила его руку и встала.
        — Антоний!  — позвала она. Клеопатре не нравились проскользнувшие в ее голосе предостерегающие, наставительные нотки, но она ничего не могла с этим поделать.  — Нам нужно поговорить. Выработать план. Наши союзники в Италии остались без дома. Октавиан конфисковал их имущество и отдал своим солдатам, в уплату за службу. Наши друзья в Италии потеряли земли, принадлежавшие их предкам. Мои люди сообщают, что твои сторонники все еще верны тебе и готовы тебя поддержать. Но ты должен что-то дать им за эту поддержку. Мы должны показать, что мы сильны, что мы готовы сражаться снова.
        Антоний ничего не сказал. Он просто поднялся и пересел на подоконник, глядя покрасневшими, воспаленными глазами на море; он словно ожидал, что из этих вод явится некое мистическое откровение. Клеопатре захотелось крикнуть: «Что ты там высматриваешь? Смотри на меня!» Но она лишь продолжила:
        — Неужели ты не видишь, что мы все еще можем победить? Мы проиграли сражение, а не войну. Да и насчет сражения — вопрос спорный.
        Антоний прислонился к раме и закрыл глаза.
        — Я оставляю все вопросы стратегии на твое усмотрение, дорогая. Тебе это превосходно удается, уверен. Тебе и твоей безупречной шпионской сети.
        Он выбросил пустой бокал в окно и повернулся к Клеопатре. Его покрасневшие глаза вспыхнули, словно жерло печи.
        — Дорогая, ты ведь позволишь мне стать одним из твоих торговцев-соглядатаев?  — прошипел он.  — Видят боги, я достаточно толст для этого. Не так ли?
        Антоний с отвращением похлопал себя по животу. От этого жеста Клеопатру передернуло.
        — Буду подкупать для тебя чужеземных чиновников, дорогая, а попутно торговать пряностями, продавать серебро чеканщикам и благовония шлюхам. Да, особенно последнее. Я ведь издавна был знатоком шлюх, разве не так? Спроси у кого хочешь. Например, у Октавиана. Любовь моя, давай я отращу бороду, надену греческий наряд и присоединюсь к армии жирных информаторов, получающих плату из твоих прекрасных ручек. Видят боги, мне очень нужны деньги.
        Он взглянул на Клеопатру, и во взгляде его промелькнуло чувство, которое Клеопатра не могла назвать ничем иным, кроме как ненавистью. А затем Антоний запрокинул голову и расхохотался; в комнате омерзительно запахло перегаром, да так сильно, что Клеопатру замутило. И пришла боль при виде того, во что превращается ее муж. У Клеопатры было такое ощущение, словно она глотнула отравленного воздуха. Яд, разложивший сердце Антония, теперь выходил через его рот, словно смертоносный газ.
        Но Клеопатра не собиралась признавать поражение. Она никогда не желала смиряться с неудачами, даже когда встречалась с ними лицом к лицу. Она предприняла еще одну попытку.
        — Октавиан выставил на аукцион собственное поместье, чтобы показать, как ему нужны деньги, а тем временем его прихвостни повсюду разнесли слух о том, что всякого, кто посмеет покуситься на это поместье, непременно казнят.
        Клеопатра произнесла это медленно и спокойно и стала ждать реакции Антония. Двуличность Октавиана всегда бесила его, и какие бы враки ни ходили про Антония теперь, никто не посмел бы оспаривать одного: Антоний по-прежнему оставался человеком верным и прямым. Но он лишь иронически улыбнулся. Раньше он улыбался так, предвкушая удачную шутку. Теперь же при виде этой улыбки Клеопатру пробрала дрожь.
        — Неужели тебе нечего сказать, мой дорогой император?  — приветливо спросила Клеопатра, вновь пытаясь продемонстрировать свою женственность, чтобы дать Антонию понять: для нее он по-прежнему остается тем самым победительным воином, в которого она влюбилась много лет назад.
        Антоний, так и не взглянув ей в глаза, вновь перевел взор на проклятое море.
        — Мы с Фульвией долго и счастливо прожили в конфискованном доме. Он принадлежал Помпею, но бедолага лишился головы — как раз тут, в Египте,  — и дом ему был уже не нужен.
        Он рассмеялся пронзительным смехом безумца и соскочил с подоконника. Эта мимолетная вспышка энергии вновь придала Клеопатре надежды: муж приходит в себя! Но Антоний взглянул на нее и расхохотался снова. И Клеопатра поняла, что потеряла его. Антоний треснул кулачищем по маленькому столику и крикнул:
        — Вина! Эй вы, ублюдки, еще вина!
        По лестнице зашлепали босые ноги раба. Кулак Антония снова грохнул о дерево столика, как туша о колоду мясника. В комнату безумного великана вошел мальчишка, темноволосый, худощавый, перепуганный. Кувшин с вином дребезжал на подносе. Антоний вцепился в него, вцепился жадно, яростно. Мальчишка потерял равновесие и рухнул в огромной тени этого одурманенного титана древности, льющего хмельную жидкость прямо себе в глотку. Позабытая царица встретилась с мальчишкой взглядом. Тот в испуге съежился и, не вставая, пополз прочь от нее. От нее и от длинной тени падшего полубога, прижавшего бутылку к губам так, словно это была труба, зовущая к бою.
        Божественная Владычица, владыка Дионис, Афина Паллада, богиня войны, разве это — судьба, достойная воина? Клеопатра, более не мешкая, покинула покои Антония.

        АЛЕКСАНДРИЯ
        Четвертый год царствования Клеопатры

        Цезарь увидел, как взгляд Клеопатры вспыхнул, а затем метнулся прочь. Теперь он знал, что взволновало ее. Упоминание о его командующем конницей вызвало у царицы интерес. Существует ли на земле хоть одна женщина, которая не реагировала бы на Антония подобным образом? Да, Цезарь тоже привлекал женщин, но лишь потому, что они знали о его могуществе. Если бы их с Марком Антонием обоих переодели в лохмотья и поставили рядом, Антоний и тогда мог бы соблазнить любую женщину, от прачки до царицы. Достаточно взглянуть сейчас на Клеопатру, чтобы убедиться в этом. А почему, собственно, и нет? Антоний являл собою образец физического совершенства, ниспосланного богами, дабы напоминать смертным людям, к чему им следует стремиться. Он был потрясающе красив, красив той мужественной красотой, какую можно видеть в старинных греческих статуях, только без их изнеженности. Антоний был воплощением самца, безупречным и великолепным. Некоторые поговаривали, будто Антоний благодетельствовал не только женщин, но и мужчин, но Цезарь сомневался, чтобы Антоний хоть раз вступал в любовную связь с мужчиной после того, как сам
начал бриться. Хотя кто знает? Когда хватишь чашу-другую вина, одна молодая красивая задница ничем не хуже другой, и кого там волнует, какого пола владелец этой задницы? Почему римлян так бесят сексуальные взаимоотношения между мужчинами, Цезарь не знал, поскольку среди его знакомых не нашлось бы ни одного, кто не пользовался бы своими рабами-мальчишками, когда женщин недоставало или когда хотелось энергичного соития без того нудного процесса обольщения, которого неизменно требовали женщины. Почему бы римлянам не быть столь же утонченными, как греки?
        Цезарю вспомнилось, каким он однажды видел Антония в Греции, во время битвы. Антоний сидел на коне. Солнце, игравшее на его голых, забрызганных кровью руках, отчетливо обрисовало огромные мускулы, когда Антоний вскинул меч. Его красиво вырезанные ноздри раздувались при каждом ударе, при каждом поверженном противнике. Он был прекраснее быка. Было холодно, и из ноздрей Антония вырывались струйки пара, когда он прорубал себе путь через вражеские ряды, словно сам Геракл, восставший против своих неприятелей. Интересно, каким он должен казаться людям, на которых обрушивал свой гнев? В тот миг время словно бы остановилось. Цезарь никогда более не испытывал подобного ощущения — как будто боги решили замедлить стремительный поток событий, чтобы показать ему подлинную красоту человеческого облика.
        Антоний, пожалуй, был единственным известным Цезарю человеком, который превратил процесс убийства в прекрасное представление. Конечно же, Цезарь не собирался говорить об этом — ни самому Антонию, ни кому-либо другому. Большинство частных мыслей человека должно оставаться его интимным достоянием. Не следует позволять окружающим знать, что творится у него в голове.
        Исключение можно сделать лишь для Клеопатры — с ней чрезвычайно приятно беседовать! В самом деле, разве что только с Цицероном ему было так интересно разговаривать. Но разве спор с уродливым стариком может сравниться с дискуссией, в которой твоим противником выступает потрясающе красивая молодая женщина? От Цицерона вечно воняет какими-то припарками. Его постоянно донимают всякие болячки, а больше всего — бессонница, и потому Цицерон всегда пребывает в скверном расположении духа. Клеопатра же благоухает, словно цветок. Обычно она спит, словно дитя, и просыпается полная энергии, и на лице ее написано такое нетерпение, как будто ей снились чудесные сны и ей хочется поскорее встретить день, который подарит что-нибудь столь же чудесное.
        Нужно будет написать о ней любовное стихотворение. Еще одна из его тайн. Ну какой уважающий себя римский полководец станет писать стихи? И в этом римляне уступают утонченностью грекам: у тех умение тонко чувствовать и любовь к красоте никогда не умаляли мужское начало. Если бы стихотворство Цезаря выплыло на поверхность, он сделался бы чуть более уязвим. Разумеется, ему доводилось читать стихи приятелю или какой-нибудь случайной любовнице, особенно такой, которая не слишком хорошо владеет латынью. Он, конечно же, написал целый цикл стихов, посвященных Венере. И теперь задумал еще одно — для этой девушки, так напоминавшей Цезарю его прародительницу.
        Не то чтобы Клеопатра была прекрасна, словно Венера. Не будь она царицей Египта, с этой ее царственной осанкой и манерами, с ее ослепительными нарядами и украшениями, Клеопатру вообще могли бы не счесть красивой. Нос у нее смахивал на клюв — обычной женщине такого бы не спустили. Но на лице царицы он почему-то вдруг начинал казаться вполне приемлемым и даже добавлял ее облику властности. Будь Клеопатра обычной красавицей, ее власть могла бы умалиться. Каким-то образом черты, которые у обычной женщины сочли бы изъяном, лишь подчеркивали гений, которым сияло лицо Клеопатры. Будь у Цезаря такая дочь, он мог бы попытаться изменить римские законы и сделать ее сенатором.
        — Почему ты умолк, диктатор?  — Клеопатра настороженно взглянула на Цезаря.
        — Я должен написать о тебе стихотворение,  — ответил он.  — Ты — сама поэзия. Так мне кажется.
        — Ты так говоришь потому, что устал торговаться, но при этом хочешь победить по каждому пункту. Однако я не поддамся на твою лесть.
        Клеопатра одарила его лукавой улыбкой. Цезарь подумал, что она, похоже, вздохнула спокойнее, когда разговор ушел в сторону от Антония.
        — А разве ты не рада, что твоя девическая страсть к Антонию не вызывает у меня дурных чувств?
        Теперь зеленые глаза Клеопатры приобрели более холодный оттенок, а улыбка исчезла с ее губ.
        — Я не говорила, что питала к нему девическую страсть. Я сказала, что, когда я была юной девушкой, его красота произвела на меня глубокое впечатление. Привела почти в смятение. Я уверена, что теперь я, как женщина и как царица, буду менее восприимчива к его чарам.
        — О, в этом я сомневаюсь.
        Цезарь чувствовал, что Клеопатра утаивает какие-то мелочи, касающиеся Антония. Но что бы это могло быть? Когда она видела его в последний раз, ей было всего лишь четырнадцать. Не могла же она завязать роман в столь юном возрасте? Нет, Цезарь полагал, что Клеопатра, невзирая на ее страстность, вела тогда совершенно целомудренный образ жизни. Насколько он знает Антония, тот предпочел бы девственной царевне бордель с экзотическими египетскими шлюхами.
        Они сидели в царской зале для приемов, построенной отцом Клеопатры и посвященной Дионису; здесь они с отцом принимали бессчетное множество иностранных послов. Именно здесь, как рассказывала Клеопатра, ее отец часто радовал гостей игрой на флейте. Она утверждала, что отец играл как истинный артист, и Цезарь задумался, что ближе к истине: истории о царе-недоумке, которые римлянин слышал в изобилии, или рассказы Клеопатры о человеке мудром и эксцентричном? Возможно, правдой было и то, и другое. Ибо кто может сказать о себе, что он — всегда один и тот же человек? Вот он, Цезарь, за день успевал побывать множеством разных людей — воином, командующим, диктатором, политиком, любовником, поэтом, ученым. А римляне способны недоброжелательно относиться к любому, кого сочтут странным. Возможно, лично ему понравились бы и царь, и его музыка, но Цезарь переступил пределы традиционного римского образа мыслей.
        — Как бы там ни было, Марк Антоний — мой magister equitum.
        — «Хозяин лошадей»? Это кавалерийская должность?
        — Нет, милая девочка, это второе лицо после диктатора. В настоящий момент он правит Римом.
        — Не вернуться ли нам к нашим переговорам, диктатор? Или тебе хотелось бы еще послушать о моем прошлом, о тех временах, когда я была ребенком, а в этом зале звучала музыка моего отца? Быть может, ты предпочтешь повесть о геройских подвигах твоего командующего конницей — как он со своими людьми прошел через бесплодную пустыню, чтобы вернуть трон моему отцу?
        Цезарь вздохнул и перевел взгляд на сводчатый потолок, на рисунок, изображающий божество в лесу, отдыхающее в окружении сатиров и нимф. Он знал, что Клеопатра приказала открыть зал для приемов, чтобы римлянин прочувствовал великолепие и богатство ее трона. Да, это помещение потрясало воображение; оно, несомненно, было роскошнее и прекраснее любого римского строения. Мраморные колонны, огромные мозаичные рисунки со сценами из жизни богов, золотой трон, орел Птолемеев, что сидел над головой у Клеопатры и смотрел прямо в лицо Цезарю, как будто предупреждал, чтобы тот не смел и думать причинить какой-либо вред этой великой женщине, наследнице дома Александра… Все это ошеломило бы обычного римлянина, привыкшего к латинской простоте. Но если Клеопатра воображает, будто Юлия Цезаря можно устрашить подобным буйством богатства и могущества, она недооценивает его. Однако Цезаря восхищало то, как ловко Клеопатра использует все имеющиеся у нее средства.
        — Уверяю тебя, я слышал все истории о приключениях Антония: он превосходный рассказчик и никогда не разочаровывает свою публику. Не родись он великим оратором и воином, он наверняка прославился бы как актер. И с чего бы вдруг мне, дорогая Клеопатра, захотелось слушать, как ты дразнишь меня рассказами о своих чувствах к моему заместителю?
        — Меня огорчает этот разговор о Марке Антонии, человеке, которого я видела всего раз в жизни, да и то недолго. Не изволишь ли ты вернуться к нашим делам?
        Они проводили целые дни в Великой библиотеке; Клеопатра заставляла смотрителей доставать с высоких стеллажей свитки, которые Цезарю особенно хотелось посмотреть. Вот, например, вчера он читал разговор с Сократом, собственноручно записанный самим Ксенофонтом. Ночами же они пировали, празднуя победу.
        Они спали очень мало, и Цезарь знал: хотя он и чувствует себя не хуже, чем всегда, выглядит он помятым. Сегодня утром зеркало цирюльника, сбрившего ему щетину, отразило глубокие складки, прорезавшие щеки. Клеопатра же по-прежнему сохраняла прекрасный цвет лица. Вероятно, причиной тому была молодость, а возможно — косметика. В любом случае, эта женщина заставляла его чувствовать себя живым — сильнее, чем битва, сильнее, чем сама победа. Уже много лет Цезарь не чувствовал себя настолько живым.
        — Да уж изволю. Скажи, какими монетами ты намереваешься выплатить долг Рабирию? Я не желаю терять деньги на обмене — это может оказаться накладно.
        — Разве золото обесценивается, диктатор? Сдается мне, римляне испытывают особую привязанность к этому металлу.
        Клеопатра, как и сам Цезарь, забирала дело в свои руки, не теряя ни минуты. «Потрясающая женщина»,  — подумал он. От ее умения бесстрастно торговаться этих старых ворон в Сенате хватил бы удар. Цезарь даже пожалел, что не может привести ее туда, чтобы преподать старым дурням урок.
        — Золото подойдет.
        — Это огромная сумма. Некоторые сказали бы даже — грабительская.
        — Небольшая цена за то, чтобы посадить тебя на столь прекрасный золотой трон.
        — Хорошо. Мой отец принял эти грабительские условия, и я буду считаться с ними. А теперь поговорим о признании законнорожденности нашего сына.
        — Клеопатра, почему ты так уверена, что родится сын?
        — Так мне сказали астрологи. И моя собственная интуиция, которая обычно куда надежнее всех предсказателей, вместе взятых.
        — Хорошо, не будем спорить об этом. Но признать ребенка законным в Риме не получится, поскольку, как тебе прекрасно известно, я женат.
        — Да, но разве в Риме так трудно получить развод?
        — Дорогая, если я разведусь с женой-римлянкой, чтобы узаконить ребенка, рожденного от иностранки, это вызовет возмущение.
        — Когда это тебя останавливало чужое возмущение?
        Ему следовало бы запомнить, что она ни за что не отступится, если только он не пустит в ход свою власть над ней, а это все погубит. Кроме того, при упоминании о сыне Цезарь устоять не мог. Почему ни одна из женщин, на которых он был женат или с которыми делил ложе, не подарила ему сына? Быть может, постоянные трудности, сопряженные с военной жизнью, и неизбежные болезни, преследующие солдата в походах, на некоторое время сделали его бесплодным? Цезарю приходилось слыхать от своих людей, что после сильных приступов малярии они по два-три года не могли дать своим женам детей. А сколько раз он подхватывал эту болячку? Но сейчас Цезарь уже некоторое время находился достаточно далеко от болот. Быть может, это обстоятельство да еще победа над Помпеем сделали его семя более сильным.
        Цезарь хотел сына. У Помпея их было двое. Прекрасные крепкие парни, с которыми ему, Цезарю, в конце концов придется поквитаться. Даже Рабирий, имевший привычку завивать волосы,  — и тот произвел на свет потомка мужского рода. Катон, Бибул, Габиний — у всех имелись сыновья.
        Правда, действительно нередко случалось так, что великий человек производил на свет мальчика, который — возможно, назло отцу — становился повесой и неудачником. Сын Цицерона, Марк, которого знаменитый оратор недавно отослал к философам в Грецию за наставлениями и для исправления, явно имел к этому склонность. Такого никогда не произойдет с Цезарем. Возможно, только к лучшему, что он избавлен от подобной судьбы. Какой мальчишка пожелал бы себе подобного вызова — знать, что его постоянно сравнивают с Юлием Цезарем?
        Некоторые утверждали, что Брут на самом деле приходится сыном ему, Цезарю, да и сама Сервилия, мать Брута, не слишком от этого отнекивалась. Особенно когда хотела что-нибудь получить от диктатора. А иногда и мрачный, вечно морализирующий Брут тоже вел себя так, словно в какой-то мере считал себя сыном Цезаря. Обычно это случалось, когда он, как и его мать, искал какой-то милости.
        С самого рождения Брута Цезарь частенько вглядывался в лицо мальчишки, выискивая характерные черты, свойственные роду Юлиев, но не находил их. Во всяком случае, ничего такого, что могло бы развеять сомнения.
        Почему боги так наказали Цезаря, своего любимца? Быть может, они приберегли эту награду, чтобы вручить ее под конец жизни — сына из дома Александра Великого, наследника, рожденного этой чудесной женщиной. Разве может Цезарь не чтить дар, полученный от самих богов?
        — Прежде чем мы перейдем к вопросу о нашем сыне, нам лучше бы разобраться с другими, менее значительными деталями наших переговоров. Например, мне интересно, кто будет платить войскам, трем легионам, которые я оставлю здесь, когда вернусь в Рим.
        — Ты защищаешь меня? Или ты защищаешь от меня интересы Рима?
        — Конечно же, твои интересы — это интересы Рима. Я не для того столько возился с упрочением твоего престола, чтобы однажды ночью тебе перерезали твою прекрасную шейку.
        — Я могла бы пообещать, что буду платить им, но для этого потребуется изъять из казны огромную сумму. Боюсь, такое окажется Египту не под силу.
        — Тогда мне придется забрать легионы с собой.
        — Тогда мне придется отозвать мою армию с Синая и ввести ее в город.
        Она что, угрожает ему?
        — Я не разрешаю. Вдруг ты не сумеешь совладать со своей армией, как твой брат не справился со своей? Нет, я думаю, этого делать не следует. Египетская армия, похоже, себе на уме.
        — И чего, по-твоему, моя армия может сделать такого, чего мне стоило бы опасаться?
        — Например, выступить против тебя по подстрекательству первого же евнуха, который толкнет перед ними речь. Говорю тебе: я собираюсь наведаться сюда через год, когда буду возвращаться из Парфии. Эти дикари будут представлять угрозу для нас до тех пор, пока я сам с ними не разберусь. К этому моменту ворота должны быть открыты и дорога свободна. Я уже провел здесь одну войну. И не намерен вести вторую.
        — Тогда это определенно в твоих интересах — оставить эти легионы в Александрии, вне зависимости от моих желаний. Я предлагаю тебе самому изыскать способ платить им и кормить их. А также призвать их к порядку. Мне не нужна еще одна банда насильников и воров, наподобие той, которую оставили здесь Антоний и Габиний.
        — То были наемники. А это — солдаты Цезаря. Неужели ты думаешь, что они выйдут из повиновения мне, пусть даже в мое отсутствие?
        Клеопатра посмотрела на него, словно ребенок, которому наскучила игра.
        — Почему ты не присоединишь Египет к Римскому государству? Явно не только ради теплых чувств к своей любовнице. Это из-за того, о чем Катон говорил моему отцу? Что не найдется римлянина достаточно честного, чтобы его можно было посадить здесь проконсулом?
        Как приятно было бы сказать Клеопатре, что исключительно ради нее самой он сохраняет ее стране независимость. Как великодушно он бы выглядел!
        Она продолжала:
        — В противном случае, диктатор, я просто не могу себе представить, в чем кроется разгадка.
        Но ведь она никогда ему не поверит! И Цезарь сказал ей правду:
        — Всякий, кого сюда пришлют, не только будет норовить набить свои карманы твоими сокровищами. Он постарается воспользоваться местонахождением Египта, чтобы взять под контроль земли, расположенные восточнее. Такого человека станут страшиться, а затем и подчинятся ему.
        Клеопатра подалась вперед, оказавшись на одной линии с орлом, и лицо ее приобрело такое же хищное выражение. У Цезаря возникло ощущение, будто оба они готовы ринуться на него.
        — Тогда ты стань этим человеком! Разве этот план не кажется тебе мудрым? Будь моим царем, набей собственные карманы моими сокровищами, и вместе мы подчиним восточные земли. Никто не сможет противостоять нам.
        Цезарь, конечно же, думал об этом, он грезил, снова и снова прокручивая в голове эту идею, когда ночами лежал рядом с Клеопатрой. Превосходная идея. Да, нетрадиционная. Небывалая. Совершенно не вяжущаяся с римскими представлениями об управлении. Впрочем, нетрадиционность не остановила бы Цезаря.
        Но провернуть такое дело будет значительно легче, если сперва он подчинит парфян, если он завоюет этих длинноволосых конных лучников, уже столько поколений досаждающих Риму. Рим никогда не примет царя, и Цезаря никогда не примут как царя в Риме. Но Рим — не Египет. В Парфии, Иудее, Египте, Мидии — на всех тех землях, которыми он намеревался завладеть,  — монархия будет необходима.
        — И мы передадим царство нашему сыну.
        — В этом нет ничего невозможного.
        Клеопатра очаровательно улыбнулась:
        — Конечно, в этом нет ничего невозможного. Все, к чему мы приложим соединенные усилия, не может потерпеть неудачу.
        Цезарь решил было, что сейчас Клеопатра подойдет и усядется к нему на колени; ему очень нравилось, когда она так делала. Она немного пополнела, раздалась в талии. Беременность придала мягкости ее тугому телу, и эта округлость выглядела очень мило. Но вместо того чтобы приблизиться к Цезарю с лаской, Клеопатра спросила:
        — Так ты им заплатишь?
        — Кому?
        — Твоим легионам. Разве мы сейчас не это обсуждаем?
        — Хорошо, хорошо, я буду им платить, если ты согласишься их кормить,  — ответил Цезарь, прогоняя мечты. Впервые за много лет ему встретился человек, способный разоружить его.  — Твои амбары сейчас полны. Так что это наименьшее, что ты можешь сделать.
        — Согласна.
        — А когда год спустя Цезарь вернется со своими легионами, амбары откроются и для нас, я полагаю?
        — Согласна. Но не задаром. Одним лишь богам ведомо, сколько прожорливых мужчин потребуется, чтобы победить Парфию.
        — За небольшую цену. Меньшую, чем платят иностранные купцы.
        — Да. За цену, которую платят египтяне. Я просто не хочу терять деньги. А кроме того, я хочу Кипр. Если Арсиноя не стала там правительницей, это еще не значит, что остров не должен вернуться в состав государства моих предков. Вы с Клодием составили заговор, чтобы отнять Кипр у моего дяди. И все ради того, чтобы ты мог отделаться от Катона. Ты стал причиной смерти моего дяди. Я хочу получить возмещение за это. И за утраченные доходы, которые приносил нам этот остров.
        — Клеопатра, я не собираюсь выплачивать никакие доходы задним числом.
        — Но ты отзовешь оттуда римского проконсула?
        — Ладно, ладно.
        Какая ему разница? Когда его план вступит в силу, это все так или иначе будет принадлежать ему. Ему, ей, их мальчику. Цезарь мысленно тасовал детали плана, словно элементы головоломки. Некоторых пока что недоставало, но картина начала проясняться.
        — Теперь поговорим о мальчике. О царстве. О наших судьбах. Твоей, моей, его. Что заставляет тебя колебаться?
        — Ты хочешь получить все и сразу, Клеопатра. Это болезнь, свойственная юности. Я потратил десять лет на то, чтобы подчинить племена галлов. О, я, конечно же, предпочел бы справиться с этим побыстрее. И тем не менее на это ушло десять лет.
        — Я не могу ждать десять лет, чтобы выяснить судьбу моего сына. И у тебя в твоем возрасте может не оказаться десяти лет, чтобы решить ее.
        — Раз уж мы стали говорить начистоту, то позволь тебе заметить: ты навлечешь на себя гнев Рима, если примешься давить в этом вопросе. Успокойся и доверься мне. Конечно же, ты видишь, что египтяне не испытывают теплых чувств по отношению к Риму. Ты ведь не хочешь, чтобы твой народ ополчился на твоего сына?
        — Нет, не хочу. Но это подводит меня к последней просьбе. Я согласна отложить на год вопрос о признании законности нашего сына в Риме. Но в таком случае ты должен кое-что сделать для меня.
        Клеопатра знала, о чем он думает: Цезарь никому ничего не должен. Но ему хотелось баловать Клеопатру, словно ребенка, как он баловал бы Юлию и ее малыша, если бы они были живы. Почему бы ему не воспользоваться случаем и не побаловать юную женщину и нерожденное дитя? Он много трудился. Некоторые говорили, будто Цезарь делал все это лишь ради собственного удовольствия. Возможно, это было правдой. Однако же он почти ничего не требовал от других, не считая верности и готовности трудиться. Так почему бы ему не выполнить просьбу этого восхитительного создания, особенно если это поможет упрочить положение его наследника? Цезарь знал: о чем бы Клеопатра сейчас ни попросила, она попросит не для себя, а для семени великого человека, что зреет сейчас в ее теле. Такое случается с незаурядными женщинами, когда они понесут ребенка. С этого момента они навсегда перестают считать себя отдельным человеком, как прежде. Значительная часть их честолюбивых замыслов неизбежно переносится на сыновей. И Клеопатра — не исключение.
        Его размышления прервал мелодичный голос Клеопатры.
        — Дорогой, просто скажи «да», и все. Я желаю подарить тебе незабываемые впечатления.

        Цезарь бросил кусок мяса в разинутую пасть крокодила; животное захлопнуло пасть с таким пылом, что диктатор расхохотался. Клеопатра заметила, что годы словно бы стекли с его лица, когда он заулыбался. Послеполуденное солнце висело над храмом, превращая колонны из песчаника в жидкое золото и делая молодым резкое, словно вырубленное из камня лицо Цезаря. Верховный жрец лично благословил это мясо для жертвоприношения Собеку, богу-крокодилу; сейчас он тоже смотрел, как Цезарь кормит шестерых тварей в священном бассейне.
        — Я верю, что они божественны,  — сказал Цезарь Клеопатре.  — Ты только глянь вон на того, посередине, который дерется с остальными за еду. В нем добрых четырнадцать футов длины! Мне бы следовало назначить его своим офицером.
        Клеопатра перевела это жрецу. Тот ответил, что указанное животное и вправду считается особенным.
        — Как великий Цезарь внушает страх и трепет своему окружению, так и его любимый крокодил властвует над себе подобными.
        Клеопатра увидела, что диктатор, заслышав эту откровенную лесть, иронически улыбнулся, но постарался скрыть улыбку.
        Цезарь казался значительно моложе, чем в городе; он словно бы сиял изнутри. Конечно, сейчас он не вел войну, но Клеопатра думала, что он не просто позволил себе на время забыть о хлопотах. Перемены носили более глубинный характер. Цезарь не был сейчас ни столь циничным, ни столь всеведущим, как обычно. Казалось, он искренне наслаждается Египтом: экзотической красотой этой земли, обычаями, которые должны были казаться ему странными и загадочными, и в особенности свидетельствами продажности. Он хохотал от души, когда Клеопатра объяснила ему назначение потайных туннелей в храме. В давние времена священники вещали молящимся из стен, делая вид, будто это глас богов. Они требовали для себя особенно щедрых подношений, и в тот день у них был роскошный ужин.
        — Я рада, что моя страна очаровала того, кто повидал великое множество стран,  — сказала Цезарю Клеопатра.
        — Это правда,  — отозвался он.  — Но я никогда не встречал ничего, подобного Египту.
        Именно об этом и думала Клеопатра — и именно затем предприняла это путешествие,  — что послание следует передать, и передать напрямую, а не через третьи руки. Надлежит продемонстрировать жителям Египта союз их царицы с великим человеком и намекнуть, что именно этот союз может дать им самим и их стране.
        Клеопатра не собиралась рассылать воззвания или чеканить новые монеты. Она просто пойдет к людям, как уже делала прежде, и продемонстрирует себя и свои намерения. Этот метод уже дважды доказал свою пригодность.
        У Клеопатры и в мыслях не было начинать с Александрии, жители которой были настроены довольно враждебно по отношению к ней и Цезарю. Она начнет с остальной страны, а потом использует благоприятные настроения, дабы повлиять на гордых греко-египтян Александрии. И вскорости — Клеопатра в этом не сомневалась — она получит и их поддержку тоже. Как Нил несет свои воды с юга на север, так и поддержка, которую она обретет в Южном Египте, двинется вниз по течению. Клеопатра была уверена, что добьется успеха.
        Их барка имела триста футов в длину; ее сопровождала целая флотилия лодок, несших легионеров Цезаря. Хотя они выиграли войну и хотя Клеопатра пользовалась широкой поддержкой коренных жителей этой земли — повсюду, за исключением греческой Александрии,  — они не были уверены в том, что путешествие обойдется без сложностей. Кроме того, Клеопатра сочла неплохой идеей продемонстрировать мощь Рима, объединенную с великолепием, богатством и очарованием царицы. По настоянию Клеопатры половина судов шла под римскими знаменами, а половина — под египетскими, закрепляя тем самым союз.
        Когда они прибывали в какой-нибудь город или селение, Цезарь и Клеопатра стояли на верхней палубе, рядом со статуями Афродиты и Аполлона, дабы люди могли посмотреть на них. Иногда же они являли себя зрителям на нижней палубе; эта палуба была увита зеленью и превращена в сад, и там тоже стояли два изваяния — Афродиты с младенцем Эросом и Исиды, кормящей грудью Гора. А на тот случай, если вдруг кто из зрителей еще не понял, в каком положении пребывает Клеопатра, над рулем было установлено изваяние младенца Гора, восседающего на цветке лотоса,  — так, чтобы его видели те, кто будет смотреть вслед барке.
        На небольшой церемонии, прошедшей в древних Фивах, Цезарь снял лавровый венок, который обычно носил на всех подобных мероприятиях, и заменил его гирляндой из цветов, как было в обычае у царей из династии Птолемеев. Египтянам это сказало именно то, что и предполагала Клеопатра: что Цезарь выказывает уважение к обычаям их страны и что он с радостью станет консортом их царицы, являющейся подданным во всем великолепии семимесячной беременности.
        По утрам владыки частным образом завтракали у себя в каюте, укрывшись от палящего солнца. Разомлев от жары, они вкушали финики, манго, бананы и запивали охлажденным козьим молоком. Они читали друг другу стихи, а когда появлялось настроение — лениво, неспешно занимались любовью. По вечерам они ужинали в обеденном зале вместе с гостями — старшими офицерами Цезаря, греческими и египетскими сановниками из тех городов, мимо которых они проплывали, и талантливыми александрийцами, которых Клеопатра пригласила с собою, дабы они развлекали Цезаря.
        Из них Цезарь больше всего любил беседовать с астрономом Сосигеном. Царица удалялась для сна, а Цезарь все сидел с бородатым ученым и глядел в ночное небо. По утрам он просыпался, все еще переполненный впечатлениями от разговоров о местоположении звезд, о расчете продолжительности дней, недель, месяцев и лет. Сосиген трудился над созданием более совершенного календаря, в котором не требовалось бы для урегулирования считать в конце года дополнительные дни, и Цезарь решил выделить средства на эти изыскания.
        — Ты только представь себе все выгоды календаря, который соответствует истинной продолжительности года!  — сказал Клеопатре Цезарь, приподнявшись на локте.
        Он возлежал на прохладных, белоснежных льняных простынях, а Клеопатра кормила его нарезанной дольками папайей. Она думала о дочери Цезаря, Юлии, и о том, что та часто вот так вот кормила Помпея с рук, и о том, каким отвратительным это казалось Клеопатре — тогда, в ранней юности, когда в ней еще не проснулась женская страстность. Теперь она сожалела о том, что была резка в своих суждениях о дочери Цезаря, которая, наверное, была так же влюблена в Помпея, намного превосходившего ее годами, как Клеопатра — в Цезаря.
        Цезарь смотрел на проплывающие мимо пейзажи; это занятие никогда ему не надоедало. На одном берегу реки — новые всходы пшеницы, на другом — песок, целое море песка. Монотонность зелени нарушали хижины из кирпича-сырца, крытые соломой. Берега заросли молодым сахарным тростником и прочей растительностью, перемежаемой побегами бамбука и купами пальм. На плодородной земле лениво паслось небольшое стадо, не обращая внимания на клонящееся к закату солнце. Днем сильный сухой ветер лишь усугублял жару: казалось, будто он припечатывает ее к коже, словно в наказание. Но Цезаря это не волновало.
        — Жара лучше, чем холод,  — сказал он.  — Тот, кто хоть раз зимовал в альпийских снегах, да еще сам добывал себе там пропитание, вряд ли когда-нибудь станет жаловаться на жару.
        Из Луксора они поплыли в Эдфу, известное как место убийства, где Гор — бог-сокол, сын Осириса, бога богов — убил Сета, чтобы отомстить за убийство своего отца. Там же он разрезал своего злокозненного дядю на шестнадцать частей.
        — Безжалостный,  — только и сказал по этому поводу Цезарь.
        Они остановились в храме Гора в Эдфу; Клеопатра была особенно дружна с жрецами этого храма, и когда ей попытались преподнести огромный сосуд со знаменитыми, нежнейшими жасминовыми духами, изготовленными храмовыми работниками для супруги Цезаря, Клеопатра настояла на своем и заплатила за них.
        Цезарю понравилась черная гранитная статуя Гора, у которой один глаз был сделан в виде солнца, а второй — в виде луны.
        — Бог всегда спит с открытым глазом,  — сказал жрец, и Цезарь заявил в ответ, что прекрасно его понимает: он, дескать, тоже вынужден был обзавестись такой же привычкой.
        В конце их визита верховный жрец остановился на возвышении у храма, с которого он традиционно произносил свои предсказания. Мерцая серебристыми одеяниями в лучах заходящего солнца, жрец провозгласил, что ребенок, рожденный от римского военачальника и царицы Египта, станет великим человеком. Человеком, который объединит старое и священное — Египет — с новым и могущественным — с Римом. А затем напомнил своим слушателям, что могущество священного всегда выше могущества военного.
        — Это он на тот случай, если я вдруг не в курсе,  — прошептал Цезарь царице.
        В завершение жрец вознес молитву богам о мире между народами, «дабы сапоги чужеземных солдат не вытаптывали урожай, дарованный народу Египта Божеством». Услышав такое, Цезарь едва не расхохотался во всеуслышание.
        Когда они поплыли из Эдфу на юг, зелень на восточном берегу Нила уступила место пустыне. Жара усилилась. Горы врезались в пустыню, словно когти зверя. Клеопатра хотела забраться на самый юг, чтобы показать Цезарю крайние пределы своей страны. Она и сама никогда еще не бывала так далеко, почти рядом с границами Нубии, где обитали темнокожие люди; ее отец очень любил их музыку. Царица Египта хотела показать Цезарю двойной храм в Ком-Омбо, возведенный ее предками в честь Гора Старшего и Собека, бога-крокодила. Отец Клеопатры восхищался этим храмом и внес немалый вклад в его украшение, возведя для него огромные врата, ведущие во внутренний двор.
        Колонны высились во внутреннем дворе, подобно древним каменным деревьям,  — такие же высокие и торжественные, как и во всем Египте, но увенчанные изящными коринфскими капителями. Клеопатра попросила разрешения взглянуть на хранящиеся там дары ее отца, те, которыми он гордился больше всего.
        Они с Цезарем прошли по сдвоенным коридорам и очутились в огромном зале. На потолке раскинули крылья могучие хищные птицы, нарисованные яркими красками. На одной из стен был изображен царь Птолемей Авлет, преподносящий дары Собеку, богу с телом человека и головой крокодила; на другой Гор производил над царем обряд очищения. Но величественнее всего смотрелась та стена, где царь был нарисован в окружении египетских божеств: Собека, богини-львицы Сехмет, Гора, Исиды и Тота, бога мудрости и письменности, которого изображали с головой ибиса.
        — Эти портреты похожи на твоего отца?  — поинтересовался Цезарь.
        — Быть может, на того, каким он был в молодости, пока он еще не располнел, как в пожилые годы,  — насмешливо отозвалась Клеопатра.  — Но я подозреваю, что в те дни, когда рисовались эти картины, он уже был лет на сорок старше и фунтов на сто тяжелее.
        — А чем старший Гор отличается от младшего?  — спросил Цезарь.
        — Старший — сокол, бог целителей. К нему приходит множество верующих в поисках исцеления от болезней. А младший Гор — сын Исиды и Осириса. Но на самом деле это один и тот же бог. Возможно, нужно быть греком или египтянином, чтобы разобраться в подобных сложностях.
        За прошедшие дни они часто вместе смеялись над пренебрежением, которое внушал Клеопатре римский рационализм.
        — В таком случае я просто закрою глаза на эту путаницу,  — сказал Цезарь.  — Ради твоего отца и той красоты, которую он создал. Здесь обитает дух двух великих цивилизаций.
        — Именно потому мой отец сумел вновь заручиться поддержкой своего народа,  — объяснила Клеопатра.  — Отец всегда говорил, что боги добры к тем, кто чтит их, а люди уважают тех, кто чтит их богов. Отец был прав. И именно так я и поступлю, как только снова окажусь в Александрии. Когда ты вернешься ко мне, то поразишься тому, что я возведу в твою честь.
        — Ты слишком умна для столь юной девушки,  — сказал Цезарь.
        — Я позволяю тебе относиться ко мне покровительственно лишь потому, что ты — величайший человек на свете,  — прошептала Клеопатра, поднялась на цыпочки и прижалась губами к его щеке. А потом вспыхнула, усомнившись: стоит ли выказывать такие теплые чувства по отношению к чужеземцу здесь, в сдержанной и торжественной атмосфере храма?

        — Если твое величество будет купаться в ослином молоке, то никогда не постареет и не утратит красоты.
        Голос супруги жреца из одного храма, расположенного в окрестностях Асуана, звучал серьезно и искренне.
        — Это твой собственный секрет вечной красоты?  — спросила царица; она попыталась найти хоть одну морщину у этой женщины, годящейся ей в бабушки, и не преуспела. Темные брови изгибались над глазами, словно полумесяцы в полуночном небе, а губы женщины по-прежнему оставались яркими и сочными.
        — О да, Матерь Египет. Я приготовлю для тебя большой кувшин с молоком, чтобы ты взяла его с собой в свой дворец, на север. Я уверена, что там, у вас, ослы пасутся не на таких тучных пастбищах, как здесь.
        «Матерь Египет». Клеопатру никогда прежде не величали так, но ей понравилось, как это звучит. Этот титул неразрывно связывал ее со всей страной, с ее землей и народом. Она готова стать матерью для Египта, заботиться о нем и кормить его, вместе с их всеобщим благодетелем, Нилом.
        — Я буду чрезвычайно признательна тебе,  — сказала Клеопатра и отпустила жену жреца.
        Повсюду, где они ни проплывали, Клеопатра приглашала местных знатных дам навестить ее после обеда, для дружеских бесед за прохладительными напитками, проходивших на палубе, превращенной в сад. Но сейчас царица устала от всех разговоров и вернулась к себе в каюту. Цезарь был там; он расхаживал по комнате, словно запертый в клетку дикий кот, без цели и смысла.
        Цезаря терзало настоятельное стремление вернуться в Александрию. Не далее как сегодня утром он потребовал, чтобы они как можно быстрее плыли обратно. Он получил тревожное сообщение о событиях в Риме. Неблагоприятная погода на несколько месяцев прервала все сообщения морем, и вот теперь на коленях у Цезаря лежала груда запоздалых писем с катастрофическими вестями; их прислали из Александрии с быстроходным судном, легко нагнавшим их прогулочную барку. Прошлой ночью Цезарь метался по каюте, вместо того чтобы сидеть на палубе и беседовать, по своему обыкновению, с Сосигеном о звездах.
        Сегодня же диктатор пребывал в прескверном расположении духа. Его снова настиг привычный цинизм, и Цезаря более не радовали ни Клеопатра, ни все удовольствия, которыми она обставила их путешествие. Еда отсылалась обратно нетронутой — Цезарь лишь выпил немного вина, чтобы успокоить нервы. На его лице вновь прорезались морщины. Цезарь выглядел худым и напряженным.
        — Смею надеяться, я все же узнаю, что вызвало этот внезапный ужас.
        Клеопатра не могла больше выносить столь жуткого преображения. Цезарь не выпускал депеши из рук и не делился с нею их содержимым. Клеопатре хотелось знать, нет ли среди них писем от его жены, Кальпурнии, дочери его друга Пизона. А может, сам Пизон услышал о романе между Цезарем и царицей и написал ему суровое послание?
        — Я слишком надолго задержался в твоем обществе, госпожа, и мои враги воспользовались этим.
        — Но со времени последнего проигранного сражения прошло всего десять дней,  — попыталась возразить Клеопатра.
        Как он смеет?! Почему он дозволяет миру мешать их удовольствиям? И особенно сейчас, когда Клеопатра чувствовала себя живой, как никогда.
        Она не понимала, почему женщины во время беременности стремятся к уединенному образу жизни и ведут себя так, словно больны какой-то загадочной болезнью. У Клеопатры было такое ощущение, словно ребенок внутри нее лишь придает ей сил. Как будто она теперь сделалась больше себя самой — объединенная сила двух существ в одном теле. Она чувствовала себя энергичной, сильной и непобедимой. Когда женщины, прислуживавшие Клеопатре, советовали ей не перенапрягаться, Клеопатра приписывала это их собственной слабости, а не своему состоянию. Быть может, она, в конце концов, не обычная женщина.
        И Клеопатре отчаянно хотелось, чтобы рядом с ней находилась подруга, которая бы понимала ее, которая смотрела бы в лицо беременности с тем же бесстрашием, что и она сама. Клеопатра скучала по Мохаме. Несомненно, девушка из пустыни во время вынашивания ребенка была бы такой же энергичной, как сама Клеопатра. Они были бы как две амазонки, носящие детей-воителей для мира, что ожидает их величия.
        Но, очевидно, на отца ребенка беременность подобного влияния не оказывает. Цезарь угрюмо посмотрел на Клеопатру.
        — Последние двенадцать лет я посвятил расширению границ Рима и раздвинул их до пределов, превосходящих самые безудержные мечты самых амбициозных людей. Я набивал кошельки римлян, поставлял им рабов для хозяйства и иноземных красавиц для постели. И все же этого оказалось недостаточно.
        — Что случилось, милый? Неужели ты не доверишься мне в этом? Хотя бы в этом? Я не в силах видеть тебя таким расстроенным. Я вложила в твои руки свою жизнь, свое будущее, свое сердце, и меня пугает, когда ты делаешься таким. Я начинаю бояться, что ты разлюбил меня, что Египет в конце концов наскучил тебе, что мне не хватает искусности удержать тебя здесь и потому ты уходишь.
        Клеопатре не нравилось, что ее слова звучат так уязвимо, но за прошедшие недели она очень сблизилась с Цезарем. У них возникла потребность отказаться от соперничества и погрузиться в любовную идиллию. Да, ей придется много работать над собой, чтобы снова научиться скрывать нежные чувства, которые она уже привыкла выказывать по отношению к Цезарю.
        — Раз уж тебе так необходимо это знать, скажу. Царь Фаранс, отвратительный сын Митридата Понтийского, обнаглел и захватил значительную часть Анатолии. Мои легионы находятся к Анатолии ближе всего, и потому я должен отправиться туда,  — произнес Цезарь, словно разговаривая сам с собою.  — Когда он встретится со мной, то пожалеет, что затеял все это!
        — Так значит, ты так мрачен из-за необходимости воевать с ним?
        — Сыновья Помпея перебрались в Африку и теперь замышляют мятеж против меня. Из Анатолии мне придется спешно двинуться в Африку, чтобы опередить их и не дать им отплыть в Италию. Я даже не думал, что они будут представлять такую угрозу. Почему они не могут просто примириться с реальным положением вещей?
        — Понятно.
        — Возможно, я смогу отправить своих представителей для переговоров. Но — вряд ли.
        Мальчишеский вид последних дней исчез бесследно. В голосе — и даже в глазах Цезаря — сквозило нетерпение.
        — В Риме мои сторонники, равно как и мои противники, так глубоко залезли в долги, что уже убивают друг друга прямо на улицах. Никто не может понять, то ли Антоний пытается подавить беспорядки, то ли провоцирует их. По видимости, он заявил права на имущество Помпея, не собираясь при этом платить за него. Во всяком случае, так твердит Цицерон, старый смутьян. И кто говорит правду — неизвестно. Я должен как можно скорее вернуться в Рим, пока еще остается Рим, куда можно вернуться. Мне очень жаль. Я не хочу покидать тебя. Я… мне было хорошо здесь.
        Казалось, Цезарю стоило немалых усилий произнести эти слова. Не потому, что ему трудно было выражать свои чувства, а потому, что его поразило, что он, оказывается, был полностью поглощен радостями их страсти. И все же Клеопатра знала — не из слов Цезаря, а из заботы и внимания, которые он проявлял к ней на протяжении последних недель,  — что он действительно сожалеет об их разлуке.
        — Все боги на твоей стороне, диктатор, а теперь даже древние боги Египта — в особенности крокодил, которого ты так щедро угощал.
        Цезарь слабо улыбнулся Клеопатре и распахнул объятия. Клеопатра припала щекой к его груди, так чтобы слышать медленный, размеренный стук сердца.
        — Мы никогда не потеряем друг друга. Я уверена. Боги этого не допустят. И я не допущу.
        Цезарь немного отстранился и взял Клеопатру за подбородок. Как только у человека военного могут быть такие мягкие руки?
        — Уверенность юности так отличается по характеру от уверенности более зрелого возраста… Впрочем, это нетрудно объяснить. Одна основывается на расчете, построенном на опыте, а другая — на стремлении и надежде.
        — И кто скажет, что из этого сильнее и правильнее?
        — Нет, я верю тебе, Клеопатра. Я верю, что мы неразрывно связаны.

        АЛЕКСАНДРИЯ
        Пятый год царствования Клеопатры

        Клеопатре VII, царице Египта, от Гая Юлия Цезаря, диктатора Рима. (Отправлено из Афин.)

        Моя дорогая Клеопатра!
        Как приятно получить от тебя весточку так скоро после моего отъезда. Твое письмо нагнало меня в Антиохии. Твои гонцы — верные и решительные люди. Ты искренне порадовала Цезаря, начав возводить монумент в мою честь. Я с нетерпением предвкушаю, как увижу его величие, когда в следующий раз приплыву в Великий порт.
        Сперва о делах. Я наградил Антипатора за помощь, оказанную им в войне против армии твоего брата, утвердив его правителем Иудеи и на год освободив его владения от налогов. Я хотел бы, чтобы и ты, в свою очередь, проявила благодарность и на год уменьшила налоги для своих подданных-евреев. Об этом просил Антипатор, и я уверен, что ты изыщешь возможности выполнить эту просьбу. Ты должна следовать примеру Цезаря и вознаграждать тех, кто выказал верность по отношению к тебе, особенно когда это потребовало от них определенных усилий.
        Помеха в лице царя Фаранса устранена. Вкратце: я пришел, я увидел, я победил. Он внес собственный вклад в мою победу, направив свои колесницы и пехотинцев в атаку на мои легионы вверх по склону. Поразительная самонадеянность.
        Мы не стали проявлять ни малейшего милосердия, ибо он перебил всех римских солдат, которых сумел захватить, а некоторых кастрировал, дабы продемонстрировать свое пренебрежение к нам.
        Однако же Цезарь был милостив по отношению к тем, кто заслужил этого. Мне довелось навестить некоторых союзников Помпея в Сирии и окрестностях, и я простил их за очень скромные суммы; они сами умоляли меня принять деньги, дабы продемонстрировать свою лояльность. Жители этих краев по собственному почину осыпали меня золотыми венками, которые по традиции преподносят победителю.
        От Марка Брута — он для меня словно непослушный сын, неизбежно выступающий против отца,  — я не стал требовать ничего, хотя он и огорчил меня до глубины души, вступив в союз с теми, кто сделал себя моими врагами. Он попросил, чтобы я дал аудиенцию Гаю Кассию, который с радостью выступал на стороне Помпея, которого я не люблю и которому не доверяю — но которого все же простил, уступая настоятельным просьбам Брута.
        А теперь я должен покинуть Афины и спешить в Рим, чтобы оценить положение дел в столице. Мои хулители обвиняют меня в том, что я слишком надолго задержался в твоей стране. Я вернул Анатолию обратно за четыре часа, и потому до них не доходит, почему на установление мира в Египте могло потребоваться восемь месяцев. После всего, что я сделал для своей страны, мне отказывают в неделе отдыха после восьми месяцев осады и сражений.
        Я надеюсь, что у тебя все хорошо и что ты будешь регулярно сообщать мне о том, как твои дела.
    Твой Гай Юлий Цезарь.

        Гаю Юлию Цезарю, диктатору Рима, от Клеопатры VII, царицы Египта.

        Мой дорогой полководец!
        Спешу тебе сообщить, что я оказала евреям, проживающим в Александрии, ту любезность, о которой ты просил; они всячески выражали мне свою благодарность, а прочие горожане разобиделись. Надеюсь, их обида не продержится долго. Александрийские евреи шлют тебе благодарность за то, что ты позволил восстановить стены Иерусалима и исключил их храмы из указа о запрете на сборища. Как тебе известно, они — глубоко религиозные люди, и всякое вмешательство в ритуалы поклонения их грозному единственному богу ввергает их в ужас. Они держатся заодно, хранят свои обычаи и ничего не перенимают ни у эллинов, ни у коренных обитателей Египта.
        Я счастлива сообщить тебе о рождении нашего сына. Он унаследовал решимость и напористость своих родителей, ибо ворвался в мир очень быстро — настолько быстро, что теперь я недоумеваю: неужто мое чрево — настолько негостеприимное место? Возможно, он почувствовал, как я скучаю по его отцу, и ему не терпелось поскорее отделаться от снедающей меня тоски. Я знаю, что мужчины редко интересуются подробностями этого труда, но ты — редкий мужчина. Я рожала на египетский манер, сидя в специальном кресле — повитухи сказали, что благодаря ему ребенок пойдет быстрее,  — под огромным балдахином, разукрашенным прекрасными, благоухающими гирляндами и множеством священных амулетов. Чтобы помочь мне сохранить хорошее настроение, Хармиона принесла статуэтку бога-карлика, Беса, и, когда я испытывала боль, я смотрела на его большие треугольные уши и смеющиеся глаза.
        Я назвала твоего сына Птолемеем IV Цезарем, чтобы он унаследовал отличительные черты обоих своих родителей, но греки в Александрии уже прозвали его Цезарионом, то есть Маленьким Цезарем, и мне кажется, что это вполне подходящее имя. Похоже, они произносят его скорее с расположением, чем с пренебрежением, и я воспринимаю это как признак растущего одобрения нашего союза. Цезарион ростом удался в отца: повитухи говорят, что никогда еще не видели такого крупного младенца. Пальцы у него тонкие и изящные. Мне кажется, он унаследовал длинную шею Венеры, отличительный признак вашего рода. Кожа у него красноватая, как у многих его македонских предков, волосы темные, а глаза голубые, как у всех младенцев. Но его астролог сказал мне, что они изменят цвет и станут серыми, как у Александра. И почему бы, собственно, нашему сыну не унаследовать глаза Александра? Я уверена, что он воплотит мечты своего предка в жизнь. Астрологи предрекают, что он вырастет меланхоличным и слегка замкнутым, но зато будет отличаться живым и энергичным умом. Он крепок телом и не будет подвержен обычным детским болезням. Астрологи
также предвидят беспорядки и волнения к моменту его шестнадцатилетия, но вся его последующая жизнь пройдет в мире. Мне мнится, что он окажется человеком вдумчивым; быть может, это будет первый из платоновских царей-философов. Он получит образование здесь, в Мусейоне, как его мать и все предки. Затем нам следует отправить его в Грецию, изучать военное искусство. Хотя многое из военной науки он сможет постичь, читая записки своего отца о сражениях.
        Я приложила к письму монету, отчеканенную в честь его рождения. Я уверена, что изображение царицы в виде Исиды с младенцем Гором у груди — образы, к которым привыкли мои подданные,  — воодушевит равно как египтян, так и греков и распространит по всему Египту, как Верхнему, так и Нижнему, ту радость, что сопутствует рождению будущего царя. У греков существует давнее обыкновение отождествлять Исиду и Гора с Афродитой и Эросом. Фактически они не различают своих божеств и местных. Но я надеюсь, что эта монета напомнит тебе о времени, которое мы провели вместе в храме Гора, в краю, который, как мне хочется верить, показался тебе завораживающим.
        Увидишь ли ты Маленького Цезаря в нынешнем году? Может быть, мне привезти его к тебе, как только закончится карантин? У нас принято в течение шести месяцев держать царственных детей в карантине. Хотя астрологи и заверяют, что мой ребенок не подвержен болезням, рисковать не следует.
        Помнишь, я тебе призналась, как однажды в детстве убежала на рынок в надежде подслушать, как торговцы будут сплетничать о могущественном Юлии Цезаре и его подвигах в Риме? В то время я даже не мечтала — а может, и мечтала!  — что буду слушать рассказы о Цезаре из первых рук, что он будет нашептывать их мне на ушко вечерами, чтобы позабавить меня. Пожалуйста, не лишай меня удовольствия узнавать от тебя о твоих путешествиях и трудах. Мне так хочется, чтобы ты был здесь, чтобы твоя мудрость омывала неопытность молодости, еще сохранившуюся после бурных лет моего царствования, чтобы ты делился со мной своими проницательными замечаниями о политических интригах и человеческой природе. Мне также хочется подразнить тебя. Пока я не увижу тебя снова, твои слова будут для меня словно нежные прикосновения твоих пальцев к моему лицу, а потому не скупись на слова, мой Цезарь. Я буду подхватывать каждое.
        Ну а пока что все мои мысли отданы заботам о здоровье, безопасности и взращивании твоего сына.
    Твоя Клеопатра.

        От Гая Юлия Цезаря, из Рима, Клеопатре VII, царице Египта. (Отправлено со специальным гонцом.)

        Моя дорогая Клеопатра!
        Цезарь заверяет тебя: новость о рождении сына является сейчас для него единственным источником радости. Хотя он вернулся в Рим с триумфом, недавние события омрачили его многочисленные победы.
        На улицах Рима происходят убийства, и убивают друг друга не враги Цезаря, а его друзья. Цезарь поручил Антонию оказывать покровительство Цицерону; он же поступил наоборот и на одиннадцать месяцев сослал старика в Брундизий. Они презирают друг друга, и я ничего не в состоянии с этим поделать.
        Много лет назад, во время беспорядков, связанных с заговором Катилины, Цицерон казнил отчима Антония. Я советовал ему не делать этого, но он не обратил внимания на мои предостережения, и Антоний, человек эмоциональный и преданный своей семье, никогда не простит ему этого. Кроме того, они прямо противоположны друг другу по темпераменту, словно лед и пламень. Цицерон, с которым я стараюсь сохранить дружбу, невзирая на то, что он не хранит верности ни мне, ни моему делу, никогда не простит Антонию мелкой нескромности, связанной с некой Волумнией Китерией, актрисой, с которой Антоний общался.
        Много лет назад, когда несчастный Помпей еще был жив, а Цицерон колебался между нами двумя, Антоний проехал мимо его дома в открытом экипаже, в котором сидела означенная Волумния, и Цицерон, отличающийся изрядным ханжеством, отнесся к этому инциденту так, словно Антоний совершил преступление против самой Республики. Масла в огонь подбавило еще и то, что при этом присутствовала мать Антония, Юлия. Цицерон заявил, что лишь полный моральный банкрот мог нанести благочестивой римской матроне подобное оскорбление,  — хотя я и уверял его, что и сам, подобно Антонию, наслаждаюсь обществом людей, связанных с театром, невзирая на их драматический темперамент.
        Цицерон же тогда как раз недавно развелся со своей женой, сварливой Теренцией, и взял другую супругу, совсем юную девушку. Ходили также слухи, будто он втайне нашептывает слова любви своему секретарю, образованному греку-рабу Тирону. Однако же он не прощал страстности другим. Возможно, его оскорбляла напористость, яростность и молодая сила Антония.
        Такова истинная подоплека их вражды. Я был вынужден остановиться в Брундизии и лично умасливать уязвленное тщеславие Цицерона. А тем временем, в мое отсутствие, Антоний повел персональную войну против молодого Долабеллы за то, что тот соблазнил его жену, Антонию, с которой он теперь разводится. Я не сомневаюсь в достоверности обвинения, но истинная причина развода заключается в том, что освободившийся от брачных уз Антоний теперь может жениться на Фульвии, вдове нашего общего покойного друга Клодия, с которой он спал на протяжении многих лет.
        Фульвия — женщина захватывающая, а ее политические амбиции сложнее и причудливее ее прически. Одним богам ведомо, сколько мужей она уже похоронила и еще похоронит, прежде чем Аид призовет ее саму. Ее последний муж, Курион, был убит в Северной Африке сыном Помпея. Но она приручит Антония, и это к лучшему; Антоний проявил здравый смысл, избрав себе такого надсмотрщика в вопросах дисциплины. Первым приказом ее царствования было: «Прогони Волумнию Китерию». И он послушался, словно баран.
        Долабелла и Антоний оба влезли в долги, растратив больше, чем общее достояние небольших народов, и все из-за экстравагантного образа жизни и неумения вести дела. Пока Цезарь отсутствовал, занятый проблемами государства, Долабелла предложил новый, удобный для него закон о долгах, а потом захватил Форум, чтобы добиться принятия этого закона. Антоний же пошел в атаку на Форум и уничтожил пергамент с записью нового закона. В ходе схваток погибли сотни человек.
        Я обошелся с ними строго, хотя с Антонием все-таки поступил более сурово. Я сместил его с занимаемой должности и назначил своим вторым консулом на этот год Марка Лепида. Я также вышвырнул развратных друзей Антония из домов, которые тот украл для них, и вернул это имущество государству. Теперь конфискованное можно будет продать с аукциона, а деньги пустить на плату римским легионам.
        Я прощу Антония, ибо у него доброе сердце и он лучший воин в Риме — самый лучший, за исключением самого Цезаря. И еще он очень влиятелен. Но прощу я его лишь после того, как позор научит его смирению.
        Уладив эти многочисленные проблемы, Цезарь лично встретился с враждебно настроенными римскими легионами, которые дерзостно заявились прямо в город, требуя предоставить им землю за службу. Я встретился с ними на Марсовом поле и выказал полное презрение к их мятежным действиям, назвав их «гражданами». Я дал им понять, что охотно уволю их из армии, и они стали протестовать и кричать, что они не просто граждане, но солдаты, солдаты Цезаря! А затем принялись упрашивать меня, чтобы я оставил их на службе.
        В это время мои враги объединились против меня в Африке. Я намеревался встретиться с ними и положить конец этому явлению, оскорбляющему мою честь, но состояние дел в столице таково, что я не имею возможности ее покинуть. Похоже, мое личное внимание — ключевая составляющая решения нынешних проблем.
        Настоящим Цезарь сообщает, что с удовольствием доставил бы это послание лично, чтобы насладиться твоими улыбками и увидеть, с каким сочувствием ты будешь читать о невзгодах его общественной жизни. Ты — единственный человек, которому он когда-либо желал довериться. Ни у кого, кроме тебя, не искал Цезарь утешения в многочисленных житейских трудностях. Ну а тем временем, вынужденный отсутствовать, Цезарь посвящает тебе эти строки:
        Не обольщай безмятежностью мнимой, Венера,
        Сердца усталого; вышел из вод твоих Эрос,
        И киммерийские гребни Эвксинского Понта
        Бурно вскипели, и вот погребен я под ними.

    Твой Гай Юлий Цезарь.

        Гаю Юлию Цезарю, диктатору Рима, от Клеопатры VII, царицы Египта.

        Мой дорогой Цезарь! Я прочитала твое письмо тысячу раз, а потом еще тысячу раз прочла его нашему сыну, чтобы он мог узнать о том, какой у него блестящий, прославленный, мудрый отец. И еще чтобы он знал, что его отец — не просто полководец и государственный деятель, но еще и поэт, то есть, по определению греческих философов, совершенный человек. Как я мечтаю похитить тебя и защитить от многочисленных невзгод! Если бы ты был здесь, со мной, в Александрии, я позаботилась бы о том, чтобы тебе каждый день на протяжении всей твоей жизни воздавались почести, которые ты заслужил по праву. И в то же время я оберегала бы нашу частную жизнь, чтобы каждый день могла я сидеть у тебя на коленях и слушать твои рассказы о чужеземных странах и сражениях, которые ты выигрывал, и о твоих друзья и противниках, соперничающих в твоей столице. То, что ты по-прежнему продолжаешь доверять мне свои горести,  — радость для меня. Я часто вспоминаю о тех счастливых, но недолгих днях после войны, когда ты начал приоткрывать мне свои мысли. Теперь же мне остается лишь внимать им издалека, через письма. Как больно оттого, что
время и расстояние пролегли между нами и я не знаю, о чем ты думаешь в эту самую минуту, и не могу поделиться с тобою своими идеями сразу же, как только они приобретают очертания. Каждое мгновение мы изменяемся, не так ли?
        Я поняла, мой Цезарь, в чем твой особенный гений: ты находишь свежий взгляд для каждого из многочисленных препятствий, воздвигаемых жизнью. Ты всегда открыт вдохновению, исходящему от богов и подсказывающему, как решать конкретную ситуацию. Быть может, это сама Венера надоумила тебя пристыдить твоих солдат, назвав их гражданами? Думается, это наша с тобой общая черта: боги подсказывают нам, как действовать. Быть может, это объясняется тем, что мы избраны Божественным началом, дабы возглавлять людей. Ты каждый день — новый человек, и потому те, кто цепляются за старое, страшатся тебя. Нас с тобой роднит желание покончить с традициями, более не соответствующими сегодняшнему дню. Естественно, изменения должны идти не просто на пользу нам самим, но и на благо всему человечеству.
        Я беспокоюсь за твое здоровье, дорогой. Я боюсь, что когда-нибудь в пылу битвы или во время мучительных дебатов в Сенате недуг одолеет тебя. Почему меня нет рядом, чтобы я могла присматривать за тобой, поддерживать тебя, пока ты совершаешь свои странные путешествия в некие незримые места, а затем вытирать тебе лоб моим платком, когда ты, часто дыша, возвращаешься с небес на землю? Твоя голова лежала бы у меня на коленях, и всякий миг этой близости я ценила бы, как сокровище. Я смотрела бы, как ты возвращаешься ко мне из своих странствий к неведомому. Помнишь, ты рассказывал мне об этом? Мне кажется, будто ты был затерян где-то между нашим миром и потусторонним, когда смотрел на меня затуманенным, устремленным вдаль взором и говорил: «Она — это ты, а ты — это она». А потом ты снова закрыл глаза, и руки твои безвольно легли вдоль тела, соскользнув с груди, и ты мирно уснул, словно малыш, которому присутствие матери дает покой, уют и ощущение безопасности.
        Теперь я подмечаю то же самое выражение на лице нашего сына. Он силен, как и оба его родителя. Хотя ему всего три месяца, он уже держит головку и внимательно смотрит на всех, кто ухаживает за ним, как будто хочет поделиться с ними тайнами жизни, принесенными прямо от богов. Я разговаривала с ним на протяжении всей его жизни, и, похоже, он вобрал мои речи в самое свое естество. Его лицо серьезно, и на нем заметен отпечаток его происхождения и всего того, что ему предстоит унаследовать. Глаза у него темно-голубые — не могу сказать, что они уже сделались серыми, как у Александра; они скрыты за тяжелыми, чувственными веками. Лоб у него неплохо вылеплен для младенца. Он худощав, как философ, несмотря на то, что припадает к груди с неистовым рвением. Я сама кормила его два месяца, по египетскому обычаю. Здешние повитухи говорят, что в первые месяцы от матери к ребенку с молоком передается некая драгоценная жидкость, укрепляющая жизненную силу, и потому я, словно какая-нибудь крестьянка, прикладывала его к груди, прежде чем передать кормилице. Я поняла, что египтянки знают о заклятиях и снадобьях куда
больше гречанок.
        Например, по совету жены одного жреца-египтянина я купаюсь в ослином молоке, которое мне привозят из Асуана, и к моей коже уже вернулась после родов свежесть юности. (Надеюсь, я не утомила диктатора всеми этими скучными подробностями. Я уверена, что, если бы он был здесь, я делилась бы с ним каждой возникающей у меня мыслью, от самой глубокой до самой банальной, а он относился бы ко мне снисходительно, как будто я — еще один его ребенок.)
        Я жажду слышать о тебе как можно больше, хотя финансовые нужды, которые ты препоручил мне перед отъездом, не дают мне передохнуть ни днем, ни ночью: я все думаю, как бы мне еще пополнить сокровищницу. Я увеличила число работников на кипрских медных рудниках, так что наши доходы с этих земель, которые ты нам вернул, в ближайшие месяцы должны удвоиться. Торговые пошлины увеличены, к огромной досаде торговцев. Я лично наведалась в льняные мастерские; ремесленники изобрели новые краски, и теперь спрос богатых римских дам на наши ткани наверняка возрастет. Я также даровала новые разрешения на вывоз драгоценных украшений, которых хватит на целое поколение торговцев. Так что когда ты увидишь красивую молодую римлянку в наряде из египетской ткани или в египетских украшениях, вспоминай меня. Меня терзало искушение повысить цену на пиво, но меня убедили в том, что если я это сделаю, то общественность от меня отшатнется.
        Так что, дорогой Цезарь, несмотря на ношу, которую ты возложил на мой народ, я по-прежнему предана тебе. Надеюсь, что деньги в конце концов утихомирят Рабирия и он перестанет изводить тебя своими требованиями. Я живу лишь ради твоего счастья, ради будущего нашего сына и нашего общего будущего. Хотя мы должны претерпевать разлуку, я уверена: когда мы наконец-то встретимся вновь, все будет так, словно мы не разлучались ни на день.
    Твоя Клеопатра.

        От Аммония, из Рима, Клеопатре VII, царице Египта.

        Мое дорогое величество!
        Твой старый друг и верный слуга сообщает тебе, как идут дела в городе его изгнания. Да-да, я вижу, как ты расплываешься в улыбке, слушая мои стенания, и признаю, что, служа твоему отцу и твоему царскому величеству в этом странном и ужасном краю, я и сам сделался богат, словно царь. Но, пожалуйста, поверь мне, государыня: никакое золото не в состоянии сполна возместить мне разлуку с пропитанной оливковым маслом греческой землей.
        Полагаю, я могу объяснить, чем было вызвано недавнее молчание Юлия Цезаря. Месяц назад ему пришлось отвлечься от сложностей в Риме, чтобы разобраться со своими врагами на африканском берегу, где сыновья и уцелевшие сторонники Помпея объединились с Юбой, царем Нумидии, дабы продолжить гражданскую войну между римлянами. Отщепенцы были многочисленны; у них имелось множество царских лучников, кавалерии и других войск. Их солдаты вступили в битву на наводящих страх слонах.
        Цезарю снова пришлось иметь дело с противником, превосходящим его числом. Говорят, припасы настолько истощились, что Цезарь заставил своих солдат отпустить рабов и дошел до того, что велел кормить лошадей водорослями. И все же Цезарь, по воле богов, снова одержал победу. Солдаты рассказывали, что он самолично обучал новобранцев искусству боя, показывая наилучшие, самые хитроумные приемы на мечах; он демонстрировал, как наступать и отступать и как наносить один-единственный, но смертоносный удар. Молодые солдаты, польщенные тем, что такой великий человек лично наставляет их, теперь беззаветно преданы ему.
        Солдат, служивших в Африке, не связывала со сторонниками Помпея истинная верность; те много требовали от них и мало обещали. А грозной репутации Цезаря оказалось довольно, чтобы целые легионы и города переходили на его сторону по первому его требованию.
        Однако же великое множество врагов наводило ужас, и перед решающей битвой некоторые менее опытные люди попытались бежать. Говорят, будто Цезарь встал позади, чтобы перехватить их и лично указать им, в какой стороне битва — якобы «не подозревая» об их дезертирстве. Решающее сражение произошло у Тапса, а затем Цезарь двинулся к Утике, где все враги сдались ему, кроме Катона, покончившего с собой.
        И вот теперь Цезарь вновь со славой вступил в город. Чернь в небывалом количестве высыпала на улицы Рима, чтобы участвовать в сорокадневных благодарственных празднествах в честь Цезаря и его побед за границей (это вдвое дольше, чем устраивалось прежде в честь победителя).
        Цезарю даровали дозволение отпраздновать четыре триумфа: за Галлию, Египет, Понт и Африку. Его победы над соплеменниками-римлянами прошли незамеченными или, во всяком случае, неотмеченными.
        После того как Цезарь вернулся в Рим, Сенат сделался чрезвычайно предупредителен по отношению к нему. Почтенные отцы утвердили его диктатором на следующие десять лет и придумали для него новую должность — надзирающего за общественной нравственностью. И Цезарь, заняв эту должность, поклялся, что восстановит дисциплину.
        Его мнение на всех заседаниях Сената будет оглашаться первым. Он не только получил право лично подбирать кандидатуры всех магистратов, но и сам будет сидеть на скамье магистратов. Именно он будет давать сигнал к открытию всех общественных игр, которые, без сомнения, приведут в восторг толпы его почитателей из числа простонародья.
        Я наблюдал за всеми представлениями, устроенными в честь его триумфов, и был приглашен на пир для народа. Там я занял одно из двадцати двух тысяч пиршественных лож и наслаждался едой до тех пор, пока взбунтовавшаяся селезенка не вынудила меня бежать в общественное отхожее место. Переменам блюд не было конца. Тысячи нежных морских угрей, перепелов, свиней, гусей, коз, ягнят, зайцев, коров, кур и уток были съедены простыми римлянами. Тем временем более удачливые граждане, обладающие политическими связями, вкушали павлинов (их едят, чтобы подбодрить безнравственность), устриц и даже нежные язычки певчих птиц — говорят, некогда это было любимое блюдо персидского царя Дария.
        Тебе также приятно будет узнать, что блюда были щедро приправлены редкими пряностями, купленными у египетских торговцев.
        А затем Цезарь произвел на всех сильное впечатление, выдав каждому легионеру по две тысячи денариев, объявив, что это вдвое больше того, чем они получили бы от Помпея, и что он намерен «разбогатеть вместе с римским народом, а не грабить его».
        Парады напомнили мне великую процессию твоих предков, воскрешенную твоим отцом, когда тебе было всего девять лет. Но римляне добавили к этому оттенок жестокости, отсутствовавший в наших более веселых и благочестивых греческих и египетских празднествах,  — они грубо отнимают жизнь у животных и людей. Одной из таких жертв был белокурый гигант, которого Цезарь победил в Галлии. Его задушили за совершенное преступление: он осмелился защищать свое племя от римлян. Твою собственную сестру Арсиною провели в цепях рядом с каким-то четырехлетним африканским царевичем, позабавившим толпу своей веселостью. Он, очевидно, решил, что празднество устроено в его честь, и великодушно махал зевакам рукой. А солдаты, которые выражали недовольство тем, что расходы на эти празднества сожрут все средства на покупку для них земель, были обезглавлены! Гладиаторы убивали друг друга во множестве в ходе представлений, изображающих выигранные римлянами битвы. И я, старый человек, видавший немало проявлений бесчеловечности, отвернулся, чтобы не видеть, как сотни львов и жирафов перебили просто на потеху жестокой толпе. Эта
ужасная бойня не несла в себе ни малейших благородных устремлений и отнимала всякую честь и достоинство как у охотника, так и у животного.
        Во время процессии Цезаря сопровождали семьдесят два высших должностных лица, а их рабы жгли благовония, дабы заглушить скверный запах, исходящий в жаркий день от большой толпы.
        С Цезарем был юноша, Гай Октавиан, его внучатый племянник, внук его сестры Юлии. Юноша худощав и бледен и выглядит примерно лет на восемнадцать. Я навел о нем справки, думая, что он выказал доблесть на службе у Цезаря, хотя внешность его не наводит на мысль о талантах или задатках воина. Однако мне сообщили, что он не участвовал ни в одной войне, и те, с кем я разговаривал, также недоумевали, отчего вдруг этому Октавиану было выделено столь почетное место в триумфальной процессии, в то время как великому Марку Антонию, не раз совершавшему невероятные подвиги, вообще не было оказано никаких почестей.
        Сама процессия была очень зрелищной. Рабы несли огромные полотнища, на которых изображены были сцены побед Цезаря — ремесленники трудились над этими произведениями искусства денно и нощно. Зрители свистели и буйствовали при виде картин, где враги Рима были изображены как трусы.
        За время празднеств было поставлено множество пьес, но им недоставало того тонкого мастерства, которое вполне представлено лишь в греческом театре.
        Имеется еще одно обстоятельство, и я хочу, чтобы ты услышала это от меня, твоего верного и любящего слуги. Солдаты Цезаря сочинили множество непристойных песен про своего полководца, затрагивающих также твою царственную особу. Они распевали их во время процессии. В этих песнях диктатор именовался распутником, женой всех мужей и мужем всех жен, который завоевал сперва царя Египта, а затем, для ровного счета, одолел еще и царицу. Цезаря эти непристойности явно взволновали, и он открыто опроверг мнение о том, что он якобы когда-то был любовной игрушкой царя Вифинии.
        Как, однако, странно работает голова у этих римлян! Насколько я понимаю, истинным оскорблением для Цезаря было предположение о том, будто он некогда выступал в роли пассивного партнера. Думаю, это — проявление образа мысли, в котором господство и завоевание превосходит все прочие человеческие добродетели. Хвала богам, что мы — не римляне!
        Таковы последние деяния Юлия Цезаря, о которых я пишу тебе в этот жаркий день месяца августа, из этого буйного и хаотичного города — Рима. Хвала богам, на следующей неделе я получу передышку и смогу ненадолго убраться отсюда; я собираюсь на загородную виллу к одной богатой и не имеющей сына (а значит, и никого, желающего присматривать за ней!) вдове, которой нравится общество образованного и приветливого толстого грека.
        Я буду оставаться у тебя на службе до тех пор, пока ты этого желаешь,  — иначе я уехал бы на Крит и нанял бы там двух гречанок, чтобы они готовили мне еду, и еще пятерых, чтобы обеспечить себя любовью.
    Твой верный слуга и родич,
    Аммоний.

        Птолемею XIV, царю Египта, от Арсинои IV, царицы Египта. (Доставлено с тайным посланцем.)

        Мой дорогой брат!
        Буду писать кратко. Я нахожусь в плену в этом зловонном городе, в Риме, и моя жизнь постоянно под угрозой. К счастью, некоторые римские матроны, придя в ужас от того, что женщину царского рода прогнали в процессии Цезаря, словно какую-нибудь преступницу-простолюдинку, пожалели меня и теперь передают через своих слуг еду и самые необходимые вещи. Одна из приходящих ко мне прислужниц — македонская свободнорожденная женщина, ненавидящая римлян всем сердцем. Она тайно перешлет это письмо тебе через своего брата, слугу торговца, поставляющего воск нашим дворцовым мастерам свечных дел. Пожалуйста, будь добр с ним. Он передает это письмо, рискуя собственной жизнью. Этот человек — единственный, кто может доставить мне твой ответ.
        Дорогой брат, я понимаю, что тебе всего лишь тринадцать лет, но ты — единственная преграда, препятствующая великому народу наших предков безвозвратно угодить в грязные руки Рима. Ты должен начать обучаться военному искусству, ибо единственный способ противостоять мощи — это еще большая мощь. Объяви, что желаешь изучать стратегию, и немедленно отправляйся в Грецию. Клеопатра будет только рада избавиться от тебя, ибо ты угрожаешь ее плану — продать Египет римлянам и править как их царица-проститутка. Она — обманутая дура, не подозревающая, что здесь ее и Юлия Цезаря презирают не меньше, чем в Александрии и, я уверена, во всем мире.
        Я сделала все, что могла, чтобы рассказать влиятельным римским женщинам о ее честолюбии и дурных наклонностях. Они уже ненавидят Клеопатру за то, что она вступила в любовную связь с римлянином, женатым на римлянке. Они плохо говорят по-гречески, но их познаний хватает, чтобы понять самое важное, и я уверена, что успешно подвела нашу ненавистную сестру-узурпаторшу еще на шаг ближе к падению.
        Благодаря сочувствию матрон меня отсылают в город Эфес; там мне будет предоставлено убежище в храме Артемиды, которую римляне зовут Дианой. Я по-прежнему буду пленницей римлян, но оттуда я смогу поддерживать связь с тобой, когда ты окажешься в Афинах.
        Не бойся ничего. Просто действуй. Мы должны оставаться начеку и дожить до того момента, когда Клеопатра уничтожит сама себя. От этого зависит судьба Египта. Не волнуйся. У нас по-прежнему много сторонников, и мы одержим победу.
        С любовью,
    Арсиноя,
    твоя законная сестра и жена.

        От Гая Юлия Цезаря, диктатора Рима, Клеопатре VII, царице Египта.

        Моя дорогая Клеопатра!
        Прости мне мое молчание. Я вынужден был покинуть Рим, дабы сразиться с моими врагами в Африке. Я снова победил. По возвращении меня ожидало столько же врагов, сколько и триумфов. Как говаривал наш старый друг Клодий: «Дорогой, это не заканчивается никогда». Твое письмо стало утешением для седеющего полководца в его невзгодах.
        При нынешних обстоятельствах мне пришлось перенести кампанию против парфян на следующий год. Однако я не могу ждать еще год, прежде чем увижу тебя и Маленького Цезаря. Я хочу, чтобы вы как можно скорее приехали в Рим. Я изложил некоторым своим самым ревностным и влиятельным сторонникам проект дополнения к закону по вопросу о признании ребенка. Согласно этой поправке, я имею право взять еще одну жену, дабы обеспечить себе наследника. Мои сторонники полагают, что, если правильно выбрать момент, это дополнение имеет все шансы стать настоящим законом.
        Пожалуйста, сообщи мне, когда примерно ты приедешь. Ты будешь жить в моем доме, подальше от городской суматохи. Это чудесная вилла, расположенная на Яникульском холме; там нет того простора, к которому ты привыкла, но зато оттуда открывается прекрасный вид на город. Я уверен, что там можно с удобством разместить десять человек твоей свиты и не более двадцати пяти слуг. Я буду навещать тебя всякий раз, как только у меня будет появляться свободное время. Я также обеспечу тебя занятным римским окружением для твоего увеселения.
        Некоторые здесь страшатся твоего приезда, а иные, напротив, умирают от желания увидеть тебя. Многие снедаемы обоими этими чувствами. Что касается меня, то меня не волнует, что думают остальные. Я скучаю о той единственной, которая меня понимает.
        Я также буду рад, если ты включишь в свою свиту моего друга Сосигена. Римский календарь в полнейшем беспорядке; он перестал соотноситься с солнечным годом и дошел до полного хаоса. Одни лишь жрецы знают, какой нынче день, и объявляют об этом народу, но я подозреваю, что и они зачастую говорят наугад. Я намерен продлить текущий год, чтобы привести календарь в порядок, но мне нужен Сосиген, чтобы правильно все рассчитать.
        Остаюсь до встречи
    твоим Гаем Юлием Цезарем.

        Гаю Юлию Цезарю, диктатору Рима, от Клеопатры VII, царицы Египта.

        Мой дорогой!
        Я немедленно отправляюсь к тебе и собираюсь прибыть в порт Остия в середине сентября. Я с радостью миную более удобную гавань в Брундизии и проделаю весь путь вокруг Италии морем, лишь бы поскорее увидеть тебя. Однако меня беспокоит один вопрос. Не будешь ли ты так добр отменить запрет на почитание бога и богини, которые особенно дороги мне? Боюсь, я не смогу приехать в город, где запрещено поклоняться Исиде, ибо мой народ отождествляет меня с этой богиней и я сама каждый день молюсь ей. Моего покойного отца, которого я любила больше всех на свете, пока не встретила тебя и не родила нашего сына, именовали Новым Дионисом. Он был не только самым ревностным почитателем этого бога — он сам был богом на земле. Во всяком случае, египтяне верят в это всем сердцем. Ты видишь, дорогой, какая дилемма стоит передо мною. Я верю, что ты решишь этот религиозный вопрос незамедлительно, ибо такие вещи находятся в твоей юрисдикции как великого понтифика. Навеки твоя,
    Клеопатра.

        Гефестиону, первому министру Египта, от Клеопатры VII, царицы Египта.

        Дорогой первый министр!
        Тебе надлежит завершить все наши дела на Синае и незамедлительно вернуться в Александрию, чтобы занять пост в моем правительстве. Через две недели я должна покинуть город и направиться в Рим, поскольку Юлий Цезарь просит меня приехать. Разумеется, я возьму моего сына с собой, но моего брата, царя, я оставляю здесь, в Александрии. В мое отсутствие ты будешь его регентом. Держи его под строжайшим надзором. Я перехватила его письмо к нашей вероломной сестре, которая сейчас находится в Эфесе, куда ее сослали римляне. Полагаю, они без одобрения восприняли бы идею задушить столь молодую девушку, хотя, если бы они понимали, с каким пылом она их ненавидит, они, возможно, рискнули бы мнением сограждан и покончили с Арсиноей.
        Я направляюсь в Рим, дабы укрепить отношения с Цезарем и его правительством и добиться, чтобы римский Сенат признал моего сына законным. Цезарь сообщил, что такая возможность существует. Теперь, когда Архимед ушел с моей службы, ты — единственный советник, которому я могу довериться безоговорочно.
        Поскольку мы — союзники Юлия Цезаря и находимся под защитой его легионов, нам больше незачем содержать наемную армию. Пожалуйста, поручи ее расформирование кому-нибудь из твоих помощников и немедленно возвращайся ко мне.
        Я не стану откладывать день моего отъезда. Как говорят римляне, carpe diem.[1 - Лови момент (лат.).] Однако это не просто момент, который следует поймать, но сама история. Я не должна опоздать ни на минуту.
        Твоя самодержавная царица,
    Клеопатра VII Филопатра.


        АЛЕКСАНДРИЯ
        Двадцатый год царствования Клеопатры

        Клеопатра разглядывала себя в зеркало в своих покоях. Евнух Ирас снял сеточку из золотых шнуров, удерживавшую кудри царицы. Нити запутались у него в руках — печальное напоминание о безуспешной попытке соблазнить Антония. Ирас посмотрел расползающуюся золотую паутину на свет, чтобы оценить ее состояние. Потом, сморщившись от отвращения, отбросил в сторону.
        Прорицатель разложил карты на столике царицы и читал вслух мрачное предсказание. Клеопатра на него не смотрела, продолжая внимательно изучать свое отражение. Прорицатель тем временем повторил слова жалкого астролога, которого царица отправила к Антонию,  — а этот дурак брякнул ему, что Октавиан рожден под более благоприятным сочетанием звезд, нежели великий супруг Клеопатры. Подобные сведения лишили Антония присутствия духа куда вернее, чем само расположение звезд в час его рождения. «Следовало утопить того астролога за то, что он расстроил Антония и отравил великого человека неверием в собственные силы»,  — подумала Клеопатра.
        Ирас приподнял бровь. Царица отпустила заклинателя. Ирас, мрачный, словно козел, в молчании расчесывал ее волосы. Он выглядел обеспокоенным. Даже более обеспокоенным, чем Хармиона, которой царица поверяла все свои полные отчаяния мысли и которую не трудилась утешать. Но Ирас нежен и сентиментален, как многие его собратья-кастраты. Правда, в отличие от большинства из них, Ирасу не свойственна присущая им горечь. Как он признался царице, он являлся любовником мужчин еще до того, как его лишили мужского достояния; Ирас никогда не был твердо уверен в том, что боги изначально намеревались сделать его мужчиной. Он верил, что мать прокляла его еще во чреве и изменила его пол на середине развития плода.
        — Мне нечего возразить на это, повелительница. Они были совершенно излишни,  — высказался он как-то по поводу его отсутствующих гениталий.  — Не могу сказать, чтобы мне их недоставало.
        Ирас был ровесником Антония — ему исполнилось пятьдесят четыре,  — но выглядел старше. Кожа его была исчерчена сеточкой морщин — довольно необычно для сирийца. Свинцовые белила, которыми Ирас пользовался, дабы приукрасить свою красноватую кожу, лишь привлекали лишнее внимание к испещренной пометами карте его лица — карте, которая никуда не вела. Он, как и царица, подкрашивал свои темные глаза сурьмой, ресницы — чернилами, а веки и щеки — соком тутовых ягод. Ирас не охрил ладони и ступни, как это было в обычае у женщин, но каждое утро проделывал эту процедуру с царицей и в высшей степени осторожно, словно впервые, напудривал Клеопатру.
        Ирас не походил ни на мужчину, ни на женщину. В последние годы внешность его приобрела андрогинные черты, вдобавок к наметившемуся брюшку. Иногда царица прислоняла голову к этому брюшку, давая отдых шее, пока Ирас сосредоточенно вплетал ей в волосы крохотные сверкающие украшения и изящные амулеты от дурного глаза; он погружался в эту работу, словно Арахна, ткущая свои поразительные ткани.
        В эти горькие дни Клеопатра частенько говорила Ирасу, что он — главный мужчина в ее жизни. Евнух хихикал и краснел. Его честолюбие не простиралось дальше укладки и украшения царственных волос, что тоже было необычно для евнуха, поднявшегося к вершинам власти.
        Ирас поджимал губы, поднимал брови и порывисто вздыхал. Царица знала, что Ирас ожидает от нее утешений, хочет, чтобы она сказала, что слова прорицателя — это еще не воля божества. Евнух обожал Антония, громко смеялся над его шутками, флиртовал с ним и искренне считал его великим человеком.
        — Это все неважно, Ирас,  — молвила ему царица.  — Лучше не говорить об этом жрецам, но я не придаю особого значения словам прорицателей. Вчера, когда я пошла в храм, чтобы руководить жертвоприношением, жрец устроил целую историю из нескольких личинок, обнаружившихся во внутренностях животного. Но я спросила себя: что такое зараженная паразитами овечья печенка по сравнению с нашей собственной интуицией? Делай, как я, Ирас. Прислушивайся не к этим шарлатанам, а к доводам своего разума и движениям сердца. Следует исполнять ритуалы, но пропускать мимо ушей прогнозы.
        — Матерь Египет, это же богохульство!
        — Чепуха. Я все так же пылко чту богов, но мне надоели те, кто вещает от их имени здесь, на земле.
        Ирас снова взялся за волосы царицы.
        — Ты — вся моя жизнь, ваша царская милость.
        — И ты — чудесная часть моей жизни, Ирас.
        Утешенный евнух погрузился в собственные мечтания, задумчиво накручивая волосы Клеопатры на ночь. Царица посмотрела в зеркало, оценивая свою внешность. Несмотря на все неприятности, несмотря на поражение при Акции, она все еще молода. Глаза у нее блестящие, большие, почти зеленые — как ей нравится думать. В конце концов, при правильном применении косметики они действительно становятся зелеными. Нет, в них больше нет невинности. Напротив, Клеопатра соблазняет глазами — их притягательностью и многоопытностью.
        Мужчинам хочется узнать, что же таится за этим взглядом. Что за глубины мудрости, что за богатства скрыты в этих пряных зеленых глазах? Мужчинам необходимо — если только в них не умерло любопытство и они приняли вызов, как это делали все великие мужчины,  — разгадать тайну царицы Египта.
        В этом секрет ее очарования, и Клеопатра знала об этом. Она — загадочная гора, на которую следует подняться, чтобы овладеть ее сокровенным знанием. Многие мужчины ждали этого, но так и не смогли достичь вожделенной цели.
        О царице говорили, что она восхитительна, хотя сама Клеопатра понимала, что это не так. Ей было известно, что могущество и тайну часто принимают за красоту. Клеопатре же требовались хитрости египтянок, сведущих в искусстве быть привлекательными, и таланты евнуха Ираса, чтобы усилить ее природные чары. Нынешним вечером на ней не оставалось никакой косметики. Клеопатра выкупалась, служанки умастили ее тело ароматическими маслами, она облачилась в ночные одежды — и лицо, на которое она сейчас смотрела, было ее собственным, без краски и ухищрений. Клеопатра все еще выглядела молодо, хоть ей и исполнилось тридцать девять лет. Вопреки предостережениям врачей-греков, активный образ жизни, который вела Клеопатра, сохранил ей молодость, а вовсе не отнял ее. Клеопатра родила четырех детей, но тело ее по-прежнему было подтянутым и упругим, словно у четырнадцатилетней девушки. «Я похожа на женщин древней Спарты,  — подумала Клеопатра,  — наездниц и атлеток — сильных, воинственных, привычных к запахам войны, а не к ароматам благовоний. Таких же, как я сама. И какими были мои сестры и все женщины из нашего
рода. Женщины Македонии, женщины Спарты — женщины древности, скакавшие вместе со своими мужчинами, сражавшиеся наравне с ними, правившие рядом с ними — а зачастую и повелевавшие ими самими. Непобедимые женщины».
        Поэты рассказывают, что ради любви подобных женщин вспыхивали опустошительные войны. Но Троянская война началась точно так же, как и война с Октавианом,  — не из-за женщины, а из-за денег. Денег Спарты. Денег Елены. Кто бы мог похитить спартанскую царицу, если бы она не желала быть похищенной? Изнеженный красавчик Парис? И кто бы мог одолеть мужчину, способного увезти спартанскую царицу против ее воли? Нет, та война велась за деньги и землю. Как и эта война с Октавианом. Как и все прочие войны.
        Клеопатра всегда считала, что благо — оставаться бесстрастным по отношению к своим врагам. Этому учили ее философы, страдания ее отца и советы Цезаря. Но Клеопатре недоставало умственной дисциплинированности, чтобы заглушить ярость, которую ей внушал гнусный интриган, столько трудившийся над тем, чтобы выставить ее, Клеопатру, в виде злодейки в пьесе, разыгранной им для римского народа.
        Он навешивал на нее ярлыки. Чудовище. Соблазнительница. Проститутка. Змея. Враг Рима.
        Больше всего Клеопатру бесило наименование проститутки: как будто царица, происходящая от Александра Завоевателя, могла продаваться или покупаться! Октавиан прозвал ее «азиаткой», хотя и знал, что в ее жилах течет чистейшая греко-македонская кровь.
        Клеопатре подумалось, что Октавиан, при всем его хитроумии, боится ее. «Он старается выставить меня врагом Рима, чтобы у него появился законный повод прийти сюда и украсть мои деньги. Так было всегда, и так будет всегда. Деньги. Мои деньги. Сокровища Птолемеев. Деньги, на которые, словно на мед, уже не первый век летят к нашим границам римские мухи. Если бы только я могла вернуть Цезаря из Аида, чтобы заставить его хорошенечко подумать, стоило ли ему назначать Октавиана своим наследником! Будь у меня тогда тот опыт, что появился сейчас, я бы ни за что этого не допустила!»
        Уже почти рассвело. Ирас уснул на постели царицы и тихо похрапывал; его накрашенные ресницы едва заметно трепетали во сне. Клеопатру тоже клонило в сон, но ей нужно было дождаться доклада Сидонии, хозяйки проституток.
        Конечно же, Антоний скоро должен будет выдохнуться. Он уже не молод, и у него не осталось прежней энергии. Или осталась, но только не по отношению к ней?
        Солнце никак не вставало. Что-то сдавило Клеопатре грудь. Она не могла вздохнуть. «Если я не смогу дышать, я не смогу спать,  — подумала Клеопатра.  — В наши дни отдых — товар редкий и драгоценный».

        РИМ
        Шестой год царствования Клеопатры

        Они прибыли тихо, в соответствии с пожеланиями Цезаря,  — настолько тихо, насколько это возможно в Риме, городе сплетников, для царицы с юным царевичем и свитой из сорока человек. Цезарь поселил их на тихой, спокойной вилле, на юго-восточном склоне Яникульского холма, откуда неизменно любопытная Клеопатра могла смотреть на город, не давая его обитателям лишнего повода чесать языком насчет ее царственного присутствия.
        Цезарь не просто не хотел вызывать лишних сплетен по поводу своей любовницы. Он был уверен: его сограждане-римляне воспримут сына Цезаря, рожденного царицей,  — сына, которому предстояло стать царем богатого и могущественного народа,  — как острие угрожающего им кинжала. Цезарь надеялся, что Клеопатра довольствуется прекрасным видом на оливковые рощи, перемежаемые кипарисами, и на округлые холмы, не по сезону буйно поросшие полевыми цветами. Сейчас стояла осень, самое чудесное время года в Риме, когда солнечный свет становится так прекрасен, словно его изливают глаза нежной и благосклонной богини. Даже Клеопатре — царице цариц, властвующей в великолепной Александрии,  — вряд ли нашлось бы на что пожаловаться.
        В конце концов, они были вместе. Именно этого и желала Клеопатра; ведь она в каждом письме намекала, что хотела бы привезти своего сына в город его отца.
        Цезарь знал, что ему придется столкнуться с проблемами. Злые языки примутся распускать слухи об истинной природе ее визита, о разнице в возрасте между ними, о планах, которые строит Цезарь, и о том, какое место он отвел в своих грандиозных замыслах чужеземной царице. Но стоило заплатить эту цену, чтобы снова увидеть ее лицо, услышать ее голос, звучащий музыкой даже тогда, когда она обсуждала серьезные вопросы. И убедиться в том, что его отцовство не вызывает ни малейших сомнений — настолько ребенок сходен лицом и телом с самим Цезарем.
        Мальчик пошел скорее в отца, чем в мать; впрочем, так и должно быть с сыновьями. Клеопатра права: у Маленького Цезаря была необычно длинная для годовалого ребенка шея, и он горделиво держал царственную голову. Глаза у него оказались голубыми, как у первого Птолемея, почти того же цвета, что и у Александра; во всяком случае, так думала Клеопатра, не догадываясь о том, что глаза бабушки Цезаря по материнской линии и глаза Венеры имели тот же оттенок цвета сумеречного неба. Было также похоже, что мальчик унаследовал отцовскую форму лба и более светлую кожу. Хотя Цезарь провел на солнце столько времени, что уже не знал, какого цвета у него кожа на самом деле. Умный и горделивый вид ребенок мог унаследовать от обоих родителей.
        Но какое же это волнующее ощущение — смотреть на лицо, столь похожее на его собственное, узнавать собственный характер и собственные черты в новой, едва начинающейся жизни! Когда Цезарь впервые взял мальчика на руки, вечно недовольная Хармиона уставилась на него так, словно у него недостаточно было ума и силы, чтобы удержать мальчишку, весящего двадцать фунтов. Ощущение тщетности, с которым Цезарь сражался так недавно, растаяло под проницательным взглядом его ребенка.
        Цезарион был замечательным мальчиком, не похожим на прочих детей, таким красивым и серьезным, будто он уже осознавал высоту своего положения.
        Клеопатра отобрала себе в спутники самых умных и самых верных. Все слуги находились под присмотром безжалостной Хармионы, устраивавшей им головомойку за малейший намек на скуку, или недостаток терпения, или даже за неграмотную речь — чтобы они не засоряли слух восприимчивого к языкам ребенка. Клеопатра была уверена, что мальчик унаследует ее способность к языкам, хотя Цезарь полагал, что подобный необычайный талант — это дар богов и по наследству не передается, в отличие от цвета глаз или волос.
        Цезарь надеялся, что Клеопатра не слишком разочаруется, если мальчик, подрастая, не во всем будет отвечать ее ожиданиям. Ему приходилось видеть, как честолюбивые матери причиняли вред сыновьям. Впрочем, иногда, как случилось с Сервилией и ее сыном Брутом, а также с его собственной матерью, большие ожидания приводили к прекрасным результатам. Ну да неважно. Теперь Цезарь сам будет влиять на это крохотное существо. Он научит его воевать так, как умеет один лишь Цезарь, и научит думать — хотя для этого Клеопатра привлечет еще ученых из Мусейона.
        Как и просил Цезарь, Клеопатра привезла с собой в Рим по крайней мере одного из своих ученых — Сосигена; его длинная борода коснулась земли, когда он приветствовал Цезаря.
        Свита царицы была такой же необычайной, как и все, что ее окружало. Всем заправляла Хармиона, опекавшая царицу и юного царевича, как дикая кошка своих котят. Она даже на Цезаря посматривала угрожающе, словно давая ему понять, что, если он расстроит ее госпожу, она может и кастрировать его среди ночи. В доме поговаривали — с ее попустительства,  — что жизнь Хармионе не дорога и что она живет только ради службы царице, для которой готова на все.
        Цезарь даже задумался, встречался ли ему второй такой же властный человек, как старшая придворная дама Клеопатры, и решил, что, пожалуй, нет.
        Кроме Хармионы и нескольких женщин Клеопатра захватила из Александрии своего любимого астролога, какого-то неистового философа, в задачу которого входило развлекать гостей царицы умными беседами, и жутко накрашенного евнуха, личного парикмахера царицы,  — Клеопатра заявила, что без его таланта она никогда больше не появится на публике. Цезаря бросало в дрожь при одной мысли о том, что римляне могли бы сделать с подобным существом. Лучше уж никому его не показывать.
        Клеопатра с гордостью представила Цезарю двух морщинистых греческих инженеров: она была уверена, что их идеи приведут Цезаря в восторг. Кроме слуг, в свиту входили писцы царицы, ее личные гонцы, ее парфюмеры, с которыми она сотрудничала, создавая благовония и косметику, личные служанки, прошедшие специальную церемонию посвящения и получившие право прикасаться к царственной особе, портнихи и толстый старик, занимавшийся лишь одним: он подыскивал для царицы заслуживающие ее внимания иноземные драгоценные камни.
        Клеопатра привезла с собой собственную прачку, потому что не желала, чтобы к ее одежде прикасались римляне, использующие для выведения пятен разлагающуюся мочу. Также в свиту входили два греческих врача, поскольку, как сказала Хармиона, римская медицина греческому телу на пользу не пойдет. Ах да, еще был необычайно высокомерный грек-повар, уже успевший оскорбить всех, кто работал на кухне, своими «предложениями касательно питания царицы».
        Цезарю казалось, что на вилле на Яникульском холме собралась неофициальная делегация, радостно демонстрирующая превосходство греков над неотесанными вояками-римлянами.
        Помимо людей, с Клеопатрой прибыло великое множество сундуков с одеждой и личными вещами, ее и ребенка, и еще огромное количество ящиков с подарками, которые царица намеревалась преподнести «своим новым друзьям в Риме». Зная, что ей предстоит принимать у себя Цицерона, Клеопатра доставила некоторые редкие и прекрасные рукописи из Великой библиотеки, а также полный ящик книг в дар библиотеке, которую Цезарь строил в Риме.
        Все, и даже жена Цезаря — в особенности жена Цезаря,  — умирали от желания встретиться с Клеопатрой. Цезарь знал, что молодость и царственные манеры Клеопатры заставят Кальпурнию страдать. Но наибольшую боль ей причинит вид мальчика, во внешности которого столь недвусмысленно запечатлелись характерные черты рода Юлиев. И все же любопытство Кальпурнии одолело гордость. Несомненно, ее подзуживала Сервилия, с хитроумием стенобитного тарана добивавшаяся устройства празднества на вилле на Яникульском холме. Словом, всем не терпелось увидеть царицу Египта и составить о ней собственное мнение.
        Цезарь подозревал, что некоторые мужчины желали также посмотреть, нельзя ли незаметно увести у него Клеопатру — так широко разошлись слухи о ее красоте и очаровании. К счастью, Цезарь еще не вернул обратно Антония, который, несомненно, принялся бы выказывать чрезмерный интерес к столь страстной женщине, как египетская царица. Это было бы неприлично и создавало бы проблемы.
        Но лишить своих друзей и союзников возможности познакомиться с Клеопатрой означало бы впустую расходовать ее красоту, ее необычайный, живой ум и экзотические таланты. Кроме того, Цезарь хотел, чтобы Клеопатра и мальчик стали неотъемлемой частью его жизни — если не жизни всего Рима. Римляне вполне могут привыкнуть к ней. Они — всего лишь люди, а значит, они тоже влюбятся в Клеопатру и поймут мудрость Цезаря, который ввел это великолепное, изысканное существо в свой мир. Клеопатра была, грубо выражаясь, ценным приобретением — для Цезаря, для народа, которым он правил, и для государства в целом. Придется ему рискнуть и надеяться, что здравый смысл и проницательность римлян — а если не это, то хотя бы их жадность — возьмут верх над страхами.

        Клеопатре уже месяц не доводилось погреться на солнышке. Солнце сияло вдали, и Клеопатра видела его, но над Яникульским холмом висели тяжелые тучи, дожидаясь момента, чтобы полить царицу дождем, в то время как весь Рим наслаждался безоблачным голубым небом. Клеопатра стояла на террасе, откуда открывался вид на Тибр и на суматошный городской муравейник, расположенный на противоположном берегу, на город, такой близкий — и такой далекий.
        По сравнению с привольно раскинувшейся Александрией это было тесное, шумное и ужасное место, и Клеопатра была только рада тому, что Цезарь поселил ее здесь, где она не страдала днем и ночью от непрекращающегося шума. Вода в реке была цвета гороха, цвета мха: бледный, грязный поток, в котором что только не плавало. Настоящее малярийное болото, куда бросали римских мальчишек, чтобы научить их плавать и приучить с детства терпеливо переносить страх и грязь.
        Красные шатры, в которых прошлым вечером разместились участники празднества, лежали на земле, словно умирающие птицы-кардиналы. Рабы быстро скатывали их в длинные рулоны, торопясь управиться со сборкой, пока ткань не пострадала от неизбежного послеобеденного дождя. Римляне так жестоки с теми, кто им прислуживает! Сколько плетей будет роздано из-за нескольких капель воды, попавших на дешевую шерсть? Высокие, светлокожие рабы — Клеопатра предположила, что это пленники, захваченные Цезарем в Галлии,  — не пели за работой.
        Они разговаривали на языке, не входившем в число тех десяти, которыми владела Клеопатра. Но за то время, пока царица прислушивалась к болтовне галлов, она начала улавливать слова, означавшие «да», «нет», «поживее» и «дай сюда». Они пересыпали свою речь именем Цезаря. Клеопатра внимательно слушала, пытаясь понять, как на их языке звучит слово «царица», чтобы знать, говорят ли они о ней.
        Крохотная капля воды упала ей на нос. Неужто над Римом и вправду всегда безоблачное небо? Неужели боги позволили Гелиосу безраздельно владеть этим странным городом? Казалось, даже несмотря на яркое солнце, небо только и ждет, как бы ему прорваться и затопить Рим слезами. Клеопатра взглянула на темные, жемчужного оттенка тучи, нависшие у нее над головой. Сегодня ей уже не придется побыть под открытым небом. Ей не нравилось это ожидание дождя, не нравилась необходимость рассчитывать, сколько времени удастся провести на драгоценном свежем воздухе. Не нравилось ждать, когда мокрая завеса заставит ее убежать в дом.
        А здесь она постоянно ждала. Ждала Цезаря, ждала известий из дома, ждала визита Аммония, ее глаз и ушей в этом городе. С тех самых пор, как Клеопатра встретилась с Юлием Цезарем, она все меньше времени проводила в действии и все больше — в ожидании. Царица Египта начала уже страшиться, что союз с Цезарем превратит ее в заурядную женщину, одну из тех, которые вечно ожидают решения своего господина-мужчины, дабы узнать собственную судьбу. Мысль об этом приводила ее в ярость, и, чтобы унять бешенство, Клеопатра напоминала себе, что мужчинам-союзникам Цезаря тоже приходится ожидать его решений, но при этом они лишены тех преимуществ, которыми располагает она — его товарищ, возлюбленная и мать его единственного сына.
        Клеопатра обнаружила, что у Юлия Цезаря имеется множество планов, в которых ей не отводится никакого места, хотя именно она так или иначе привела к их возникновению. Пребывание в Александрии и поездка по Египту породили у Цезаря упорное стремление перестроить свою столицу, сделав ее достойной великого государства. От его строительных замыслов весь город ходил ходуном; рабочие до глубокой ночи трудились, снося старые, сбившиеся в кучу дома, полуразрушенные храмы и грязные лавчонки, дабы расчистить место для более изящных и более современных зданий. Цезарь велел одному из своих сторонников, Варрону, приняться за возведение общественной библиотеки, устроенной по образцу Великой Александрийской библиотеки.
        Когда в город, и без того слишком тесно застроенный, хлынули демобилизованные легионеры, у Цезаря возникла идея создать новые колонии по всей Италии, дав земельные наделы тем ветеранам, которые имели представление о сельском хозяйстве, а тем, кто до службы в легионах принадлежали к торговому сословию, помочь обзавестись лавками. К нынешнему моменту Цезарь расселил восемь тысяч солдат и часто засиживался допоздна, размышляя, что же ему делать с остальными тридцатью пятью легионами, когда те станут не нужны.
        Он распорядился, чтобы на всех общественных работах треть рабов заменили свободными людьми, и отменил для работающих государственное пособие. Это помогло диктатору вновь наладить хорошие отношения со своими консервативными коллегами. Настолько хорошие, что Цицерон принялся твердить всем вокруг: дескать, Цезарь «снова сделался практически республиканцем».
        И пока Цезарь трудился, присматривая за всеми этими делами, Клеопатра, с восемнадцати лет привыкшая энергично и решительно управляться с огромным бюрократическим аппаратом Верхнего и Нижнего Египта, ждала. Ждала, пока Цезарь придет к ней и расскажет о своих успехах.
        Рим и сам был городом ожидания, и в этом году ждать до конца года пришлось даже дольше, чем обычно. Цезарь, по совету Сосигена, продлил год до четырехсот сорока пяти дней, чтобы новый год начался в точном соответствии с солнечным календарем. Новый календарь был назван в честь Цезаря Юлианским; кроме того, его имя было дано седьмому месяцу. Отныне год должен был состоять из трехсот шестидесяти пяти с четвертью дней. Эта четвертушка создавала определенные неудобства, но Цезарь и Сосиген пришли к компромиссу, решив раз в четыре года вводить дополнительный день.
        — Это лучшее, что вы смогли сделать?  — спросила Клеопатра.
        — Это намного лучше, чем когда один и тот же месяц каждый год выпадает на разные времена года,  — виновато, словно оправдываясь, сказал Сосиген.
        — И лучше, чем жрецы, указывающие, какой сегодня день недели,  — огрызнулся Цезарь.
        И потому они официально ввели новый календарь, заставив и без того уже обеспокоенных римлян терпеть еще девяносто дней года, ставшего для них одним из самых несчастливых. Но жители Рима привыкли к сезонным бедствиям: гражданским войнам, кровопролитию на улицах, проскрипционным спискам, выставленным на Форуме головам тех, кого казнили за измену, и, в завершение всего, наводнениям.
        — По крайней мере, в новом году наводнение произойдет в подобающее время года,  — заметил Цезарь.
        Каждый год Тибр выходил из берегов и заливал улицы, вынуждая горожан переносить свои пожитки на второй этаж — если, конечно, они принадлежали к числу тех счастливчиков, которые занимали два этажа сразу. Если же нет, им приходилось бродить по щиколотку в кишащей паразитами воде и жить в сырых домах, пока половодье не спадало. Разумеется, богатые дома были построены на возвышенности, и они от разливов Тибра не страдали.
        Насколько же это все было не схоже со щедрым, несущим жизнь сезонным разливом Нила — разливом, которого ждали, о котором молились, который омывал поля и нес людям пищу и процветание. «Как это символично,  — подумала Клеопатра.  — В Риме даже река несет смерть».
        Римляне создавали прекрасные изваяния богов, олицетворяющих реки,  — могучих мужчин и отдыхающих женщин,  — и просто чудо, что боги спускали им это. Какой бог согласится воплощать подобную грязь? И почему Тибр настолько грязен? Может, из-за сточных вод, которые отводились из-под римских домов прямо в реку? Или это все из-за тел преступников и прочих непривлекательных личностей, которых успели пошвырять в воды Тибра за четыреста лет существования города?
        Как раз об этом не далее как вчера вечером заговорил Цицерон:
        — Всякого нарушителя закона следует связать, засунуть в один мешок с голодным хищником и бросить, невзирая на вопли, в Тибр,  — звучно произнес он тоном, не терпящим возражений.
        Цицерон явился на празднество со своей семнадцатилетней женой Публилией — он развелся с Теренцией, с которой прожил всю жизнь, и женился на этой девчонке. Публилия принесла с собою огромное приданое, помогшее ему отчасти рассчитаться с долгами. Теперь же, как объяснили Клеопатре, любимая дочь Цицерона, Туллия, скончалась, оставив его безутешным. Скорбь Цицерона раздражала Публилию, считавшую, что он уже достаточно погоревал о дочери. Цицерон же изо всех сил искал, где бы разжиться деньгами, чтобы отослать дерзкую девчонку обратно к ее семье.
        — И что, так и вправду делают?  — спросила Клеопатра, даже не стараясь скрыть ужаса, который вызвал у нее предложенный Цицероном способ казни.
        В Александрии приговоренным к смерти либо давали быстродействующий яд, либо отрубали голову; быть может, это и не безболезненно, но хотя бы быстро.
        — Конечно,  — снисходительно, словно разговаривая с наивным ребенком, отозвался Цицерон.  — Закон свят. Никто не может нарушить его безнаказанно. А как карают преступников в Египте?
        — Мы не бросаем их в реку, дающую жизнь нашей земле,  — ответила Клеопатра.  — В Египте казнь — обязанность, но не удовольствие.
        Что бы подумали благородные, глубоко религиозные египтяне, узнав о таком зверском обычае? Они таили обиду на своих монархов-греков, хотя именно те спасли Египет от куда худшей тирании персов и принесли стране порядок и процветание. Они противились попыткам Клеопатры наладить взаимоотношения с Римом, не понимая, что лишь благодаря такому союзу царица может спасти их от господства этих жестоких людей. Что можно сказать о духовном состоянии государства, если лучшие его умы, политики и философы, оправдывают подобные проявления жестокости? Любой египтянин был бы глубоко уязвлен, услыхав то, что говорилось здесь прошлым вечером.
        Пиршество у Цезаря, устроенное для того, чтобы представить Клеопатру римскому обществу, прошло успешно. Во всяком случае, так казалось царице. Клеопатра надеялась, что ей удалось увидеть и оценить тот странный подбор личностей, что наполняют собою жизнь Цезаря, и при этом не дать им ни единой зацепки, которая позволила бы определить ее истинное отношение к ним.
        Прием на Яникульском холме превратился в причудливое собрание родственников, союзников, любовников и врагов. Цезарь был настолько уверен в себе, что пригласил на это празднество даже тех, кто выступал против него с оружием в руках, и обращался с ними уважительно. На вечере присутствовало около пятидесяти гостей. Клеопатре стало интересно: найдется ли среди этих пятидесяти — не считая ее самое и тех членов ее свиты, кто не скрывал своего восхищения Цезарем,  — хоть кто-нибудь, кого можно было бы безоговорочно назвать его другом? Многие из этих людей сражались против диктатора на стороне Помпея и впоследствии воспользовались прославленным милосердием Цезаря — в особенности это относилось к Бруту и Кассию. Цицерон не воевал вообще, но тем не менее поддерживал Помпея. Цезарь же не только простил своих противников, но и наделил их непомерно высокими постами. Брут был назначен проконсулом Цизальпинской Галлии. Кассий получил престижную должность в провинции, но она его не устроила, и потому Кассий теперь сидел в Риме, ища новых милостей. А Цицерону поручено возглавить строительство нового Форума        Должно быть, Цезарю трудно полностью отделить себя от этих людей. Они обвились, словно змеи, вокруг его политики, его жизни и его истории, и путы эти столь переплелись, что граница между другом, братом и врагом неизбежно оказывалась размытой. Брут — который, по слухам, был сыном Цезаря от Сервилии,  — недавно женился на Порции, дочери Катона, заклятого врага Цезаря, который последние десять лет своей жизни только и делал, что трезвонил, словно колокол в бурю, выступая против тирании Цезаря. Кассий был женат на дочери Сервилии, Юнии Терции, единоутробной сестре Брута.
        Сервилия, хотя и явилась на виллу со своим мужем, Силаном, не собиралась отказываться от роли главного доверенного лица в жизни Цезаря, чем доводила Клеопатру до бешенства. Сервилия помыкала также женой Цезаря, Кальпурнией — строгой, уродливой женщиной. Кальпурния была в очень простом наряде, без всяких украшений, в то время как Сервилия обвешалась золотом, награбленным в Галлии, и гордо сообщала всем и каждому, что это подарок Цезаря.
        Теперь Клеопатру не удивляло, что Кальпурния не родила Цезарю ни одного ребенка. Должно быть, при виде ее лица и манер испуганное семя обращалось в бегство. В то же самое время Сервилия, хоть ей уже и исполнилось пятьдесят, сохраняла чувственность. Сладострастность отражалась на ее лице, примостилась в изгибах излишне пышной плоти — некогда, без сомнения, очень привлекательного тела.
        Клеопатра нацепила улыбку и улыбалась непрерывно, словно луна в полнолуние. Она твердо решила держаться любезно, но это далось ей нелегко — учитывая, что Сервилия тараторила без умолку, стремясь непременно поведать гостье и жене Цезаря историю своего ожерелья.
        — Оно принадлежало жене Верцингеторикса,  — сообщила Сервилия, поглаживая блестящий квадрат, висящий над ложбинкой на груди. Крупные гранаты горели на нем, словно глаза демона.
        «Ты выглядишь старше, когда начинаешь злорадствовать»,  — хотелось сказать Клеопатре. Когда Сервилия улыбалась, вокруг глаз у нее собирались морщинки, а на веки, и без того уже отяжелевшие, набегали складки.
        Кальпурния ничего не говорила — лишь слабо улыбалась. Лицу ее явно недоставало симметричности. «Может, потому, что ей не хватает энергичности приподнимать оба уголка рта одновременно?» — подумала Клеопатра. Кальпурния казалась медлительной и пассивной: женщина, уставшая от слухов, одиночества и долга.
        «Долг» вообще был главным словом в лексиконе римской женщины. Клеопатре объяснили, что Кальпурния была дочерью Пизона, одного из самых богатых сторонников Цезаря. Ее выдали за Цезаря ради укрепления дружбы, и потому Цезарь мог полностью израсходовать ее приданое на удовлетворение своих военных амбиций. Пока Цезарь носился по миру, Кальпурния сидела в их небольшом городском доме в Риме, читала, пряла, как подобает добропорядочной римской матроне, и ожидала его возвращения. Когда же он вернулся, то стал проводить с женой так мало времени, как будто и не возвращался вовсе. Во всяком случае, так гласили сплетни, собранные Аммонием, а он собирал их, не вылезая из постелей богатых римлянок.
        Клеопатре даже стало жаль Кальпурнию: подумать только, до чего она одинока! Нет даже детей, которые послужили бы ей утешением. Но Аммоний заверил царицу, что главная любовь в жизни римской женщины — это долг перед семьей. И если Кальпурния выполняет волю отца, оставаясь терпеливой и безропотной супругой великого Юлия Цезаря, значит, она довольна.
        — Тебе легко об этом рассуждать, Аммоний. Твой дом — весь мир. У тебя есть свобода, деньги и любовь, и ты ни перед кем не отчитываешься, кроме как перед царицей Египта,  — заметила Клеопатра здоровяку, состоящему у нее на службе.
        Почему мужчины считают, что женщины настолько не похожи на них?
        Сервилия все продолжала рассказывать про свое ожерелье.
        — Эти галлы, может, и дикари, но они явно понимают толк в работе с золотом. Я никогда еще не видела такой чудесной ковки.
        Она провела пальцем по золотой пластине и метнула взгляд на царицу. Та в ответ тоже смерила ее взглядом.
        — Кальпурния не снисходит до того, чтобы носить золото,  — рассуждала Сервилия.  — Но смею заметить, царица Египта явно способна оценить хорошее украшение. Обязательно заставь Цезаря показать тебе свою коллекцию, собранную среди племен Бельгийской Галлии. Там есть потрясающие серьги. Непременно попроси Цезаря, пусть подарит их тебе. Они будут великолепно смотреться в изящных ушках царицы Египта.
        — Не думаю, что галльские украшения могут сравниться с сокровищами египетских фараонов древности, хранящимися в царской сокровищнице,  — небрежно сказала Клеопатра.
        Эта курица что, и вправду не понимает, с кем разговаривает? Вряд ли Сервилия довольствуется только женскими интригами. Ее влияние не имело границ. То она беседует с какой-то пожилой женщиной о великолепных оливках, продающихся на Велабре — районе маленьких рынков и доходных домов, и вдруг уже вмешивается в разговор Цезаря и Брута.
        Брут как раз просил Цезаря за Кассия — тот в это время полулежал на ложе в другом конце комнаты, и на лице его застыло недовольное выражение.
        — Не понимаю, почему ты говоришь об этом, не упоминая главных доводов,  — изрекла Сервилия, всунув голову между двумя мужчинами и подмигнув Кассию.  — Он теперь женат на моей Терции, Юлий, а значит, он — родня. Дорогой, ну где же твое прославленное великодушие? Он ведь извинился. Что ему еще сделать, чтобы доказать, что он на твоей стороне?
        «Например, убрать с лица это заносчивое выражение и вести себя вежливо»,  — подумала Клеопатра, но промолчала. Ее поразила наглость Сервилии.
        За десять лет, прошедших со времени предыдущего визита Клеопатры в Рим, ее мнение о римских женщинах не изменилось. Либо они были беззаветно преданы своему долгу и не знали иной жизни, кроме узкого домашнего круга, в котором растили детей и поддерживали мужей в перипетиях их общественной деятельности. Либо же они стремились господствовать и безудержно рвались к власти. Клеопатра задумалась над тем, какой сделалась бы она, если бы ей выпало родиться обычной римлянкой, и решила, что, пожалуй, знает ответ.
        — Ты так любезен с Марком Лепидом,  — прошептала Сервилия Цезарю.  — Я понимаю, дорогой, это потому, что он так богат. Я тебя не виню. Он тоже приходится мне свойственником. Но ты же ранишь чувства Кассия и снова отталкиваешь его от себя.
        Она повернулась к Бруту.
        — Ведь правда же, дорогой?
        Брут качнул головой в знак согласия с матерью.
        — Я уже высказал все, что мог, в его поддержку, мама, но Цезарь есть Цезарь. Им нельзя командовать.
        — Тебе, может, и нельзя, дорогой,  — отозвалась Сервилия, недвусмысленно взглянув на Клеопатру.  — Но у женщин есть свои способы.

        — Я пою для нашей царственной гостьи, чей великий предок основал великолепный город после сна, навеянного слепым поэтом, которого он так любил.
        Певец Гермоген поклонился царице; упругие кудри упали ему на лицо. Гермоген встряхнул головой, эффектным жестом отбросил волосы назад и запел. Клеопатра расслабилась, слушая изумительные переливы тенора — Гермоген исполнял печальный плач Гекубы, пробудившейся после падения Трои. Клеопатре подумалось: «Поняли хоть эти невежественные римлянки, что певец упомянул Александра Великого, вдохновленного строками Гомера, в которых описывалось пасторальное рыбацкое поселение на берегу моря?» Там, где некогда Александр разбил свой военный лагерь, ныне выросла прекрасная Александрия.
        Сладкозвучному голосу певца вторил нежный перезвон лиры, инструмента матери Клеопатры. Мать умерла, когда Клеопатра была совсем маленькой, так что теперь она могла вызвать звук ее лиры лишь в воображении. Хвала богам за то, что чудная греческая музыка помешала этим римлянам извергать потоки ядовитой болтовни. Отрава их речей соперничала за столом с угощениями и вином. Они что, не знают, что Клеопатра владеет их языком не хуже их самих? Что она понимает каждую завуалированную гадость, высказанную в ее с Цезарем адрес?
        Песня стала чудной передышкой, хотя во время исполнения римляне продолжали шумно чавкать, не обращая внимания ни на мастерство певца, ни на нюансы исполнения. Но царица улыбнулась Гермогену и передала ему через одного из своих слуг, что приглашает его к себе и обещает египетское гостеприимство.
        Ирас слишком плотно закрепил Клеопатре волосы, и царице отчаянно хотелось распустить прическу, чтобы избавиться от головной боли. Но, увы, избавления ждать не приходилось до самого конца вечера, до тех пор, пока гости не упьются вдрызг и слуги не развезут их по домам. Блистательно исполнив две песни, Гермоген удалился, повинуясь взмаху длинной руки Цицерона, которая показалась Клеопатре старой ящерицей с выступающей головой, образованной пятью указующими пальцами. Цицерон порылся в глубоких складках туники и извлек оттуда какой-то свиток. Он явно вознамерился прочитать гостям собственное произведение. Клеопатра достаточно настрадалась от этого надоедливого римского обычая, еще когда ей было двенадцать, но тогда ей дозволялось лениво дремать, привалившись к огромному отцовскому животу. Теперь же, в качестве царицы и почетной гостьи, она лишена была этой привилегии.
        У Цицерона было длинное, заостренное лицо и вполне соответствующий ему нос. В свои шестьдесят он отличался худобой и, подобно многим интеллектуалам, не выказывал ни малейших признаков физической силы — во всяком случае, до тех пор, пока не принимался говорить.
        — Друзья мои,  — начал Цицерон,  — царица, великий Цезарь, почетные гости! Я хотел бы прочесть вам отрывок философского диалога, который начал писать на моей любимой вилле в Тускане. Лишь философия смягчала горе, которое причинила мне смерть моей возлюбленной дочери.
        Взгляды присутствующих тут же обратились к Публилии; та, воспользовавшись отсутствием Цицерона, привольно разлеглась на ложе и наматывала локон на палец. Если она и почувствовала общее пренебрежение, то никак этого не показала.
        Цицерон тем временем продолжал:
        — Я также поставил перед собою задачу повысить значение философии, этой великой дисциплины, в повседневной жизни и доказать, что мудрый человек счастлив всегда. Я посвящаю мое произведение моему дорогому другу, Марку Бруту, родственной душе, стремящейся к добродетели.
        Цицерон развернул свиток и, отодвинув его так далеко, насколько позволяли длинные руки, принялся вещать:
        — Может ли неизвестность или непопулярность помешать мудрому человеку быть счастливым? Нет, говорю я. Нам следует спросить себя: не являются ли слава и народная любовь, к которым мы так стремимся, скорее бременем, нежели удовольствием? Необходимо понять, что популярность не стоит ни нашей жажды, ни нашей зависти. Подлинное достоинство заключается в осознании того, что истинная слава — в том, чтобы вовсе не иметь славы! Если музыкант не искажает свою музыку в угоду чужому вкусу, то зачем же мудрецу стремиться угодить толпе? Несомненно, верхом глупости будет придавать значение мнению масс, состоящих из необразованных работников. Истинная мудрость заключается в том, чтобы презреть все наши пошлые амбиции, все глупые почести, которыми нас награждает толпа. Беда в том, что мы оказываемся неспособны это сделать до тех самых пор, пока не становится слишком поздно. И вот уже у нас появляются веские причины пожалеть о том, что прежде мы не смотрели на все это свысока. Лишь тот избегает беды, кто отказывается иметь что-либо общее с быдлом.
        Клеопатра во время чтения наблюдала за Цезарем. До каких пределов должен дойти Цицерон, чтобы Цезарь оборвал его? Почему Цезарь терпит — и лишь улыбается — подобную критику своей популистской политики? И вообще зачем он терпит, чтобы его критиковали у него же в доме? Во время триумфа Цезарь раздал тремстам двадцати тысячам римских граждан по сотне денариев, десяти пекам зерна и шести пинтам оливкового масла каждому — необычайное проявление щедрости, усилившее любовь народа к нему. Аммоний рассказывал, с какой благодарностью смотрели римляне на Цезаря, когда он сказал, что желает поделиться славой и богатством с простыми гражданами. Как смеет этот человек критиковать действия Цезаря?
        Клеопатра внимательно оглядела лица гостей. Людей, которые безмятежно улыбались, когда вкушали его угощение, пили его вино и принимали подарки от его любовницы и союзницы. Брут внимательно слушал Цицерона, как будто никогда и ни от кого прежде не слыхал столь мудрых откровений. Сервилия сражалась с яйцом всмятку. Кассий, если Клеопатра не ошиблась, пожирал взглядом хорошенькую жену Брута, Порцию. Прочие по-прежнему были заняты едой. Никто не возразил Цицерону ни единым словом, даже сам хозяин дома. Он лишь иронически улыбнулся Цицерону, как если бы оратор вздумал декламировать свой диалог перед обитателями скотного двора.
        Цицерон же перескочил к другой теме — рассуждениям о тяготах изгнания, очередная скрытая критика в адрес Цезаря, которого Цицерон обвинял в том, что после войны в Греции он, великий оратор, вынужден был одиннадцать месяцев просидеть в Брундизии.
        — Кроме того, вряд ли можно доверять мнению общества, отсылающего прочь хороших и мудрых людей,  — произнес Цицерон.
        Клеопатре пришлось подсунуть под себя ладони, чтобы сдержаться. У нее внутри все переворачивалось — и от выпадов Цицерона, и от сентиментального благодушия Цезаря. Неужели никто ничего не понимает? Или все все понимают, но им доставляет удовольствие слушать оскорбления в адрес человека, выказавшего себя лучшим из них? Клеопатра подозревала, что верно второе. Итак, они решили испытать милосердие и великодушие Цезаря в узком кругу. Будь ее воля, она сейчас кликнула бы стражников Цезаря, ужинавших у самого входа, и перебила бы всех гостей до единого.
        — Следующая часть диалога — это дискуссия о том, как даже слепому стать счастливым,  — изрек Цицерон, разворачивая еще один свиток.
        Клеопатра подумала, что сейчас самый подходящий момент связать Цицерона, заткнуть ему рот и вырвать ему глаза. Возможно, римляне любят представления, но они не в силах соперничать с театральностью, изначально присущей грекам. Клеопатра была разгневана — и вместе с тем глубоко встревожена. Цезарь без малейших колебаний шагал по континенту, завоевывая страны и народы. Но он и пальцем не пошевелил, чтобы приструнить этих наглых римлян у себя в доме. Непременно нужно будет потом расспросить его, что им движет.
        Клеопатра надеялась, что Цезарь отошлет Кальпурнию обратно в город, а сам останется ночевать на вилле. Она даже собиралась настаивать на этом. К счастью, никто из гостей не должен был заночевать здесь, поскольку вилла была целиком занята свитой Клеопатры.
        Клеопатре трудно было дышать. Ее терзало удушье, как будто тяжелые красные складки шатра были беременны какой-то огненной водой, которая должна была вскоре рухнуть ей на голову. Если достаточно долго просидеть с римлянами в одном помещении, запах изготовленного из мочи отбеливающего средства, исходящего от всех их одежд, неизбежно давал о себе знать. Хотя сами римляне, похоже, оставались нечувствительны к этому и хоть они и забивали этот запах дорогостоящими маслами и благовониями, чувствительное обоняние Клеопатры с легкостью улавливало его.
        Она знала, что ей еще придется поплатиться за то, что она вышла посреди выступления Цицерона. Но Клеопатра просто не могла больше терпеть. Царица указала пальцем на Хармиону, и та мгновенно встала.
        — Мне нужно подышать,  — проговорила Клеопатра, ни к кому конкретно не обращаясь.
        Сумерки окрасились призрачным свечением. На темно-синем вечернем небе пылали подсвеченные солнцем облака. Клеопатре показалось, будто что-то рождается в вышине. Какая-то новая звезда в далеком небе просачивается сквозь туман и являет себя вселенной.
        — Тебе нехорошо?
        Хармиона потрогала лоб Клеопатры, проверить, нет ли у нее жара,  — в точности как в ту пору, когда царица еще была маленькой девочкой.
        — Пожалуйста, Хармиона, распусти мне волосы. Мне словно обручем сдавило голову.
        — Я этого болтливого евнуха выпорю,  — заявила Хармиона, вынимая шпильки, удерживавшие густые темные волосы Клеопатры, что были уложены на затылке в тугой узел.
        В Риме Клеопатра предпочитала носить простые прически, хотя те местные женщины, что были побогаче, похоже, не меньше египетских проституток любили делать из своих волос что-нибудь эдакое. Клеопатра подумала, что их, наверное, разочаровала ее сдержанная элегантность; они, небось, ожидали, что она будет каждый день напяливать на себя церемониальные наряды.
        Царица закрыла глаза и позволила себе расслабленно прислониться к животу Хармионы, пока та растирала ей виски.
        — Прости!
        Порция покинула пиршество и теперь со смущенным видом стояла перед царицей.
        — Я не заметила, что твоя придворная дама вышла вместе с тобой,  — сказала она.  — У тебя был такой вид, будто тебе нездоровится, вот я и решила, что тебе может понадобиться помощь.
        Молодая женщина приходилась ровесницей Клеопатре; у нее были светло-карие глаза, оливковая кожа, темные, красиво изогнутые, словно крылья ястреба, брови. Клеопатра попыталась найти в ней сходство с ее отцом, Катоном, но, когда они встречались — двенадцать лет назад,  — Катон уже был старым и усталым. Порция же была красива; серьезный, нахмуренный лоб лишал ее лицо всякой застенчивости. Клеопатра слыхала, будто Порция увлекалась науками, как и ее супруг, Брут.
        — Ты очень добра,  — отозвалась Клеопатра.  — Пожалуйста, посиди со мной немного. Я рада, что нам представился случай поговорить наедине. Я хотела сказать, что искренне скорблю о смерти твоего отца. Когда моего царственного родителя одолевали многочисленные горести, сенатор с небывалым великодушием предложил ему помощь. Моего отца порадовало столь теплое отношение со стороны такого уважаемого римлянина.
        — Это очень любезно с твоей стороны — помнить о нем. Веришь ли, о тебе тоже говорили в доме Катона.
        — Как так?
        Клеопатра попыталась представить себе, что сказал бы Катон о ее любовной связи с Цезарем.
        — Когда отец вернулся после своего назначения на Кипр, он рассказал всем своим детям о маленькой египетской царевне, которая, невзирая на юный возраст, говорит на многих языках и действует словно дипломат. Он постоянно ставил тебя в пример, когда бранил нас за несделанные уроки!
        — И как, вы стали учиться лучше?
        — Нет, царица, скорее, мы все склонны были сдаться перед лицом твоих многочисленных достоинств. Мой отец был необыкновенно добродетельным человеком и таким же необычайным идеалистом. Боюсь, я никогда не смогла бы по-настоящему порадовать его.
        — Но ведь твой брак, несомненно, его обрадовал!
        Порция не ответила. Она уставилась себе под ноги, потом Клеопатре под ноги и лишь после этого взглянула царице в глаза.
        — Я знаю, что мой отец послужил причиной смерти твоего дяди, царя Кипра.
        — Царь прервал свою жизнь по собственному желанию,  — отозвалась Клеопатра.  — Нет нужды извиняться.
        — Но присутствие моего отца подтолкнуло его к этому. Во всяком случае, так мне сказали. Несомненно, это причинило большое горе его брату, твоему отцу.
        — Да, его смерть послужила толчком к мятежу в Александрии. Наши подданные пришли в ярость из-за того, что мой отец не смог помочь своему брату. Но что он мог сделать? И все же, напоминаю тебе, твой отец сенатор предложил нам помощь. Мы не держим на него зла.
        Клеопатра вспомнила, при каких унизительных обстоятельствах произошла встреча ее отца с Катоном. Старик римлянин, хотя и был человеком честным и вроде бы действительно хотел помочь, не только вынудил египетского царя явиться к нему в личные покои — что уже само по себе было достаточно унизительно,  — но еще и принял его, сидя на горшке, поскольку страдал от дизентерии. Слуги царя готовы были убить сенатора на месте. Подумать только, от каких неприятностей они избавили бы Цезаря, если бы и вправду прикончили Катона! Но эта женщина, столь искренне извиняющаяся за пресловутую твердолобость своего отца, действительно ни в чем не виновата.
        — Ты очень добра и любезна. Да благословят тебя боги за твое великодушие,  — проговорила Порция.  — Это большое облегчение для меня — узнать, что ни ты, ни покойный царь Египта не испытывали враждебности к моему отцу.
        — Но ведь это естественно,  — возразила Клеопатра.  — Некоторые обвиняют хозяина этого дома — моего друга, союзника и покровителя — в смерти твоего отца. А ты, похоже, тоже не держишь против него зла.
        — Дорогая царица, если бы Цезарь не был столь благороден и милосерд, я сейчас была бы вдовой, а мои дети — сиротами. Мой отец был не таков, чтобы пресмыкаться перед чем бы то ни было, будь то человек или государственный строй. Он знал, что, совершив самоубийство, лишит Цезаря удовольствия проявить великодушие. Он прервал свою жизнь по собственным соображениям и в соответствии с собственными замыслами. Я почитала его при жизни и буду чтить его память теперь, когда он мертв. Но что я могу сказать против Цезаря? Несмотря на все их философские разногласия, Цезарь относится к моему мужу отечески.
        — А твой муж? Он искренне примирился со своим духовным отцом?
        («И если это вправду так, то почему же Брут так близок с Цицероном? И почему он с улыбкой слушает, как Цицерон оскорбляет Цезаря, вместо того чтобы взяться за меч, как это сделал бы истинный сын?»)
        — Он никогда не утратит своей мальчишеской привязанности к Цезарю. Я советую ему сосредоточиться на их общих интересах, а не на том, что их разделяет.
        — Ты и сама мыслишь, как философ,  — сказала Клеопатра.  — Лучше бы сегодня вечером вместо нынешнего оратора выступила ты.
        — Это слишком щедрый комплимент. Я просто научилась понимать истинную цену политиков и войны,  — отозвалась Порция.  — Такова доля женщин — страдать от козней и разрушений, производимых мужчинами.
        «Да,  — подумала Клеопатра.  — Для женщины, не рожденной царицей и не имеющей собственной власти, это и вправду становится Судьбой».

        Через маленькое квадратное окошко своей комнаты Клеопатра смотрела, как Цезарь сдержанно поцеловал Кальпурнию, прежде чем позволить слуге усадить ее в легкую открытую двуколку. Цезарь и Кальпурния обращались друг с другом официально, скорее как племянник и матрона, чем как муж и жена. Клеопатра предполагала, что они провели вместе слишком мало времени и остались друг для друга почти незнакомцами. Вежливыми, но отстраненными деловыми партнерами.
        Клеопатре не доставляло радости думать о препятствиях, мешающих ей построить свое счастье с Цезарем. Его жена. Ее брат-муж, трусливый тринадцатилетний мальчишка, сидящий под надзором в Александрии. Римские законы. Да, это все мешает. Но любые препятствия можно устранить.
        Последний экипаж выехал со двора; верховые держали факелы, освещая путь, и яркий свет образовал в непроглядной ночи светящийся туннель. На краткий миг Клеопатра испытала облегчение, но затем она вспомнила, что ее вечер еще не окончился. Она встретила Цезаря в коридоре, держа в руках небольшую свечу.
        — Пойдем взглянем на нашего Маленького Цезаря,  — сказала Клеопатра.
        Она поняла, что не в состоянии спокойно отдыхать по ночам, если предварительно не убедится, что с ее сыном все в порядке. Особенно здесь, в этом доме, где только что пировало столько врагов Цезаря. Хотя никто из них не упомянул о ребенке — должно быть, из уважения к Кальпурнии,  — все знали, что Клеопатра привезла отпрыска в Рим и что, с согласия самого Цезаря, мальчик носит имя своего отца. Конечно же, они не думали, что Клеопатра назвала ребенка Цезарем из простого уважения к политическому союзнику. Но Клеопатра с Цезарем решили, что они не будут делать никаких официальных объявлений касательно их сына, во всяком случае до тех пор, пока Цезарь не обеспечит условия для быстрого и безупречного развода.
        — А как насчет супружеской измены?  — как-то раз поинтересовалась Клеопатра.  — Кажется, это очень популярный довод при римских разводах.
        — Однажды я уже использовал этот довод,  — отозвался Цезарь. Он имел в виду свою вторую жену, которую поймали на горячем с его другом Клодием.  — Кроме того, никто не поверит в измену Кальпурнии.
        Один из доверенных солдат Цезаря стоял у дверей детской комнаты; левая половина лица легионера была изуродована шрамом. На стене отчетливо вырисовывалась тень меча, висевшего у солдата на боку. Он подождал, пока Цезарь обратится к нему, а затем правая сторона его лица осветилась улыбкой.
        — Я разрешил царевичу подержать мой меч, диктатор. Я подготовлю его, чтобы он мог заниматься с вами.
        — Позаботься, чтобы мой сын вскорости стал таким же искусным стрелком, как галлы, Требоний.
        Требоний сделал шаг в сторону, позволяя им пройти. Клеопатра спросила у Цезаря:
        — Может, солдату позволят хотя бы сидеть во время ночного дежурства?
        — Они привыкли проходить по тридцать миль в день, моя дорогая,  — шепотом сообщил Цезарь.  — Всего лишь простоять ночь — это для них роскошь.
        Две служанки-египтянки спали на толстых тюфяках в комнате мальчика и дружно посапывали. Они не проснулись; видимо, ребенок их утомил. Царевич лежал в маленькой кроватке с высокими бортиками. Клеопатра не любила эту кроватку — она напоминала ей саркофаг. Малыш тихо дышал во сне. Лунный свет играл на блестящей детской коже.
        — Ты только взгляни, какой он серьезный,  — сказал Цезарь.
        Это было правдой; при взгляде на мальчика казалось, будто он ведет философскую беседу с самим собой или с каким-то незримым собеседником, привидевшимся ему в сновидении. Изящные тонкие брови сведены к переносице, и видно было, как глазные яблоки перекатываются под веками.
        — Он сочиняет опровержение Цицерона,  — прошептала Клеопатра.
        Цезарь не ответил; он лишь осторожно провел пальцем по нахмуренному лобику сына, разглаживая складку.
        — Ну, будет, будет, мой царевич. Тебе не о чем беспокоиться. Твой отец позаботится о тебе.
        — Его отец сперва должен позаботиться о себе самом!  — прошипела Клеопатра. Она поцеловала ребенка в мягкую, влажную щеку, вдохнула его запах и двинулась к выходу из комнаты, жестом позвав Цезаря за собой.
        Клеопатра провела его в спальню, отослав своих служанок. Она услышала, как Цезарь произнес: «Доброй ночи», задержавшись в дверях, чтобы отдать плащ слуге, а затем вошел в спальню следом за Клеопатрой. Звякнули мечи телохранителей: солдаты заняли свой пост. Цезарь говорил, что вся эта стража — для нее. Сам Цезарь не желал обзаводиться охраной, невзирая на мольбы Клеопатры и своих сторонников. «Любовь римского народа — вот моя стража»,  — говорил он.
        — Ты напряжена, Клеопатра. Может, примешь ванну?
        — Я не напряжена, Цезарь. Я обеспокоена.
        — Ты чем-то недовольна?
        — Я недовольна тем, что сижу сложа руки, в то время как враги моего партнера и союзника нападают на него в его же собственном доме, а он в ответ лишь продолжает кормить и поить их.
        — Ты имеешь в виду то, что читал Цицерон?  — Цезарь небрежным взмахом отмел все тревоги Клеопатры.  — Он хотел упрекнуть меня за то, что я пользуюсь популярностью людей, которых он сам считает отвратительными. Он — усталый и пресыщенный старик, дорогая. Из числа тех, кого уважают и на кого не обращают внимания.
        — Ты часто говорил о его влиятельности. Он что, внезапно лишился ее?  — поинтересовалась Клеопатра.
        Она извлекла последнюю шпильку из волос, которые Хармиона уложила более свободно, и те водопадом пролились ей на плечи. Клеопатра с удовольствием прекратила бы этот разговор и занялась бы расчесыванием волос, чтобы избавить голову от напряжения, но вместо этого она продолжила:
        — А как насчет Брута? Он близок с Цицероном. Он выступал против тебя вместе с этим Кассием. На редкость ворчливый и заносчивый тип. Почему ты привечаешь своих врагов, Цезарь? Почему ты подпускаешь их так близко?
        — Брут — человек мыслящий, и его враждебность, равно как и враждебность Цицерона, порождена преданностью государственному строю, их возлюбленной умирающей Республике, а не плохим отношением ко мне лично. Кассия же я терплю потому, что меня упросили это сделать Брут и Сервилия, а они хоть и не являются мне родней в прямом смысле слова, но все же много лет были мне близки.
        Клеопатра сняла изумрудную пряжку, удерживавшую складки ее хитона, распахнула полы и позволила ткани соскользнуть к ногам, оставив ее раздетой.
        — Брут — твой сын?
        — Нет-нет, он копия своего отца и деда и всех прочих Брутов, что с незапамятных времен были добродетельными и законопослушными республиканцами. Разве ты не видишь, он ни капли на меня не похож, в то время как наш сын унаследовал все мои черты?
        — Пожалуйста, дорогой, сейчас не время сердиться. Я — не враг тебе. Я люблю тебя. Но я уверена, что на сегодняшнем пиршестве я была одинока в своей любви к тебе.
        — Думаешь, моя жена меня не любит?
        Клеопатра не поняла, то ли Цезарь поддразнивает ее, упоминая о своей жене, то ли ему действительно интересно, что она ответит.
        — Твоя жена — женщина загадочная. Я не возьмусь утверждать, будто понимаю ее чувства. Но в том, что касается прочих, я уверена. Да, они не любят тебя. Почему ты, покарав смертью моих врагов, со своими обращаешься так, словно это твои домашние любимцы или заблудшие дети?
        — Потому что ты молода и уязвима и нуждаешься в защите. Я же стар. Я прожил достаточно долго. Я ни в чем не нуждаюсь. У меня уже есть все.
        «У тебя еще нет того, что мы задумали вместе!» — хотелось крикнуть Клеопатре, но кричать на Юлия Цезаря представлялось неуместным. Он что, пытается таким образом дать ей понять, что эти замыслы были лишь ее мечтами, а не их общими? Что она — просто еще один человек, которого он расположил в свою пользу?
        — А Сервилия? Ее ты тоже причисляешь к предателям?  — спросил он.
        — Она — мать Брута,  — ответила Клеопатра.  — Для матери сын важнее любовника.
        Клеопатра понимала, что Цезарь скоро применит эту формулировку к ней самой, но не собиралась брать свои слова обратно.
        — Это универсальное правило? Должен ли я ожидать такого и от тебя?
        — Ожидал бы ты этого от своей матери?
        — Да,  — сказал Цезарь.  — Конечно.
        — Тогда я не стану просить прощения за то, что является обычным женским инстинктом. Не будь мы такими, мужчины могли бы и не выжить.
        — Но тогда почему же ты так ворчишь, дорогая?  — спросил Цезарь.  — Тебя замучил Цицерон? Ну да, он бывает отвратителен. Я это понимаю. У него неважное здоровье, и это побуждает его критиковать людей.
        — Со мною он как раз любезен. Ему хочется заполучить те редкие манускрипты, которые я привезла из Библиотеки. Но кроме того, он болтает о нас у нас за спиной. Аммоний слыхал об этом из многих источников.
        — Ну что поделаешь, таков уж Цицерон. Он очень критически настроен по отношению ко всем женщинам, кроме своей дочери, Туллии, которая за всю жизнь не произнесла ни единого слова, которое вызвало бы у него раздражение. Он считает, что в этом и заключается величие женщины. Он просто не способен благосклонно относиться к женщине с твоим положением в обществе и твоим характером.
        — Вряд ли ему часто приходилось общаться с царицами,  — возразила Клеопатра.
        — И я полагаю, что он намеревается и дальше продолжать в том же духе.
        — Я презираю его. Он во всеуслышание твердит о том, что нужно вести чистую, простую жизнь, отречься от богатства, отказаться от всех общественных почестей, а сам при этом владеет домами по всей Италии и наживает состояние, распоряжаясь постройкой твоего нового Форума.
        — Что, вправду?
        — Ты же знаешь, что да.
        — А ты откуда знаешь? Неужели сам Цицерон сообщил тебе об этом?
        — Я же говорила тебе, Цезарь, что плачу немалые деньги, чтобы видеть и слышать все, что происходит в городе, хоть ты и не позволяешь мне пройтись по его улицам.
        — Я защищаю тебя и мальчика — и от физической опасности, и от слухов, которые могут сделаться еще зловреднее. И я вынужден настаивать, чтобы ты прекратила так беспокоиться из-за Цицерона.
        — А как насчет всех остальных? Ты не боишься, что однажды они снова поднимутся против тебя? Единственное, чего им не хватает,  — это вожака.
        — Клеопатра, ну что они могут мне сделать? Я выжил в трех сотнях битв. Ты знаешь об этом? Можешь ли ты себе представить, что это такое — три сотни битв? Чего же мне еще страшиться?
        «Например, потерять меня»,  — подумала Клеопатра. А вслух спросила:
        — А смерти?
        — Я уже добрую сотню раз говорил при тебе, что куда лучше просто умереть, чем впустую тратить время, боясь смерти. Ты думаешь, я говорю это просто для красного словца?
        Клеопатра почувствовала, что Цезарь начинает терять терпение.
        — Неужели ты не можешь выказать чуть-чуть беспокойства? Если не за себя самого, то хотя бы за меня и за твоего сына? Что с нами станется, если тебя не будет в живых? Кто нас защитит?
        — Именно поэтому мы должны сосредоточиться на нашем будущем, дорогая, на наших планах. А не на маловажной неверности и неизбежной смерти. Разумеется, ты совершенно права, полагая, что те из наших сегодняшних гостей, кто выступал на стороне Помпея, нисколько не огорчились бы, увидев мое падение. Но они еще передумают. Видишь ли, им просто придется изменить свое мнение. Я намерен не оставить им ни единого шанса.
        — Понятно.  — Клеопатра попыталась найти утешение в уверенности Цезаря.  — Рада слышать это от тебя. Потому что это единственный способ для Рима когда-либо обрести мир, а для нас с тобой — увидеть наши замыслы воплощенными. Используем те самые методы, при помощи которых Александр объединил греков. Кстати, он делал это, отнюдь не приглашая их к себе на ужин.
        — Клеопатра, я не нуждаюсь в том, чтобы ты давала мне уроки истории. Сенаторы с их перебранками и враждебностью в тысячу раз хуже воинственных племен Галлии, и, если понадобится, я обойдусь с ними точно так же.
        — Они что, не хотят мира?
        Цезарь снял тунику и теперь лежал, запрокинув голову; глаза его были закрыты, а черты лица смягчились. Клеопатра усомнилась: будут ли они сегодня заниматься любовью?
        — Клеопатра, может, ты наконец перестанешь убирать этот бесконечный белый лен и уляжешься?
        — Мне одеваться для сна?
        Цезарь открыл заблестевшие глаза и взглянул на Клеопатру с откровенным желанием. Возможно, он все-таки лукавил, утверждая, что ни в чем не нуждается.
        — Я сказал, что достаточно долго прожил. Я ведь не сказал, что я умер.

        Клеопатра устала от горькой смеси очарованности, подозрительности и отвращения, сквозивших в отношении римлян к ней. Они, конечно же, ее не одобряли. Их негибкие законы — те самые устаревшие, отжившие свое законы, которые Цезарь поклялся изменить,  — практически не давали им такой возможности. Таким образом, для них ее союз с Цезарем был совершенно незаконным. Римский гражданин не может взять себе жену-иностранку, не может признать рожденного от него отпрыска-иностранца и не может оставить такому ребенку никакого наследства.
        Но если ты — Юлий Цезарь, найдутся способы обойти все эти запреты, и римляне об этом знали. За время своей политической карьеры Цезарь сумел ввести в действие массу новых законов, либо склоняя противников на свою сторону уговорами, либо, когда это не удавалось, используя давление. Римляне не сомневались: диктатор имеет неплохие шансы сделать свой союз с Клеопатрой таким же законным, как и три своих брака с римлянками. Они страшились этого дня, но предчувствовали его приближение и потому вынуждены были обращаться с Клеопатрой уважительно — во всяком случае, внешне.
        И все же, насколько могла видеть Клеопатра, их любезность была чисто поверхностной. Даже те, кто безоговорочно поддерживал Цезаря и восхищался им, как казалось Клеопатре, изменяли своим убеждениям, когда речь заходила о египетской возлюбленной диктатора. Она улавливала в их голосах легкую иронию, когда они называли ее «царица», а его — «великий Цезарь». Казалось, лишь два секретаря Цезаря, Оппий и Бальб, исполнявшие его повеления, были преданы ему до конца. Но они не являлись сильными людьми, такими, как тот же Антоний, которого Цезарь лишил своего благоволения. Клеопатра чувствовала, что ими обоими, ею и Цезарем, восхищаются, их страшатся — но не любят.
        Клеопатра так устала от притворства! Ей казалось, будто на протяжении дня лишь одеяние удерживает ее в целости, а ночью, когда она раздевается, плоть ее словно развеивается по ветру, как будто она только что сбежала, телом и духом, из мрачной темницы.
        Когда же она наконец увидела круглое, словно у медведя, лицо Аммония, лицо, памятное ей с самого детства, лицо верного человека, который любил ее отца и служил ему, который любил ее и служил ей, Клеопатра кинулась к нему в объятия и осыпала его поцелуями, поразив свиту в самое сердце. О, как это было прекрасно — снова почувствовать себя ребенком, ребенком, у которого есть отец, способный защитить тебя от всего на свете! Аммоний, конечно, не обладал таким могуществом, но, когда Клеопатра обхватила руками его могучий торс, в ней снова, впервые за долгие-долгие годы, воскресло это чувство.
        — Аммоний, ты так долго прожил в Риме, что уже и одеваться начал, как римлянин!
        Аммоний был облачен в белый плащ из тонкой шерсти, отороченный ярко-красной каймой. Ткань пронизывали золотые нити, добавляя сияния его улыбке. Это было подобие тоги — одеяния, которое имели право носить только римские граждане.
        — А почему бы и нет? По-моему, тога в самый раз подходит для этой скверной, непредсказуемой погоды!  — Он накинул полы одеяния на голову, демонстрируя, как с их помощью можно укрыться от дождя.  — Кроме того, в Риме никогда не знаешь, когда тебе на голову вывернут горшок с дерьмом или политическую грязь.
        Клеопатра снова обняла Аммония, прижавшись щекой к его мягкой, уже совершенно седой бороде. Побелели и его густые волосы, зачесанные назад и лежащие волнами. Но кожа у Аммония по-прежнему оставалась чистой и гладкой, и, несмотря на его значительный вес, годы не подорвали его сил. В темно-карих глазах светился все тот же свет. Аммоний являл собою живое доказательство того, что можно сохранить прекрасное здоровье, от души наслаждаясь жизнью. Он любил сверх меры еду, вино, женщин, деньги — словом, все то, что, по утверждению хилого Цицерона, требовалось отвергнуть, чтобы стать мудрым и счастливым. Но кто из них двоих, спрашивается, на самом деле был мудр и счастлив? Костлявый оратор, страдающий от бессонницы, порицающий всех, кроме стоика Брута, или этот сияющий человек-гора, который сейчас сжимает Клеопатру в объятиях?
        Аммоний отпустил Клеопатру и подхватил на руки царевича, умостив ребенка на своем обширном пузе.
        — Я вижу в его лице отражение покойного царя.
        — Как же это тебе удается, Аммоний? Ведь мой отец был толстым, веселым и темноволосым, а он белокур, худ и серьезен!
        Аммоний вздохнул.
        — Наверное, мне просто снова хочется увидеть лицо царя. Очень уж это печально, Клеопатра — стареть и видеть, как бог смерти, всесильный и безжалостный, забирает тех, кто был частью твоей жизни. Вскорости настанет день, когда я присоединюсь к моему Авлету и он снова сыграет мне на флейте.
        Из уголка глаза Аммония выкатилась слезинка, и он смахнул ее большой, волосатой рукой.
        — По тебе не похоже, чтобы ты готов был лечь в гроб. И мне не хочется, чтобы ты умирал, потому что ты теперь для меня почти все равно что отец.
        — Твой отец гордился бы тобой. Бедняга всю свою жизнь пытался заключить союз с влиятельными римлянами, и они выпили из него все соки. А вот теперь ты гостишь в доме Цезаря. Ты превзошла всех своих предков, Клеопатра.
        Клеопатра уселась на кушетку рядом с Аммонием, рассеянно поглаживая сына по макушке, и принялась шептать на ухо пожилому греку:
        — Друг мой, я к этому и стремлюсь. В этой игре компромиссов быть не может. Либо ты правишь бок о бок с кем-то, либо подчиняешься безоговорочно. Я усвоила этот урок много лет назад, глядя, как они высасывают из отца деньги и силы — и так до тех пор, пока он не лишился и золота, и жизни. Он мог бы прожить еще много лет, если бы встретил в Риме лучший прием.
        Аммоний покачал головой.
        — Невзгоды уже к пятидесяти годам превратили его в старика! А ты глянь на меня! Мне шестьдесят два, и я до сих пор чувствую себя, словно девятнадцатилетний мальчишка. Причем во всех отношениях, дорогая!  — Чмокнув широкими губами, Аммоний поцеловал царевича в голову.  — Но что случилось, Клеопатра? Ты выглядишь обеспокоенной. Неужто тебя задела похвальба старика, радующегося своей мужской силе?
        — Нет, друг мой. Я просто подумала, что в следующем году Цезарю исполнится столько же, сколько было отцу, когда он умер. Он не прислушивается к моим предостережениям, потому что он намного старше меня и воображает, что знает о власти все. Он вздумал, будто может победить своих врагов при помощи доброты и снисходительности!
        — Милосердный человек редко оказывается победителем,  — заметил Аммоний.  — Враги подобны змеям: многие считают, что научились управляться с ними, но змеи всегда остаются ядовитыми.
        — Но он мнит себя непобедимым!
        — Он мудр, Клеопатра. Тебе все-таки следует хоть немного верить в человека, который завоевал половину мира и прожил достаточно долго, чтобы насладиться своей победой.
        — Это он тоже говорит. Но мне все равно не по себе. К несчастью, будущее моего сына и нашего царства зависит от того, насколько он прав в своих суждениях.

        Экипаж у Аммония был просторный — со стенами, обитыми тканью, с мягкими подушками на сиденьях, с парчовыми занавесками, которые можно было открывать для проветривания. В отличие от множества других экипажей, у этого балдахин был светлым, так что жар солнечных лучей не проникал под полог. Экипаж должен был подъехать к вратам Рима, а там преобразиться в носилки, в которых их хозяин собирался отправиться посмотреть на новый Форум Юлия.
        Юлий Цезарь, которому до смерти надоел транспорт, заполонявший город днем и ночью, издал закон, запрещающий колесным экипажам появляться на узких, кишащих народом улицах Рима — кроме повозок, вывозящих мусор и подвозящих товары в лавки и на рынки. Новый Форум Цезаря, названный в его честь, тоже был построен для того, чтобы разгрузить задыхающиеся римские улицы и дороги.
        Цезарь прислал на виллу письмо, прося Клеопатру встретиться с ним сегодня в назначенный час. Он сказал, что пришлет за ней отряд, но Клеопатра предпочла довериться своему верному родичу и другу. Аммоний обычно вращался в гуще событий, присматриваясь и прислушиваясь к общественным и частным делам римлян, дабы иметь возможность сообщать своей царице обо всех новостях. Поскольку он был вхож к богатейшим жителям города, он с выгодой сбывал им египетские товары, которые Клеопатра, а до нее — ее отец позволяли Аммонию вывозить из страны без налогов.
        Экипаж был настолько роскошен, что пассажиры могли спокойно предаваться беседе, не боясь попортить себе зубы,  — даже когда они начали спускаться по Яникульскому холму и повозка, подпрыгивая, покатила по сельской дороге, мощенной большими камнями, что напоминали слоновьи ногти. Хотя под полог и проникал топот копыт — совсем рядом ехали конные телохранители,  — Аммоний с Клеопатрой могли беседовать, не переходя на крик. Обычно же если кому-то из пассажиров хотелось поговорить со своими спутниками, то даже за время небольшой поездки он успевал охрипнуть.
        Клеопатра избегала беседы об Архимеде, деловом партнере, доверенном лице и племяннике Аммония. И все же чувствовала повисшее в воздухе напряжение. Клеопатра была уверена, что Аммонию известны все подробности их романа, хоть это происходило тогда, когда она находилась на другом краю света, в изгнании. Архимед сообщил, что собирается искать утешение после ее измены в Риме, у Аммония, чей жизнерадостный дух должен излечить его разбитое сердце и исцелить уязвленную гордость.
        — Что касается Архимеда, я уверена, что тебе известны обстоятельства, при которых он ушел с моей службы,  — сказала наконец Клеопатра, ринувшись со своим вопросом словно в омут головой и не успев сообразить, каких эмоций ей будут стоить известия об Архимеде. Она готова была к тому, что Аммоний выскажет ей точку зрения ее бывшего любовника, расскажет о том, какую боль она ему причинила,  — ему, человеку, который с радостью умер бы за нее.
        Аммоний взял изящную руку царицы в свои лапищи.
        — Клеопатра, ну что ты могла поделать? Ты сделала выбор в пользу своего царства, вот потому-то ты — великая царица. И опять же скажу тебе: твой отец, пребывающий ныне с богами, воспевает твое имя и радуется, что столь мудро выбрал его для тебя. «Клеопатра» — «слава отца». Была ли в вашем роду другая Клеопатра, столь верно и столь блестяще несущая свое имя?
        — Я понимаю свои побуждения и не жалею о сделанном. Но я спросила тебя о моем кузене. С ним все в порядке?
        — В порядке?  — Аммоний выпустил ладонь царицы и в раздражении воздел тучные ручищи к небесам.  — Нет, он — умирающий от любви, скулящий щенок! В его тридцать Архимеда еще не отвергала ни одна женщина. И уж тем более не выбрасывала из своего сердца. Естественно, он уязвлен. Но он поправится. Мне ужасно надоело, что он тут слонялся без дела, и я отослал его в Грецию, зализывать раны. Я велел ему, чтобы он возвращался обратно мужчиной!
        — Я очень сильно ранила его, и без объяснения причин. Пожалуйста, не будь к нему суров.
        — Он верит, что царевич — его сын.
        Охватившее Клеопатру сочувствие сменилось страхом.
        — Ему не следует так говорить!
        — Он сказал об этом только мне. Он понимает, что к чему. Но теперь, когда я увидел длинное лицо и римский нос маленького Цезаря, я скажу Архимеду, что все это — его фантазии.
        — Я люблю моего кузена, но, если я услышу, что он прилюдно ставит под сомнение отцовство Цезаря, я вынуждена буду принять против него меры. Так ему и передай.
        — Клеопатра, ты — царица и стоишь над всеми мужчинами. Но не забывай, что это естественно для мужчины — желать продолжить себя в потомках. Архимед никогда не сделает ничего такого, что могло бы повредить тебе.
        — Все, что подвергает опасности будущность моего сына и его связь с отцом, причиняет мне вред.
        Неужели Аммоний не понимает, насколько хрупки и запутанны узы, связывающие ее с Цезарем,  — политический союз, скрепленный ее сокровищами, географическим расположением Египта и маленьким мальчиком, который еще не научился выговаривать свое имя? Все ее замыслы висят на волоске чувств, испытываемых Цезарем к той маленькой копии его самого, которую она произвела на свет.
        — Есть ли шанс, что Цезарь объявит ребенка своим?
        — Он уже сделал это — в приватной обстановке, для своего ближайшего окружения. Публичное объявление будет сделано после принятия соответствующего закона. До тех пор это было бы неуместно. Ты ведь это понимаешь, не так ли?
        Аммоний дернул за цепочку, давая вознице знак остановиться.
        — Мочевой пузырь старика так же нетерпелив, как член юнца,  — проговорил он, извиняясь, и выбрался из экипажа, дабы решить назревшую проблему.
        Они все еще находились на западном берегу реки, южнее Рима и его гигантских стен. Отсюда уже был виден Тибрский остров, чья треугольная каменная набережная была устремлена в сторону путников, словно нос плывущей речной баржи. Аммоний закончил свои дела, после чего пригласил царицу размяться перед поездкой по городу.
        Он указал в сторону острова.
        — Вон дом Асклепия-целителя,  — показал он.
        Храм бога врачевания был построен более двух сотен лет назад после чудовищной эпидемии, опустошившей город.
        — Как приятно и вместе с тем неподобающе видеть священное место посреди этой ядовитой реки!
        Река и небеса отливали одинаковым, противоестественным зеленоватым жемчужным блеском. Никакое солнце не могло вернуть нормальные цвета этой земле, воде и небу. У Клеопатры было такое ощущение, словно она пригубила отвар из грибов, что пьют во время празднества в честь Диониса, странное варево, от которого самые обычные вещи приобретают ненатуральные оттенки. Два пролета моста, соединяющие остров с обоими берегами реки, протянулись над водой, словно изящно раскинутые руки танцовщицы.
        — А ты знаешь, что римляне рассказывают про появление этого острова?  — спросил Аммоний.  — Когда здешние жители изгнали последнего царя из рода Тарквиниев, они побросали его пшеницу в реку, и так возник остров.
        — Очаровательная история о гордости и независимости — но, вне всякого сомнения, она недостоверна,  — отозвалась Клеопатра.
        — Римляне всегда плохо относились к людям, склонным к единовластному правлению. Такова уж их природа.
        — Ты имеешь в виду меня?
        Аммоний улыбнулся царице.
        — Я рассказал тебе историю, как привык еще с тех времен, когда ты была маленькой девочкой и восхищалась моими глупыми побасенками.
        — Полагаю, друг мой, что в этой притче есть и скрытый смысл. Неужто ты думаешь, что не можешь больше говорить со мной прямо только потому, что я сплю с Цезарем? Тебе не нужно прибегать к языку мифов и легенд, чтобы высказать мне все, что пожелаешь.
        Лицо Аммония сделалось серьезным; нахмуренные брови придали глазам форму слезинок.
        — Клеопатра… Государыня… Ох, иногда я даже и не знаю, как тебя называть. Вот только что ты — та самая малышка, которая часто сиживала у меня на коленях, а в следующее мгновение — самая грозная женщина в мире. Подруга римского диктатора. Должно быть, даже боги почитают тебя, Клеопатра.
        — Но ты хотел сказать что-то еще. Ну, давай же, Аммоний. Я знаю тебя не хуже, чем отца. Вас обоих очень легко разгадать.
        — Когда я достиг совершеннолетия, то принес клятву защищать тебя даже ценой своей жизни. Когда Архимеду исполнилось девятнадцать, он дал точно такую же клятву. Веришь ли ты, что любой из нас скорее бросился бы на меч, чем нарушил ее?
        — Верю. Даже Архимед, гордости и сердцу которого я нанесла столь тяжкую рану.
        — Наш долг — защищать тебя и советовать тебе, а не просто следовать за твоими замыслами или создавать удобства.
        Клеопатра не думала, что когда-нибудь сможет разгневаться на Аммония. Но почему он обращается с ней, словно с ребенком, неспособным понять, кто из них какое положение занимает?
        — С чего бы мне желать чего-то иного? Или ты думаешь, что я недостаточно женщина, чтобы понимать истинное положение вещей? А может, по-твоему, я нуждаюсь в том, чтобы со мной носились, словно с царевной-куклой?
        Аммоний взглянул на нее очень строго: так обычно смотрел ее отец, когда собирался запретить что-нибудь такое, чего Клеопатре хотелось особенно сильно. И сердце Клеопатры снова смягчилось, потому что Аммоний, подобно ее отцу, был по природе радостен и гармоничен и ему приходилось делать над собою усилие, чтобы быть требовательным и строгим.
        — Время от времени Архимед пишет мне из Греции. Он посетил Аполлонию, где ныне проживает командир, обучавший его в Афинах,  — преподает молодым римлянам военную науку. Так вот, он случайно встретился там с племянником Цезаря, Гаем Октавианом, тем самым парнем, который сопровождал диктатора во время триумфального шествия.
        Сердце Клеопатры учащенно забилось. Ей хотелось расспросить Цезаря об этом загадочном юноше, но она не хотела, чтобы создалось впечатление, будто она сует нос не в свои дела. Цезаря и без того беспокоило, что Клеопатра платит Аммонию целую кучу золота и взамен получает такие сведения о его соотечественниках и их личных делах, каких не знает даже он, Цезарь. Клеопатра чувствовала: ее сеть осведомителей угрожает согласию между ними.
        И все же этот юноша, Октавиан, вызывал у нее беспокойство. Когда Клеопатра узнала о незаслуженных почестях, которыми осыпал его Цезарь, то испугалась, что он — новый любовник Цезаря. Конечно, она слыхала, что Октавиан хрупок, бледен и вообще едва вышел из детского возраста. Но ведь диктатору не укажешь, кого ему укладывать к себе в постель, и потому Клеопатра подавила свое любопытство.
        Теперь же она выпрямилась, отпрянув от дерева, к которому прислонялась, и схватила Аммония за рукав.
        — Продолжай.
        — Цезарь отослал парня в Аполлонию на обучение.
        — Почему Цезарь сам не принимает участия в обучении своего племянника? Это же всеобщий обычай — учить тех, кого любишь.
        — По-видимому, он заплатил двум знатным римским семьям, чтобы те отправили своих сыновей вместе с Октавианом, служить ему душою и телом. Парни отличаются умом и изрядными дарованиями, но они — не из патрициев. Цезарь вручил их родственникам целые мешки сокровищ, добытых в Галлии, и сказал, что будет поддерживать их до тех пор, пока юноши (один из них выказывает незаурядные задатки политика, а второй — талант военачальника) будут верны его племяннику.
        — Разве это не демонстрирует лишний раз доброту и милосердие Цезаря?  — спросила Клеопатра.  — Почему же великодушие, которое он проявил к слабому, болезненному племяннику, внушает тебе подозрения?
        Но стоило Клеопатре произнести этот вопрос вслух, как она поняла, что уже знает ответ. С чего это вдруг Цезарь принялся осыпать благодеяниями дальнего родственника, отдавая ему то, что стоило бы приберечь для сына?
        — Тебе не кажется, что Архимед с умыслом доводит это до моего сведения? У него более чем достаточно причин стремиться причинить мне боль.
        — Клятва для него важнее сердечных стремлений, Клеопатра. Да, он сердит на тебя, но по-прежнему трудится ради твоего блага. Я целиком и полностью уверен в этом. Но на тот случай, если вдруг меня одолели старческая сентиментальность и благодушие, я навел справки. Родственники самого Цезаря имеют основания считать, что Цезарь намеревается усыновить этого юношу, воспитать его и сделать своим наследником.

        Клеопатра и Аммоний вошли на Форум Цезаря через небольшую арку, чья малая высота лишь подчеркивала, какое огромное пространство расчистил для своей стройки диктатор, сравняв с землей не один городской квартал. Цезарь скупил множество домов и многоквартирных зданий, заплатив деньгами из добычи, привезенной из Галлии. Диктатор снес все старые постройки, заполнив ямы обломками и землей (ее специально доставляли для этой цели), и создав ровную площадку. Он также разобрал древнюю курию Гостилия, где обычно заседал Сенат, и построил ее в другом месте — шаг, который хулители Цезаря истолковали как явный знак надвигающихся перемен.
        Клеопатра опиралась на руку Аммония; ее до сих пор трясло от новостей, которые Аммоний обрушил на нее на мрачном берегу Тибра. Сейчас ей не было дела ни до величественного храма Венеры Родительницы, ни до базилики, посвященной дочери Цезаря, где должны были происходить судебные разбирательства, ни до высоких изваяний богов, образующих колоннаду, ни до роскошного сада, разбитого посреди площади. Все это сейчас вызывало у нее только враждебность. В конце концов, со стороны Цезаря это либо самонадеянность, либо наглость — пытаться своим размахом произвести впечатление на царицу Египта, владычицу страны грандиозных сооружений, несопоставимых с этим римским примитивным строительством.
        Клеопатра была в ярости: вся ее жизнь сейчас висела на паутинке, которую Цезарь мог перерезать в любой момент. Оборви он эту нить — и Клеопатра рухнет в пропасть и разобьется. Самое невыносимое для нее чувство — унижение — окутало сейчас царицу, словно саван. Ей подумалось: «Неужели Аммоний считает, будто я — наивная девчонка, игрушка стареющего диктатора, а не истинный партнер во всех его делах? Или я на самом деле обманывала себя, воображая, будто видение нового мира, который мы с Цезарем создали во время своих ночных бесед, было реальным? Вдруг ему просто нравилось фантазировать вместе со мной и не хотелось разрушать романтическую ауру наших встреч, тех часов, что мы проводили вместе? Неужели он играл со мной, как с дурочкой? И буду ли я продолжать вести эту игру с ним теперь, когда на карту поставлено будущее Египта и моего сына?»
        Если Цезарь и вправду так считал, он будет очень удивлен, узнав правду. Клеопатра предупреждала его: для матери сын всегда будет важнее любовника. Царица Египта не знала, как ей одолеть и подчинить себе этого владыку мира, но она найдет способ. Боги владычествуют надо всем, а Клеопатра, не колеблясь, обращается к ним с просьбами о помощи. Они никогда до этого не разочаровывали ее, хотя иногда ей приходилось переживать трудные времена, прежде чем божества открывали ей свои истинные, более высокие намерения.
        Фронтон храма Венеры Родительницы поддерживали восемь исключительно красивых коринфских колонн, а крышу украшали изумительные изваяния богини в различных ее обличьях — чарующей Венеры Возлюбленной, эффектной Венеры Победоносной, опекающей Венеры Родительницы. Само здание было небольшим и хрупким по сравнению с грандиозными египетскими храмами, но Клеопатра почувствовала, что после визита Цезаря в ее страну могучие пропорции египетского зодчества начали проникать и в римскую архитектуру. Клеопатре вспомнилось, каким маленьким и тесным показался ей в детстве Римский Форум. Для тех римлян, которые еще не поняли послания, Форум Цезаря возвещал о том, что новая эра восточных излишеств просачивается в жесткие рамки строгих римских ценностей, создавая ощущение изобилия во всем.
        Клеопатра оставила Аммония снаружи, а сама вошла в храм через высокие, узкие двери — единственное отверстие, сквозь которое проникал дневной свет. Каменные стены были окаймлены факелами, освещавшими множество драгоценностей. Зеленые отблески изумрудов, красные — гранатов и рубинов, льдисто-белые — алмазов и хрусталя плясали в пустом пространстве храма, словно мерцающие духи. Среди драгоценностей висели картины, вывезенные со всего мира; на одной из них Клеопатра узнала бледную богиню Луны, Гекату, утешающую встревоженных жителей Византия во время осады и освещающую небо своим полумесяцем и звездой. В центре помещения возвышался, подобно могучему хозяину, золотой доспех, отделанный серебром и вставками из слоновой кости. Несомненно, Цезарь отнял его у какого-то побежденного царя.
        Цезарь был здесь один.
        — Тебе нравится?  — спросил он.
        Судя по виду, римский диктатор сейчас нервничал, словно мальчишка-барабанщик в первый день службы.
        — Замечательный храм,  — отозвалась Клеопатра.
        Она ждала, что на лице и в манерах Цезаря сейчас проступят все признаки задуманного им предательства. Но вместо этого, взглянув в его глаза, Клеопатра впервые увидела в них нетерпение, почти надежду.
        — Но из-за этой выставки твоей военной добычи он производит скорее впечатление храма воинственной Венеры Победоносной, чем Богини-Матери,  — добавила Клеопатра.
        — До чего же ты проницательна, милая,  — сказал Цезарь.  — Когда я въехал в лагерь своих врагов после битвы при Фарсале и не обнаружил там ничего, кроме следов поспешного трусливого бегства, я пообещал богине, что воздвигну храм Венеры Победоносной. Я начал собирать сокровища из Галлии и Британии и разместил здесь лучшие из них, как ты можешь видеть. Нашим гражданам нравится видеть богатства, отобранные у побежденных. Но затем произошло нечто непредвиденное.
        — И что же?  — спросила Клеопатра.
        Она осознала, что боится Цезаря, что защищается, чтобы не попасть под его влияние. Цезарь взял ее за руку; Клеопатра неохотно позволила ему это.
        — Можно, я тебе кое-что покажу?
        Цезарь провел Клеопатру через собрание свидетельств своих побед в дальнюю часть храма, в святилище богини. Здесь, укрытая в сводчатом помещении, стояла сверкающая золотая статуя Венеры Родительницы; ее дитя, малыш Купидон, сидел на плече у богини и что-то нашептывал ей на ухо, надувая пухлые щечки и поджимая губы. Венера держала за руку римского ребенка, а тот глядел на нее снизу вверх, ища защиты и наставлений. Яркие сапфировые глаза богини смотрели вперед, в грядущее. Тело Венеры было скрыто золотыми складками, задрапированными таким образом, что создавалось впечатление, будто она стоит на легком ветерке. Справа от богини расположилось изваяние самого Цезаря, высокого и горделивого; чело его венчал лавровый венок победителя — знак его многочисленных триумфов.
        Но Цезарь привел сюда царицу не за этим. Он ничего не сказал, позволив своей спутнице безраздельно сосредоточиться на приготовленном для нее сюрпризе. Слева от Венеры — достаточно близко для беседы и все же на почтительном удалении — стояла золотая статуя Клеопатры, одетой как Венера, но в царской диадеме, украшенной драгоценными камнями,  — точно такой же, какую Цезарь видел на ней в Египте. Ему пришлось добыть для этой копии точные подобия тех камней, которые носила царица. И как он только все запомнил? Лицо золотой Клеопатры было исполнено покоя, как и лицо Венеры, однако тело было не таким худощавым, как сейчас, но более округлым, более женственным — словом, таким, как в первые месяцы беременности. Глаза ее изваяния были сделаны не из сапфиров, а из ярких шлифованных изумрудов, волосы собраны в узел на затылке. В ушах — заметив это, Клеопатра не сдержалась и хихикнула — красовались серьги, явно составляющие комплект с огромным золотым ожерельем Сервилии. У ног царицы свернулась изящная кобра, символ власти фараонов, с серебряным хвостом и опаловыми глазами. Цезарь указал на змею.
        — Это — для того, чтобы они не забыли о твоей истинной сущности.
        Он подождал, пока Клеопатра заговорит, и, не дождавшись, спросил:
        — Тебе нравится?
        — Я лишилась дара речи, Цезарь.
        — Вот ответ на все вопросы о том, какое положение ты занимаешь. Здесь находятся две главные женщины моей жизни: одна дает мне бесстрашие перед лицом смерти, другая — причину оставаться в живых.
        Клеопатра корила себя за то, что усомнилась в нем, что не поверила своим инстинктам, не поверила в его обязательства по отношению к ней и в их совместное будущее. Она не знала, почему Цезарь оказывает покровительство своему племяннику, но то, что он сделал сейчас, было величественным жестом — и при этом открытым, показывающим, какое место она занимает в его сердце и жизни. По щекам Клеопатры заструились слезы, руки безвольно повисли, словно неживые.
        Цезарь обнял ее за плечи и развернул лицом к себе.
        — Неужели тебе нечего сказать?
        — Ее красота ошеломляет. Но для меня она еще прекраснее, потому что исходит от тебя.
        — Я не царь, Клеопатра. Я не могу возвести монумент в твою честь — во всяком случае, здесь, в Риме. Но я сделал, что мог, дабы дать этой стране понять, как отношусь к тебе.
        — Это куда больше, чем я могла бы просить, дорогой.
        — А теперь, когда я скажу тебе, что в ближайшее время вынужден буду покинуть Рим, ты думай вот об этом и не беспокойся.
        Он провел ладонями по лицу Клеопатры, потом взял ее за плечи; Клеопатра взглянула ему в глаза, пытаясь понять, что все это значит.
        — Покинуть Рим?
        — Я надеялся, что мой полководец Ватиний навсегда очистил землю от угрозы, исходящей от сторонников Помпея, но, похоже, его сыновья вернулись в Испанию и объединили свои силы с этим коварным изменником, Лабиеном.
        — Неужели тебе обязательно нужно отправляться туда самому? Как ты можешь покинуть Рим сейчас, когда ты только-только установил в нем свою власть? Это опасно, Цезарь. Тебя окружают люди, которым нельзя доверять. Я уверена в этом и вынуждена сказать об этом тебе.
        — Я сам обучил Лабиена и преподал ему все тонкости войны, и теперь ему хватило умения поднять против меня тринадцать легионов. Боюсь, достойно ответить на этот вызов могу лишь я. У меня нет другого военачальника, которого можно было бы послать туда.
        — А как насчет Антония?
        — Я еще не уверился до конца ни в его исправлении, ни в его верности и потому не желаю ставить его во главе моей армии.
        Цезарь крепче сжал руки, лежащие на плечах Клеопатры, и заговорил, понизив голос, как будто боялся, что изваяние Венеры может подслушать их.
        — Верность армии — единственное, что позволяет мне удерживать Сенат под своей властью. Такова ситуация, которую сенаторы сами же и создали, когда десять лет назад послали меня расширять пределы империи. Они получили от меня то, что хотели, а заодно и то, чего вовсе не хотели: легионы солдат, преданных лично Цезарю, а не Сенату, или стране, или государственному строю. Не будь у меня армии, у меня не было бы и поста диктатора, и мы с тобой, дорогая, точно никогда не добились бы того союза наций, который задумали. Без безоговорочной верности армии я — всего лишь еще один римский сенатор, некоторое время исполнявший свои обязанности за границей.
        На этот раз Клеопатра, не сдержавшись, заплакала — одновременно и от облегчения, которое она испытала, получив подтверждение любви Цезаря, и от боли. Он снова отправляется в битву. Она уже переняла было уверенность Цезаря в его непобедимости, но реальность подточила эту уверенность, и сердце Клеопатры сжалось от страха.
        — А ты ручаешься, что это не опасно для тебя?
        Голос Клеопатры прозвучал совсем по-детски. Она понимала, что это глупо. Только боги могут поручиться за что-либо наверняка, но они редко это делают.
        — Ручаюсь, Клеопатра.
        — Ох, мой дорогой, я так хочу верить тебе, но это будет глупостью с моей стороны.
        — Я даю тебе не мое слово, но ее,  — сказал Цезарь, бросив взгляд на лик богини.  — Она обещала, что я вернусь.
        — Это как?  — скептически поинтересовалась Клеопатра.
        — Она еще не готова принять меня, Клеопатра. Она сама сказала мне об этом.
        — Она говорит с тобой напрямую?
        А почему бы и нет? Клеопатра и сама нередко видела знаки, посланные богами, и потому не усомнилась в утверждении Цезаря.
        — Об этом нельзя говорить. Достаточно и того, что меня в этом подозревают.
        Ладони Цезаря соскользнули по рукам Клеопатры; он взял ее за запястья и сжал с такой силой, что браслеты врезались в тело.
        Клеопатра выдернула одну руку.
        — Мне ты можешь сказать обо всем. Я уверена, что ты об этом знаешь. Если же нет, спроси богиню, и она подтвердит мою верность.
        — Она приходит ко мне. Только и всего. Тебе это кажется необычным? Она — мать Энея, основавшего наш город. Эней взял в жены Креусу, а их первенцем был Юл, первый из рода Юлиев. Так почему бы ей не приходить ко мне?
        — Она навещает тебя во снах?
        Клеопатра никогда не рассказывала Цезарю о своем сне, в котором Александр и Птолемей Спаситель указали на нее как преемницу власти в их династии, но это было первым, о чем она сейчас подумала.
        — Не совсем. Она приходит во время моих приступов. Как только у меня темнеет в глазах, я вижу ее лицо и она дает мне советы. Я никогда и никому об этом не рассказывал. Но ты так хорошо понимаешь связь между богами и смертными — ты поймешь меня.
        — Я понимаю, милый. Это всего лишь еще одно доказательство того, что боги желают, чтобы ты занял место среди них.
        Цезарь пожал плечами.
        — Народ Рима практически требует этого. Жрецы-луперки создали братство в мою честь. Одни одобряют это, а другие говорят, что от этого отдает монархией, поскольку последним римлянином, в честь которого учредили культ, был Ромул.
        — Но ведь это же совершенно естественно для жителей Рима — желать почтить человека, давшего им так много.
        Клеопатра не понимала, почему римская знать так яростно противится потребности обычных граждан отождествлять своих правителей с богами. Она думала, что сенаторы просто завидуют тому, что и боги, и граждане Рима избрали Цезаря, а не кого-то из них, дабы править великим государством.
        — Да, но из-за этого наши мелочные, ограниченные сенаторы спят по ночам еще хуже. Они жаждут власти, но не хотят ничего делать для того, чтобы удержать ее. А я честно заслужил все свои почести и привилегии.
        — И потому ты одержишь над ними верх.
        Цезарь нежно поцеловал ее.
        — Теперь мы с тобой увидимся только после моего возвращения.
        Клеопатра хотела было запротестовать, но почувствовала, что в помещении, кроме них, появился еще кто-то. У входа терпеливо стоял секретарь Цезаря.
        — Диктатор, время следующей встречи.
        Цезарь дошел вместе с Клеопатрой до выхода из храма; там его ждала группа мужчин, а ее — Аммоний. Цезарь взял Клеопатру за руку и сдержанно поклонился.
        — Было большим удовольствием для меня обсудить с тобой вопросы государственности и религии, царица.
        — И для меня, диктатор,  — отозвалась Клеопатра, одарив Цезаря лучшей своей царственной улыбкой, хотя острая боль разрывала ей грудь при каждом вздохе. Она мысленно вознесла молитву о том, чтобы Венера не допустила ошибки.  — До следующей встречи.
        Она отвернулась, чтобы не заплакать снова. Только не при всем этом сборище. Клеопатра взглядом поискала среди толпы Аммония; тот поспешно подал ей руку, а его телохранитель-грек двинулся впереди. Аммоний провел ее по Форуму, но Клеопатра не заметила там ничего, кроме длинного ряда зонтичных сосен; их странные перевернутые ветви раскрывались в небо, словно бы в страстной молитве.

        АЛЕКСАНДРИЯ
        Двадцатый год царствования Клеопатры

        Надвигался рассвет. Свет сочился в комнаты Клеопатры, нарушая совершенный покой темноты. Ирас морщил нос во сне, как будто восход раздражал его даже сквозь забытье.
        Через окно, выходящее на море, за верхушками деревьев сада царица видела порт, пока еще не погруженный в шумную суету, и дамбу, устремленную в море, словно серебристый палец, и указывающую путь к острову Фарос. На острове, над морем, на вершине башни горело негаснущее пламя; оно встретило первые лучи солнца, приветствуя день. Внизу, на берегу, Антоний лежал в объятиях армии шлюх.
        Вошла Хармиона. Тонкие морщинки вокруг ее рта сделались глубже — она недосыпала. Следом служанка принесла на подносе чашу с горячим настоем индийских пряностей. Подчиняясь указующему персту Хармионы, девушка поставила поднос на подоконник, рядом с царицей. Доставив напиток, она тут же отскочила, как будто боялась, что ее побьют. Служанка была новая; царица прежде то ли не видела ее, то ли не замечала. Странно. Хармиона не позволяла незнакомым слугам входить в личные покои Клеопатры.
        — Девчонка прямо из императорского дворца,  — мрачно сказала Хармиона.  — Я ее посылала за сведениями.
        Прислужница украдкой бросила взгляд на царицу и тут же опустила большие, коровьи глаза, испугавшись, что Хармиона накажет ее за непочтительность. Царица поднесла чай к лицу, чтобы поднимающийся над чашей пар освежил кожу.
        Девушка была совсем юной, пожалуй, лет четырнадцати; гречанка, но не чистокровная. Простой белый хитон открывал правое плечо, как у лакедемонянок. Царица заметила сквозь разрез в хитоне, что правая нога служанки слабо дрожит.
        — Посмотри на меня, дитя,  — велела Клеопатра.
        Девушка повиновалась, явно удивившись сочувствию, прозвучавшему в голосе царицы. Царица поймала и удержала ее взгляд; ее удивила красота полудетского лица. Несмотря на явную примесь чужеземной крови, черты девушки вполне соответствовали греческому идеалу. Клеопатра мысленно сделала себе заметку: нужно будет поговорить с Хармионой об этой служанке. Прекрасное, невинное лицо. Интересно, не спал ли с нею Цезарион? Скорее уж Антулл. Он, подобно своему отцу, наделен талантом соблазнять робких, но склонных к уступкам существ. Цезариона же, хоть он и царь, самого приходится соблазнять.
        — Что ты видела, дитя?
        — Ничего, твоя царская милость, Матерь Египет,  — отозвалась служанка, покосившись на Хармиону.
        — Я отправила ее, чтобы она попробовала подслушать у дверей,  — пояснила та устало.  — Слуги совершенно ненадежны и не знают языка императора. А это дитя бегло говорит на нескольких наречиях. Ее отец был ученым евреем, а мать — изгнанницей. Передай ее величеству, что ты услыхала.
        Ресницы девушки затрепетали, словно крылья бабочки. В уголках глаз показались слезы.
        — Пение, твоя царская милость, Матерь Египет,  — нерешительно произнесла она.
        — Пение?
        — Да. Им-император учил дам петь песни.
        — Песни?
        — Песни, твоя царская милость. Наподобие загадок. На латинском языке. Н-нехорошие песни. Грубые, вроде солдатских. Про совокупление с животными. Всякое такое.
        Царице потребовалось все ее самообладание, чтобы удержаться от смеха. Подражая суровой Хармионе, она вопросила:
        — В каком часу это было? Наверняка сейчас они должны уже закончить свои песенные упражнения.
        — Менее часа назад,  — ответила вместо девушки Хармиона.  — Когда служанка уходила, она услышала, как император потребовал еще вина.
        Еще вина? Он пил и мял девок на протяжении двенадцати часов! Царица полагала, что рассеять меланхолию ее мужа будет несколько труднее.
        — Да, твоя царская милость. Еще вина. И жареного поросенка.  — Девушка понемногу начала преодолевать робость и все чаще бросала взгляды на царицу.  — Император возжелал жареного поросенка с соусом из чернослива, а также фазана, приготовленного по его рецепту…
        — Пропеченного на медленном огне и обжаренного с виноградом и вином. Продолжай.
        — И гуся со сладостями, Матерь Египет. Да, он так и сказал: гуся со сладостями. И… и…
        Внезапно девушка упала на колени, как будто ее поразил тот же божественный недуг, которым страдал Цезарь, и спрятала лицо в ладонях, словно охваченная невыносимым стыдом. Под тонкой хлопчатобумажной тканью хитона видно было, как вздрагивает ее спина.
        — Прекрати немедленно, дитя!  — Хармиона начала терять терпение.  — Возьми себя в руки и передай царице, что потребовал император.
        Девушка подняла голову и встретилась с Клеопатрой глазами.
        — И трех обнаженных служанок, чтобы они разрезали мясо,  — выпалила она и снова опустила взор.  — Твоя царская милость, Матерь Египет,  — добавила служанка, судорожно втянув в себя воздух.
        На этот раз царица не удержалась и расхохоталась. Лицо Хармионы осталось все таким же каменным; ей не нравились шутовские коленца, которые со скуки выкидывал Антоний. Служанка же снова опустилась на пол у ее ног и расплакалась, покорно ожидая наказания за то, что принесла царице дурные вести о выходках ее супруга.
        — Что еще ты слышала?  — требовательно спросила царица, знаком велев Хармионе поднять девушку.  — Тебе знакомы звуки, которые можно услышать, когда занимаются любовью? Слыхала ли ты там что-либо подобное?
        Хармиона запустила руку в черные кудри и потянула служанку за волосы, вынуждая поднять залитое слезами лицо.
        — Только пение, твоя царская милость, Матерь Египет. Только пение. Прости меня. Полагаю, я знаю, как это должно звучать, но я ничего подобного не слыхала. Только пение и приказания прислать еду и служанок.
        Царица взглянула на свою придворную даму с неодобрением. Вздохнув, Хармиона отпустила волосы служанки, подхватила ее под руку и подняла. Она пригладила растрепавшиеся кудри и почти бережно поправила одежду на девушке, потом оглянулась на царицу, словно спрашивая: «Так лучше?»
        — Ты получишь награду за усердную службу. Мне нужны умные и верные девушки, знающие много языков. Тебя позовут. А сейчас можешь идти.
        Девушка взглянула на Хармиону, ожидая подтверждения, как будто это Хармиона была царицей, а Клеопатра — придворной дамой. Хармиона кивком указала на дверь, и девушка заспешила к выходу.
        Когда тяжелая дверь с глухим стуком затворилась за ней, Ирас перевернулся на спину и захрапел, но не проснулся. Царица небольшими глотками пила горячий, сладкий напиток; он заполнял пустоту внутри ее тела и в то же время причинял боль, огненной лавой скользя к желудку.
        — Она знает, что болтать об этом нельзя?  — спросила Клеопатра.
        Девушка ей понравилась, и царица не желала ей ничего плохого. Она также убедилась в том, что это дитя еще может ей пригодиться.
        — Она обо всем предупреждена, госпожа,  — монотонно отозвалась Хармиона, но в голосе ее звучало неистребимое упрямство.
        Некоторое время они сидели молча. Царица потягивала чай. Хармиона презрительно взирала на спящего Ираса. В конце концов Хармиона произнесла:
        — Предыдущая смена слыхала шум, какой бывает при занятиях любовью.
        — Значит, мы преуспели,  — весело отозвалась Клеопатра.  — Первое сражение выиграно. Сможем ли мы удержать победу?
        Но голос ее прозвучал неискренне, и Клеопатре самой сделалось противно.
        — Желаешь ли ты встретиться с Сидонией нынешним утром, когда дело будет закончено?
        — Ничего я уже не желаю!  — огрызнулась Клеопатра. Она хотела лишь одного: чтобы ее оставили в покое.
        — Понятно.
        «Когда-то это я пировала с Антонием на рассвете,  — подумала Клеопатра.  — Когда-то это со мной он занимался любовью в промежутках между сменами блюд — поросенком, фазаном, гусем, вином. Когда-то это со мной он смеялся и распевал по ночам непристойные солдатские песни. Не так уж давно это я заставляла Антония на целый день позабыть о еде, а он изгонял из моей головы все мысли о долге, семье и стране. Когда-то. Не так уж давно. Но не сейчас».
        Чтобы скрыть беспокойство, Клеопатра произнесла:
        — Вполне вероятно, Хармиона, что мой план обернулся против меня. Возможно, Судьба в своем непостоянстве приведет его к совершенно неожиданному итогу и Антоний еще глубже погрязнет в попойках и разврате — вот что я получу за то, что вмешиваюсь в дела богов. Эти удовольствия могут оказаться настолько возбуждающими, они так польстят его мужскому самолюбию, что он никогда уже не захочет сражаться. Зачем ему война?
        — Да, Клеопатра, такое вполне возможно,  — сдержанно отозвалась Хармиона. Она никогда не верила в Антония и не скрывала этого.  — Ты можешь поступить так, как мы обсуждали,  — с надеждой в голосе добавила она.
        Царица знала: Хармиона уверена, что ей следует пойти на переговоры с врагом. С врагом ее мужа. С соперником ее сына. С монстром, которого Цезарь выпустил в мир.
        — Я не готова разыгрывать просительницу перед этим чудовищем.
        — Владычица Обеих Стран, Матерь Египет, царица из рода царей никогда не просит,  — парировала Хармиона.  — Она лишь изрекает свою волю. Царство твоего отца процветало благодаря союзу с Римом. А кто сейчас олицетворяет Рим?
        Клеопатра почти въяве слышала, как Хармиона отвечает на свой же собственный вопрос: уж конечно, не тот человек, что сидит сейчас во дворце у моря и, напившись пьян, пляшет и распевает песни. Не тот похотливый вечный мальчишка, забавляющийся с голыми служанками, в то время как из Греции подступают враги. Не тот мужчина, которого ты выбрала. Не тот человек, которого ты выбрала на этот раз.
        — Вступать в союз с Тифоном — на это нет моей воли!  — огрызнулась Клеопатра.
        Хармиона была единственным человеком, которая могла предложить царице подобный план и сохранить голову на плечах. Клеопатра не подозревала Хармиону, но поневоле задумалась: действует ли та по собственному разумению, или же кто-то нашел к ней подход. Царица не сомневалась в том, что идея отделаться от Антония уже некоторое время витает в стране.
        — Полагаю, я выразилась достаточно ясно,  — заключила Клеопатра.
        Хармиона не стала продолжать эту тему, а вместо этого заговорила о распорядке дня царицы.
        — Военный министр просит, чтобы царица встретилась с ним до завтрака в обществе остальных членов правительства.
        — В настоящий момент царицу просто тошнит от военного министра. Я больше не могу выслушивать его бредовые планы о бегстве на восток,  — отозвалась Клеопатра, обрадовавшись возможности улизнуть от спора о том, следует ли ей предавать своего мужа. Иногда идея перейти на сторону Октавиана начинала казаться ей чересчур разумной и логичной.  — Неужели он полагает, будто царская семья и император могут просто взять и исчезнуть в Индии? Если он будет упорствовать в своем намерении навязать мне этот план, мне придется отправить его в изгнание. Остановимся на завтраке в обществе членов правительства. Отправь Сидонию в постель — в ее собственную постель. И оставь меня одну.
        — Чем изволит заняться госпожа?
        «Хармиона надеется, что я сяду писать чудовищу,  — подумалось царице.  — Она думает, что я буду вести переговоры втайне. Из моих покоев она отправится прямиком во Внутренний дворец, а оттуда — в храм Исиды, где принесет жертву и помолится богине, чтобы я решилась бросить мужа».
        — Мы обсудим это в надлежащее время,  — проговорила царица.
        — Как тебе будет угодно. Убрать ли мне отсюда царского парикмахера?
        — Думаю, да. Царице нужно вздремнуть.
        Хармиона открыла дверь в прихожую. В спальню вошел, поклонившись владычице, высокий раб-эфиоп. Затем он повернулся к кровати и подхватил храпящего евнуха, почти не побеспокоив его сон. Ирас взглянул на свою повелительницу затуманенным взором, улыбнулся и приклонил голову к могучей обнаженной черной груди. Он умостился на руках у эфиопа, словно дитя на руках у отца, и тот вынес его из покоев царицы.
        Вошли служанки и принялись проворно убирать смятые льняные простыни, суетясь, словно мыши, что спешат унести доставшийся на дармовщину кусок сыра. Они застелили постель чистым бельем и положили в изголовье новое ночное платье. Клеопатра улеглась на кровать — такую большую, что здесь хватило бы места всему военному совету, а девушки опустились на колени по обеим сторонам от кровати и принялись растирать ей руки и ноги ароматическим маслом. Клеопатра всегда особенно тщательно заботилась о своих руках.
        Ставни закрыли, и в комнате снова стало темно. Горела лишь маленькая лампа. Уже начинающая дремать Клеопатра видела силуэт Хармионы: та разговаривала с рабыней, держащей на голове корзину со снятым бельем. Рабыня внимательно выслушала и поклонилась пожилой гречанке. Корзина при этом не шелохнулась. Веки царицы отяжелели, и несколько мгновений спустя, успокоенная при виде того, как ее испытанный старый офицер раздает приказания подчиненным, Клеопатра уснула.
        Она еще слышала властный и спокойный голос Хармионы, тихий шорох босых ног рабыни, шепот служанки, гасящей свечу,  — а затем призраки прошлого восстали и завладели ее сном.

        РИМ И АЛЕКСАНДРИЯ
        Шестой год царствования Клеопатры

        Клеопатре VII, царице Египта, в Рим,
        от Гефестиона,
        первого министра Египта,
        из Александрии.

        Твое царское величество!
        Последние события требуют твоего немедленного возвращения в Александрию. Из надежных источников я получил неопровержимые сведения о заговоре, нацеленном против твоей особы и молодого царевича. Я больше не полагаюсь на надежность нашей переписки и потому не стану открывать подробностей, пока мы не встретимся лично.
        Один из кораблей Аммония должен вскорости отплыть из Остии. Как меня заверили, это роскошное судно, вполне подходящее для твоего величества, царевича и тех членов свиты, которых ты пожелаешь взять с собою. Не пренебрегай мерами безопасности. Используй все способы, к которым ты привыкла во времена изгнания, когда обстановка была такой же ненадежной, как сейчас.
        И главное, не доверяй никому, кроме твоих ближайших помощников. Сделай так, чтобы Хармиона всегда находилась рядом с царевичем.
        Мне тяжело доставлять тебе беспокойство, но это мой долг. Дела настойчиво требуют твоего присутствия. На карту поставлена будущность династии. Нельзя, чтобы римляне пронюхали о сложностях в Александрии. Эти сведения уже начали просачиваться в легионы Цезаря, расквартированные здесь, в городе, но я лично принял все меры, чтобы прекратить это. Я уверен, что с этой стороны тебе сейчас ничего не грозит.
        Можешь отговориться тем, что тебе-де нужно срочно уехать из-за болезни твоего брата, царя. Мы полагаем, что он заразился чумой.
        Прости меня за столь смелое изъявление чувств, но я жду не дождусь того момента, когда вновь увижу твое царское величество. Мы вместе прошли через множество испытаний, а недавние события показывают, что они еще не завершились. Пожалуйста, не медли.
    Твой верный слуга Гефестион.

        В прошлый раз Клеопатра входила в порт своего города, туго запеленутая в пахнущий плесенью ковер, переброшенный через плечо пирата; тогда она обдумывала, какие слова сказать диктатору Рима, дабы убедить Цезаря поддержать ее, а не ее ныне покойного брата. Когда на Клеопатру нападало мрачное настроение,  — а это случалось всякий раз при мысли о тех горах препятствий, которые ей предстоит еще преодолеть, прежде чем она сама, ее сын и царство ее предков окажутся в безопасности,  — она напоминала себе о том, сколь многого она уже добилась. Единственный сын Юлия Цезаря — царевич Египта. Ее изваяние стоит в римском храме, приучая римских граждан вслед за египтянами отождествлять ее с Матерью-Богиней. Египет до сих пор остается независимым государством. И всего этого она добилась самостоятельно, лишь с помощью богов.
        Солнце согревало ее лицо, жаркие лучи пробивались сквозь резкие порывы свежего морского ветра. Небо — чистая лазурь, которой Клеопатра не видела так долго,  — было усеяно благословенными облачками, что плыли вместе с судном, снежно-белыми холмиками, танцевавшими для нее, пока корабль стремительно несся к Великому порту. Клеопатра покамест отбросила в сторону все дурные предчувствия, вызванные таинственным письмом Гефестиона, и любовалась представлением небесной богини: облака, ее круглые дочурки, весело плясали, стараясь потешить царицу.
        Почему Гефестион призвал царицу и царевича вернуться во дворец, в который проникла чума? Клеопатра не стала расспрашивать его. Она уложила несколько сундуков, поспешно извинилась перед римлянами, которых Цезарь приставил к ней, чтобы они заботились о царице и развлекали ее в его отсутствие, и отбыла с поспешностью, которая привела их в полное недоумение. В конце концов, слишком многие потомки Птолемея I чересчур поздно поняли, что отсутствующий монарх вскорости превращается в монарха низложенного.
        И все же известие об отъезде Клеопатры распространилось по Риму прежде, чем она успела уехать. Цицерон прислал прямо в порт специального гонца со списком книг, которые ему хотелось бы на время позаимствовать из Александрийской библиотеки.
        Впрочем, даже в неприятностях, сопряженных с мрачным письмом Гефестиона, имелась своя хорошая сторона: благодаря ему Клеопатра избавилась от предстоявшего на будущей неделе визита Сервилии. Царица отправила этой особе короткое письмо, сообщая, что долг требует от нее немедленного возвращения в собственную столицу. «Что бы там ни творилось дома,  — подумала Клеопатра,  — я, по крайней мере, спасена от очередной встречи с этой ядовитой женщиной».
        Но Сервилия не посчиталась с пожеланиями Клеопатры. Она написала, что их встречу ни в коем случае нельзя откладывать и что она приедет немедленно, завтра же.
        Цезарь всего лишь два дня как покинул Рим, а самой Клеопатре через день нужно было уезжать, когда Сервилия все-таки явилась на виллу. Когда эта дама сообщила, что желает навестить ее немедленно, Клеопатра пригласила и ее дочерей, но Сервилия прибыла одна, отговорившись тем, что у молодых римских матрон слишком много хлопот с детьми и домашним хозяйством, чтобы ездить за город.
        Клеопатра подумала: интересно, не намекает ли Сервилия, что сама она, Клеопатра, ведет слишком привольный образ жизни? Это всегда было любимым упреком, который римляне обращали против тех, кто не разделял их фанатичной, хотя и поверхностной приверженности к стоицизму.
        — Когда птенцы наконец-то вылетают из гнезда, тогда-то зрелой женщине наподобие меня и выпадает возможность вести активный образ жизни,  — заявила Сервилия.
        — Но разве ты живешь одна?  — поинтересовалась Клеопатра.  — Я полагала, что римская женщина всегда должна находиться под защитой того или иного мужчины.
        — Или они под нашей защитой — в зависимости от обстоятельств.
        Сервилия улыбалась не только губами, но и глазами. Глаза у нее были странной формы — плоские внизу и сильно скругленные наверху, словно Альбанский холм, на котором некогда жил Помпей.
        Сервилия сказала, что она бросила все свои дела, дабы сообщить Клеопатре о тех чудовищных вещах, которые враги Цезаря говорят у него за спиной,  — что он якобы намеревается уничтожить Республику. Он хочет быть богом. Он хочет быть царем. Он хочет перенести столицу из Рима в Александрию.
        Клеопатра не понимала: то ли Сервилия ревнует ее, то ли действительно пытается ее предупредить. А может быть, просто стремится разрушить ее союз с Цезарем из политических соображений, исходя из интересов своего сына — Брута. В любом случае, Клеопатра не верила, что этой женщине можно доверять.
        — А что же по этому поводу говорят его друзья?  — осведомилась Клеопатра.  — Об этом тебе хоть что-нибудь известно? Например, что по этому поводу говорит твой сын?
        — У Брута и Цезаря имеются идеологические разногласия, только и всего. Отец с самого детства забивал Бруту голову рассказами о том, как их предки боролись с тиранами. Он старался привить сыну республиканские идеи. И, боюсь, вполне преуспел. Я предпочла бы, чтобы мой сын не воспринимал все настолько буквально. Но меня это не слишком беспокоит. Брута и Цезаря связывают теплые чувства, крепкие, как у родственников, смею тебя заверить.
        — Это должно быть большим утешением для Цезаря,  — отозвалась Клеопатра.
        Что за игру ведет Сервилия?
        — Скажи, правда ли, что в твоей стране народ почитает тебя как богиню?
        — Люди Египта верят, что фараон — это связующее звено между ними и богами, представитель богов на земле. Этой традиции много тысяч лет.
        — Некоторые говорят, будто ты нашептываешь эти мысли Цезарю! Мысли о том, что его тоже следует обожествить!
        — Я полагала, что ты хорошо знаешь Цезаря,  — отозвалась Клеопатра.
        — Лучше, чем кто-либо, уверяю. Наша дружба пережила все невзгоды,  — заявила Сервилия, особенно подчеркнув слово «все».
        «До нынешнего момента»,  — подумала Клеопатра.
        — Если бы это было правдой, ты бы знала, что Цезарь — прежде всего римлянин. Интересы Рима он ставит превыше собственных. Никакое женское нашептывание не в силах подтолкнуть его к той или иной идее.
        — Те, кто знают его достаточно хорошо, понимают это. Но я думала, что твоему величеству небезынтересно будет узнать, что эти слухи ширятся. Если верить философам, следует согласиться с тем, что знание — это разновидность власти.
        — Да, действительно. Но кто же распускает эти слухи?
        — Боюсь, многие. И твоя собственная сестра тоже приложила к этому руку.
        — Моя сестра? С каких это пор пленницы получили возможность навязывать свое мнение самым влиятельным лицам города?
        — Твоя сестра встречается с небольшой группой римлянок, которые тешат свою гордость, опекая пленников. Полагаю, тебе знакома такая разновидность доброхотов?  — Сервилия взмахнула рукой, выражая неодобрение.  — Они впустую расходуют естественную женскую жалость на недостойных, вместо того чтобы сидеть дома и заниматься семьей.
        — Но с чего это вдруг к ней кто-то стал прислушиваться? Моя сестра — враг Рима. Смею тебя заверить, она не прекратит борьбу только потому, что ее повергли и заковали в цепи.
        — Вот именно! Она подливает масла в огонь, питающий слухи о небывалых амбициях Цезаря. Она рассказывает, будто вы с ним задумали разогнать римское правительство и основать объединенное царство где-то на востоке — в Вавилоне, Александрии, Антиохии, Трое — словом, где-то там.
        Сервилия следила за реакцией Клеопатры, словно кот, подкарауливающий мышь.
        — А ты сообщила об этом Цезарю?
        Почему эта женщина взяла на себя труд просвещать ее, Клеопатру? Что за темные цели таятся за этим высоким, гладким челом? Почему бы ей не передать сведения сразу в нужные руки?
        — Да, но ты же его знаешь. Он махнул рукой и заявил, что все мои опасения основаны на пустой болтовне, на которую не следует обращать внимания.
        — Неужели моей сестре верят?  — спросила Клеопатра недоверчиво или, скорее, изо всех сил изображая недоверие.
        Интересно, знает ли Сервилия, насколько она близка к истине — ну, не считая, конечно, всяких зловещих подробностей наподобие разгона римского правительства?
        Сервилия кивнула.
        — О да, потому что хотят ей верить. Цезарь пользуется любовью народа, однако некоторые очень влиятельные люди боятся его. И подозревают именно в тех стремлениях, о которых говорит царевна.
        — Но ты-то наверняка понимаешь, что все это — бред истеричной, озлобленной девчонки?
        — Конечно. Но ей удалось причинить определенный вред, прежде чем ее удалили из города.  — Сервилия вцепилась в подлокотники кресла, как если бы собралась вставать, однако же не встала. Ее широкие белые пальцы покраснели от напряжения.  — Могу я отбросить церемонии и поговорить с тобой начистоту?
        — Как тебе будет угодно,  — сказала Клеопатра, напрягшись. Ее пугал натиск этой бесстрашной женщины, превосходящей ее возрастом.
        — Ты можешь подумать, будто я стремлюсь вернуть — как бы получше выразиться?  — свое прежнее положение в жизни Цезаря. Могу тебя заверить, что это предположение бесконечно далеко от истины. В молодости я и сама именно так бы и подумала. Но ты себе не представляешь, какую свободу женщина получает на этом этапе жизни, лишившись забот подобного рода. Я хочу сказать тебе, что я люблю Цезаря уже больше тридцати лет, и моя любовь простирается куда дальше, чем обычное стремление быть объектом его желаний. Мы с ним очень, очень старые друзья. Мы с ним всегда представляли, как вместе постареем — настолько, что уже не сможем подолгу ходить без посторонней помощи. Мы будем сидеть в креслах и смотреть за тем, как молодые выполняют наши теперешние обязанности, попивать вино и наслаждаться ароматом цветов. Меня вполне устраивает, что ты стала одной из тех исполненных жизни молодых людей, которые заняли мое место. На здоровье. Я так откровенно говорю с тобой об этом, потому что хочу состариться вместе с Цезарем именно так, как только что описала. Но если он не будет осторожен — а он ненавидит осторожничать,  —
наши мечты могут и не сбыться.
        При словах Сервилии о том, что она намеревается провести остаток жизни рядом с Цезарем, Клеопатра мысленно фыркнула. Эта честь может принадлежать лишь одной женщине, и достанется она не какой-то там старой римской карге, а могущественной молодой царице.
        Однако вслух Клеопатра произнесла совсем другое:
        — Так что же не нравится его врагам? Ты должна помочь мне. Я не вполне понимаю, чем вызвана подобная враждебность к человеку, так много сделавшему для своей страны.
        Клеопатра ждала, что ответит Сервилия. Она не сомневалась в том, что Брут вовсе не друг — и не сын — Цезарю, и теперь ей хотелось увидеть, подтвердит ли мать Брута ее уверенность. Если в семье этой женщины что-то происходит, она наверняка об этом знает. Клеопатра была уверена, что у Сервилии оливка с кухни без ее ведома не пропадет.
        — Возможно, монарху трудно понять римский образ мыслей, но сосредоточение власти в особе Цезаря противоречит всем нашим принципам. Именно поэтому мой сын не одобряет диктаторства. Что же касается прочих, их выводит из себя то обстоятельство, что Цезарь отдает Рим неримлянам. Он даровал римское гражданство всем свободным жителям Италии, предоставив им те же самые права и привилегии, что и настоящим римлянам. Он ввел галлов в Сенат. Он сместил римлян из очень хороших семей с занимаемых ими постов в провинции, посадив вместо них местных жителей.
        «Проходимцы!» — вот как честил Цезарь тех римлян, которых он согнал с должностей и отослал домой. «Проходимцы, неблагодарные твари, тупые воры!» Но царица не стала повторять эти эпитеты Сервилии, поскольку та, вне всякого сомнения, состояла в родстве с некоторыми из них.
        — Позднее он принародно заявил, что его цель — даровать права римского гражданина всем свободным людям в государстве! Должна тебе сказать, что эта идея, наряду с галльскими чучелами, являющимися в Сенат в штанах — подумать только, в штанах!  — привела в ярость его противников-консерваторов, считающих, что мы должны сохранить Рим в чистоте. Разумеется, ты понимаешь всю мудрость такого подхода?
        — Насколько мне известно, галльские сенаторы во время войны были верными союзниками Цезаря,  — сказала Клеопатра.  — Вполне естественно, что их следовало вознаградить. А раз Галлия теперь часть римского государства, то почему бы галлам не быть римлянами? Никто же не заставляет римлян становиться галлами.
        Сервилию, похоже, этот ответ шокировал; ее брови поползли на лоб.
        — И ты предвидишь, что когда-нибудь и твои подданные тоже станут римскими гражданами?
        Клеопатра действительно предполагала, что однажды ее подданные получат римское гражданство. Они станут римскими греко-египтянами, соединив в себе три самые блестящие цивилизации в мире. Для Клеопатры это была цель, которой следовало добиваться, а не перемена, которой следовало страшиться. Без перемен нет движения вперед. Но она полагала неразумным слишком много показывать этой женщине, впитывавшей информацию, словно губка.
        — Подобно тому, как твой сын вырос на истории о победах над тиранами, я сидела на коленях царя, моего отца, и слушала рассказы о нашем предке Александре, о его замыслах построить всемирное государство, основанное на гармонии. Александр Великий объединил завоеванные им народы. И Цезарь, похоже, решил последовать его примеру. Ведь это не может быть ошибкой, не так ли?
        — В теории — да. Но это Рим. Ты редко бывала на улицах нашего города. Ты не слышала, как толпа кричит проезжающему мимо Цезарю: «Верни Республику! Верни Рим римлянам!»
        Цезарь рассказывал Клеопатре, что консервативные сенаторы платят черни за эти крики. «Они хотят пустить время вспять, но такому не бывать,  — сказал тогда Цезарь.  — Во всем мире люди увлечены идеей равных гражданских прав».
        — А я слыхала, как проезжающему мимо Цезарю кричат: «Да здравствует царь!» Полагаю, содержание выкриков зависит от того, кто именно сегодня заплатил черни.
        Сервилия явно была оскорблена. Вопросительно приподнятые брови опустились, широкая улыбка исчезла с лица, и губы поджались — теперь они напоминали две сморщенные красно-лиловые сливы.
        — Мир изменяется,  — продолжала давить Клеопатра.  — Не разумнее ли изменяться вместе с ним? Мне кажется, что даже враги Цезаря немало выиграли от его успехов. Но похоже, его противники желали бы обернуть прогресс вспять, лишь бы не изменяться.
        Сервилия встала.
        — Я сказала все, что хотела сказать. Ты совершенно права. Многие несутся вместе с потоком стремительных перемен, произведенных Цезарем. Но есть и те, кто цепляется за старые порядки, как клещи. Я уверена, что Цезарь знает о существовании этих живых призраков Катона. Мой сын прислушивается к ним, хотя он до сих пор сохраняет верность Цезарю. Мой тебе совет: если ты хочешь, чтобы все шло по-вашему, убеди диктатора изменить поведение. Пусть перестанет делать вид, будто старые порядки ничего больше не значат. Пусть бросит старым псам свежего мяса. В противном случае, я боюсь, они могут вцепиться ему в глотку.

        На входе в Великий порт Клеопатру встретили колоссальные статуи, изображающие ее предков. Как бы Цезарь ни старался перестроить Рим таким образом, чтобы тот соответствовал соразмерности и величественности Александрии, в забитом толпами, пропахшем потом городе Ромула не было ничего, что могло бы сравниться с этим зрелищем: Птолемей Филадельф и его супруга, Арсиноя II, превосходящие ростом титанов или богов. Аристократические македонские черты слегка изменены, чтобы сделать их более приятными на вид для завоеванной нации. Супружеская чета выглядела величественной и устрашающей, возвышающейся над родом людским и над самой природой. В этом Филадельфы не уступали величайшим из фараонов древности. «Риму долго еще придется бороться со своей провинциальностью, чтобы достичь подобного уровня»,  — подумала Клеопатра.
        Древняя белая стена Александрии лениво тянулась вдоль каменистого берега и поднималась на холмы за портом. Монумент, воздвигнутый в честь Цезаря, Цезареум, выглядел так, словно за время отсутствия Клеопатры его успели достроить. Он господствовал над южным берегом. Рядом с ним храм Исиды казался крохотным; двенадцать его колонн и их темные тени смотрели на море, словно греческая фаланга.
        День был ясный, и на вершине холма видна была статуя Пана, приветственным жестом протягивавшая руку навстречу царице. Клеопатра даже разглядела на холме фигурки людей, отдыхающих в тени шелковистых ив.
        Царица вспомнила о предупреждении Сервилии и поняла, что это правда: Александрия в силу своего географического положения, богатой истории и культуры, великолепия, красоты, древних знаний, нашедших здесь свой дом, куда лучше подходила на роль столицы всемирной империи, чем грязный провинциальный Рим. Понятно, что одна лишь мысль об этом должна была пугать римских сенаторов, этих стареющих политиков, чья власть утекала от них стремительнее, чем кровь из зарезанного животного. И это кровотечение понемногу усиливалось с каждым днем, в который Цезарь расширял границы римского государства, забираясь все дальше и дальше в диковинные чужедальние края, где его с легкостью могли провозгласить царем,  — в точности так, как некогда провозглашали Александра. Хотя Цезарь никогда не говорил, что желает быть царем, Клеопатре казалось, что это — неминуемый шаг в его возвышении.
        Корабль стоял на рейде до заката, ожидая возможности войти в порт. Нут, богиня неба, смягчила линию горизонта, превратив танцующие белые Зевесовы облака в тонкие коричнево-желтые пальцы, указующие кораблю дорогу к берегу. В последние мгновения дневного света, когда небо и город слились воедино, образовав туманное синее видение, Клеопатра ступила на землю Египта. Моряки сошли на берег и принялись, упав на колени, целовать родную почву и прославлять имя Ра. Клеопатре захотелось присоединиться к ним.
        Она с нетерпением дожидалась момента, когда сможет поесть чего-нибудь приготовленного на ее собственной кухне. Меры безопасности, введенные на корабле, отбивали у нее всякий аппетит. Каждое блюдо, предназначенное для нее и царевича, сперва пробовали специальные люди, но даже и после этого Хармиона с подозрением обнюхивала все, прежде чем позволить им положить в рот хоть кусочек. А иногда Хармиона заставляла их ждать — на тот случай, если подсыпали яд замедленного действия. К тому времени, как пища доходила до Клеопатры, она уже совершенно остывала. Они с Цезарионом спали в одной каюте: у дверей на тюфяках ночевали доверенные слуги, а перед входом стояли вооруженные стражники. Малыш спал беспокойно, и из-за этого Клеопатра сама почти не спала, а желудок ее скручивало от голода. За время пути она отчаянно стосковалась по уединению, по свежей еде, поданной без всяких проволочек, по возможности пройтись без того, чтобы двое дюжих матросов топтались у нее за спиной. Клеопатре очень хотелось сказать своим стражам, что она придерживается философии Цезаря и не боится смерти, что она предпочитает саму
смерть непрерывному страху перед нею. Но все-таки царица страшилась гибели — не из-за себя самой, а из-за этого голубоглазого мальчугана, который без материнской защиты не выживет ни в выгребной яме римской политики, ни в гадючнике египетских династических интриг.
        И теперь, не увидев в порту ни враждебно настроенного ополчения, ни мятежной толпы, ни делегации разгневанных граждан, Клеопатра задумалась: какая же неприятность потребовала ее возвращения? Гефестион сохранил ее прибытие в тайне. Царицу не встречала торжественная процессия — лишь величавый евнух со свитой да повозка со слугами, дабы перевезти царское имущество обратно во дворец.
        — Не слишком ли ты устала, чтобы провести совещание прямо этим вечером?  — спросил Гефестион, как только они уселись в экипаж.
        Клеопатра обратила внимание на то, что он устроил все так, чтобы они с ним оказались наедине.
        — Гефестион, ты спрашиваешь меня из вежливости? Я слишком хорошо тебя знаю. Ты ведь уже решил, что нам не следует терять ни минуты. Бьюсь об заклад: ты распорядился подать нам ужин в мой кабинет, чтобы мы могли прямо там и поговорить.
        — Твое величество неизменно мудра. Я не стал бы тебя беспокоить, если бы обстановка не требовала немедленных и решительных действий.
        Гефестион состарился у нее на службе. Когда десять лет назад отец Клеопатры назначил его на эту должность, Гефестион был худощав, на лице его не видно было морщин, а уголки губ постоянно приподнимались в жизнерадостной улыбке. Предполагалось, что каждый год следует назначать нового советника, но долгая семейная история, в которой насчитывалось немало предательств со стороны первых министров, навела отца Клеопатры на мысль оставить Гефестиона на этом посту пожизненно.
        Сейчас ему, пожалуй, около пятидесяти — примерно как и Цезарю, примерно как отцу Клеопатры к моменту его кончины. Гефестион выглядел здоровым и бодрым, несмотря на жир, скопившийся на талии, щеках и шее и придававший евнуху вид горделивого старого петуха. Он пока что не начал использовать косметику, в отличие от большинства своих стареющих собратьев-кастратов,  — только подводил красивые карие глаза сурьмой. Кожа его сделалась куда более обвисшей, чем тогда, когда Клеопатра в последний раз видела его — в их военном лагере у форта в Пелузии. Оттуда царица уплывала с пиратом Аполлодором, дабы встретиться с Юлием Цезарем.
        В упругих черных кудрях евнуха появились седые пряди. Сколько же морщин прочертила на этом лице преданность Гефестиона царице?
        Клеопатра не остановилась у храма Исиде, чтобы совершить малое жертвоприношение и поблагодарить богиню за благополучное возвращение, и даже не заглянула, вернувшись во дворец, в свою спальню, по которой так соскучилась в Риме, а сразу вместе с Гефестионом отправилась в кабинет, где они встречались так часто, дабы обсудить государственные дела.
        Гефестион выставил оттуда всех писцов и впустил царицу внутрь. Клеопатра уселась в свое привычное кресло с подушечкой на сиденье и позолоченными ножками, выполненными в виде львиных лап.
        Гефестион достал из стоящего на его столе черного ящичка металлический резец и с его помощью поддел один из камней в стене. Осторожно вынув камень, евнух положил его на пол, а затем запустил руку в тайник и извлек пачку писем.
        — Неужели все эти предосторожности действительно необходимы?  — спросила Клеопатра.
        Она была измучена усталостью, у нее кружилась голова. Ее тело все еще ощущало ритм моря, и Клеопатре приходилось особенно твердо ставить ноги на изразцовый пол, чтобы заново привыкнуть к суше. Кроме того, она была голодна и ей очень хотелось отправиться к себе и принять горячую ванну. Клеопатра почти чувствовала, как теплая вода обволакивает ее тело; она погрузилась в грезы, воображая себе это удовольствие.
        Гефестион разложил письма перед ней, но Клеопатра опустила веки.
        — Их обязательно читать прямо сейчас?
        От долгих дней, проведенных на пронзительном морском ветру, и почти бессонных ночей на качающемся судне у царицы болели глаза.
        — Я расскажу тебе, что здесь написано. Эти письма — переписка царевны Арсинои, именующей себя царицей Египта, с царем. Они ускользнули от нашей цезуры из-за измены одного слуги из ведомства, поставляющего во дворец свечи,  — его сестра прислуживала царевне во время ее пребывания в Риме. Связь продолжалась и из Эфеса, хотя предполагалось, что там царевна будет находиться под надзором римлян. Очевидно, она нашла сторонников среди своих охранников.
        Клеопатра с легкостью могла себе представить, какие методы использовала ее красавица-сестра, дабы убедить тюремщиков выполнить ее волю,  — методы, отработанные до совершенства в спальне ее младшего брата, которым она манипулировала всю жизнь. Неужто Клеопатре никогда не избавиться от коварства сестры?
        — Царевна Арсиноя отправила посланника в римские части, расквартированные здесь, в Александрии, чтобы поднять их против тебя и вернуть себе город.
        Клеопатра презрительно фыркнула.
        — Неужто эта дура считает, будто солдаты Юлия Цезаря с такой легкостью предадут своего командира?
        — Среди них есть наемники, набранные из восточных провинций, прежде принадлежавших Помпею; слава Рима интересует их куда меньше, чем золото. Арсиноя несколько раз подступалась к этим людям. Она отправляла им страстные письма, обещая в уплату за сотрудничество деньги, земли, гражданство и александрийских женщин в жены. Ей удалось передавать эти письма прямо в руки вожакам наемников.
        Клеопатра покачала головой:
        — Даже очутившись в плену, она продолжает утверждать, будто она — царица.
        Клеопатра потерла себе уши, как показывала ей массажистка,  — чтобы пробудить жизненную силу, а потом пробежалась пальцами по шее и закаменевшим плечам.
        — Итак, мы стоим на пороге очередного мятежа? Именно поэтому ты и попросил меня вернуться? Что происходит, Гефестион? Почему ты написал, будто мой брат заболел чумой? Почему нельзя было просто сказать, что он — предатель?
        — Это не совсем неправда. У него действительно проявились признаки болезни.
        Гефестион очень осторожно подбирал слова. Он всегда был осмотрительным человеком. Клеопатре не нравилось то состояние полуосведомленности, в котором он, похоже, вознамерился ее удерживать. Гефестион не был ни изменником, ни интриганом, в отличие от многих евнухов, служивших династии Птолемеев, и никогда не стремился расширить свою власть за пределы того, что давала ему должность. Но он отличался не только нерушимой верностью, но и небывалой способностью управлять всем тайно. Уже не в первый раз Гефестион шел на шаг впереди царицы — но Клеопатра была уверена в том, что, какие бы головоломки ни плел Гефестион, все это к ее благу. Он уже тысячу раз доказывал свою верность. Он рисковал жизнью, помогая Клеопатре бежать из Александрии, когда брат сделал ее пленницей в собственном дворце, и он же служил ей в изгнании, даже когда ее средства истаяли.
        — Почему ты позвал меня с сыном туда, где появилась чума?  — Клеопатра знала, что в голосе ее звучит подозрение.  — Хотя подожди: я не видела в порту никаких предупреждающих флагов, равно как и больничных повозок на улицах! Что, во имя богов, здесь происходит?
        — Несколько месяцев назад в городе появились отдельные случаи заболевания чумой, но она была остановлена при помощи карантина.
        Гефестион покопался в письмах, выбрал нужное и положил перед царицей. Письмо было написано ее братом, нынешним царем, и адресовано командиру римской части. Птолемей обещал ему тысячу талантов и поместье неподалеку от Фаюма, если тот сумеет подвигнуть свои войска нарушить приказ Юлия Цезаря и допустить Арсиною в город.
        Клеопатра прочла: «С твоими товарищами в Эфесе все уже согласовано. Истинная царица Египта ожидает лишь твоего согласия, чтобы вернуться домой».
        — А вот еще одна интересная подробность. После этого случая со свечником и его слугой мы начали интересоваться корреспонденцией римских солдат. Вот это — письмо одного из римских офицеров, предлагающего от имени некоего «высокопоставленного египтянина» тысячу талантов убийце, который сумеет избавиться от Клеопатры и ее сына, проживающей в Риме и замышляющей его разрушить. Я не могу рассчитать, каковы были бы их шансы на успех, не раскрой мы заговор.
        — За тысячу талантов рискнули бы многие, даже при ничтожных шансах,  — отозвалась Клеопатра.  — Не у каждого градоправителя найдется такая сумма. Но кто здесь главный виновник? Мой брат — марионетка Арсинои. Или он вдруг зажил собственным умом?
        — Ему столько же лет, сколько было его старшему брату, когда он поднял армию против тебя.
        Клеопатра снова взяла письмо в руки. Читать, как кто-то предлагает плату за твою смерть, было страшновато — Клеопатру пробрала дрожь. Она отложила письмо и откинулась на спинку кресла. Ее охватило изнеможение, как будто она и вправду умерла и этот странный разговор — всего лишь ее сон о жизни среди живых.
        — Твоя царская милость, ты помнишь совет, который я дал тебе много лет назад после смерти твоего отца, когда нам пришлось принимать решительные меры, дабы сохранить твое положение?
        — Ты сказал: «В делах государственных всегда оставайся хладнокровной». Я никогда не забывала этот совет.
        — Находишь ли ты его разумным?
        — Куда более разумным, чем мне хотелось бы.
        Гефестион опустился на колени перед Клеопатрой. Лицо его было бледным и недвижным, словно маска смерти.
        — Я прошу у тебя прощения за то, что совершил в твое отсутствие.
        — Первый министр, пожалуйста, встань. Я слишком устала для подобных представлений. На тебя это совершенно не похоже.
        — Египет не выдержит еще одной войны между Птолемеями.
        — Мой союз с Римом нацелен именно на то, чтобы предотвратить подобную войну.
        — Но, как мы теперь видим, ничто не удержит Арсиною от попыток захватить власть. А царь — ее наилучший инструмент здесь, в Александрии.
        — Но ты ведь сказал, что он болен, разве не так?
        — Он болен потому, что это устроил я. Алхимик, готовящий омолаживающие средства для моей матери, заверил меня, что открыл зелье, способное произвести тот же самый эффект, что и чума. Я молил богов, чтобы они даровали мне способ тихо избавиться от царя,  — и тут такое! Я счел это знаком. Затем в городе вспыхнула чума, и об этом уже было объявлено. Я понял: если царь заболеет теперь, никто ничего не заподозрит. И потому подмешал ему в пищу это зелье. Я могу прекратить действие яда, если ты пожелаешь, но настоятельно советую тебе не делать этого.
        — А как быть с моей сестрой? Ведь это она — истинная зачинщица.
        — Прикажи, и я устрою так, чтобы царевне Арсиное подсыпали то же самое вещество,  — сказал Гефестион.  — Не у нее одной есть связи в Эфесе.

        Сего дня, пятого апреля семьсот тридцать четвертого года от первой олимпиады, в восьмой год правления царицы Клеопатры VII, Теи Филопатры, Новой Исиды, фараона Верхнего и Нижнего Египта, происходящей от царя Птолемея I Сотера и царицы Береники I, Богов-Спасителей, Птолемея II Филадельфа и Арсинои II, Божественных Брата и Сестры, Птолемея III и Береники II, Богов-Благодетелей, щедро оделявших свой народ, от Птолемея IV Филопатора и Арсинои III, Птолемея V Эпифана и Клеопатры I, Богов Воплощенных, Птолемея VI Филометора, Птолемея VIII Эвергета и Клеопатры II, внучки Птолемея XI Сотера, дочери Птолемея XII Теоса Филопатора, Нового Диониса, Нового Осириса, и Клеопатры V Трифены, в стране, коей царский дом Лагидов даровал столько благодеяний.
        К гражданам Александрии и проживающим здесь иудеям.
        Царица Клеопатра вернулась из Рима, где она вновь получила от римского Сената священный титул друга и союзника римского народа. Благодаря величию, милосердию и влиянию царицы римский народ вновь обрел право почитать богиню Исиду и бога Диониса. Славьте же царицу Клеопатру, вернувшую благочестие жителям Рима!
        Царица Клеопатра приглашает всех вместе с нею почтить память покойного царя Птолемея XIV, коего призвали к себе боги, играми и театральными представлениями в Цезареуме, что начнутся в двадцатый день апреля, в полдень, и завершатся на закате. Царица приглашает всех граждан Александрии и иудеев.
        Также будут возданы почести царю Птолемею XV Цезарю, Филопатору и Филометору, сыну и соправителю Клеопатры VII из царского дома Лагидов и Гая Юлия Цезаря, диктатора Рима, происходящего из италийского рода Юлиев, от греческого героя Энея, основателя города Рима, сына Афродиты.
        На играх и представлениях будут выступать самые лучшие атлеты, музыканты и актеры, прибывшие по приглашению царицы со всего мира. Победители получат награды.
        Славьте царицу Клеопатру, которая, благодаря благословению богов, сделала все это возможным!

        НАРБОН В ГАЛЛИИ
        Шестой год царствования Клеопатры

        Цезарь никак не мог вспомнить: какую по счету победу он сейчас одержал? Триста четвертую или триста пятую? Память, столь дотошная к деталям, начала терять цепкость. В Испании, хоть он и взял верх над сыновьями Помпея и их легионами, он частенько забывал, против кого именно воюет. Он просто продолжал сражаться, без особого напряжения разума командуя своими людьми. В битве хватает и инстинктов. Забрызганные кровью лица; крики боли и тщетные мольбы, обращенные к богам, возносимые с последним дыханием; ржание лошадей, сбрасывающих наземь тех, кому они доселе верно служили… В этом все сражения, в которых когда-либо участвовал Цезарь, были неотличимы друг от друга.
        Впрочем, в Испании появилось одно отличие. Посреди боя к нему явилась она. Велела опустить меч и следовать за собой прочь от грома схватки. И тотчас окружавший его шум исчез, словно он внезапно оглох. Он видел, как люди распахивали рты в воплях ярости или боли, но до него не долетало ни звука. В мире вдруг воцарилась тишина, словно ранним снежным утром в Альпах. Цезарь последовал за неземной силой через безмолвное поле битвы, обратно к лагерю.
        Она была так прекрасна — нежная кожа, румянец на щеках, блестящие голубые глаза. Тело ее окутывала тончайшая ткань, светящаяся в лучах клонившегося к закату солнца, что изливало свой свет сквозь юную листву могучих деревьев и освещало ее тело под одеждой. Цезарь подумал, что она — сама Весна, а когда она обернулась, побуждая его следовать за ней — за живым воплощением совершенной идеи женского тела, со всеми его мягкими изгибами, высокой, пышной грудью и длинными босыми ногами, которых он с такой охотой бы коснулся,  — он больше не знал: то ли она уводит его от битвы потому, что он умер, то ли потому, что пожелала соблазнить его. Он соскочил со своего взмыленного коня и потянулся, чтобы обнять ее за талию, а она растаяла, словно струйка дыма.
        Следующее, что он помнил,  — он очутился у себя в шатре, а врач, смахивающий на любопытного краба, сидел над ним на корточках и говорил, что военачальника нашли, когда он потерял сознание и упал с лошади.
        Почему она просто не забрала тогда его с собой? Он с радостью оставил бы свое тело там, в лесу, и растворился в ее объятиях.
        Но Цезарь поправился — как поправлялся всегда — за то время, на которое задержался в Испании, чтобы разгрести ту груду грязи, которая всегда возникает при смене наместника провинции. Он уладил все спорные судебные дела, наказал военных преступников, простил раскаявшихся, ввел новую налоговую систему, продрался сквозь взятки, назначая на административные должности подходящих людей, собрал ожидаемую дань — и вот теперь наконец направлялся домой.
        Он сделал это еще раз. Одержал еще одну победу. И теперь множество сенаторов перешло на его сторону. О да, разумеется, из страха, он понимал это. И все же приятно было видеть, что число врагов уменьшается.
        Значительная группа сенаторов даже потрудилась встретить его в прибрежном галльском городе Нарбоне, дабы оделить новыми почестями,  — как будто для Цезаря было бы оскорблением подождать с этим до Рима. Они нарекли его пожизненным диктатором, даровав ему власть назначать консулов, цензоров, трибунов.
        Кроме того, в его ведении находились все финансы государства, а потому он мог назначать всех провинциальных наместников и высших чиновников. Было провозглашено, что отныне и навеки Цезарь, принимая должностных лиц, будет восседать на золоченом троне. Интересно, что последует дальше? Может, они, невзирая на все разговоры о сохранении старой доброй Республики, все-таки намерены попросить его стать царем? Но ведь это убьет Цицерона, разве не так? А как будет страдать на том свете душа Катона! Если Цезарь наденет корону, доблестный Катон до скончания света не обретет покоя!
        Но сенаторы не заводили разговоров о царском титуле — во всяком случае, до сих пор. Цезарь предполагал, что они просто хотели укрепить свое положение в его правительстве и заодно увериться в том, что им достанется часть добычи, захваченной в Испании,  — пока прочие сенаторы и всадники не получили свою долю.
        Цезарь не удивился, увидев среди них Гая Требония, которого следовало бы казнить за то отвратительное представление, в которое он превратил свое пребывание на посту наместника Дальней Галлии. Впрочем, Требоний был не единственным, кто явился в Нарбон, дабы спасти свою голову. Пока все они стояли на песке, Цезарь созерцал множество просителей, некогда сговаривавшихся между собой, дабы причинить ему вред.
        Здесь же присутствовал еще и Марк Антоний. Единственный из всех он приехал на колеснице, соскочил с нее, словно атлет-олимпиец, и, завидев экипаж Цезаря, тут же пустил в ход все свое неуемное обаяние. Антоний выглядел так смиренно, и голову держал опущенной, и улыбался одними глазами. Затем он подошел к Цезарю и произнес речь о его великих свершениях; его большие руки так и мелькали — Антоний бурно жестикулировал, подчеркивая каждое свое слово в свойственной ему манере ораторствовать на греческий лад.
        Все у Антония блестело в этот приятный солнечный день — глаза, зубы, слова, кожа. Казалось, даже воздух вокруг него дрожит и плывет — такая от этого человека исходила энергия. Цезарь заподозрил, что снова подпадает под его чары, а когда они оказались в нескольких шагах друг от друга, диктатор буквально упал в объятия Антония.
        Все восприняли это как знак примирения, и в особенности — Антоний; он так крепко стиснул Цезаря, что тот испугался, как бы Антоний его не задушил.
        — Хвала богам, Цезарь, я — снова твой сын,  — прошептал Антоний ему на ухо.
        И эти сентиментальные заверения порадовали Цезаря, поскольку он знал: по возвращении в Рим ему понадобится вся привязанность могущественных людей, какой он только сможет заручиться. В Риме он увидит еще меньше дружеских лиц, чем здесь, в Нарбоне, а Антоний — тот самый человек, который поможет ему управиться с недовольными, которые непременно начнут брюзжать при виде небывало возросшей власти Цезаря.
        Антоний был именно тем сыном, который требовался диктатору, сыном, чье мужество и красноречие способно превратить самых трусливых солдат в храбрецов, готовых встать лицом к лицу с любыми тягостными задачами.
        — Сенат дал клятву защищать тебя, Цезарь,  — объявил Антоний.  — Всем известно, что твое здоровье и благополучие — это душа государства. Даже те, что некогда называли себя твоими врагами, ныне поклялись ежедневно благодарить богов уже за само твое существование.
        Цезарь пригласил Антония к себе в экипаж, из-за чего его племяннику, Октавиану, пришлось пересесть в другой. Цезарю показалось, что парень недовольно скривился. Но ведь должен же он понимать, что старшинство Антония и его положение дают ему право вступить в Рим бок о бок с диктатором.
        Угрюмая гордость племянника внушала Цезарю беспокойство. Равно как и его довольно хрупкое здоровье. Хотя, впрочем, это не имело особого значения, поскольку Цезарь на собственном примере доказал, что можно быть худым и бледным в юности и все же вырасти могущественным человеком. Не он ли в тридцать лет плакался друзьям, что так мало успел в жизни — ведь Александр в его годы уже завоевал большую часть мира! Парень просто поздно созревает, как и сам Цезарь. Вполне нормальная мрачность для его возраста. В шестнадцать лет всякий мальчишка отчаянно желает быть мужчиной, и потому такой человек, как Антоний, настоящее воплощение мужской силы, либо зачаровывает, либо устрашает его.
        Цезарю показалось, будто Октавиан обуреваем ревностью. Юноша еще ни разу не побывал в битве, однако Цезарь осыпал его всеми мыслимыми почестями. Теперь могущественный дядя отсылает его назад, в школу, в Аполлонию, чтобы тот мог продолжить образование. Ну а пока — чего ему еще надо?
        У Цезаря так долго не было наследника — и вдруг оказалось столько сыновей разом! Антоний, Брут, Октавиан. Но все они были сыновьями с политическими программами и собственными мотивами. А своего сына по крови, маленького голубоглазого мальчика, Цезарь не мог признать из-за римских законов. Возможно, он все это изменит, если у него хватит времени. Если того пожелают боги.
        Цезарь немного устал добиваться благосклонности от богов. После всего, что он свершил, они могли бы дать ему передышку. Он дозрел для какого-нибудь вознаграждения себе лично. В Испании он думал, что отчасти обретет его в благосклонности царицы Эвнои, сладострастной жены мавританского царя, который очень помог ему в этой кампании. Но Эвноя оказалась такой же, как большинство других его любовниц: ей не терпелось изменить своему пожилому мужу с другим немолодым мужчиной, поскольку тот был могущественнее и Эвное хотелось приобрести его покровительство. Цезарь так и слышал, как у нее в голове щелкают костяшки счетов, пока она ему отдавалась.
        Люди настолько предсказуемы! Лишь один человек обладал способностью удивлять его, и удивлять приятно. Цезарь надеялся, что его гонец к Клеопатре не замешкается по пути. Ему не хотелось вступать в Рим, не будучи уверенным, что он увидит ее лицо одним из первых.

        РИМ
        Седьмой год царствования Клеопатры

        — Мне казалось, будто я был в Александрии лишь вчера,  — промолвил Антоний, набросив край тоги на свою обнаженную, красивую руку и поклонившись.  — Но этого не может быть, ибо Время свершило свое колдовство над юной царевной, которую я встречал там, и превратило ее в образец величественнейшей из женщин.
        Клеопатра протянула ему руку для поцелуя. Антоний склонился над ней, помедлил, потом взглянул прямо в глаза царице.
        — Твое величество. Как приятно обращаться к тебе именно так — ибо ты одна в полной мере достойна этого обращения.
        Цезарь улыбнулся, наблюдая, как его друг флиртует с его любовницей,  — словно глядел на ребенка, развитого не по летам. И Клеопатре подумалось, что он и впрямь похож сейчас на гордого отца, чей первенец только что совершил новый подвиг. Интересно, был бы ее любовник столь же снисходителен, если бы знал, что за исполненным достоинства спокойствием, с которым она отвечает на заигрывания Антония, скрывается сильнейшее внутреннее волнение?
        Когда Клеопатра видела Марка Антония в последний раз, она была совсем еще девчонкой и ее бросало в дрожь всякий раз, как только Антонию случалось взглянуть на нее. Клеопатра чувствовала, что он об этом знает и играет с ее полудетской увлеченностью; он обращал взгляд своих глубоких, бесстыдных глаз прямо на нее, он нарочно дразнил ее и вгонял в краску.
        Клеопатра предвкушала момент их встречи. Ей не терпелось предстать перед Антонием в новом свете, показать, что теперь она стала зрелой женщиной и контролирует свои чувства; что она управляет не только страной и народом, но и собою — своим сердцем, телом и душою.
        Но минувшие годы и пережитые войны придали сил и Антонию, так что теперь, в свои тридцать семь, он оставался грозным противником, разрушающим ее самообладание с той же легкостью, что и десять лет назад. Он владел даром — даже более развитым, чем у Цезаря,  — общаться с женщинами на многих уровнях одновременно. У Клеопатры сложилось ощущение, будто Антоний обращается с ней как с девочкой, царицей, матерью, любовницей другого мужчины и, конечно, своей потенциальной любовницей — и это сквозило в каждом взгляде, брошенном в ее сторону, в каждой сказанной им фразе. Казалось, даже когда Антоний обращается к Цезарю, в его тоне все равно звучат завуалированные намеки для нее.
        Клеопатра не задумывалась над их значением, но тем не менее постоянно, каждый миг осознавала: Антоний смотрит на нее. Вопреки тому обстоятельству, что речь в их беседе шла исключительно о войне, вся стратегия Марка Антония была посвящена делу обольщения.
        В определенном смысле он нарушал покой окружающих еще больше, чем Цезарь, допекавший всех вокруг своей непонятной иронией. Правда, Антоний вносил в общество смуту другого рода — более примитивную и ощущаемую телесно.
        Цезарь и Антоний обращались друг с другом необычайно предупредительно, словно супруги, у которых возникали серьезные разногласия в отношениях, ныне благополучно улаженные, и теперь они изо всех сил остерегаются, как бы не потревожить новообретенное единство.
        Представляя Антония Клеопатре, Цезарь назвал его «мой сын», и Клеопатра немедленно ощутила в этом угрозу для собственного сына. Теперь, когда Цезарю даровали еще и титул «отца отечества», он мог назвать каждого римлянина, вне зависимости от возраста, своим сыном. Сколько же сыновей нужно мужчине?
        Цезарь предпринял некоторые шаги к официальному усыновлению этого мальчишки, Октавиана,  — как он сказал, в качестве проявления семейной верности по отношению к сестре. Это древний римский обычай — так он сказал. Обычная формальность, необходимая для того, чтобы ввести юного члена семьи в общественную жизнь. Как же иначе молодые могли бы добиться успеха?
        Цезарь называл своим сыном и Брута — человека, который сражался против него и публично чтил память врага Цезаря, Катона. Еще он изредка применял это наименование к Марку Лепиду, командиру своей кавалерии. Впрочем, последнее Клеопатру особо не волновало, поскольку наедине Цезарь сказал ей, что старается поддерживать близкие отношения с Лепидом исключительно ради его денег.
        И все же… Даже к этому здоровяку-воителю, лишь недавно вновь снискавшему расположение диктатора и, судя по его победоносному виду, не нуждающемуся ни в какой опеке, не говоря уже об отцовской,  — теперь уже и к нему Цезарь обращается как к сыну. И какое же место отведено Маленькому Цезарю в этой запруде, кишащей сыновьями Цезаря Великого? Как маленькому мальчику, пескарику, выжить среди акул?
        Откуда только взялось это множество сыновей — и именно тогда, когда Клеопатре удалось еще на шаг приблизиться к укреплению своего положения? Она так была преисполнена надежд, когда плыла из своего александрийского рая обратно в жаркий хаос Рима! После смерти юного царя Птолемея Младшего Маленький Цезарь возвысился до положения ее соправителя, и у него не осталось в династии ни единого соперника мужского пола.
        Сделавшись соправителем матери, мальчик почти постоянно держался очень уверенно, как будто понимал, что получил великий дар. Когда они отплывали из Александрии, Цезарион, восседавший на руках у своей воспитательницы, смеялся, высовывал язык, подставляя его ветру, и вообще дурачился, словно младенец.
        — Ну вот, теперь он получил корону, а ведет себя совершенно не по-царски,  — пожаловалась Хармионе Клеопатра.
        — Полагаю, он ведет себя точно так же, как и множество царей до него,  — отозвалась Хармиона, и они рассмеялись, припомнив кое-какие не слишком величественные истории из семейной истории и выходки отца Клеопатры, любившего строить из себя ребенка.
        Зелье, подлитое брату Клеопатры, оказалось столь же скорым и смертоносным, как и сама чума. Птолемей скончался через считанные дни, его тело было сожжено на грандиозном погребальном костре — ибо ни один бальзамировщик не согласился бы прикоснуться к телу человека, умершего от чумы, будь это даже тело царя,  — а пепел помещен в золотой саркофаг вместе с пристойным количеством сокровищ, включая красное одеяние, которое Птолемей Младший любил носить в детстве, когда воображал, будто правит восточными землями. Царственный прах и сокровища установили в царском склепе возле храма Исиды, у моря.
        Никто не понимал, почему царю настолько не повезло. Как он ухитрился подхватить болезнь, таившуюся в дешевых гостиницах и на задворках порта и не пробиравшуюся во дворцовый квартал? В результате все решили, что, скорее всего, юный царь, подобно множеству его предшественников, вел тайную жизнь и общался со всякими подозрительными личностями, которые с легкостью могли подцепить где-нибудь чуму и занести ее прямо в царские покои.
        После столь уместной кончины царя Гефестион возжелал подсыпать того же снадобья и Арсиное, но Клеопатра запретила. Арсиноя была пленницей Цезаря, и только ему одному надлежало решать ее судьбу.
        Цезарь же был сейчас слишком занят, чтобы вникать в египетские интриги. Он готовился совершить отважный, завершающий шаг, необходимый для того, чтобы сравняться достижениями с Александром,  — завоевать обширные просторы Парфии, уже столько десятилетий отвергавшей господство Рима. И в этом, как уразумела Клеопатра, крылась истинная причина его нового сближения с Антонием. Цезарь назначил Антония наместником Македонии, ключевого пункта, необходимого для успешных действий против Парфии.
        Клеопатра также поняла, что за этим примирением крылись даже более глубинные причины. Антоний являлся тем самым командиром, которому были беззаветно преданы римские легионы. Цезарь не мог себе позволить отправиться воевать на край света, оставив в Риме такого человека, как Антоний, способного привлечь войска на свою сторону. Марк Антоний вполне мог бы пожелать объединиться со своим богатым другом Лепидом и наиболее могущественными противниками Цезаря в Риме и захватить город под предлогом восстановления Республики. При таком положении вещей Цезарь и его солдаты оказались бы изгнанниками. Чтобы вернуться в Рим, им пришлось бы пройти тысячи миль обратного пути и выиграть очередную гражданскую войну. Клеопатра знала, что если ей хватило проницательности предвидеть подобный поворот событий, то уж Цезарю — и подавно.
        Впрочем, Антоний держался совершенно естественно, и потому трудно было заподозрить его в участии в заговоре. Его улыбка хоть и отдавала сладострастием, казалось, была совершенно искренней. Ее источником было сердце, а не какие-то темные устремления, похотливые или политические. Если Антоний и намеревался соблазнить ее, то, похоже, просто потому, что хотел ее. Его побуждения не представляли собой большего, нежели обычное вожделение самца. И если Антонию и приходило в голову, что расположение Цезаря продиктовано вовсе не любовью, а подозрительностью, то он никак этого не выказывал и продолжал вести себя по отношению к Цезарю как офицер, восхищающийся своим военачальником, и как раскаявшийся сын.
        Клеопатра бдительно следила за происходящим. Эта игра в кошки-мышки велась не ради благосклонности царицы. Борьба шла не за место между ног молодой женщины, а за Египетское царство и его ресурсы, которые можно было использовать в стремлении победить могущественного врага.
        Цезарь развернул карту медленно, словно снимал одежду с девушки, а Антоний уставился на изображенные на ней земли так жадно, словно это была высокая девичья грудь. Цезарь расправил пергамент и обвел пальцем границы тех земель, по которым он уже прошел победным маршем и которые присоединил к Риму. «Как легко он завладел миром!» — подумалось Клеопатре. Цезарь приколол углы карты металлическими кнопками и указал на Парфию.
        Он объяснил свой план. Восемнадцатого марта он двинется через северные территории, собрав по пути шестнадцать легионов и десять тысяч конников. Продвигаясь вдоль Евфрата на юг, он нанесет первоначальный удар в этом направлении, затем стремительно пройдет через Карры и отомстит за унизительную смерть своего бывшего союзника, Красса. После того как Красс потерпел постыдное поражение, его голову подали к столу — таково было варварское чувство юмора парфянского царя.
        — Боги проклянут нас, если мы отложим месть за Красса еще на год,  — сказал Цезарь.  — Иногда по ночам мне мерещится его безголовый призрак.
        Отплатив за Красса, он намеревался двинуться на север, через Дакию, встретиться там с Антонием и его легионами и схватиться с предводителем варваров Буребистом. Этот вождь постоянно нападал на римские поселения в Иллирии. Складывалось такое впечатление, будто этот Буребист был ярым противником винопития и поставил себе целью свести под корень все тамошние виноградники.
        — Этот человек представляет собой серьезную угрозу,  — сказал Антоний.  — Мне придется держать себя в руках, чтобы дождаться тебя, Цезарь, прежде чем схватиться с ним.
        — Помни, мы становимся сильными, когда объединяемся, сын мой,  — отозвался Цезарь.  — Вместе мы куда больше, чем один плюс один.
        Они улыбнулись друг другу, словно коты, делящие мертвую птицу. Клеопатра даже не могла сказать, что вызывает у нее большее подозрение при виде этой взаимной предупредительности двух хищников. Боится ли она за сына? Ужасает ли ее отсутствие искренности между Цезарем и Антонием? Они явно пытались скрыть нехватку теплоты за хорошо рассчитанным внешним проявлением приязни. Но все это было не настолько зловещим, как тот озноб, что пробирал Клеопатру, когда она оказывалась рядом с Брутом: тот постоянно смотрел на Цезаря с горьким прищуром, даже когда изрекал великодушные речи. Возможно, подспудное соперничество двух мужчин за ее благосклонность порождало в душе Клеопатры легкий душевный трепет. Что-то было неладно, но что именно — Клеопатра понять не могла.
        — Диктатор, я думала, ты намерен пройти по дороге на восток через Александрию, чтобы запастись провиантом.
        Клеопатра решила, что лучше ей затронуть этот вопрос прямо сейчас, не откладывая до того момента, когда они окажутся наедине. Сколько времени пройдет, прежде чем она увидит его снова? Клеопатра уже решила проехать с ним как минимум до Иудеи, завернув по дороге к набатеям, чтобы заново оговорить арендную плату за их финиковые сады.
        — Дорогая, сейчас и так ходит слишком много слухов о переносе столицы в Александрию. Не стоит подливать масла в огонь, заставляя сто тысяч солдат маршировать у тебя под окнами. Я бы предпочел, чтобы ты переслала вклад Египта в нашу войну — зерно, оружие и лошадей — прямо в Антиохию. А там Долабелла проследит, чтобы все это было доставлено по назначению.
        Так вот каков его план. Материальный вклад Клеопатры в завоевание Парфии будет огромен, а участие минимально — он будет иметь решающее значение для победы, но останется незримым для мира.
        — Путь через Александрию слишком долог,  — вклинился в разговор Антоний.  — Хотя, несомненно, он имеет свои преимущества.
        — Для Александра он не был слишком долог,  — не сдержавшись, отрезала Клеопатра.
        Тон, которым это было сказано, стер улыбку с лица Антония. Она оскорбила его. Впрочем, в данный момент это ее не волновало. Эти двое мужчин делили мир между собою, требуя при этом, чтобы царица трудилась ради их славы, сама оставаясь в безвестности.
        Клеопатру беспокоили перемены в ее отношениях с Цезарем. Она не понимала, откуда берут начало эти перемены. В то, что причиной всему был Антоний, ей не особенно верилось. Но инстинкты редко подводили царицу. В частных беседах Цезарь всегда поддерживал образ империи, который они создали вместе — диктатор Рима и царица Египта, объединившиеся в теле маленького мальчика. Цезарь, управляющий восточной Римской империей из Александрии, и западной — из Рима. Сотрудничающий с царицей как равный, а не господствующий над ней — до тех пор, пока ее сын не станет достаточно взрослым, чтобы принять корону Египта и в полной мере унаследовать мощь своего отца. Диктатор не раз повторял, что после того, как Парфия будет завоевана, их уже ничто не остановит. Клеопатра верила ему, но при этом понимала, что Цезарь создаст империю в любом случае, хоть с ней, хоть без нее.
        Цезарь постоянно и весьма настойчиво звал Клеопатру вернуться в Рим, но с тех самых пор, как они воссоединились, он держался холодно и отчужденно. Что-то изменилось. Он, как обычно, исполнял свои обязанности, включая постельные, но дистанция между ними сделалась даже больше, чем та, которую Цезарь поддерживал между собою и всеми прочими людьми. Впечатления, будто Цезарь утратил все стремления, не возникало. И все же Клеопатре казалось, будто он плывет сквозь идущие дни, словно тень, на время вновь посетившая мир живых и вернувшаяся к прежнему образу жизни,  — но вместо материального тела у него осталась лишь иллюзия.
        Цезарь состарился. Всегда любивший поесть, за время пребывания в Испании он ощутимо похудел. Щеки на истощавшем лице обвисли, словно пустые седельные сумки. Под глазами залегли фиолетовые тени. Рядом с Антонием — здоровый румянец, бугрящиеся мускулы, сияющая белизна кожи и коричневый мрамор глаз — Цезарь выглядел больным. Клеопатра вдруг вспомнила, где она прежде видела этот ужасный желтый цвет лица. У своего отца в те последние, отчаянные дни.
        — Уладив дела в Дакии, мы двинемся вдоль Дуная и покорим проживающие там германские племена. Тем самым мы проложим себе путь обратно в Галлию, на тот случай, если Бруту потребуется помощь в поддержании порядка там. А уже оттуда мы отправимся домой.
        — Это грандиозный план, Цезарь,  — сказал Антоний.  — Меня смущает в нем лишь одно: я не все время буду рядом с тобой.
        — Римская империя слишком велика, а людей, способных ею править, слишком мало,  — отозвался Цезарь.  — В этом самая большая из стоящих перед нами трудностей. Я направляю тебя туда, где ты нужнее всего. И кстати, ты мог бы и заметить, что будешь находиться не настолько далеко от меня, чтобы я не мог при необходимости позвать тебя на помощь.
        Он повернулся к Клеопатре.
        — Или тебя, дорогая.
        Теперь Цезарь смотрел на них обоих:
        — Вы прекрасны, словно звезды. Какое чудо, что мы трое собрались вместе! Вы понимаете, какие возможности это сулит?
        Антоний и Клеопатра, вместо того чтобы смотреть на Цезаря, взглянули друг на друга. Что-то безмолвно проскользнуло между ними — нечто такое, чему невозможно было подобрать имя, но что было тем не менее вполне осязаемым и реальным. Нечто такое, что было тесно связано с Цезарем и вместе с тем не имело к нему никакого отношения. Это длилось лишь долю секунды, но Клеопатра почувствовала: то, что зародилось в сей краткий миг, стало неотъемлемой частью ее мира. Она была уверена, что Антоний тоже знает об этом, поскольку он на мгновение утратил дар речи и на лице его застыла напряженная улыбка.
        Теперь ни Антоний, ни Клеопатра не смели ни обмениваться взглядами, ни отвечать на вопрос Цезаря. Они ждали, пока диктатор скажет по этому поводу еще что-нибудь, но он, казалось, полностью сосредоточился мыслями на карте. В конце концов молчание нарушила Клеопатра.
        — Возможности? Какие возможности, диктатор?  — неуверенно переспросила она.
        Цезарь взял кусочек мела и провел линию от Италии к Северной Греции, к Египту и снова к Риму.
        — Этим дело не ограничится, верно?
        Антоний перестал улыбаться и сделался предельно серьезен.
        — Нет, не ограничится.
        Цезарь взял Клеопатру и Антония за руки.
        — Вы будете превосходно выглядеть рядом со мной во время моего триумфального шествия.

        Клеопатра сидела в ложе на Форуме, предназначенной для высокопоставленных чужеземцев, и искоса поглядывала на ослепительно белое небо. Она оставила сына на вилле, потому что Цезарь беспокоился за его безопасность. Но царица Египта не собиралась пропускать сегодняшнее представление — представление, столь тщательно подготовленное их троицей, которую они сами уже начали в шутку, втайне именовать «новым триумвиратом»: Цезарь, Клеопатра и Антоний, трехстороннее сотрудничество, которое должно было со временем превратиться в гигантский треугольник неодолимой мощи, треугольник, чьи грандиозные, всепроникающие углы протянулись на небывалые расстояния.
        Клеопатра даже начала было опасаться, что не сможет попасть на Форум. Бессчетные толпы заполняли узкую Священную улицу и стояли стеной столь плотной, что стражникам, охранявшим носилки Клеопатры, пришлось пробиваться через людское скопище, криками и пинками пролагая себе дорогу. Клеопатра, сидевшая внутри, ничего этого не видела, но слышала отвратительные пьяные проклятия, летевшие со всех сторон, пока они пробирались по узким римским улицам к Форуму.
        Выбравшись наконец из носилок — своей чрезмерно пышной внутренней отделкой они напоминали ей древнюю гробницу,  — Клеопатра увидела, что на Форум набилось еще больше народу: там собрались люди всех сословий и рангов, от сенаторов до нищих. Вооруженные воины защищали первых, а вторые изводили тех, кто оставался без защиты, выклянчивая у них милостыню. Отцы сажали детей на плечи, чтобы тем было лучше видно, а молодых женщин, облаченных в белое, выталкивали вперед, чтобы они тоже могли принять участие в празднестве.
        Странная энергия витала над Форумом, слишком беспокойная и неуправляемая для религиозного празднества. Клеопатре уже доводилось ощущать подобное в Александрии, когда она сидела во дворце, словно в ловушке, а буйствующие горожане осыпали жилище ее отца горящими стрелами и яростными угрозами. Здесь не было заметно никаких признаков волнений, но висящее в воздухе ощущение нельзя было спутать ни с чем.
        Луперкалии были назначены на четырнадцатое февраля по новому календарю. Клеопатра пыталась расспросить об истоках этого ритуала, но, похоже, римляне и сами толком этого не знали. Луперкалии представляли собой древний обряд, учрежденный много сотен лет назад в честь священной волчицы, что выкормила основателей города, Ромула и Рема, после того как младенцев-близнецов бросили в реку, обрекая на смерть. Некоторые утверждали, будто эта церемония существовала уже и в те дни и проводилась в честь Инуя — так в древности римляне именовали Пана, приносящего плодородие земле, животным и людям.
        Юлий Цезарь восседал перед толпой на золотом троне, облаченный в великолепную пурпурную тогу, в цвета победы. Он занял место на новой ростре, которую сам же недавно воздвиг, и взирал на собравшихся. За строительством ростры надзирал Антоний, и потому Цезарь велел вырезать на трибуне его имя, отдавая тем самым должное его трудам. Время от времени Цезарь наклонялся, чтобы переброситься несколькими словами с теми, кто подходил к нему, но при этом одна рука у него постоянно лежала на коленях.
        — Почему он так рискует? Ведь город просто кишит слухами о заговоре против него!  — обратился к царице Аммоний.  — Могущественный человек должен быть особенно осторожным. Нужно не только бояться, но и уважать своих противников.
        — Он — словно шестнадцатилетний мальчишка, кичащийся своим новоприобретенным званием мужчины. Он считает себя непобедимым!  — прошептала Клеопатра на ухо грузному греку.
        — К старикам в какой-то момент возвращается глупость юности,  — отозвался Аммоний.  — Я это чувствую по себе. При всей мудрости, достигнутой за последние годы.
        — Ты вовсе не старик. Я запрещаю тебе так говорить.
        Аммоний рассмеялся.
        — Моя старость превосходит мою мудрость, государыня.
        Клеопатра засмеялась вместе с родичем, однако веселье это не было искренним — улыбались лишь ее губы, но не сердце. Цезарь обещал ей целый мир, но при этом ежедневно давал все новые поводы для беспокойства и сомнений. Клеопатра даже не знала, в чем именно она сомневается — в его верности или в его здравомыслии. Порой ей казалось, что он не в своем уме. Единственное, в чем она была твердо уверена, так это в том, что ей следует с полной серьезностью относиться к предостережению — к ознобу, пробирающему ее всякий раз, когда она слышала о последних поступках Цезаря.
        Кто-то — неведомо кто — водрузил на статую Цезаря, установленную на новой ростре, царскую корону, а плебейские трибуны получили приказ снять ее. На следующий день те же самые трибуны арестовали группу головорезов, протестовавших против удаления короны: они собрались перед статуей и выкрикивали слово «царь».
        Арест граждан вызвал у Цезаря сильное раздражение, и он сообщил трибунам, что отныне они смещены с должности. Но не далее как на следующий день на Форуме собралось еще больше народу. Теперь протестовали против смещения трибунов.
        — Они просто сами не знают, чего хотят,  — со вздохом изрек Цезарь.  — А потому я должен делать то, чего хочу я сам.
        — Да, Цезарь, делай, что хочешь, но обезопась себя от тех, кто с тобою не согласен!  — сказала Клеопатра.  — История Рима насквозь пропитана кровью.
        Клеопатра рассказала ему о предупреждении Сервилии. Цезарь ответил, что женщины всегда из-за этого беспокоятся и потому-то никого из них, за исключением амазонок, нельзя подпускать к войне. Кальпурния тоже все эти дни ходила за ним следом, как привязанная, бедняжка.
        — Мне кажется, что это именно вы, три женщины, составили заговор против меня,  — сказал Цезарь.  — Вы, а не те несколько неблагодарных сенаторов, которым постоянно нужно на что-то жаловаться.
        Астролог также предостерег Цезаря, сообщив, что диктатора окружают люди, замыслившие против него зло. Но Цезарь лишь отмахнулся.
        — Им придется отправиться в Парфию, чтобы причинить мне вред,  — со смехом сказал он,  — и сразиться с моими легионами, чтобы добраться до меня.
        В довершение всех неприятностей Цезарь недавно отослал набранных в Испании отборных гвардейцев, которые были приставлены к нему лично, потому что ему, видите ли, не нравилось слышать их шаги у себя за спиной. «Они мешают моему мыслительному процессу»,  — так он заявил.
        — Ты слишком сильно искушаешь Фортуну,  — сказала ему тогда Клеопатра.
        — Я заслужил эту привилегию,  — был его ответ.
        И вот теперь он опять нацепил ленивую улыбку, которая редко покидала его лицо, когда он разговаривал со всеми этими римлянами, окружавшими трон. Трон! Римские граждане презирали само это слово и все, что с ним связано. И все же сенаторы даровали Цезарю привилегию восседать на троне на глазах у всего города. Всякий раз, когда ему приходилось появляться перед большим скоплением народа, он, словно царь, утверждался на золоченом кресле, возвышаясь над всеми. И тот же самый образ, что внушал подданным Клеопатры благоговейный страх и трепет,  — образ выдающегося существа, божественной волей наделенного властью и вознесенного над всеми тварями земными,  — вызывал у соотечественников Цезаря явственную тревогу и смятение.
        Диктатор и его трон сделались в городе притчей во языцех. Клеопатра заподозрила, что это тоже было частью плана, составленного его врагами: они завлекали Цезаря внешними атрибутами монархии и пытались представить все так, будто он захватил власть по собственному произволу. Правда, драма, которая должна вот-вот развернуться, поможет раскрыть народу истинные намерения Цезаря, и это внушает надежду. Клеопатра пожалела, что не додумалась разослать по толпе своих шпионов, чтобы послушать, о чем сейчас шепчутся римляне.
        Но тут ее тревожные размышления прервал чистый, высокий голос трубы; Цезарь вскинул правую руку, подавая сигнал к началу церемонии. Три дюжины луперков, жрецов из братства волков, промаршировали по Форуму. Двое из них несли крупного белого козла со связанными ногами. Из одежды на жрецах были лишь набедренные повязки из козьих шкур; они сбрили волосы на теле и умаслили кожу до блеска. Клеопатра узнала среди луперков нескольких сенаторов из числа самых высокопоставленных людей Рима — их недавно посвятили в жреческий сан, дабы выказать уважение к Цезарю.
        Два жреца развязали козла. Низкое, горловое блеяние сделалось громче, и толпа принялась передразнивать его, совершенно заглушив несчастное животное.
        — Бе-е-е, бе-е-е, бе-е-е!  — вопили они, словно издеваясь над козлом.
        Верховный жрец — во всяком случае, Клеопатра предположила, что это именно верховный жрец, поскольку головным убором ему служила козья голова,  — простер руки к толпе, требуя тишины. Когда присутствующие стихли, он принялся молиться.
        — Инуй, дающий плодовитость мужчинам и женщинам могучего Рима, прими наше подношение и услышь наши мольбы. Прими почести, что мы возносим тебе в этот день каждый год, со времен незапамятных. Сделай в этот день так, чтобы каждый римлянин обрел свою ниспосланную богами мужскую силу и чтобы каждая римлянка, принявшая в себя семя, сделалась матерью. Во славу божества и во славу Рима!
        Толпа принялась скандировать имя бога; слоги раскатывались по Форуму, словно барабанная дробь, и отдавались эхом. Один из жрецов ухватил козла за задние ноги, а второй перерезал животному горло, так чтобы кровь потекла в серебряную чашу, стоявшую у ног Цезаря. Цезарю, возвышавшемуся над жрецами на несколько футов, пришлось подобрать свои длинные ноги, чтобы кровь не забрызгала тогу.
        В дружное скандирование вдруг ворвались новые крики, такие громкие, что Клеопатра испугалась — уж не вспыхнул ли мятеж. Сердце ее забилось быстрее. Цезарь сидел на троне — один, совершенно беззащитный. Первым ее побуждением было выскочить из ложи и заслонить его своим телом. Но Цезарь улыбался и, похоже, не видел в происходящем никакой угрозы для себя. Клеопатра вцепилась в руку Аммония; старый грек погладил ее по руке и указал на северную сторону Форума.
        Два ряда мужчин в набедренных повязках мчались по Священной улице; они приближались к Форуму, выкликая имя божества и размахивая плетьми из козлиных шкур. Должно быть, участников для этой церемонии отбирали среди тех, в ком сильно выражено мужское начало, ибо все они были молоды, стройны и подтянуты, словно атлеты-олимпийцы,  — но в них не видно было присущего олимпийцам внутреннего достоинства. Клеопатре показалось, что они пьяны — так они гикали и улюлюкали при виде любой оказавшейся рядом с ними женщины, и так азартно хлестали ее плетьми.
        А женщины даже не пытались увернуться — напротив, они тянули руки к бегущим и дрались друг с дружкой за возможность получить удар. Некоторые из мужчин били не по протянутым рукам, а по телу, стараясь попасть по самым чувствительным местам, но похоже было, будто женщины ничуть против этого не возражают. Они безоглядно подставлялись под удары — и не только простолюдинки, но и женщины из самых знатных римских семейств.
        Клеопатра разглядела в первых рядах Порцию и ее сестру Юнию Теренцию; они тоже простирали свои белые руки и радостно смеялись под плетьми.
        — Что все это значит?  — спросила Клеопатра.
        — Они верят, что это сделает их плодовитыми,  — пояснил Аммоний.  — Каждый год после празднества по городу расходятся удивительные истории о забеременевших женщинах, даже таких, которые давно уже вышли из детородного возраста. А если женщина уже носит ребенка, то бичевание якобы обещает ей быстрое и легкое разрешение от бремени.
        — В таком случае поразительно, что Кальпурния не кидается под плети,  — заметила Клеопатра.
        Но Кальпурния по-прежнему сидела на своем месте, справа от трона Цезаря, окруженная своими ровесницами, которые уже не участвовали в обряде.
        Исполнив ритуал, мужчины один за другим проходили перед Цезарем и приветствовали его, а тот отвечал, вскидывая руку — все более царственным жестом.
        Лишь один бегун не имел при себе плети — самый старший из них. Это был Антоний. Он был тяжелее прочих, шире в груди и бедрах, даже можно сказать — мясистее. Прочие участники были юношами, которые только превращались в мужчин, в то время как Антоний уже перешагнул этот порог и был мужчиной до мозга костей; во всяком случае, так подумалось следившей за ним Клеопатре.
        Антоний держал в руках белую корону, увитую листьями лавра, царскую диадему. Он вскинул корону над головой, так чтобы ее увидели все, как будто намеревался продать ее толпе. А затем преклонил колени перед Цезарем, эффектно склонил голову и протянул корону ему.
        Внезапно воцарилась мертвая тишина; сделалось настолько же тихо, насколько перед этим было шумно. Клеопатра затаила дыхание. Это было то самое испытание, которое они так тщательно спланировали. Цезарь должен был отвергнуть корону в присутствии всего Рима. Но если большинство народа примется возмущаться и подбадривать его, он ее примет — тоже у всех на глазах, чтобы это видели все. Он не станет этого делать втихую, в результате какого-нибудь заговора, который его враги смогут потом осуждать и оспаривать.
        Клеопатра поддерживала этот план.
        «Если Рим — Республика и если подавляющее большинство граждан Республики желает, чтобы ты стал царем, значит, ты должен исполнить общее желание»,  — сказала она.
        «Утверждение парадоксальное, но верное, дорогая»,  — заметил тогда Цезарь. Антоний согласился с ними и придумал, как и когда это следует провести. Когда Антоний изложил подробности своего плана, Цезарь сказал, что он — истинный наследник драматического таланта Еврипида, и Антоний заулыбался, радостно и широко, словно мальчишка.
        — Сын мой, убери ее,  — громко произнес Цезарь, и толпа взорвалась воплями.
        Некоторые поддерживали отказ, другие же требовали, чтобы Цезарь принял корону. Антоний сделал вид, будто оскорблен. Он вскинул голову и бросил сердитый взгляд на Цезаря, потом обвел глазами толпу, чтобы все могли видеть, насколько он недоволен. Антоний кликнул троих своих товарищей, и те подняли его на плечи и двинулись вперед, словно фантастическое громоздкое животное. Так Антоний снова приблизился к ростре и теперь уже насильно попытался возложить корону на голову Цезарю. Цезарь выждал мгновение, а затем вскинул руку, отводя корону.
        Толпа снова завопила и принялась выкрикивать его имя. Клеопатре подумалось, что оценить реакцию римлян весьма непросто. Она-то полагала, что это будет нетрудно — истолковать поведение толпы так, будто она желает, чтобы Цезарь принял корону. В конце концов, если это вызовет возмущение, не поздно будет и снять знак царской власти. «Если большинство будет против, ты можешь сорвать ее с головы, швырнуть на землю и растоптать»,  — так она сказала Цезарю.
        Но Цезарь предпочел действовать более сдержанно. Антоний снова протянул ему корону, и на этот раз Цезарь покачал головой, медленно и эффектно, так, чтобы это видели все. А затем, согласно плану, он громко велел Луцию Котте внести запись об этом событии в общественные хроники.
        — Запиши, что в этот день, четырнадцатого февраля, Цезарю на глазах у римского народа трижды предложили царскую корону и он трижды отверг ее.
        И как бы ни хотелось Клеопатре услышать обратное, она все же не могла не признать, что эти слова вызвали у римлян взрыв настоящего восторга.

        Весталки, римские жрицы-девственницы, хранительницы пламени Весты, богини домашнего очага — от этого пламени, неугасимо горящего днем и ночью, зажжен каждый очаг в Риме,  — не чуждались подкупа. Помимо ухода за священным огнем на них еще лежала обязанность хранить у себя в храме все официальные документы города Рима, в тайне и безопасности. Аммоний наладил отношения с одной из младших весталок, Белиндой. Белинда до сих пор не простила своим родичам, что они вынудили ее отказаться от мужской любви ради удовлетворения семейного тщеславия, и эта горечь сделала ее склонной к предательству.
        Она боялась за свою жизнь, так что Аммонию необходимо было вести себя особенно осторожно. Он поклялся в этом всеми богами и пообещал, что заставит поклясться и самое царицу, хотя на самом деле он был всего лишь ее слугой и не мог ни к чему ее принудить.
        — Пожалуйста, дай ей клятву памятью отца,  — попросил он Клеопатру.  — Если эту девушку разоблачат, ее утопят в Тибре.
        И Клеопатра дала обещание, понимая, что доставшиеся ей сведения все равно придется держать при себе.
        Цезарь написал завещание. Он удалился в загородное поместье, дабы документально засвидетельствовать свою последнюю волю, и отказался сообщать, какова она.
        — Я еще не настолько стар,  — сказал он Клеопатре,  — чтобы нам стоило бояться моей кончины. Но я запланировал двухлетнюю военную кампанию, и боги могут распорядиться так, что она окажется для меня последней. Я не хочу, чтобы кто-нибудь спорил из-за моих владений. С Рима довольно междоусобных схваток за деньги и собственность. А кроме того, я уже говорил тебе, что римские законы не позволяют оставлять свою собственность иностранцу. И пока нам не удалось изменить закон, наш сын считается, к сожалению, именно иностранцем.
        — Именно так?  — спросила Клеопатра.
        — Да, дорогая. Именно так.
        Цезарь пообещал, что сразу же после победы над Парфией его друг и сторонник Луций Котта с группой единомышленников выдвинет законопроект о том, чтобы Цезарю была дарована особая привилегия: брать себе столько жен, сколько потребуется, чтобы произвести на свет наследника. И никто — ни Цицерон, ни Брут, ни самые крикливые сторонники Республики — не смогут возразить. Ведь Цезарь присоединит к римскому государству огромные, но до сих пор остававшиеся непокоренными просторы Парфии.
        — Это самое целесообразное решение, Клеопатра. Мне не придется восстанавливать против себя своих соотечественников, отсылая Кальпурнию. Мы с тобой поженимся в Египте, и я буду там твоим царем. Я останусь диктатором Рима до тех пор, пока кто-нибудь не придумает варианта получше. Наш сын будет признан законным, ты станешь моей женой, и мы претворим наши планы в жизнь.
        Клеопатра знала, что большего добиться не сможет, но ей хотелось каких-то гарантий. А этого ни Цезарь, ни боги дать ей не могли. Ей предстояло рискнуть снова. Собственно, вся ее жизнь была дорогой от одного рискованного выбора к другому.
        — Дорогая, ты выглядишь такой несчастной, словно без моих денег наш сын умрет с голоду,  — сказал Цезарь.  — В отличие от тебя, я не имею никакого титула, который мог бы ему передать. Это всего лишь вопрос имущества — и его куда меньше, чем то, которым владеешь ты. Ну пожалуйста, будь благоразумна. Сейчас это лучшее, на что мы можем рассчитывать.
        И все-таки Клеопатре хотелось знать, не скрывает ли Цезарь чего-либо от нее. А потому она вручила Аммонию тяжелый кошелек с золотом, чтобы он втайне передал его Белинде. Весталка сообщила, что главным своим наследником Цезарь назвал римский народ. Он отписал значительную часть своего состояния отдельным гражданам. Вторым по значимости наследником, получавшим все остальное, был Октавиан, его худосочный племянник.
        — Это всего лишь деньги,  — сказал Аммоний, и Клеопатра с ним согласилась.  — А твой сын — царь и владеет царскими сокровищами. Деньги — это как раз та составляющая власти, которую ему совершенно не обязательно получать от отца.

        У Марка Лепида был лучший особняк в Риме — или, как шутил Антоний, лучший из тех, который был куплен на собственные деньги, а не присвоен в ходе гражданских войн. Клеопатра прогостила в этом доме неделю, так что у нее была возможность проводить с Цезарем больше времени, пока он не покинул Рим.
        Маленький же Цезарь оставался на вилле, под опекой Хармионы. Клеопатре хотелось бы использовать эти последние оставшиеся дни, чтобы укрепить привязанность отца к сыну, но Цезарь не желал, чтобы мальчик оставался в городе, где мог стать жертвой какой-нибудь чужеземной болезни или врагов диктатора.
        Они собрались за десятью большими круглыми столами; мужчины полулежали на ложах, а женщины уселись в кресла, как это было в обычае у римлян. Был четырнадцатый день марта, месяца, посвященного Марсу, римскому богу войны. Через четыре дня Цезарь собирался отбыть, дабы начать величайшую в семисотлетней истории Рима военную кампанию.
        Лепид устроил обед в честь Цезаря и пригласил самых верных его друзей и сторонников. Все были уверены в том, что этот великий человек вернется в родные пенаты не ранее чем через два года.
        — Марк Брут демонстративно отсутствует,  — шепотом сказала Клеопатра Цезарю и Лепиду.  — Никто из дома Сервилии не пришел.
        — Ну и пусть. Зато Брут не будет портить нам веселье своим унылым видом,  — отозвался Лепид.
        — Он просто серьезен по натуре,  — сказал Цезарь.  — Не так уж просто скрыть свой темперамент, чтобы лучше уживаться в обществе.
        На протяжении всей трапезы Антоний был в приподнятом настроении, то и дело пил за будущее и осыпал знаками внимания свою жену, Фульвию. Это была высокая светлокожая женщина с очень эффектной внешностью, почти черными глазами и темными волосами, которым хна придала темно-рыжий оттенок. Клеопатра отметила про себя, что среди окружения Антония Фульвия пользовалась большим уважением. Она весь вечер перешептывалась с сенаторами, беседуя с ними о политических и общественных делах. Ее мнением интересовались и даже, похоже, дорожили.
        Несмотря на все выказываемое ей уважение, улыбки и нежности, которые расточал ей красавец-муж, Фульвия то и дело хмурилась. Единственная морщина на ее лице врезалась между бровями, нарушая симметричную красоту лица. Она казалась настолько же серьезной, насколько Антоний был игрив. В конце концов он отказался от попыток развеселить супругу.
        Несколькими ночами раньше, в уединении спальни, Цезарь заметил Клеопатре, что плохо понимает Антония: как может мужчина командовать легионами и при этом так легко подпадать под женское влияние?
        — Когда Антоний крутил роман с той актрисой, он сделался кутилой и развратником. Теперь, когда он женат на Фульвии — вот уж истинный надсмотрщик!  — он стал образцовым государственным деятелем.
        — Быть может, женщины вообще обладают большим влиянием, чем в это готовы поверить римляне,  — ответила Клеопатра.
        Интересно, а что думает сам Цезарь по поводу того влияния, которое она оказала на его жизнь?
        — Это наводит меня на мысль о тех древних ритуалах, когда мужчины переодевались в женские платья, чтобы похитить часть их загадочной силы,  — сказал Цезарь.  — Наверняка именно этим и занимался Клодий, когда его застали вместе с моей женой, Помпеей, на празднестве Благой богини. Он напялил на себя женский наряд, тайком пробрался на празднество и улегся на одно ложе с моей женой. Я уверен, что он пытался похитить ее силу, а через нее — и мою.
        — Богиня дает жизнь всем,  — сказала Клеопатра.  — Нет ничего плохого в том, чтобы пытаться обрести ее мудрость через смертных женщин.
        — Дорогая, тебе совершенно незачем убеждать в этом меня.
        Сегодня вечером, по завершении трапезы, Антоний пробрался к столу, за которым сидела Клеопатра, и шепотом сообщил ей, что ему необходимо поговорить с ней.
        — Не хочешь ли ты прогуляться по саду, подышать свежим воздухом?  — произнес он громко.
        Клеопатра заметила, как взгляд Фульвии скользнул по комнате — она явно разыскивала Антония,  — и остановился на ней самой. Царица подала Антонию руку и позволила проводить себя наружу; и все это время, пока они не вышли из пиршественного зала, Клеопатра чувствовала спиной взгляд черных глаз Фульвии — два черных копья.
        Антоний провел царицу в небольшой садик. В Риме ни один из городских особняков не имел тех просторных, ухоженных садов, к которым Клеопатра привыкла в Александрии. Но и здесь стояли в кадках лимонные и апельсиновые деревья, усыпанные плодами, а изысканные вьющиеся розы оплетали стены, наполняя воздух ароматом.
        Антоний отвел Клеопатру в уединенный уголок.
        — В чем дело, Антоний? Отчего ты так мрачен? Что такого стряслось, чтобы заставить тебя прервать веселье и рискнуть вызывать подозрения у жены?
        На губах Антония снова заиграла улыбка, но ясно было, что он привел ее сюда не просто ради возможности поухаживать.
        — Ты заметила, что Цезарь за трапезой ни к чему даже не прикоснулся?
        — Он вообще в последнее время очень мало ест. Я думаю, он настолько погрузился в планирование кампании и размышления о том, как уладить дела в Риме на время своего отсутствия, что у него пропал всякий аппетит.
        — Все не так просто. Я боюсь, он слишком болен для путешествия, но меня он не слушает. Быть может, он хоть к тебе прислушается.
        Клеопатра скривилась. Она надеялась, что ее подозрения касательно здоровья Цезаря беспочвенны, что они проистекают, как часто говорил сам Цезарь, из обычной женской склонности к беспокойству.
        — Я привезла с собой лучшего врача Александрии, настоящего гения медицины. Я много раз просила Цезаря, чтобы он позволил врачу осмотреть себя, но он постоянно отказывается, невзирая на все мои уговоры. Он заявляет, что причина всех болезней кроется в сознании и если сознание Цезаря отказывается принимать мысль о болезни, то тело и не вздумает болеть.
        — И тем не менее он болен. Несколько дней назад я созвал заседание Сената, чтобы обсудить в присутствии Цезаря некоторые неотложные дела. Когда мы собрались, Цезарь сидел, откинувшись на спинку трона и запрокинув голову. Он едва осознавал наше присутствие, словно находился на грани одного из своих припадков. Большинство сенаторов были оскорблены тем, что он даже не потрудился подняться, дабы поприветствовать их. Прочие же поняли, что он болен. И это еще хуже. Ибо они наверняка изыщут способ использовать всякую слабость Цезаря против него. Некоторые из сенаторов, уходя с совещания, говорили, что, дескать, Цезарь сделался теперь настолько царственным, что считает ниже своего достоинства подняться и поприветствовать людей своего круга. Другие принялись распускать слухи о том, что Цезарь болен и не в состоянии возглавить ни кампанию в Парфии, ни государство. В любом случае это происшествие сослужило ему дурную службу.
        Клеопатра не посмела рассказать Антонию о последних, слишком красноречивых признаках, свидетельствующих о том, что здоровье Цезаря подорвано. В последние дни он впервые оказался неспособен заняться любовью. Цезарь приписал это усталости, а Клеопатра — излишним заботам, но втайне она заподозрила худшее. Желтый цвет лица, тусклая улыбка, а теперь еще и импотенция — все это признаки длительного физического истощения.
        — Но что же нам делать? Он никого не слушает.
        Клеопатра видела, что Антоний всерьез расстроен — возможно, потому, что он был вполне с нею согласен. Все их замыслы зависели от Цезаря. Что с ними будет, если он погибнет, неважно как, от болезни или на войне? Невысказанный вопрос повис в воздухе.
        Антоний заговорил негромко, но настойчиво, склонившись так, что их лица оказались совсем рядом. Клеопатра почувствовала исходящий от него запах вина, хотя Антоний совершенно не выглядел пьяным.
        — Я уверен, госпожа, что тебя он послушает. Подумай, что произойдет, если я буду находиться в Македонии, ты — в Александрии, а Цезарь — да не допустят этого боги и да простят они мне эти слова!  — заболеет во время похода? Что будет, если он умрет? Ты представляешь, сколько клик тут же сцепится между собою, деля его власть? Мир окажется ввергнутым в хаос.
        — И с кем в тот час будешь ты?  — язвительно поинтересовалась Клеопатра.  — Со мной и моим сыном? С Брутом и ему подобными? С Лепидом и его деньгами?
        Антоний придвинулся еще ближе, и Клеопатра ощутила его дыхание.
        — Похоже, что женщины всегда соображают быстрее мужчин. Ты отважна, царица, и пользуешься куда большей благосклонностью богов, чем моя жена, которой следовало бы заседать в Сенате, не родись она, на свою беду, женщиной.
        — Я буду тебе очень признательна, если ты не станешь забывать о том, что царица не просто удачлива — она избрана богами. Про Фульвию же никак нельзя сказать, что она неудачлива. Она просто не входит в число избранников Фортуны.
        — Неужели я, желая сказать изысканный комплимент, невольно нанес оскорбление?
        Улыбка Антония лучилась обаянием.
        — Нет. Но ты так и не ответил на мой вопрос.
        — Что бы ни случилось с Цезарем, я должен понять, как быть Цезарем — хотя, разумеется, полностью заменить его не сможет никто. И, поняв это, я приму на себя все самые важные его обязанности.
        Когда Клеопатра осознала, что имеет в виду Антоний, у нее перехватило дыхание. Антоний взял ее за руку, и ладонь царицы утонула в огромных лапищах римлянина. Ее кожа была нежной и прохладной, а его — горячей и грубой.
        — Что бы ни ждало Цезаря впереди — будь то даже поражение или смерть,  — я всегда буду защищать и тебя, и царевича. Независимо от того, кого я возьму в союзники.
        — Твои слова — большое утешение для меня, Антоний.
        Клеопатра отняла руку, поскольку не поняла еще, какую именно сделку скрепило это проявление нежности.
        — А ты — ты будешь верна нашему союзу? Или выбросишь из головы своего друга, когда он окажется в Македонии, и обратишься к сенаторам, которым не терпится присвоить богатства твоей страны?
        Интересный вопрос. Насколько далеко союз Антония и Клеопатры сможет продвинуть их мечты и честолюбивые стремления, если с ними не будет гения Цезаря, дабы направлять их? Одним лишь богам это ведомо. Хотя Клеопатра в душе молила их, она так и не получила от них в тот момент прямого отклика и совета. И ей оставалось руководствоваться лишь пронизывающим взором Антония, его славой великого воителя, умеющего руководить многотысячным войском, его вычурным красноречием, способным навязать мысли самому упрямому сопернику, и еще тайным ощущением, говорящим, что Антонию — как бы ни обернулись события — суждено стать частью ее будущего.
        Когда Клеопатра думала о тех, кто может попытаться взять власть после Цезаря,  — о Бруте, Кассии, Лепиде, Цицероне,  — ей казалось, что ни с кем из них она не сумеет установить сколько-нибудь прочный союз. Хотя многие из них были вежливы, они ненавидели и ее саму, и ее сына. Ненавидели и страшились.
        Но имелся еще и Антоний, предлагающий ей верность и просящий в ответ лишь верности с ее стороны. Сдержит ли он свое обещание, Клеопатра не знала и предсказать этого не могла. Люди часто клянутся, а затем нарушают клятвы, когда Фортуна отворачивается от них. Быть может, Антоний попытается занять место Цезаря в ее постели лишь затем, чтобы продать ее своим римским союзникам. Его предложение — шанс, который следует принять. Во всяком случае, до тех пор, пока не предоставится лучшая возможность.
        Однако Клеопатра полагала, что мнение Цезаря об Антонии сыграло роль в сделанном ею выборе. Если Антоний так легко поддается влиянию женщин, встречающихся ему на жизненном пути, то почему бы ей самой в какой-то момент не стать такой женщиной?
        — Марк Антоний, во всем Риме ты — мой единственный друг и союзник. И я хочу, чтобы так оно и оставалось. И неважно, что принесет нам будущее.
        Антоний снова взял ее за руку. В глазах его вновь заплясали лукавые огоньки, как будто он пробудился от тяжелого сна. Он поцеловал руку Клеопатры, открыл ее ладонь и провел по ней пальцем.
        — Клеопатра, мне хотелось бы смешать нашу кровь, как мы делали с моими друзьями детства, когда заключали наши мальчишеские договоры. Но не могу же я допустить, чтобы ты отправилась обратно к Цезарю, истекая кровью,  — ведь верно?
        Когда они вернулись в пиршественный зал, их встретили десятки внимательных взглядов, но никто не позволил себе высказаться по поводу их отсутствия. Цезарь ел грушу и потягивал вино из кубка. Он уже давно не выглядел так хорошо, как сейчас.
        — Цезарь, неужели это мое отсутствие вернуло тебе аппетит?  — со смехом полюбопытствовал Антоний, и прочие гости тоже рассмеялись.
        — Сын мой, твой аппетит способен пристыдить любого,  — отозвался Цезарь, и смех вспыхнул с новой силой.
        Особенно заливисто хохотала Фульвия; она так запрокинула голову, что Клеопатра увидела ее безупречной формы зубы.
        — Мы только что играли в игру,  — сказала Фульвия.  — Каждый по порядку должен был сказать, какой смертью мечтал бы умереть.
        — Что за мрачная игра!  — заметила Клеопатра.  — В моей стране беседы за обедом, хотя и принимают иногда философский характер, все же остаются более жизнерадостными.
        — Сперва выслушай — и поймешь, что в ней забавного. Вот Марк Лепид, например, пожелал, чтобы у него остановилось сердце в тот момент, когда он будет заниматься любовью с красивой юной девственницей. Луций Котта хотел бы упасть с любимого коня, после того как проедется на нем верхом на рассвете.
        — Понятно. Ну что ж, я бы хотела дожить до глубокой старости, а потом улететь на небо на спине Пегаса.
        — Это — смерть для божества,  — сказала Фульвия.
        — Совершенно верно,  — парировала Клеопатра.  — Если не считать той малой подробности, что боги бессмертны.
        Антоний поспешил вмешаться в назревающую женскую перепалку.
        — А я хотел бы умереть, занимаясь любовью с моей женой, ибо по сравнению с этими бесподобными ощущениями вся прочая жизнь кажется скучной и пресной. Вот каково мое желание.
        Он поцеловал Фульвию в нос; та тут же расслабилась, и на губах ее вновь появилась улыбка. А Клеопатре стало любопытно: неужто он сказал правду? Внезапно она ощутила укол ревности и усомнилась в глубине чувств, которые, как ей казалось, испытывал Антоний несколько минут назад, когда объектом его внимания была она, Клеопатра.
        — А ты, Цезарь?  — спросила Фульвия.
        Цезарь не колебался ни мгновения. Он поднял руки и изобразил ладонями подобие крыльев.
        — Способ особого значения не имеет. Лучшая смерть, моя дорогая,  — это смерть внезапная и уместная.

        Он пришел на заседание Сената один. Кальпурния, которая тем утром чувствовала себя нехорошо — ее измучили скверные сны,  — упрашивала его остаться и побыть с ней. Она схватила его за край тоги, когда он уже выходил из дома, твердя, что небеса сегодня выглядят зловеще и предвещают дурное, что ему не следует сегодня выходить под открытое небо, пока не появится солнце. Но Цезарь не хотел давать своим противникам еще один повод порицать его. Они не преминут истолковать его отсутствие как свидетельство того, что он считает себя настолько могущественным и великим, что ему уже не обязательно бывать на заседаниях Сената.
        Ему нельзя колебаться. Он слишком близок к цели. Он вот-вот покинет Рим во славе, возглавив величайшую армию, равной которой еще не бывало. Это будет долгий поход, но когда он завершится, никто уже не сможет ни в чем упрекнуть Цезаря.
        Его сторонники откопали в древних Сивиллиных книгах строку, гласящую, что парфян может победить лишь царь. И потому Сенат постановил, что Цезарь может именоваться царем до тех пор, пока находится за пределами Рима.
        Это был первый из цепочки шагов, ведущих его к высотам, которых намеревался достичь Цезарь.
        Однако тем утром он чувствовал себя уставшим, как будто ночной сон не омыл его своей освежающей росой. Прогнать усталость не удавалось, и это ощущение было для него странным. Он уже давно плохо спал по ночам. Всякий раз, когда он закрывал глаза и погружался в сон, он оказывался где-то в неведомом месте, и она уже была там, и расспрашивала о его планах, и интересовалась, уверен ли он, что готовился достаточно долго и хорошо. «Конечно, я уверен»,  — всегда отвечал он, глядя в ее глубокие синие глаза, пока от ее силы у него не начинала кружиться голова.
        Она была той самой женщиной, которую все они искали, женщиной, воплощающей в себе саму красоту, саму силу, саму жизнь. Все исходило от нее, и она навещала его каждую ночь. Любовь всей его жизни.
        Цезарь подумал о дурацкой тревоге Кальпурнии. Что значит хмурое небо, когда с ним — вечное солнечное сияние самой Венеры?
        По дороге к залу совещаний он прошел мимо Антония; тот с головой ушел в бурный спор с Брутом Альбином, чрезвычайно велеречивым типом. Цезарь не знал, как лучше поступить: то ли оставить Антония и дальше разглагольствовать с этим занудой Альбином (ведь иначе Альбин притащится в Сенат, заведет очередную обличительную речь и опять испортит весь день), то ли перебить Альбина и избавить Антония от утомительной обязанности выслушивать его. Цезарь избрал путь наименьшего сопротивления: он просто помахал Антонию рукой и пошел дальше.
        Он вошел в курию Помпея, расположенную по соседству с театром. Сенат потребовал, чтобы сегодня заседание проходило здесь. Интересно, они усмотрели в этом нечто символичное? Неужто ему опять придется сидеть и выслушивать длительные проповеди о необходимости возродить Республику, пересыпанные бесконечными обращениями к памяти Помпея и тем древним ценностям, которые тот защищал?
        Республика мертва, в точности как и бедолага Помпей, и никакое словоблудие стариков, погрязших в самообмане, не вернет ее обратно. Ни при их жизни, ни при жизни Цезаря.
        Статуя Помпея — высокая и исполненная достоинства, каким был он сам,  — возвышалась на своем пьедестале, как будто желая поприветствовать Цезаря. Цезарь вскинул правую руку, здороваясь со старым другом; ему вспомнились счастливые времена, когда Юлия была рядом с ними и они с Помпеем верили, что их счастье и их союз вечны.
        Когда Цезарь вошел, сенаторы встали, тут же окружив его, и, не теряя времени, принялись излагать свои ходатайства. Тиллий Цимбер, чей брат находился в ссылке, всучил Цезарю письменную просьбу о его возвращении, сопровождая все это устными доводами и пытаясь воззвать к прославленному милосердию Цезаря. Прочие тоже толпились вокруг, выкрикивая свои требования, так что голос Цимбера потонул в общем гуле.
        — Потише!  — раздраженно воскликнул Цезарь. У него звенело в ушах, и это было нестерпимо. Он обхватил голову руками.  — Не сегодня!
        Он хотел сейчас лишь одного — чтобы они ушли. У него закружилась голова, и Цезарь не знал, то ли это свидетельство приближения приступа, то ли просто из-за того, что он, стремясь поскорее убраться прочь от зловещего паясничанья Кальпурнии, забыл позавтракать.
        Цимбер отдернул руку и спрятал свиток с прошением в складки тоги. Он уставился на Цезаря, а затем с чрезвычайно решительным видом рванул тогу на груди. Цезарь не понял значения этого жеста. Неужели Цимбер собирается отказаться от сенаторского поста в знак протеста против ссылки брата? Впрочем, сейчас диктатор был не в том состоянии, чтобы терпеть подобные представления, и от души надеялся, что Цимбер не попытается устроить ничего подобного.
        В Сенате воцарилась тишина — милосердная тишина, которой Цезарю так не хватало. Один из братьев Каска, Публий Лонгин, двинулся к нему. Хоть бы это не было очередное прошение! Лонгин занервничал, покрылся потом и запустил пальцы в складки тоги — должно быть, пытался нашарить свиток со своим ходатайством. Цезарь сделал жест, желая остановить его прежде, чем тот заговорит. Но в дрожащей, веснушчатой руке Каски появилось нечто блестящее — Цезарь не мог толком разглядеть, что именно,  — и Каска вонзил эту вещь Цезарю в шею. Цезарь ощутил боль — мучительно острую, как от самых серьезных ран, какие он только получал в боях,  — и увидел хлынувшую из шеи кровь. Он вскинул правую руку, пытаясь защититься, а левой схватился за кинжал Каски, мокрый от его крови, и заглянул в безумные глаза нападающего.
        Собрав все силы, Цезарь выкрутил ему кисть и грозно вопросил:
        — Что все это значит?
        Невзирая на боль и текущую кровь, диктатор осознал, что рана не смертельна. Оторвав взгляд от Каски, диктатор оглядел комнату — посмотреть, кто первый схватит этого безумца. На всех лицах был написан ужас, но никто даже не шелохнулся, чтобы помочь Цезарю.
        — Братья, на помощь!  — выкрикнул Каска, и внезапно Цезарь увидел множество устремленных в его сторону кинжалов.
        Он получил удар в ногу, еще один — в живот, а несколько тычков в спину швырнули его вперед, навстречу очередному клинку. Цезарь увернулся, но лишь для того, чтобы встретиться с еще одним кинжалом.
        Он превратился в загнанного зверя, окруженного со всех сторон врагами. Еще один удар диктатор принял от Кассия; тот бил спокойно, решительно, чуть прищурив глаза. Цезарь схватил Кассия за волосы и вцепился зубами ему в ухо, да так, что отгрыз кусок. Он выплюнул комок плоти и ударил локтем кого-то, кто как раз всадил кинжал ему в спину.
        Цезарь сражался, словно дикое животное, пытаясь отыскать взглядом Антония — и не находя его. Вместо Антония он увидел совсем рядом с собой Брута; тот схватил Цезаря за тогу и рванул к себе. Неужто Брут пришел, чтобы спасти его? Цезарь поймал напряженный взгляд Брута и увидел в его глазах свою смерть.
        — И ты тоже, дитя мое?  — спросил Цезарь по-гречески, на том языке, на котором они с Брутом так часто беседовали.
        Лицо Брута было исполнено ужаса, кустистые брови встопорщились, а искривленный рот превратился в зияющую дыру. Цезарь увидел замешательство Брута и улыбнулся ему. Это словно подтолкнуло Брута, как если бы отец посмеялся над угрозой, исходящей от сына. Брут вскрикнул, и Цезарь почувствовал сильный удар в живот, проникший глубже всех предыдущих.
        Цезарь задохнулся от боли; у него вырвался хриплый возглас, но никто не обратил на это внимания. Его окружали люди, которых он знал всю жизнь,  — и сейчас он был среди них совершенно одинок.
        Цезарь увидел сноп солнечных лучей, прорвавшихся сквозь тучи и образовавших пылающий крест. Свет ширился, заливая все вокруг, и вскоре Цезарь уже не видел ничего, кроме этого света. Он больше не слышал даже собственных криков, хотя и сознавал, что тело его терзает мучительная боль и что голос, все еще зовущий на помощь,  — его собственный. Он не мог отвести взгляда от этого света, от белизны, равной которой он не видел никогда. Она была ярче даже белоснежных шапок, покрывающих вершины Италийских гор, а по краям отливала золотом.
        И из этого сияния вдруг появилась она. В блистающем ореоле она казалась прекрасной, как никогда прежде. Теперь она была огромной, выше Цезаря, выше любого смертного, и свечение окружало ее, как будто было частью ее существа. Она приблизилась к Цезарю, неся этот свет с собой, словно бы купаясь в нем.
        «Тебе нравится мой небесный свет?» — спросила она его, улыбаясь. В ней были и переменчивая красота, дарованная ему великой Фортуной, и безопасная гавань всей его жизни.
        Он знал, что сейчас она не играет с ним, как это случалось в прошлом. Она наконец-то готова навеки воссоединиться с ним в безупречном, божественном союзе. «Пойдем со мной,  — казалось, говорила ее улыбка.  — Займи же, наконец, свое место среди нас».
        Цезарь оглянулся на свое тело, все еще корчащееся под ударами сенаторов, и сделал свой последний сознательный выбор, касающийся того «я», которое он оставлял на земле. Последнее, что совершил Гай Юлий Цезарь, диктатор Рима,  — он прикрыл свое тело плащом и позволил врагам прикончить себя, поскольку это был единственный способ избавиться от боли и вступить в ту радость, которую она предлагала.
        «Готов ли ты навеки присоединиться к своим собратьям, богам?» — спросила она.
        Вот оно, окончательное доказательство. Цезарь был счастлив: наконец-то он убедился, что прав, что он и вправду бог, происходящий от богини. Они сомневались в нем, но, как обычно, он посмеялся над ними.
        — Так значит, я был прав?  — спросил он.
        — О да!  — объяснила она.  — Не только ты — бог, но и все смертные — боги, скрытые под личиной бренности, отлученные от своего божественного наследия, от своей истинной сущности.
        Вот что она открыла ему ныне: Цезарь был одним из тех редких людей, которые не позабыли о связи со своей божественной сущностью и на земле жили как боги.
        Цезарь стоял вместе с богиней у входа в зал; отсюда ему было видно, как Антоний все еще пытается отделаться от Альбина. По крайней мере, этот сын остался ему верен. Октавиан получит деньги Цезаря, а Антоний — его власть, и все будет так, как должно. Богиня тут же прочла мысли Цезаря. «Это всего лишь одна из возможностей в мире бесконечного количества возможностей»,  — сказала она и расколола небо, обнажив перед ним множество слоев возможностей, относящихся к будущему, в котором ему уже не оставалось места. С благоговейным трепетом смотрел он на все возможные варианты той драмы, которую покидал, и у него появилось новое зрение, какого никогда не было в земной его жизни. Он видел, как изменялась история, когда ее персонажи принимали те или иные решения, как их жизни сворачивали в то или иное русло, как каждый их поступок воздействовал на них самих и все вокруг них.
        — Вот видишь, великий Цезарь,  — сказала она,  — таков способ, которым смертные сохраняют божественную силу в каждом совершаемом ими земном выборе.
        — Но это парадокс,  — отозвался он.  — Человеческие существа властвуют над всем и в то же время ни над чем.
        — Да,  — согласилась она, и на ее прекрасном лице появилась улыбка, радостная и застенчивая.  — Это так просто.
        Внимание Цезаря вновь переключилось на текущий момент, что казался теперь нескладным наростом на прямой стреле земного времени — времени, которое ему вскорости предстояло навеки оставить. Он понял, что присоединяется к вечности, становится частью самой ее идеи, что теперь он по-настоящему достигнет бессмертия, которое тщетно искал на земле.
        Статуя Помпея, наблюдавшая за убийством с постамента, без малейшей жалости взирала сверху вниз на окровавленное тело Цезаря. Окружающие диктатора люди продолжали, словно обезумев, наносить удары по лежащему, и их белые тоги были забрызганы кровью. Они боялись остановиться, поскольку тогда им пришлось бы взглянуть в лицо последствиям своего деяния. Словно марионетки в руках у хозяина, позабывшего, зачем ему все это нужно, убийцы продолжали кромсать безжизненное тело.
        — Это все неважно — ведь верно?  — сказал он, поворачиваясь к ней и чувствуя, как последние отголоски печали тают в ее сиянии.
        И она согласилась:
        — Да, Цезарь, все это растворяется в эфире. Пойдем! На другой стороне нас дожидаются те, кому давно уже не терпится увидеть тебя.
        — Юлия?  — с надеждой спросил он.
        — О да, Юлия. И многие другие. Тебя ждет триумфальное шествие, равного которому ты еще не знал. Но на этот раз победа сладка и неоспорима, а никаких врагов нет. Один лишь почет.
        Он почувствовал легкость и головокружение, и его безвозвратно повлекло прочь от всего того, что он знал.
        А затем что-то снова рвануло его обратно, к миру телесному. И внезапно он увидел в доме Марка Лепида, где Цезарь обедал лишь накануне, Клеопатру, стоящую на балконе и смотрящую на тот же самый странный крест, сотканный из света. На лице ее застыл страх. Он слышал, как его убийцы выскочили на улицу, выкрикивая: «Свобода! Свобода!»
        Клеопатра услыхала их крики, и он знал: в этот самый миг она поняла, что произошло в Сенате. Как ему хотелось поддержать ее, сказать, что он безмерно любит ее и что все земное меркнет в сиянии небес!
        — Но ведь мы — она и я — еще не все закончили,  — попытался возразить он, надеясь, что богиня позволит ему попрощаться с женщиной, которую он покидал на произвол ее собственной судьбы.
        — О нет, дорогой, уже все. Впереди теперь другие дела.
        Цезарь вздохнул и позволил образу Клеопатры ускользнуть, а богиня тем временем мягко взяла его за руку и повела домой.

        Клеопатра почувствовала, как холод вполз в ее тело, замораживая кровь. Она глубоко вздохнула и попыталась успокоиться, но поневоле содрогнулась, а выражение беспокойства на лице сменилось паническим страхом. Ее окутал запах Цезаря — легкий аромат эвкалиптового масла, которым слуга по утрам натирал ему плечи и руки, и более глубинный, его собственный запах, проступающий из-под аромата масла. Клеопатра раскрыла объятия, надеясь, что какая-то его часть придет к ней, поддержит ее, заберет с ним. Но объятия ее остались пусты. На какой-то краткий миг она ощутила присутствие Цезаря, столь же явственное, как то, которое она множество ночей ощущала в своей постели. Это был он — в том не могло быть никаких сомнений,  — но мгновение спустя он исчез, оставив ее в одиночку противостоять будущему, будущему, в котором уже не было его.
        Теперь Клеопатра даже собственного тела почти не ощущала. Она застыла, обхватив себя руками, а потом у нее подогнулись колени, и она упала. Руки ее лежали на холодных плитах пола и были холоднее мрамора. Клеопатра попыталась взять себя в руки, но не сумела и лишь перевернулась набок; теперь она лежала на жестком полу, словно младенец, свернувшись, кусая себе руку и ничего не ощущая.
        Она слышала нарастающие крики на улицах. «Свобода! Свобода! Тиран мертв! Да здравствует Республика!» В ответ раздавались вопли ужаса и полные боли стоны.
        Клеопатре захотелось знать: кто же именно освободил землю от Юлия Цезаря? Кто из сыновей убил отца, чтобы завладеть отцовским наследством? Ей не пришлось задавать этот вопрос дважды, ибо она уже знала, кто готовил убийство по идеологическим причинам. А раз он смог совершить столь хладнокровный шаг, убив человека, которого называл отцом, человека, который всю жизнь был ему наставником, который с такой любовью разговаривал с ним по-гречески о философии и поэзии, который простил ему участие в гражданской войне на стороне Помпея,  — раз уж Брут оказался способен на это, не стирает ли он в этот самый момент кровь Цезаря с клинка, чтобы обратить кинжал против любовницы диктатора и ее ребенка? Они подняли руку на отца — не станет ли следующей мишенью его родной сын? А если сын умрет, то такая же участь постигнет и его мать, чтобы некому потом было мстить. Сына и мать уничтожат, не оставив никого, кто мог бы помешать целям убийц.
        А что с Антонием? Клеопатра просто представить себе не могла, чтобы кто-нибудь сумел причинить вред Цезарю, когда Антоний находится рядом,  — если только он сам не участвует в заговоре. На миг она позволила себе эту мысль, и ее затошнило. Но болезнь была сейчас для Клеопатры непозволительной роскошью, и она, медленно и глубоко дыша, в конце концов избавилась от спазмов в горле.
        Она долго лежала на полу, не в силах пошевелиться и дрожа от холодного утреннего воздуха и холода плит, все еще влажных от утренней росы. Клеопатра знала, что нужно действовать. Следует немедленно принимать меры и заботиться о безопасности — своей и сына. Но она не могла сообразить, что же именно ей делать.
        Клеопатра помнила, что уже испытывала эти ощущения прежде, находясь в таком же затруднительном положении. И все-таки она выжила. Когда умер ее отец, она осталась одна, без защиты, которую ныне давала ее власть,  — девочка-царица, окруженная враждебными придворными группировками. Неужели теперь в мире не осталось ни единого безопасного места? Неужели никто не выступит на ее защиту?
        Клеопатра стиснула кулак и еще сильнее впилась в руку зубами — она терзала свою плоть до тех пор, пока наконец-то не ощутила боль. Она чувствовала, как ее зубы погружаются в мягкую кожу, прорывают ее, и в конце концов страдание стало невыносимым.
        Нет, на всей земле нет ни одного человека, который был бы достаточно могуществен для того, чтобы обернуть ход событий в ее пользу. «Мы приходим в этот мир в одиночку и в одиночку должны его покидать». А в промежутке лишь изредка выпадает случай отдохнуть от одиночества. С этого времени, поняла Клеопатра, с нею остаются лишь боги. Ни отца, ни Цезаря — ни одного смертного, под чьей защитой она могла бы отдохнуть.
        И она воззвала к богам, что были ее прибежищем во всех горестях.
        «Матерь Исида, Сострадательная Владычица, ты снова отняла у меня источник силы, оставив меня одну на земле, без матери, без отца, без мужа. И теперь лишь я могу защитить царство моих предков и моего маленького сына, законного царевича Египта и единственного истинного сына Цезаря. И снова я прошу тебя восстановить мои силы, чтобы я могла выполнять твои замыслы на земле, не в другом теле, а самолично, где лишь мы с тобой можем руководить моими действиями и воплощать Судьбу. Я, твоя смиренная дочь, молю тебя об этом. Помоги мне остаться в живых».
        Горячие слезы текли по лицу Клеопатры — жгучие ручейки, особенно теплые по сравнению с холодом щек. Ей не следовало сейчас рыдать. Только не сейчас, когда так много предстоит сделать. Она поплачет потом, позднее, когда они с сыном вновь вернутся в Египет и окажутся в безопасности.
        Клеопатра заставила себя сесть и вытерла глаза. Всхлипывая, она уцепилась за деревянные перила балкона и встала.
        Сквозь уличный гам она расслышала размеренный стук, который ни с чем невозможно было спутать. Клеопатра слыхала его столько раз, что сразу же поняла, что это такое: грохот подбитых гвоздями сапог римских солдат, маршем двигающихся к центру города. Сейчас здесь вспыхнет война — а ее с сыном разделяет много миль! «Матерь Исида, он ведь еще совсем ребенок! Умоляю, помоги ему!»
        Тут на балкон влетел высокий мужчина в потрепанном крестьянском плаще. Клеопатра отшатнулась, но мужчина скинул капюшон, и она увидела, что это Антоний. Он обхватил ее за плечи.
        — Скорее!  — велел он.  — Нам нужно уйти в дом.
        У Клеопатры не было сил ни о чем его расспрашивать. Впрочем, в вопросах не было необходимости, поскольку она и так отлично знала ту цепочку событий, что привела его сюда. Когда царица увидала Антония, у нее камень с души свалился — не только потому, что он был ей с Цезарем другом и союзником, но и потому, что само его присутствие свидетельствовало о том, что он неповинен в ужасном преступлении.
        — Ты понимаешь, что случилось?  — спросил Антоний.
        — Об этом кричали на улицах,  — отозвалась Клеопатра.
        — Тебе ясно, что это означает? Нам необходимо вывезти тебя из Рима.
        — Расскажи мне, что произошло,  — сказала Клеопатра, с трудом выдавив из себя эти слова.  — Это Брут?
        — Потом, Клеопатра. Некогда разговаривать. Лепид вызвал свои отряды, расквартированные на Тибрском острове. Они сейчас входят в город.
        — Ты собираешься воевать с убийцами Цезаря?
        — Нет. Я собираюсь с ними торговаться.
        Это известие потрясло Клеопатру.
        — Но как ты можешь?!
        Лицо Антония буквально светилось энергией; Клеопатра никогда еще не видела его таким. Он был совершенно спокоен, хотя и напряжен до последней жилки.
        — Сейчас не время для эмоций. Сейчас необходимо предотвратить войну и захватить власть. Ибо величие, которое воплощал Цезарь, с его смертью рассеялось.
        — Скажи мне только одно: это Брут?
        Она хотела знать. Она предостерегала Цезаря, а он не прислушался к ее предупреждению. Должно быть, он желал этой смерти и даже как-то ее подстроил, позволив другим понять свою волю. Почему он ее покинул?
        — Да, Брут. И многие другие. Но когда они помчались по улицам с этой вестью, их вместо хвалы встретили презрением. Люди швыряли в них камнями и гнали их прочь. Очевидно, у них не было никакого плана дальнейших действий. Полагаю, они думали, что их поблагодарят за убийство,  — горько усмехнулся Антоний.
        Он взял лицо Клеопатры в ладони; по сравнению с ее холодными щеками его руки казались очень теплыми.
        — Не плачь. Время для слез наступит позднее. А сейчас я должен идти. Сперва к Кальпурнии, а потом к убийцам.
        — Чтобы утешить ее?  — спросила Клеопатра и сама не узнала собственный голос — настолько странно он прозвучал.
        Антоний снова улыбнулся.
        — У нее в руках личные документы Цезаря и казна, которую он использовал для выплат своим солдатам. Тот, кто заполучит эти инструменты, заполучит и власть Цезаря. Мы с Лепидом уже располагаем поддержкой его войск.
        — А что делать мне? Мой сын сейчас на вилле на Яникульском холме, вместе с няньками.
        — Тебе следует возвращаться в Египет и ждать известий от нас. Насчет твоего пути домой уже все договорено — во всяком случае, так мне сказал тот грек у дверей. Стражники задержали его — до установления личности.
        — Аммоний?  — уточнила Клеопатра.  — Такой толстый, пожилой?
        Ее родич и старый друг снова пришел к ней на помощь! Существуют ли пределы его верности и доброте?
        — Нет. Молодой, поджарый и довольно красивый для грека.
        Архимед! Клеопатра увидела в нем не поклонника ее женственности, а защитника и друга юности. Все, что разделяло их: ее предательство, совершенное из соображений политической выгоды, и горечь его утраты — все это развеялось при виде знакомого лица.
        — Кузен! Хвала богам, ты пришел!
        Первым порывом Клеопатры было кинуться к Архимеду и обнять его, но что-то в его лице заставило ее остановиться. Он не улыбался. Клеопатра взяла себя в руки и осталась стоять рядом с Антонием.
        — Кузина.  — Архимед поклонился, сдержанно и чопорно.
        Двое солдат, стоявших по сторонам от него, отступили.
        — Так он твой родич?  — спросил Антоний.
        — Да, он мой родич,  — ответила Клеопатра, улыбнувшись.
        «После всего, что я сделала, чтобы разбить его сердце и уязвить его гордость, он все еще мой верный родич». Она почувствовала, как на глаза ее снова наворачиваются слезы, и, как она ни пыталась удержаться, они заструились по лицу.
        — Приношу свои извинения,  — сказал Антоний Архимеду.  — Кажется, когда-то я видал тебя — на службе у царя. Но я много лет не бывал в Александрии.
        — Я признателен тебе за эти меры предосторожности,  — отозвался Архимед.
        — Клеопатра, я должен идти,  — сказал Антоний. Он обнял ее — не как мужчина обнимает женщину, а так, как он часто при ней обнимался с Цезарем,  — по-братски.  — Эта трагедия не разрушила наш союз. Скоро ты услышишь обо мне.
        Он взял Клеопатру за локоть и в последний раз взглянул ей в лицо. А потом привлек к себе и прошептал на ухо:
        — Сыновья Цезаря отомстят за его смерть.
        Антоний выпустил руку Клеопатры, подал знак своим людям и стремительно вышел.

        На Форум спустились сумерки. Дневное сумрачное небо приобрело цвет моря в ночи; розовые облака нависли над площадью, словно рдеющие наковальни.
        Клеопатра стояла рядом с Архимедом, одетая как один из его стражников, в короткий хитон, сандалии из толстой кожи и белый плащ, вышитый по краю греческим узором. Она заставила служанку Лепида обрезать ей волосы, и теперь завитки падали ей на уши и лоб, придавая стрижке точное сходство с прической Архимеда. За последние месяцы от постоянного беспокойства она похудела и теперь выглядела как пятнадцатилетний мальчишка, явившийся вместе со своим молодым родственником почтить павшего диктатора.
        Людской поток вливался на площадь со всех сторон; римляне шли с дарами, чтобы возложить их к телу Цезаря. Солдаты несли оружие, которым они сражались под его командованием. Женщины держали фамильные драгоценности и амулеты, защищавшие их детей. Бедняки подносили незатейливую домашнюю утварь, горшки и котелки — несомненно, единственную свою ценность, которую они вообще могли предложить, а слуги из богатых домов доставили бронзовые кубки и серебряные чаши, амфоры с вином и изваяния домашних божеств.
        Аммоний уже уехал из города на Яникульский холм; ему надлежало позаботиться о безопасности Цезариона и его свиты и доставить их в Остию. Там их ждало судно, которое поутру должно было отправиться в Александрию. Архимед вкупе с Антонием устроили так, чтобы в порту стояла стража — до тех самых пор, пока корабль не выйдет в море.
        Но Клеопатра услыхала, что граждан Рима убийство Цезаря привело в ярость и что они уже разводят костер на Марсовом поле — на том самом месте, куда много лет назад принесли тело его дочери, Юлии, украв его из дома Помпея, и где его сожгли в присутствии всего Рима — в знак уважения к горю великого человека. Группы скорбящих собирались на Форуме, произносили речи, приносили жертвы и ждали, пока доставят труп Цезаря, чтобы разложить огромный погребальный костер. И Клеопатра — его возлюбленная, его партнер, его союзник — не могла покинуть город, не увидев этот костер и не попрощавшись с Цезарем.
        — Я, видно, обречен до скончания своих дней спорить с тобой из-за твоих неразумных приказов,  — сказал Архимед, но в голосе его не слышно было ни волнения, ни покорности.  — Неужто твоя жажда приключений и интриг настолько сильна, что ты рискнешь оставить своего ребенка без матери?
        — Цезарь не хотел бы, чтобы я убегала, словно перепуганное дитя,  — отозвалась Клеопатра.  — Всегда можно найти способ без особого риска взглянуть опасности в лицо. Мне совершенно не обязательно появляться на Форуме в своем обличье.
        Архимед улыбнулся — впервые за все это время.
        — Ты — все та же маленькая девочка, которая мечтала удрать из дома с тем рабом, Спартаком. Ты никогда не изменишься.
        Теперь толпы людей — и римлян, и чужеземцев — вливались на Форум, и каждый оплакивал Цезаря в соответствии со своими обычаями. Медленно шли иудеи в длинных черных одеяниях и поношенных шапочках, а их женщины что-то жалобно вопили на странном, гортанном языке. Белокурые галлы и бритты в штанах воздевали к небу золотые кирасы и издавали короткие пронзительные крики.
        На Священную улицу рысью выехали римские стражники, с пением труб и криками: «Дорогу телу Цезаря! Дорогу нашему вождю!» Толпа расступилась. Появилась процессия магистратов, возглавляемая Антонием и его солдатами; они везли тело Цезаря на погребальной колеснице из слоновой кости. За ними шли музыканты, играющие траурную музыку. Далее несли одежды, в которые Цезарь облачался во время триумфов. Клеопатра узнала их, потому что эти одеяния были выставлены в кабинете Цезаря и Цезарь их ей показывал.
        Длинная процессия медленно и торжественно двинулась к ростре; у ростры тело спустили с колесницы. Цезарь был облачен в пурпурную тогу с золотой отделкой. В головах у него повесили изорванную, окровавленную одежду, которая была на диктаторе в момент его смерти. Теперь она колыхалась на ветру, словно призрак. Четыре человека принесли из храма Венеры Родительницы изваяние богини, чтобы она взирала на погребальный костер, как статуя Помпея взирала на убийство,  — так перешептывались в толпе.
        Антоний взобрался на ростру и потребовал тишины. На нем сейчас была сенаторская тога, и он выглядел как объятый скорбью государственный деятель, а не как яростный воитель. Он вскинул руки, и толпа стихла.
        — Многие из вас просили меня сказать сегодня вечером надгробную речь, чтобы почтить нашего павшего вождя.  — Голос у Антония был столь же могуч, как его тело. Низкий и глубокий, он эхом разносился над площадью, над головами и без того взбудораженной толпы.  — Но, быть может, лучшее, что я могу сделать для Цезаря — дабы вы знали, как сильно он любил граждан Рима,  — это огласить перед вами его завещание, которое прочитала мне сегодня его убитая горем вдова. Граждане Рима! Кто наследник Цезаря?
        — Ты, Марк Антоний!  — раздались голоса.  — Теперь мы последуем за тобой!
        Антоний рассмеялся, встряхнув головой.
        — Нет, друзья мои, не я — наследник Цезаря. Не я — но вы, все вы! Наш великодушный и всезнающий Цезарь оставил каждому римскому гражданину, будь он богат или беден, по три слитка золота из своего состояния.
        Толпа радостно завопила. Какая-то женщина, стоявшая неподалеку от Клеопатры, прижала к себе маленького ребенка и расплакалась. Антоний вновь потребовал тишины.
        — Но это еще не все. Он также оставил свои земли за Тибром под устройство общественного парка — ради вашего удовольствия и в память о нем.
        Теперь толпа принялась скандировать: «Цезарь, Цезарь, Цезарь! Смерть убийцам!» То и дело слышались обращенные к Антонию выкрики с требованием помочь растерзать тех, кто поднял руку на их вождя. Даже солдаты, до этого момента стоявшие по стойке «смирно», принялись кричать: «Отомстим за Цезаря! Отомстим за Цезаря!»
        Антоний покачал головой, как если бы он согласен был с этими пожеланиями, но даже не попытался ничего предпринять.
        — Граждане и солдаты, вспомните: Цезарь не был человеком мести. Он был человеком милосердия. Один раз он уже простил многих из тех, кто вонзил в него свои кинжалы, в безоружного и беззащитного,  — он простил их после того, как они выступили против него на стороне Помпея. Он мог убить этих людей, но не сделал этого. Он простил их и содействовал их процветанию, думая, что милосердие вызовет ответный отклик с их стороны. Но давайте же еще скажем о том, каким человеком был Цезарь. Граждане, он кормил вас, кормил на свои деньги, которые мог бы использовать для собственного обогащения, разве не так? Он делил с вами все свои победы и все свои сокровища. Он давал вам зерно, масло, вино и деньги. Не только своим любимцам, но всем, чтобы каждый мог забрать домой часть славы Рима и накормить свою семью.
        Теперь римляне, стоявшие вокруг Клеопатры, плакали, и ей тоже хотелось заплакать. Архимед замер рядом, не касаясь ее, и молча слушал надгробную речь своему сопернику, человеку, причинившему ему так много боли. И все же Архимед был здесь — как всегда, когда она нуждалась в нем. Он поклялся ее отцу защищать царскую семью и, несмотря на все то, что Клеопатра сделала с ним, остался верен этой клятве. Клеопатра обхватила себя руками, пытаясь успокоиться.
        Антоний тем временем продолжал:
        — Друзья, Гай Юлий Цезарь родился шестьдесят шесть лет назад в Риме, который был тогда союзом городов, расположенных в основном в Италии. Рим, который он оставил нам,  — это государство, превосходящее все мечты и чаяния смертных. Теперь Рим — повсюду, и все благодаря тому, что Цезарь триумфальным маршем прошел по миру и дал ему имя Рима. И он, в своем милосердии и своей мудрости, не стал попирать тех, кого завоевал, а помог им подняться и сделал их гражданами, сенаторами, государственными деятелями. Он сделал это, несмотря на противодействие своих врагов в Сенате, тех самых людей, которые сегодня выплеснули свою ненависть на его бездыханное тело. Почему? Да потому, что они боялись его честолюбивых устремлений! Друзья, Юлий Цезарь сделал простого человека царем, хотя вот здесь, на этом самом месте, он на глазах у всего Рима отверг честь, предложенную ему лично. И все же они убили его. Граждане! Кто убил Цезаря?
        Толпа принялась выкрикивать имена убийц: «Брут! Кассий! Каска! Цимбер!»
        — Да, мы знаем их имена, но я спрашиваю не об этом. Кто они? Они — те, кто больше всего выиграл от побед Цезаря, от трудов Цезаря, от походов Цезаря, когда он с риском для собственной жизни присоединял к государству новые земли. Вот кто его убийцы. Они убили человека, обеспечившего их жизнь. Граждане, наш отец мертв. Человек, положивший конец гражданским войнам в нашем городе, давший нации мир, человек, завоевавший весь свет для нас и ради нас,  — этот человек мертв. Цезарь был нашим спасением, и вот он убит. Граждане! Пусть же каждый оплачет его, как оплакивал бы родного отца. Ибо он был нам истинным отцом. Не просто «отцом отечества», каковым его провозгласили, но и отцом каждого римского гражданина. Юноши, плачьте, ибо теперь вы лишились родителя, под чьим крылом вы могли бы вырасти и сделаться настоящими мужчинами. Женщины Рима, рвите на себе одежды, ибо вы лишились покровителя, что мог защитить вас. Старики! Вы сейчас печалитесь более всех, ибо это на ваших глазах Рим благодаря стараниям Юлия Цезаря поднялся на недосягаемую высоту. За свою жизнь вы видели множество войн, войн, которые Цезарь
успешно завершил. Но что будет теперь? Граждане, я встретился с убийцами Цезаря.
        Теперь толпа разразилась гневными воплями и улюлюканьем; Антония освистывали и называли предателем. Собравшиеся кричали, что убьют его, и сделают это во имя Юлия Цезаря и всего Рима. Антоний же в ответ на эти крики лишь покачал головой, все так же медленно и понимающе, показывая, что разделяет их чувства, но не вполне согласен с ними.
        — Граждане, убийцы Цезаря, наши «освободители», первыми пожалели о его кончине.
        При этой неожиданной вести по толпе пробежал ропот, и Антонию в очередной раз пришлось призвать собравшихся к тишине.
        — Вы спросите, почему они сожалеют о человеке, чью жизнь сами же и оборвали?  — Антоний широко улыбнулся, как будто дошел до кульминационного момента какой-то длинной шутки.  — Они сожалеют потому, граждане, что каждый из них был назначен на свою нынешнюю должность Цезарем. Убив Цезаря и объявив об упразднении всех введенных им законов, они тем самым — согласно конституции — лишили себя своих должностей.
        Антоний сделал паузу, чтобы слушатели успели осознать иронию ситуации. Клеопатра видела, как мужчины объясняли суть дела сыновьям и женам и как на лицах проступали невеселые улыбки.
        — Граждане, вот с чем мы столкнулись,  — продолжил Антоний.  — Пытаясь удержать свои посты, убийцы Цезаря, наши «освободители», теперь спорят, что бы им сделать, дабы сохранить законодательное наследие Цезаря.
        Он печально покачал головой.
        — Как странно: они поняли мудрость правления Цезаря лишь после того, как убили его. А с чем же остались мы, друзья мои? Нам осталось наследие Цезаря, вписанное Цезарем, во всем его величии, в римскую историю,  — даже его убийцы поняли, что трогать это нельзя. Осталось все — вот только теперь с нами нет уже Цезаря, который мог бы вести и направлять нас. Он был не молод и не отличался богатырским здоровьем, но собирался три дня спустя снова выступить в поход, дабы завоевать во имя Рима — ради вас, граждане,  — бескрайние варварские земли, Парфию, что уже много десятилетий угрожает безопасности вашего государства. Цезарь мечтал, чтобы вся земля стала Римом, чтобы каждый свободный человек был римским гражданином, чтобы каждый ребенок, рожденный в этих землях, добавлял им славы. Вот каковы были его честолюбивые устремления. И мы знаем теперь, что все его честолюбие зиждилось на его великой любви ко всем нам. Граждане, человек, о котором пророческие книги сказали, что именно ему суждено победить парфян, убит! И теперь те, кто остался жив, должны взять на себя исполнение его стремлений — в память о нем,
но уже без его руководства, и молить богов, чтобы они даровали нам хотя бы часть мудрости, силы и гения, которые были явлены в Цезаре.
        Клеопатра схватила Архимеда за руку.
        — Он же называет себя преемником Цезаря!
        Архимед отобрал руку и смерил Клеопатру холодным взглядом.
        — Хотелось бы мне знать, кузина, какими именно способами ты готова поддержать его притязания?
        Клеопатра уже готова была отчитать родича за дерзость, но тут что-то сверкающее пронеслось по небу, словно стрела, выпущенная из лука. Все запрокинули головы, провожая взглядами небесного скитальца, комету с горящим белым хвостом, распоровшим ночную тьму. Два авгура кинулись к ростре. Антоний наклонился, дабы выслушать их. Теперь все глаза были прикованы к нему, но собравшиеся молчали, пока Антоний сам не нарушил молчание.
        — Только что царь священнодействий сообщил мне, что Цезарь взошел на небо и занял свое место среди богов.
        При известии о вознесении диктатора на небеса граждане Рима хором ахнули. Антоний взглянул на звезды, словно искал там еще какой-то знак, еще одно послание от духа Цезаря, но небо осталось темным.
        — Лично я буду молиться Цезарю,  — сказал Антоний.  — Не за себя, ибо Цезарь и так знает, что у меня в сердце. Нет, я буду молиться за его убийц. Я буду молиться, чтобы теперь, когда Цезарь восседает среди богов, он остался таким же милосердным и снисходительным, каким был в своей смертной жизни.
        На мгновение воцарилась тишина, а затем людской поток хлынул к погребальным носилкам; люди шли и шли, сваливая свои подношения в кучу. Мужчины кинулись к портикам, где проходили заседания магистратов, и вытащили оттуда скамьи, предназначавшиеся для судей и зрителей, дабы использовать их для погребального костра. Антоний отступил в сторону, а солдаты поднесли к образовавшейся груде факелы, огонь мгновенно вспыхнул и разгорелся. Всякое подобие порядка исчезло; люди давили друг друга, чтобы успеть добавить свои подношения к числу сокровищ, отданных Цезарю.
        Мимо Клеопатры пронесся какой-то юноша, по виду явный провинциал, спешивший предложить свой скромный дар — сельскохозяйственные инструменты.
        — Мы уходим,  — сообщил Архимед, ухватив Клеопатру за руку и увлекая за собой.  — Не спорь. Иначе мне придется применить силу, а уж в Александрии делай со мной что хочешь.
        Клеопатра знала: если она уйдет, то может распроститься со всеми надеждами, со всеми планами, которые они строили совместно с Цезарем. Стоит ей повернуться спиной к этому костру, как все, чего она успела добиться за свою жизнь, развеется пеплом и она должна будет начинать с самого начала. Будущее превратится в карту неведомых земель, на которой ей снова придется чертить безопасный путь для себя, своего сына, своего народа.
        — Я не могу уйти,  — возразила она.  — Отвези Цезариона в Египет и жди меня там.
        — Да, государыня,  — со сдержанной насмешкой отозвался Архимед.  — Поскольку у тебя нет врагов, ни в Риме, ни дома, я уверен, что вы оба будете в полнейшей безопасности.
        Клеопатра понимала, что он прав, что она действительно должна распроститься со своими мечтами. Или, по крайней мере, с этой их частью. Она обязана вернуться в Египет, чтобы составить новые планы. Поэтому царица позволила Архимеду провести ее через толпу, стараясь держаться поближе к нему, чтобы его тело служило щитом против людского потока, стремившегося отнести их обратно, к телу Цезаря. Архимед за руку тащил ее прочь, а Клеопатра едва могла дышать. Они протолкались через столпотворение, мимо базилики, посвященной Юлии, которую граждане ныне разносили, добывая дрова для погребального костра ее отца, мимо храма Венеры — того самого, в котором стояло изваяние Клеопатры. «Интересно, сколько эта статуя еще здесь простоит?» — подумалось Клеопатре. Ей вдруг представилось, как статую забирают и бросают в костер и золото покрывает тело Цезаря, словно и ее сожгли вместе с ним.
        Архимед выволок царицу к выходу с Форума. Они были единственными, кто сейчас уходил; на мгновение они остановились и оглянулись на ростру, где стоял Антоний, наблюдая за тем, как его соотечественники превращают погребальный костер в настоящую огненную звезду. Хотя толпа вышла из повиновения и люди крушили Форум, сражаясь друг с другом за право оказать Цезарю последние почести и выкрикивая призывы к мести, Антоний высился среди простых смертных, не выказывая ни тени страха и даже не пытаясь уклониться от нарастающего жара. И в этот миг он впервые напомнил Клеопатре самого Цезаря.

        ЧАСТЬ ВТОРАЯ


        АЛЕКСАНДРИЯ
        Восьмой год царствования Клеопатры

        Клеопатра нервно расхаживала по палубе. Их плавание длится всего день. Погода неблагоприятна. Над головой ни облачка, но небо серое и угрюмое. Если сейчас налетит буря, она будет стремительной и смертоносной.
        Клеопатра чувствовала себя неважно. Ее желудок бунтовал, не принимая никакой пищи, даже самой легкой, и царица сделалась даже более худой, чем в юности. Она не знала, в чем причина: то ли в постоянном беспокойстве, то ли в том, что теперь в ее жизни не было мужчины, ради которого ей хотелось бы выглядеть женственно.
        Клеопатра провела руками по бокам, ощутив под ладонями выступающие кости таза. Потеря веса беспокоила ее. Болезни были сейчас непозволительной роскошью. Ее сын — еще совсем малыш, а его отец мертв. После трагедии, обрушившейся на нее, после смерти Цезаря Клеопатра возвращалась в страну чумы и голода. Нил в этом году не разлился. Посевы не взошли. Все больше людей умирало голодной смертью. В самой Александрии чума, много лет поднимавшая голову в портовом районе, вырвалась на свободу и принялась за свое дело, добравшись до самых укромных уголков. Повсюду валялись тела, покрытые гнойниками; больничные повозки собирали их и увозили за пределы города, туда, где не угасая горели костры для сожжения трупов. День и ночь бушевало пламя, вскормленное кровью египтян, евреев, греков; в огне их плоть сплавлялась воедино — о тысячелетних погребальных обрядах этих народов сейчас никто даже не вспоминал.
        Египет сжимали тиски тьмы. Еще худшая беда маячила у границ. Антоний изгнал убийц Цезаря из Италии, и теперь Марк Брут и Кассий обосновались в восточных землях, угрожая царству Клеопатры. У Кассия, прячущегося где-то возле пределов Египта, хватило наглости прислать к Клеопатре гонца. Он требовал, чтобы Клеопатра отпустила к нему легионы, которые Цезарь отослал в Александрию, чтобы укрепить свои позиции. Кассий заявил, что, если царица не исполнит его просьбу, он двинется на Александрию. Мало того, если она не окажет ему поддержку всеми своими силами — войском, флотом и сокровищами,  — он возведет на египетский престол ее ссыльную сестру, Арсиною.
        Хотя у Клеопатры не хватало сил, чтобы противостоять легионам Кассия лицом к лицу, она все же решила не оказывать ему поддержки и не выполнять его требований. В ответ она отослала послание, состоявшее всего из одной фразы: «Мудро ли со стороны убийцы Цезаря просить о поддержке мать сына Цезаря?» А затем возложила все свои надежды на Антония, который также попросил ее о помощи.
        И теперь, отплыв к нему в Малую Азию с шестьюдесятью военными кораблями, она окончательно бросила жребий и надеялась, что не прогадала.
        После смерти Цезаря все цивилизованные люди — и царица Египта в том числе — с нетерпением ждали, когда же станет ясно, кто победил в схватке за наследство Цезаря. Мир раскололся на части. Казалось, единственный, кто способен собрать его воедино,  — это Антоний. Клеопатра была уверена, что ее надежды оправдаются. Кроме того, ей окончательно надоел римский кулак, выжимающий из Египта все соки и постоянно принуждающий к чему-то ее самое.
        И вот теперь она плыла, чтобы ответить на призыв римлянина о помощи, плыла, поставив на карту свою жизнь, свой флот, свой народ.
        Целый год она следила с переполошенных берегов Египта за ходом борьбы за власть. Царице не терпелось увидеть ее исход. За прошедшее время все претенденты явили свое истинное лицо, однако никто не сделал этого с такой ясностью, как наследник Цезаря, Октавиан. Антоний и Лепид недвусмысленно выступили против убийц диктатора, в то время как Октавиан, объявивший себя новым Цезарем, пытался усидеть на двух стульях сразу. Он продал все унаследованное от Цезаря имущество и использовал эти средства, дабы подкупить солдат Цезаря и привлечь их на свою сторону. Он выплатил всем гражданам деньги, оставленные им по завещанию, а остаток пустил на устройство пышнейших игр в Риме — якобы в честь Цезаря, а на самом деле для того, чтобы обеспечить себе поддержку.
        С другой же стороны, Октавиан заключил союз с некоторыми из врагов и убийц Цезаря; особое внимание он уделял Цицерону, играя на тщеславии старика и обращаясь с ним как со своим наставником.
        Клеопатре и ее советникам пришлось немало потрудиться, чтобы разобраться во всех этих хитросплетениях: полководец, правая рука Цезаря, находился ныне в состоянии войны с наследником Цезаря, а тот заключил союз с убийцами Цезаря и при этом претендовал на то, что он — новый Цезарь. Ну и головоломка! В конце концов до египтян дошли известия о том, что убийцы Цезаря вместе с примкнувшим к ним Октавианом сошлись с войсками Антония в битве под Мутиной и Антоний вроде бы потерпел поражение.
        Но Антоний, отступив, собрал такую большую армию, равной которой Рим еще не видал. Когда Октавиан сообразил, что Антония в открытом бою больше не разобьешь, он отправил свою мать, Атию, к матери Антония, Юлии, для тайных переговоров о союзе. И так, при посредничестве матерей, Антоний и Октавиан встретились на реке По и объявили о создании нового триумвирата, в который включили также и Лепида, главный источник их финансирования. Антоний скрепил этот союз, отдав Октавиану в жены свою падчерицу, Клодию. А затем Антоний со своим девяностотысячным войском вступил в Италию и вышвырнул убийц на восток.
        Антоний и его сотоварищи-триумвиры взяли под свой контроль Рим и составили обширные проскрипционные списки, куда включили всех, кто, по их мнению, предал Цезаря. В первых рядах приговоренных к казни оказался Цицерон; солдаты отрубили ему голову, когда он пытался бежать из Рима. Несмотря на то что старик усердно поддерживал Октавиана, его отрубленная голова и руки были приколочены к ростре на Форуме — с ведома и одобрения Октавиана.
        А Клеопатра со своим флотом шла, отвечая на просьбу Антония прислать подкрепления в Малую Азию и Грецию. Ей сообщили, что Кассий посадил солдат на корабли и с мыса Тенар отправил их наперехват ей, но Клеопатра, не испугавшись его угроз, продолжила путь. Царица понятия не имела, как поведет себя легион, оставленный ей Цезарем, если ему придется биться с другим римским легионом, да еще и на море, но она лично обратилась к солдатам, напомнив им о том, что они — люди Цезаря и что кинжал Кассия оборвал жизнь их командира. Солдаты ответили, что охотно помогут великому Марку Антонию, и Клеопатра надеялась, что они сдержат слово, данное в уютной, безопасной Александрии, даже завидев на кораблях Кассия своих сотоварищей, римских солдат.
        — Государыня,  — обратился к Клеопатре ее наварх, командующий флотом,  — мне кажется, ты — первая женщина, командующая флотом, со времен Артемисии, персидской царицы, которая водила свои боевые суда против греков.
        — Интересно, ее планам тоже угрожала погода?  — отозвалась царица, глядя на зловещее небо.
        Ветер усиливался; он трепал волосы Клеопатры и продувал платье и плащ, заставляя ее дрожать. Особенно высокая волна чуть не швырнула Клеопатру на палубу, но наварх вовремя поддержал ее под руку. Когда она взглянула на фланговые суда, подпрыгивающие на бурной воде, у нее закружилась голова и к горлу подступила тошнота.
        — Тебе дурно?  — спросил наварх.
        Его кожа тоже приобрела нездоровый желтоватый оттенок, но и голос, и рука его оставались тверды.
        Клеопатра почувствовала, как ей на нос упала тяжелая капля. Она обратила лицо к недобрым, металлическим небесам, и следующая капля попала ей прямо в глаз. Вскоре небо словно прорвало, и по палубе застучал настоящий ливень. Наварх быстро препроводил царицу в укрытие.
        Клеопатра лежала в своей каюте, сжав в кулаках края простыни, а волны тем временем болтали боевой корабль, словно детские качели. У Клеопатры кровь приливала то к ногам, то к голове, когда корабль нырял в провалы между гребнями. Да, этой ночью поспать ей не суждено. Когда Клеопатра в последний раз выглянула наружу, небеса сделались фиолетовыми, словно какой-то чудовищный синяк, и невозможно было понять, день сейчас или ночь. Огонек лампы трепетал от качки, а масло выплескивалось на стены и пол.
        Клеопатра встала и накинула плащ, но тут же полетела на пол. Мгновение она полежала неподвижно, потом снова поднялась, поскользнулась на разлитом масле, но все же умудрилась быстро добраться до дверей. Держась за стены узкого коридора, она добралась до каюты наварха.
        — Я как раз собирался отправить к тебе посыльного,  — сказал он.
        Зрачки у наварха сделались такими огромными, что почти перекрыли карюю радужку.
        — Боюсь, мы не сможем пройти. Ветер так силен, что нас унесет к побережью Африки. Боюсь также, что большая часть экипажей слегла.
        — И все же мы не можем повернуть обратно, наварх. Что подумает Марк Антоний, если мы попросту не придем? Он ведь просил нас о помощи.
        — Мы отправим ему гонца с сообщением о том, что нам помешала погода. Он сам человек военный, а все военные понимают, насколько ненадежна и опасна бывает погода.
        Клеопатра не захотела высказывать вслух свои мысли о том, что лучше бы ей сгинуть в море, чем допустить, чтобы Антоний решил, будто она не пожелала ответить на его призыв о помощи. Антоний обещал ей поддержку. Впрочем, в истории ее семьи слишком часто случалось, чтобы римляне клялись в что-либо египетскому трону, а потом изменяли слову. Если Антоний подумает, что она струсила или пытается тянуть время, пока окончательно не выявится победитель, она, быть может, навсегда утратит его доверие.
        — Обязательно ли нам отстаиваться на якоре в шторм?  — спросила царица.  — Как по-твоему, какие повреждения мы получим, если не станем останавливаться?
        — Я обсуждал это со своими офицерами,  — отозвался наварх.  — Боюсь, если мы не развернемся и не направимся обратно в Александрию, мы можем потерять весь флот, включая и это судно.
        Клеопатра слабо кивнула, позволяя наварху уйти — отдать приказ о возвращении, а сама вернулась к себе в каюту, обеспокоенная принятым решением.
        «Сыновья Цезаря отомстят за его смерть». Так поклялся Антоний. Так он пообещал. Клеопатра верила ему. Но в данный момент у нее не было выбора. Цезарь сам не раз рисковал жизнью, полагаясь на верность Антония. А Клеопатра никак не могла отделаться от вертевшегося у нее в голове вопроса: каких именно сыновей имел в виду Антоний?

        СИРИЯ
        Десятый год царствования Клеопатры

        Огромные опахала из пальмовых листьев давали краткий отдых от убийственной августовской жары, повисшей над сирийской рекой. Барка двигалась медленно, как будто ее носу требовалось рассекать саму жару, чтобы плыть вперед. Клеопатра закрыла глаза; дуновение ветерка, проникающее под одежду, слегка холодило кожу. Никакого пота — настал критический момент, и ей необходимо выглядеть как существу высшему, стоящему над слабостями смертных. Богиня, как настаивает Хармиона, потеть не должна. В последний момент, когда они уже покидали Александрию и занимались упаковкой сокровищ, золотой и серебряной посуды, позолоченных лож, драгоценностей, огромных сундуков с нарядами, над пошивом которых в спешке трудились десятки царских белошвеек, Хармионе пришла в голову блестящая идея — захватить с собой Купидонов, двадцать двенадцатилетних мальчиков, и вооружить их пальмовыми опахалами ростом с них самих, раскрашенными в яркие цвета, дабы они во время жары обмахивали царицу.
        Сборы были поспешными, но тщательными. Клеопатра очень долго ждала этого момента — возможности снова встретиться с мужчиной, который вышел победителем из войны за власть, развернувшейся после смерти Цезаря.
        Гражданская война в Риме наконец-то завершилась. Кассий и Брут сошлись с Антонием и Октавианом в последнем бою под Филиппами во Фракии. Во время битвы войсками командовал Антоний. А Октавиан проявил свою истинную сущность. Новичок в сражениях — и к тому же трус, как подозревала Клеопатра,  — он был изгнан врагами из собственного лагеря и едва сумел добраться до лагеря Антония. Там он прикинулся больным, чтобы не участвовать более в боевых действиях.
        Антоний нанес убийцам сокрушительное поражение. Брут и Кассий покончили с собой. Антоний, подражая Цезарю, набросил на тело Брута свой собственный пурпурный плащ и приказал похоронить его с почестями. Но прежде, чем тело предали земле, Октавиан отрубил мертвому голову и отослал в Рим, чтобы ее там швырнули к подножию одного из изваяний Цезаря. Услышав о бесчестии, постигшем ее мужа, и, возможно, испугавшись унижений, которые ждали бы ее по возвращении Октавиана в Рим, Порция, жена Брута, тоже оборвала свою жизнь. Клеопатра опечалилась, услышав о смерти Порции. И тем не менее царица полагала, что несчастная женщина правильно оценила характер Октавиана.
        Клеопатре сообщали, что Октавиан разыграл с пленниками в Филиппах жестокую игру: например, заставлял отца и сына тянуть жребий, выбирая, кому из них двоих умереть. Отец пожертвовал собой ради сына, но сын, оказавшийся свидетелем смерти отца, обезумел и обратил оружие против себя. Как поговаривали, Антонию и большинству его людей извращенное поведение Октавиана внушало глубокое отвращение.
        Клеопатра не понимала, почему Антоний, в чьих руках была армия, после такой блестящий победы не провозгласит государство своим, почему он продолжает делить власть с Октавианом и Лепидом. Что именно являет собой Октавиан, теперь стало ясно всем, а Лепид никогда не был лидером. Может быть, Антонию во вред идут его представления о верности? Клеопатра надеялась, что, когда они с Антонием встретятся, она сумеет понять его мысли и докопаться до мотивов. Антоний всегда казался ей человеком прямым и открытым. Или он лишь притворялся таким?
        Тот Антоний, с которым Клеопатре предстояло встретиться в сирийском городе Таре, был грозен и внушителен. Он выбрал в качестве своей доли Македонию, Грецию, Азию, царства Малой Азии и Сирию, оставив Октавиану Италию, а Лепиду — Африку. Затем он отправился в Эфес, созвал сюда глав всех оказавшихся под его правлением народов и ввел чрезвычайную финансовую и торговую политику, дабы помочь этим территориям восстановить былое процветание, после того как Брут и Кассий выкачали из этих земель множество денег и ресурсов.
        За такое правление жители Эфеса обожествили Антония и нарекли Новым Дионисом — так же, как некогда титуловали отца Клеопатры. Эфесцы объявили Антония воплощением бога, сыном Ареса и Афродиты и спасителем человечества. Они также прозвали его Несущим радость — за его добрый характер и доброжелательность, которую Антоний выказывал не только по отношению к своим солдатам, но и ко всем народам. Он ценил их культуру, посещал их театры и лекции, беседовал с их философами и учеными и оказывал покровительство их богам.
        Таким образом (как, не удержавшись, отметила про себя Клеопатра), в то время как Октавиан, вернувшийся в Рим, провозгласил себя сыном божественного Юлия, Антоний отправился на восток и сам стал богом.
        Клеопатра была уверена, что теперь, когда авторитет Антония взлетел на недосягаемую высоту, он обратит силы на завершение великого дела, начатого Цезарем,  — завоевание Парфии, присоединение к римскому государству обширных земель на востоке. И ей, Клеопатре, отводится немалая роль в его планах.
        В глазах всего мира Антоний занял место Цезаря, и потому царица Египта должна признать это. Она обязана произвести на него впечатление — более сильное и величественное, чем это было с Цезарем. Антоний не отличается бесстрастностью Цезаря, он открыт мирским радостям. Она ошеломит его, продемонстрировав все, что может дать союз с ней,  — включая ее самое. Клеопатра не забыла его намеков. Более того, теперь, когда она осталась без сексуального партнера, эти намеки прочно вошли в ее грезы.
        Да, верно, Антоний женат — и не на какой-нибудь безвольной в политическом отношении пешке вроде Кальпурнии. Фульвия красива и умна, она обладает изрядным весом в высших кругах. Ее профиль отчеканен на монетах Антония — насколько было известно Клеопатре, ни одна римлянка никогда еще не удостаивалась такой чести. Тайком от Фульвии римские сенаторы поговаривали, что она с ее честолюбием рвется править теми, кто правит Римом. «Что ж,  — подумала Клеопатра,  — это серьезная соперница. Но если вдуматься — кто она такая? Какая-то римлянка, не имеющая никакой официальной должности в правительстве? Женщина, чье состояние, каким бы крупным оно ни было, находится под опекой родственников-мужчин? Человек, не имеющий — в буквальном смысле слова — никаких подтвержденных законом прав?» Фульвия у себя дома даже не может голосовать, в то время как на родине Клеопатры каждое слово царицы — закон. Так пусть же Антоний узнает, что такое женщина, наделенная реальной властью. Удовольствуется ли он после этого своей женой?
        Юлий Цезарь считал союз с царицей Египта весьма перспективным, и Клеопатра не сомневалась, что Антоний, который всегда быстро учился, уже рассчитал, какие выгоды может принести ему этот союз. Разве они еще при жизни Цезаря не заключили тайный договор?
        Честолюбивые планы Антония прослеживались в каждом его шаге — Клеопатра очень тщательно отслеживала эти шаги. Для восточных владений Рима он отчеканил монеты, на которых приказал изобразить себя в облике бога солнца, какового весь греко-римский мир почитал как верховное правящее божество, так что каждая рука, передававшая монету, тем самым передавала весть о восхождении Антония к вершинам власти. Золотые лучи, ореолом окружающие его голову, орел Зевса у его ног — Клеопатре подумалось еще, что он очень похож на орла Птолемеев,  — все это сообщало миру о том, что на востоке явился новый бог, который принесет людям все богатства, какие только способны предложить человек и природа.
        Но для распределения обещанных благодеяний жизненно важно было получить доступ к кладовым Египта. А чтобы добраться до них, новоявленному благому богу требовалось каким-то образом занять место рядом с царицей этой страны. «Ну что ж, пусть приходит,  — подумала Клеопатра.  — Мне не терпится обговорить условия».
        Вот уже почти три года Клеопатры не касалась мужская рука, если не считать ручонок ее пятилетнего сына. Архимед остался в Александрии, чтобы служить Клеопатре помощью и советом, но он отказался занять место в ее постели. Зная его гордость, Клеопатра воздерживалась от приглашения несколько месяцев, пока носила траур по Цезарю, горюя об утрате, как личной, так и политической. Со сдержанностью вдовы она занялась сыном и государственными обязанностями, забыв о личных чувствах и полностью сосредоточившись на благе своего народа. Она созвала лучших врачей со всего света, чтобы обуздать чуму; вместе с инженерами она сплавала в верховья Нила, чтобы направить воду к умирающим полям; она организовала перераспределение зерна, чтобы народ в тех провинциях, где урожай погиб полностью, не голодал. Она отвергала все требования убийц Цезаря и одновременно с этим пыталась оказать помощь Антонию и его союзникам.
        День за днем она просиживала на советах вместе с Архимедом и с каждым днем все более жадно вглядывалась в его печальные карие глаза, выискивая в них тень если не прощения, то хотя бы понимания; она следила за изгибом его прекрасных губ, когда он говорил; мечтала, как он заключит ее в объятия, и желала загладить все страдания, которые она ему причинила. Но когда Клеопатра наконец-то призналась ему в своих чувствах — это произошло через год после смерти Цезаря,  — Архимед остановил ее признание.
        — Клеопатра!  — Он предостерегающе вскинул палец, как будто просил ее умолкнуть.  — Все это в прошлом. Однажды я уже потерял тебя и не желаю рисковать более. Я не могу быть твоим царем и не желаю быть твоей игрушкой.
        — Но, кузен, я могу вовсе не выходить замуж. Мои братья мертвы, и в настоящий момент какой бы выбор я ни сделала, он неизбежно будет осложнен политической подоплекой. Как ты сам сказал много лет назад: раз уж мы не можем пожениться, почему бы нам просто не быть вместе, как мужчине и женщине? Почему мы должны отказываться от этого удовольствия? От любви?
        Но Архимед взглянул на нее с каменным выражением лица и проговорил без малейшего намека на юмор:
        — Клеопатра, ты можешь приказать мне что угодно, но даже ты не можешь велеть моему члену встать.
        После этого Клеопатра оставила его в покое; время от времени до нее доходили слухи о его любовных победах над женщинами Александрии. А тем этот красавчик казался особенно желанным потому, что он, как поговаривали, некогда был любовником самой царицы.
        — Многие женщины расплачиваются за то, что ты сделала с ним,  — укоризненно произнесла Хармиона.
        Нет, Хармиона вовсе не хотела, чтобы Клеопатра в свое время предпочла Архимеда Цезарю. Отнюдь. Она хотела бы, чтобы Клеопатра вообще никогда не завязывала роман с Архимедом. Клеопатра вздохнула. Она полагала, что должна принять этот эпизод как злую шутку судьбы. В конце концов, она ведь разбила ему сердце.

        Хотя Клеопатра готовилась к самым важным в своей жизни политическим переговорам, атмосфера была пропитана чувственностью. Это началось с первых же писем Антония, доставленных Квинтом Деллием, ученым и гедонистом, пользующимся дурной славой из-за своего неразборчивого сексуального вкуса. Царица не преминула отметить, кого именно Антоний избрал на роль посланца. Он мог бы назначить для передачи своих требований какого-нибудь трезвомыслящего, сдержанного посла. Но Антоний отправил Деллия, у которого в каждой фразе сквозили сексуальные нотки. «Император будет просто счастлив видеть тебя в Тарсе. Он жаждет, чтобы ты оказала ему ту же любезность, которую так мудро и изящно выказала Цезарю. Он, Антоний, в отличие от Цезаря, сейчас в самом расцвете и способен ответить на любезность сторицей».
        Клеопатра согласилась встретиться с Антонием в Сирии, а затем отправила посланца в александрийские бордели, откуда тот не вылезал целую неделю. Пускай возвращается к Антонию в упоении и уверенности в том, что царица Египта, так сказать, у Антония в руках.
        Затем она заставила его ждать. Предполагалось, что она прибудет немедленно, но Клеопатре не понравилась мысль о том, что кто бы то ни было, пусть даже Антоний, может вызвать ее к себе. Если она опрометью ринется навстречу, то сыграет ему на руку. Он получит союз с ней, ресурсы ее страны для войны с парфянами, помощь со стороны ее армии и флота и ее тело — ибо Клеопатра была уверена, что Антоний пожелает занять место Цезаря в ее постели. А что выгадает она? Привилегию предоставить ему это все?
        Потому Клеопатра и предпочла подождать и произвести некоторую подготовку, дабы встретиться с Антонием на собственных условиях. Пусть жители Малой Азии провозгласили его Новым Дионисом — ей-то что до этого? Ее собственный отец носил этот титул на протяжении почти всей жизни, и ему не пришлось выигрывать войну, чтобы получить его.
        Всю жизнь она общалась с богами на земле. Она сама — земное воплощение Исиды и Афродиты, и ее любил человек, происходивший от Венеры. А она стала матерью его сына.
        Да, Клеопатра встретится с этим новым Дионисом, но не как попрошайка, выклянчивающая милостыню у Рима и готовая раздвинуть ноги по одному его знаку. Она встретится с ним как равная. Если он — Дионис, значит, ему придется вести переговоры с Афродитой, которую римляне зовут Венерой, Матерью всего сущего.
        И пускай все осознают значение этой встречи. Египтяне, греки, римляне, сирийцы, все, кто увидят ее, поймут: Клеопатра, живое воплощение Владычицы Исиды, явилась, дабы встретиться с богом-победителем, которого египтяне зовут Осирисом, греки — Дионисом, а римляне — Вакхом,  — встретиться и заключить с ним священный союз. Не только союз народов, но и союз мужчины и женщины, который принесет земле мир и процветание.
        — Это должно стать событием, равного которому мир еще не видел,  — сказала Клеопатра Хармионе, когда они поспешно набрасывали для портних эскизы нарядов.
        Строя планы, Клеопатра почувствовала, как вдовья печаль покидает ее, как уходит непрестанная боль, которую ей причинил Архимед, когда отверг царицу и принялся развлекаться с другими женщинами. Впервые после убийства Цезаря Клеопатра в полной мере почувствовала себя живой.
        За месяц Клеопатра организовала настоящее представление. Царская барка, без дела лежавшая на складе с тех самых пор, как Клеопатра и Цезарь плавали на ней по Нилу, была приведена в порядок. На ней установили позолоченный руль, покрыли весла серебром и поставили новые паруса, не традиционные белые, а царственного пурпурного цвета.
        — Я хочу, чтобы мое судно прославляло жизнь,  — сказала Клеопатра своим инженерам.  — Днем оно должно сверкать на солнце золотом и серебром, чтобы никто глаз не мог отвести, а ночью ослеплять сиянием.
        Клеопатра не знала, в какое время суток она прибудет, и не хотела ничего пускать на самотек. Если к этому моменту солнце уже зайдет, она не станет двигаться по реке во тьме, на ощупь, а войдет в порт Тарса, словно живое пламя. Освещение должно выглядеть так, словно это священный свет, исходящий от самих богов.
        Когда Антоний и Клеопатра будут пировать вместе, должно быть ясно, что это божественное празднество мира и сотрудничества, которое объединит не просто два народа, но все народы и всех людей. Следует подчеркнуть и дать понять: их альянс устроен и освящен богами, союз Афродиты и Диониса на земле принесет безопасность и процветание всем, кто его почтит.
        И вот теперь Клеопатра возлежала на своем ложе, покрытом золотой тканью, словно отдыхающая Афродита. Тело ее окутывали изящные складки белого льна, сквозь который были пропущены тончайшие сверкающие металлические нити. Волосы Клеопатры были уложены на затылке простым узлом, как обычно изображают богиню, и завитки кудрей, спускающихся на виски, обрамляли лицо.
        На безымянном пальце левой руки у нее сверкало кольцо с огромным аметистом — камень Диониса. На правой же руке у Клеопатры красовалось кольцо ее матери, кольцо вакханки; на нем был изображен Вакх на буйном пиру — том самом пиру, на котором они вскоре встретятся с Новым Дионисом.
        Шею царицы обвивала длинная нить крупного жемчуга. Ирас вплел ей в волосы белые и черные жемчужины, и эти жемчужины, образуя сеть, плотно удерживали прическу.
        Для Клеопатры было чрезвычайно важно, как она сейчас выглядит. И не только потому, что ей предстояло встретиться с мужчиной, необыкновенно восприимчивым к женским чарам, но и потому, что отказ Архимеда вернуться к ней нанес Клеопатре глубокую рану и вызвал неуверенность в себе. Рана эта до сих пор болела.
        Неужто она перестала быть желанной? Когда Клеопатра разглядывала себя в зеркало, ей в это не верилось. Она по-прежнему стройна — так же стройна, какой была еще до рождения Маленького Цезаря. За последние месяцы к ней вернулся аппетит, а с ним и женственные формы.
        Оставалось лишь нанести несколько завершающих штрихов, чтобы добиться изящной чувственности. Несмотря на груз ответственности, не дающий ей заснуть допоздна и заставляющий пробуждаться еще до рассвета, на лице у Клеопатры по-прежнему не проступило ни единой морщинки.
        Изучая себя, Клеопатра больше не видела в своих чертах сияющего воодушевления юности. В зеркале отражалось лицо, которому мудрость и опыт лишь добавили выразительности. Ирас, помогая ей одеваться, безудержно восторгался ее внешностью. Однако царицу мало утешали хвалы евнуха, чьи вкусы и пристрастия были устремлены исключительно на лиц одного с ним пола. Клеопатра знала, что не может полагаться на мнение окружающих в оценке ее очарования и дарований. Все они привыкли льстить государыне. Ну что ж, ее ждет экзамен.
        Солнце уже начало погружаться в мутные зеленые воды реки, когда капитан сообщил Клеопатре, что они в получасе пути от порта. Клеопатра отправила вперед посланцев, чтобы разнести по Тарсу весть — и, конечно, сообщить об этом самому Антонию: Афродита идет, дабы встретиться с Дионисом ради блага всей Азии.
        Очевидно, ее послание было услышано. Жители Тарса толпились по берегам реки, привлеченные небывалым зрелищем, и глазели на плывущую по Кидну египетскую царицу, явившую себя миру в облике богини любви. Женщины из ее свиты, облаченные в ослепительно белые одежды, стояли у весел и руля, как будто судном управляли сами Грации. Истинная работа происходила внизу, но Клеопатре хотелось, чтобы казалось, будто ее барка движима одной лишь божественной энергией. Из огромных жаровен расходился и струился над рекой сладкий аромат жасмина, как будто барку окружала некая небесная эманация.
        Уже достаточно стемнело, чтобы можно было зажечь лампы. Прислужницы царицы одна за другой подносили факелы к огню, а затем передавали пламя геометрическому празднеству кругов и квадратов, спроектированному Клеопатрой. В центре узора, дабы доставить удовольствие Антонию, был изображен Немейский лев, символ его астрологического знака и напоминание о Геракле, на происхождение от которого претендовал Антоний.
        Когда огни вспыхнули, до Клеопатры донесся гомон толпы. Царица была уверена, что эти люди никогда в жизни не видали такого щедрого освещения, и она надеялась, что слух об этом дойдет до самого императора достаточно быстро, пока узоры ламп и она сама выглядят наилучшим образом. Макияж Клеопатры был безупречен, на одежде — ни единой лишней складочки, а ветер не потревожил ни волоска в ее прическе.
        Служанки царицы тоже были свежи и очаровательны. Клеопатра жалела, что не знает, кто из богов отвечает за удачный расчет времени, а то она непременно помолилась бы ему сейчас. Вместо этого она опустила веки и быстро вознесла мысленную молитву Исиде, богине, перед которой склонялась сама Судьба.
        Клеопатра открыла глаза, когда ее корабль бросил якорь в Тарсе. Вокруг причала собралось огромное людское море. Судя по одеждам, здесь были и сирийцы, и римляне из всех слоев общества; в толпе можно было увидеть и богатые одеяния знати, и скромные туники простолюдинов. Похоже было, что и богачам, и беднякам равно не терпелось взглянуть на прибытие Клеопатры. Царица различала форму римских солдат, пестрые наряды богатых торговцев, яркие льняные платья сириек — но она не видела императора. Неужели все затеянное ею представление прошло впустую? Это было бы тяжким ударом по ее уверенности в своих силах.
        Клеопатра пыталась выглядеть царственно невозмутимой, как истинная богиня, но ее подташнивало. Она улыбалась, томно, изящно махала рукой зрителям, что застыли, словно громом пораженные, при виде золотого судна, сверкавшего огнями на фоне темнеющего неба. Огни отражались в воде, образуя вокруг барки сияющий ореол.
        «Где же он?» — снова и снова спрашивала себя Клеопатра и жадно вглядывалась в лица, пытаясь при этом выглядеть невозмутимой. В конце концов она заметила спешащего к ней Квинта Деллия; его бедра колыхались при ходьбе, словно вода в движущемся кубке. Он протянул руки прислужницам Клеопатры, и те помогли ему взобраться на борт.
        Мальчики-Купидоны с опахалами расступились, позволяя Деллию подойти к царице. Он склонился перед Клеопатрой в эффектном поклоне, а затем поднялся, так медленно, словно кровь ударила ему в голову. Когда он окончательно выпрямился, оказалось, что глаза у него странно расширены. Возможно, он был пьян.
        — Государыня!
        Клеопатра не могла понять: уж не смеется ли он над ней?
        — Рада тебя видеть, Деллий,  — проговорила она.  — А где же император?
        Она не могла позволить себе тратить время на болтовню. Если Антоний покинул Тарс, ей нужно быстро обдумать следующий шаг.
        — Э-э… Он сейчас на рыночной площади, вершит суд. Впрочем, думаю, в данный момент он остался в одиночестве. Похоже, весь город пришел сюда, чтобы встретить тебя.
        — Весь город — кроме императора?
        — О, он ждет тебя сегодня вечером у себя. Ему не терпится увидеться с тобой.
        Нет, так дело не пойдет. Клеопатра вспомнила те кошмарные давние времена, когда тот римлянин, Катон, вызывал к себе царя — ее отца. Это было унизительно тогда. Это не менее унизительно и сейчас. Нет, она не пойдет к Антонию — хотя бы из уважения к памяти своего отца. Если Антоний хочет вести переговоры, пускай сам приходит сюда. Пусть посмотрит, как царица улаживает дела с римским полководцем. Клеопатра — уже не та девочка-изгнанница, которой пришлось прятаться в скатанный ковер, чтобы добиться встречи с Цезарем; теперь она полностью владеет собою и своим народом. Ее власть незыблема. Она будет восседать на своем золотом ложе и вести себя как богиня, пока он не прибудет.
        — Но, Деллий, я потратила столько сил, чтобы достойно встретить императора! Я не могу допустить, чтобы хлопоты по приему гостей легли на его и без того перегруженные плечи — какими бы широкими и могучими они ни были,  — сказала Клеопатра.
        Этого намека будет вполне достаточно, чтобы Деллий сообщил о нем Антонию как о попытке обольщения.
        — Пускай он придет и благосклонно примет мои попытки развлечь его. Он не пожалеет.
        — Так я и передам,  — молвил Деллий. И, развернувшись, поспешно удалился, слегка подскакивая на ходу.

        Небо потемнело. Клеопатра все так же восседала на ложе, следя за своей позой и надеясь, что ее косметика не расплылась. Воздух сделался прохладнее, но мальчики продолжали работать опахалами, отгоняя от царицы насекомых.
        Когда же он появится? Клеопатре хотелось вернуться в свою каюту, умыться, съесть легкий ужин и лечь спать.
        Сперва Клеопатра услыхала его голос — Антоний громко разговаривал со своими спутниками, отпуская грубые шуточки,  — и лишь потом увидала его. Стук римских сапог о палубу нельзя было спутать ни с чем. Так же, как и смех Антония. Голоса и шаги приблизились — и вдруг стихли. В воздухе повисло молчание. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был свист воздуха, рассекаемого пальмовыми опахалами. Затем Антоний рассмеялся, как умел смеяться лишь он один,  — не горлом, а всем своим естеством, как будто каждая унция его плоти и крови радовалась шутке. Клеопатра услышала, как шаги, ускорившись, направляются в ее сторону.
        — Царица!
        Придворная дама, которой полагалось сообщить о прибытии императора, попыталась объявить его имя, но Антоний перебил ее.
        — Вовсе незачем объявлять о появлении старого друга,  — сказал он и двинулся к ложу.
        И застыл как вкопанный, завидев Клеопатру. Глаза его расширились. Антоний даже забыл поклониться: он так и стоял, разинув рот и не дыша. Что бы он ни намеревался сказать изначально, теперь эти слова канули в забытье — настолько его потряс вид царицы. Во всяком случае, Клеопатре хотелось в это верить.
        В конце концов Антоний взял себя в руки.
        — Да, на рынке сказали правду. В Таре явилась Афродита.
        — Чтобы предаться веселью в обществе нового бога,  — отозвалась Клеопатра, приподнимаясь.
        Она не пригласила Антония садиться; ей нравилась эта щекотливая ситуация — Антоний стоит перед ней.
        — Это то самое судно, которое поразило Цезаря своей роскошью?  — поинтересовался Антоний.
        — То самое. Но когда мы с ним плавали по Нилу, оно было старым, и его давно уже не чинили. Для тебя, император, я привела его в порядок, дабы почтить твою победу над убийцами Цезаря. Это самое малое, что я могу сделать, чтобы показать мою признательность. Ты истребил врагов отца моего сына! Я старалась угадать твои вкусы, но у меня было мало времени. Прости, что я не сразу откликнулась на твое приглашение. Видишь ли, я просто с ног сбилась, желая угодить тебе.
        Клеопатра никогда прежде не видела, чтобы какая-либо ситуация лишала Антония дара речи. Его всегда сопровождали слова, неисчислимое множество слов — цветистых, преувеличенно выразительных, скабрезных. Но сейчас он стоял безмолвно, лишь вопросительно приподнял густые темные брови, и его красивый лоб прорезали три глубокие морщины.
        Вьющиеся, чисто вымытые волосы Антония — он не пользовался помадой — свободно падали на лоб и уши; крупное тело было налито силой, и мышцы так и перекатывались под кожей — сказывались недавние труды на полях войны. Как обычно, Антоний носил пояс на бедрах, подобно Гераклу, и сейчас к поясу был подвешен меч. Антоний являл собою наилучший образчик мужчины-самца, какой только могла породить человеческая раса. Он не был стройным и изящным, как Архимед, чья мужская красота все же носила едва уловимый налет женственности,  — нет, Антоний был мужчиной с головы до пят.
        Клеопатра предложила ему присесть, и он почти робко опустился рядом с нею, откинув плащ в сторону. Клеопатре вспомнилось, как она, четырнадцатилетняя девчонка, впервые увидела его. Тогда он тоже перебросил плащ через плечо, обнажив могучую руку, и Клеопатра была покорена красотой этого движения. Антоний устроился так близко, что Клеопатра чувствовала исходящий от него мускусный запах.
        — Нам многое нужно обсудить,  — сказал он.  — За то время, что мы не виделись, мир сильно изменился.
        — Да. И мы изменились вместе с ним. Ты и твои люди — вы поужинаете сегодня вместе со мной? Я велела своим поварам приготовить ужин из двенадцати блюд на сорок человек.
        — На сорок? Но нас здесь всего пятнадцать.
        — А разве твои люди не порадуются женскому обществу?  — спросила Клеопатра, указывая на своих придворных дам, одетых в белое. Всех их отобрали за красоту и умение поддерживать приятную беседу.
        — Ты хочешь, чтобы моих людей околдовали?  — спросил Антоний.
        — Я хочу, чтобы они не слишком скучали, пока их вождь будет решать государственные дела,  — нимало не смутившись, отозвалась Клеопатра.
        — Цезарь всегда восхищался многогранностью твоей личности, Клеопатра. Он частенько говорил мне: «Антоний, это не просто женщина — это все женщины».
        — Необходимое свойство для царицы. Перед большинством женщин стоит задача очаровать и подчинить какого-то конкретного мужчину. Я же должна являть подобную власть целому царству.
        — И ты ничуть не возражаешь против того, чтобы обратить всю силу своего внимания на одного мужчину?  — спросил Антоний, придвинувшись еще ближе, так что Клеопатра ощутила тепло его тела и запах шерстяной ткани, из которой была сшита его одежда.
        Антоний взглянул на царицу; его взгляд быстро пробежался по ее телу, скользнул по лицу, затем по груди, по ногам. Наконец он снова взглянул ей в глаза.
        — Это зависит от обстоятельств, император,  — отозвалась Клеопатра.  — И от того, получу ли я в ответ все его внимание.
        — И что же нужно сделать, чтобы безраздельно завладеть твоим вниманием?
        Клеопатра улыбнулась ему. Настало время ветрености.
        — Почему бы нам для начала не поужинать?

        Сколько еще фазанов, перепелов, голубей, кабанов, ягнят будет зажарено, потушено, сварено, прежде чем ее условия будут приняты? Сколько рыбин выловлено, вычищено и приготовлено в соусах? Сколько кочанов салата-латука вымыто и посолено? Сколько фиников и фиг будет сорвано с деревьев, сколько головок сыра нарезано и подано к столу, сколько вина будет перелито из золотых кубков в глотки римлян, прежде чем Клеопатра получит желаемое? Ее повара приготовили столько пищи, что хватило бы накормить целый легион. Во всяком случае, так они думали. Но теперь, на третий день празднества, Клеопатра отправила поваров на сирийские рынки, чтобы те закупали местные товары, платили за них непомерные деньги и ругались с местными покупателями, дабы раздобыть еще больше деликатесов для ублажения толпы римлян.
        Сколько золотых сервизов и серебряных блюд, сколько изукрашенных драгоценными камнями кубков будет роздано в качестве памятных подарков? Вчера ночью, в конце третьего пира, Клеопатра поразила римлян очередным, самым расточительным своим подарком. Она велела подать каждому гостю-римлянину носилки из черного дерева, инкрустированного перламутром, с подушками из гусиного пуха, с занавесками из красного и золотого шелка, и сказала гостям, что в знак дружбы дарит им эти носилки. Но поскольку гости были римлянами, а значит, были жестоки и алчны, Клеопатра не забыла упомянуть, чтобы эфиопов-факелоносцев, которые должны были освещать путь гостям, все-таки вернули домой.
        Казалось, им никогда не надоест сидеть у нее в гостях. Да и с чего бы вдруг? Несомненно, они никогда еще не видали такой щедрой — расточительно щедрой — хозяйки. Клеопатра слыхала истории о роскоши двора Дария, царя Персии, но полагала, что могла бы превзойти и Дария. Вот сегодня ночью, зная, что ей придется раздавать без счета драгоценный груз, привезенный из Египта, она потратила больше таланта на лепестки роз, и теперь они усыпали пол обеденного зала, словно ковер, в котором ноги утопали по щиколотку. Конечно, римляне вряд ли способны оценить по достоинству этот изящный штрих. Однако, похоже, с каждым вечером они все больше привыкали к греко-египетской утонченности.
        Все эти три вечера она сидела рядом с императором, поклевывала то одно, то другое блюдо, пока Антоний жадно и шумно ел, осторожно потягивала вино, пытаясь сдерживать его неумеренный аппетит,  — и все это время торговалась, защищая интересы своего царства.
        Антоний удивил ее тем, что сразу же перешел к обороне. Некоторые поговаривали, будто она вовсе не пала жертвой шторма, когда отправляла свой флот на помощь Антонию, воевавшему против убийц Цезаря, а просто придумала себе отговорку, дабы не принимать в гражданской войне ничью сторону.
        Клеопатре не верилось, будто Антоний посмеет предполагать подобное, и она с яростью напустилась на него за то, что он не опровергал эти слухи.
        — Как ты мог подумать, что я заключу сделку с убийцами Цезаря? Кассий трижды писал мне, требуя оказать ему поддержку, и трижды я отсылала его гонцов прочь, даже когда он пригрозил повести войска на Александрию!
        — Я уверен, что так оно все и обстоит,  — сказал Антоний.  — Но мне не хотелось связываться с этими слухами.
        — Зачем мне помогать людям, заколовшим отца моего сына? Их победа стала бы для моего сына гибелью.
        — Понимаю. Не нужно так сердиться на меня.
        Клеопатра отослала всех от стола, за которым сидели они с Антонием, так что они могли беседовать без помех. Люди Антония в компании придворных дам царицы расположились за столами, расставленными на палубе; там они могли беспрепятственно пить и флиртовать при свете ламп.
        — Мы заключили договор, Антоний,  — или ты не помнишь? Договор между нами троими. Один раз ты уже подтвердил его — после смерти Цезаря. Или ты просто играл словами, чтобы утихомирить меня?
        Антоний улыбнулся и взял Клеопатру за руку.
        — Новый триумвират. Треугольник власти. Я все помню, Клеопатра. Я говорил именно то, что подразумевал. Равно как и Цезарь. Да, правда, некоторое время спустя мне пришлось присоединиться к римскому триумвирату. Ради сохранения мира. Ты же понимаешь.
        Клеопатра никак не могла взять в толк, уж не смеется ли он над ней.
        — И многое ли пришлось изменить в этом треугольнике, император? Один угол? Два? Или все три?
        — Цезарь мертв, и обстоятельства изменились. Если так можно выразиться, ведущие роли теперь играют другие актеры. Мы должны идти в ногу со временем, Клеопатра, но нам совершенно незачем отказываться от изначального плана. Если продолжить театральную метафору, реплики в пьесе остались прежними, но приобрели новый подтекст, поскольку на сцене новые актеры.
        — Если два игрока остались прежними, значит, нужно найти исполнителя на третью роль. Ты полагаешь, твои новые партнеры справятся с этой ролью? Не захотят ли они переделать всю пьесу?
        — Они могут желать изменить все — особенно один из них, самый младший, который желал бы переписать каждое слово, произносимое актерами. Но он не в состоянии сделать это. Я этого не допущу. Уверен: когда-нибудь малец примирится со своей второстепенной ролью, удовольствуется ею и будет добросовестно читать начертанные для него реплики. И тогда мы с тобой сможем продолжить работать над планом, который составили еще при Цезаре. Не вижу, почему бы нам не воплотить его честолюбивые замыслы. Если мы во имя Цезаря подчиним Парфию, мы тем самым достойно почтим его величие и ваш союз.
        Клеопатра совершенно не знала Октавиана, новый угол треугольника власти. Зато она знала Лепида. Этот человек — не лидер по природе, но он отдаст свои деньги и войска тому, кто, по его мнению, одержит верх. Понять мотивы Октавиана было труднее. Он молод — всего двадцать один год — и физически не представляет собой ничего особенного. Но это еще не означает, что он готов будет смириться с миром, в котором один из трех самых могущественных людей владеет богатым царством с крайне выгодным стратегическим положением, причем наследника этого царства зовут Цезарем.
        — Император, мне хотелось бы сделать тебе одно предложение. Дабы укрепить наш союз, размести свою восточную штаб-квартиру в Александрии. Я обеспечу ее всем, что потребуется для войны с Парфией: людьми, кораблями, провиантом, лошадьми. Ты можешь даже прихватить с собой легион египетских шлюх, если они потребуются твоим людям в походе. Если центр руководства кампанией будет располагаться в моей стране, мир убедится в прочности нашего союза.
        — Я всегда жалел, что тот мой давний визит в ваш город оказался таким коротким. Александрия — превосходное место для руководства кампанией. Договорились. С тобой легко быть великодушным, Клеопатра,  — ты так много предлагаешь взамен! Что еще?
        — Мне хотелось бы, чтобы ты попросил римский Сенат официально признать меня, в благодарность за помощь, оказанную тебе во время гражданской войны. Пусть примут решение о законности моего сына.
        — Для этого потребуется чуть больше ухищрений, но я не вижу в том большой проблемы. Еще что-нибудь? Потому что у меня, со своей стороны, тоже есть несколько дополнительных пожеланий.
        Клеопатра заколебалась. Она пообещала Гефестиону, что не вернется в Александрию до тех пор, пока Антоний не согласится ликвидировать ее сестру. «В делах государствененных всегда сохраняй хладнокровие». Гефестион повторял это всякий раз, когда речь заходила о том или ином сложном деле. Зачастую сохранять хладнокровие было нелегко, но жизнь показала, что философия Гефестиона оправдывает себя. И все-таки это нелегко — просить о смерти человека одной с тобой крови. Однако Египет полон недовольных, готовых поддержать претензии этой мятежной подстрекательницы на трон. Ренегаты-Птолемеи всегда находили себе сторонников в той или иной области страны, поддержку той или иной клики. Египтяне ненавидят правящий класс, греки обожают при случае переметнуться со стороны на сторону, и в этой обстановке человек, подобный Арсиное, всегда найдет способ учинить крупные беспорядки.
        Но Антоний, как и Цезарь, не любил казнить женщин.
        — Я — человек великодушный,  — сказал он,  — и решил подражать примеру милосердия, явленному моим наставником.
        — Разреши тебе напомнить, что эта самая Арсиноя подбила проконсула Кипра принять в гражданской войне сторону убийц Цезаря. Двое из них наряду с верховным жрецом Эфеса, который ныне предоставил Арсиное убежище, не раз провозглашали, что именно Арсиноя является истинной царицей Египта. В таких условиях даже сам Цезарь вряд ли стал бы проявлять милосердие. Боюсь, ты недооцениваешь опасность. Арсиноя не похожа на тех римских граждан, которые преспокойно меняют убеждения вместе с изменением политической обстановки. Она — прирожденная обманщица, она — дочь Теи, предательницы, захватившей трон собственного мужа в то время, когда он находился в Риме, защищая интересы своего царства. Не забывай также,  — продолжала Клеопатра, расхаживая во время своей речи взад-вперед, как будто дело происходило в суде,  — что во время войны в Александрии Арсиноя выступила против нас с Цезарем. Она тайком покинула дворец, нарушив приказ Цезаря, и вместе с евнухом Ганимедом препятствовала стараниям Рима восстановить порядок в стране, вернув трон истинной правительнице. Она обманула собственного брата, Птолемея Старшего. Он
считал ее своей союзницей, а она тем временем плела заговор и против него. Она использовала своего младшего брата против меня, пока мой первый министр не избавился от него. Арсиноя не успокоится, пока не увидит меня мертвой и не займет мое место,  — подытожила Клеопатра.  — Иногда по вечерам я чувствую во сне исходящую от нее угрозу, как будто она уже примеряется, удобно ли ей будет сидеть на моем троне.
        — Мне кажется, что она — всего лишь энергичная девушка, лишенная власти, но красноречивая,  — отозвался Антоний.
        — Неужто ты недооцениваешь силу женского голоса?  — поинтересовалась Клеопатра.  — Я слыхала, что в Риме даже в высших кругах власти очень внимательно прислушиваются к каждому слову твоей жены.
        Клеопатра думала, что это замечание может оскорбить Антония, но похоже было, что его добродушие непробиваемо; он ценил хорошую шутку и готов был посмеяться не только над другими, но и над собой. Заслышав слова Клеопатры, Антоний лишь улыбнулся и придвинулся поближе к ней.
        — И к тебе прислушиваются мужчины всех народов. Но какой мужчина не захочет услышать сладкий голосок ее величества, когда она что-то нашептывает ему на ухо? При всей мягкости и благозвучности голос царицы Египта сотрясает и пробирает естество мужчины до самого основания.
        Клеопатра лишь улыбнулась. Она начала привыкать к непристойным намекам Антония. Такой уж он был человек — открытый, чувственный, полный жизни; в его устах все это не звучало оскорбительным.
        — Даже когда этот голосок нашептывает просьбу, которая кажется мужчине неприятной?
        — Тогда — в особенности. Кровожадные требования и сладкий голос представляют собою столь парадоксальное сочетание, что все чувства приходят в смятение.
        — Я почти жалею, что смутила императора,  — проговорила Клеопатра.
        — Я почти в восторге, что пережил это смятение,  — отозвался Антоний.  — Быть может, оно станет первым из многих.
        — Как тебе будет угодно, император. Но, естественно, за надлежащую компенсацию.
        — Разумеется. Но я не представляю, что заставило бы меня согласиться объявить твою сестру вне закона.
        Клеопатра призналась самым сладким голоском, что уважает его позицию. Но когда пир подошел к концу — как раз к тому моменту, когда забрезжила утренняя заря,  — она отказалась приглашать Антония к себе в постель.
        — Я всего лишь женщина, император, и потому слабее тебя. Я не смогу так хорошо торговаться ради блага моего народа, если попаду во власть твоего мужского очарования.
        Антоний пальцем приподнял подбородок Клеопатры, так чтобы она смотрела ему в глаза.
        — Этот довод лучше, чем мог бы придумать кто-либо из мужчин, Клеопатра,  — сказал он.  — Не думаю, что на свете есть мужчина, чье очарование смогло бы повлиять на твое умение вести переговоры.
        Клеопатра искренне порадовалась тому, что она так измотана и утомлена, потому что она отчаянно хотела Антония. Высокий, широкоплечий, умный — при одном взгляде на него Клеопатру пробирала дрожь. Ей казалось, будто от Антония всегда пахнет половым влечением, хотя она понятия не имела, как он это делает. Все в нем пробуждало ее чувственность. Клеопатре вспомнилось, как тогда, в четырнадцать лет, она не могла даже взглянуть на его обнаженный торс без того, чтобы ее не бросило в жар. Теперь то же самое происходило с ней при взгляде на его лицо, грудь, даже на завитки темных волос на его скульптурном лбу.
        Но в конце пира она призвала на помощь всю свою выдержку и удалилась к себе в каюту, оставив Антония ошеломленным и в одиночестве. Во всяком случае, так она полагала. Затем она выяснила, что Антоний велел побыстрее доставить ему из города двух проституток, дабы удовлетворить свои нужды, и лишь после этого лег спать в девять утра. А через три часа проснулся и отправился на городской форум, разбирать местные судебные дела.
        Теперь Клеопатра бродила по розовым лепесткам, взирая на их россыпь, на обеденные столы и пиршественные ложа. С каждым ее шагом над полом поднималась новая волна цветочного аромата; после того как лепестки будут раздавлены тяжелыми римскими сапогами с подошвами, подбитыми гвоздями, их запах сделается дурманящим. Клеопатра надеялась, что лепестки помогут отвлечь внимание от незамысловатой обеденной посуды, позаимствованной на кухне одной из городских канцелярий. Толика удачи, и никто из гостей, как обычно изрядно упившихся к концу пира, не прихватит ничего из чаш и блюд. Ей не хотелось относиться к гостям пренебрежительно, но, по правде говоря, она не рассчитывала, что празднества и переговоры затянутся так надолго, и попросту уже раздарила всю посуду, привезенную из Египта. Ну да неважно. Сейчас не время беспокоиться из-за денег или из-за дешевой глиняной посуды. Результаты этих переговоров получат такой резонанс, что, возможно, он будет сказываться на протяжении всей ее жизни и жизни ее сына.
        «И все, что я делаю, я делаю для моего сына»,  — сказала себе Клеопатра, вороша ногами лепестки. Нет ничего, на что она не пошла бы, лишь бы обеспечить его безопасность и надежность его царства. Лишь бы увидеть, как он вырастет, и вручить ему бразды правления, по праву рождения принадлежащие ему дважды: как наследство отца и как наследство матери.
        «Насколько же иной будет жизнь Цезариона!» — подумала Клеопатра, припомнив множество препятствий, которые ей пришлось преодолеть к нынешнему моменту. И вот теперь она, царица Египта, принимает у себя в гостях величайшего из ныне живущих римлян.
        Ее отцу пришлось бороться с клеймом незаконнорожденного, со своими вероломными женой и дочерью и с самим Римом, вытянувшим из него так много денег, что отцу начало казаться, будто у него выпивают кровь из жил. Авлет пережил своих родичей-предателей, но лишь затем, чтобы римляне убили его — медленно и предательски, по капле выдавливая из него богатство, силы, достоинство.
        Клеопатра приняла от отца эстафету семейной битвы за царство. Но она превзошла отца, заключив с Цезарем союз, который основывался не только на количестве ее сокровищ. И благодаря тому, что ей хватило предусмотрительности добиться этого, ее сыну не придется вести те сражения, которые измучили его мать и деда.
        У Цезариона будут другие битвы, ибо ни один монарх великой нации не в состоянии сохранить свою власть без борьбы. Но его борьба будет служить более великой цели — единству мира.
        «Все, что я делаю, я делаю ради моего сына, включая и требование казнить его коварную тетку. Если Арсиноя когда-нибудь дорвется до власти, первым делом она пожелает отомстить старшей сестре и изберет для этого мишенью Маленького Цезаря».
        Необходимо добиться смерти Арсинои, и что бы ни пришлось для этого сделать, это нужно делать быстро. У девчонки имеются свои способы завоевывать сочувствие. Она умна и умеет втираться в доверие. Не она ли вертела своими братьями, словно марионетками? Не она ли завоевала сердца чопорных римских матрон и восстановила их против Клеопатры? Не она ли убедила в своей правоте верховного жреца Эфеса — человека, обладающего огромным влиянием? Даже верховный жрец Эфеса принялся титуловать Арсиною царицей! Если Клеопатре придется улечься в постель с Антонием, чтобы заполучить от него обещание прервать ничтожную жизнь Арсинои,  — что ж, она это сделает.
        Но тут главное не просчитаться. Люди Антония шутили насчет его победы над Глафирой, царевной каппадокийской, которая пыталась упрочить свое политическое положение, забравшись под одеяло к Антонию. Но, очевидно, Антоний упорхнул и из ее кровати, и из ее страны, отдав ей спорных территорий протяженностью не больше, чем длина его члена. Во всяком случае, так перешучивались люди.
        В отношениях с Антонием Клеопатра была более уязвима, чем в свое время в отношениях с Цезарем, и она знала это. Дело было не только в том, что власть Антония была не настолько прочной, как власть Цезаря. Клеопатра хотела Антония — так, как никогда не хотела своего ныне покойного любовника.

        Нынешним вечером Антоний вел себя иначе. Он держался менее непринужденно и раскованно, чем на предыдущих пиршествах, когда произносил длинные, цветистые речи, восхваляя каждую подробность пира, и цеплялся к кускам мяса до тех пор, пока с кухни не вызывали повара, дабы тот в подробностях объяснил, как именно это мясо готовили. Тогда он пил вино кубок за кубком, шутил и рассказывал всяческие потешные истории, как будто был не владыкой мира, объезжающим свою империю, а каким-то словоохотливым бродягой, которому некуда приткнуться и нечем заняться.
        Но сегодня вечером Антоний едва окинул взглядом столы с яствами, вокруг которых были рассыпаны лепестки роз, одобрительно кивнул, уселся и принялся есть — не со смаком, как прежде, а методично и размеренно.
        — Тебе нравится еда, император?  — спросила Клеопатра и содрогнулась. Ей показалось, что в ее тоне проскользнула нотка неуверенности. Неужели ему наскучили их игры?
        — Вполне,  — небрежно отозвался Антоний.
        — Ты сам на себя не похож.
        — Я обнаружил, что и я, подобно тебе, не один-единственный мужчина, но целое множество мужчин. Меня ждут мои обязанности. Скоро мне придется покинуть твое общество.
        — И куда же ты направляешься?  — спросила Клеопатра.
        Она знала, что в голосе ее прозвучали удивление и страх, и мысленно обругала себя за то, что не собрала все силы до капли и не скрыла свои чувства. Она снова чувствовала себя, словно неуверенная в себе девчонка. Как в те дни, когда лишь огонек интуиции подсказывал ей, что следует сделать, чтобы стать царицей.
        — В Иудее постоянно происходят беспорядки. Мне нужно унять их и поддержать моих союзников в этих краях. В Сирии сейчас нет наместника, и мне следует присматривать и за этой областью тоже. И как тебе известно, я должен начать подготовку к походу на Парфию.
        Антоний говорил с ней, словно с кем-то чужим. Он ведь в мельчайших подробностях изложил ей свой план нападения на Парфию, и ей, Клеопатре, предстояло сыграть важную стратегическую роль в этой кампании. Но теперь он ведет себя так, словно этого разговора вовсе не было. Что произошло?
        — И когда ты покидаешь Тарс?  — спросила Клеопатра.
        — Послезавтра.
        — Понятно. А когда же мне ждать тебя в Александрии?
        Антоний не смотрел на Клеопатру. Он переправил последний кусок перепелки с тарелки в рот, окунул пальцы в чашу с водой, вытер руки о салфетку, осушил свой кубок и с такой силой грохнул им об стол, что взоры всех присутствующих обратились к нему.
        — Ужин окончен!  — объявил он.  — Нам с царицей нужно обсудить важные государственные вопросы, и потому, надеюсь, вы нас извините за то, что мы просим вас удалиться.
        Гости недовольно зароптали, но никто не посмел воспротивиться требованию Антония. Клеопатра не хотела, чтобы кто-то из них заподозрил, будто это все подстроила она, и потому она встала, любезно улыбаясь.
        — Пожалуйста, не сердитесь на нас за то, что мы ставим государственные интересы выше удовольствий.  — Царица видела по лицам гостей, что те разочарованы, а разочарованные римляне всегда ищут утешения в злословии.  — На память о проведенном вместе с нами времени я прошу вас принять золотые обеденные ложа, на которых вы возлежали во время пиров. Если вам потребуется помощь, чтобы доставить их домой, мои слуги с радостью помогут вам. Эти слова вызвали взрыв восторга. Гости возбужденно повскакивали с лож, рассматривая завитушки на изогнутых ножках, мягкие подушки и мерцающий шелк обивки, как будто увидели эти ложа впервые, а не лежали на них уже несколько вечеров.
        Антоний молчал, пока они не остались наедине. Клеопатра ждала, понимая, что совершенно не готова к тому, что он сейчас может сказать.
        В конце концов Антоний произнес:
        — Я нашел способ выполнить последнюю твою просьбу.
        Клеопатра не ответила и вообще никак не отреагировала, поскольку не хотела, чтобы Антоний увидел, насколько она ему благодарна.
        — Я подумал о твоем сыне, Клеопатра, и о моих сыновьях. Мы должны совершить все необходимое, чтобы защитить наших сыновей. И потому я откажусь от милосердия — ради тебя.
        — Я признательна тебе за это,  — тихо отозвалась Клеопатра.
        Она взглянула на Антония и увидела, что по лицу его промелькнула темная тень.
        — Что тебя беспокоит, император? Мои пиры не угодили тебе?
        — В Риме неприятности,  — ответил Антоний.  — Я только что получил очень тревожные сведения от моей жены.
        Фульвия написала Антонию письмо, извещая его о том, что, пока он трудится над расширением восточных границ государства, его союзник, Октавиан, старается переманить на свою сторону тех, кто поддерживал Антония в Риме.
        — И как он пытается этого достичь?  — спросила Клеопатра.
        — Традиционным образом. Подкупает солдат,  — отозвался Антоний.
        Положение вещей настолько обеспокоило Фульвию, что она взяла детей и вышла с ними к войскам Антония, дабы напомнить этим людям, что они поклялись в верности Антонию, и никому иному.
        — Она в ужасном положении. Согласно одному из условий союзного договора, Октавиан женился на Клодии, дочери Фульвии от Клодия. Теперь Фульвия пишет, что у них с Октавианом очень напряженные отношения и в результате ее дочь оказалась в большой опасности.
        — Опять Октавиан? Что он собой представляет?
        — На самом деле никто этого не знает. Он постоянно прикидывается кем-то иным. Возможно, он решил, что раз меня нет рядом, то он с легкостью привлечет на свою сторону мои легионы. Он не принял в расчет упорства Фульвии — и ее отваги.
        — Твоя жена — необыкновенная женщина,  — сказала Клеопатра, искренне надеясь, что ей удалось произнести это с уважением.  — Из нее вполне могла бы получиться царица.
        — Я сделал бы для нее все, что угодно!  — воскликнул Антоний.
        Клеопатра не понимала, кого он пытается убедить: ее или себя?
        — Я в этом уверена,  — отозвалась она.
        Неужто она просчиталась и Антоний вовсе не так уж стремится стать ее любовником?
        — Ты знаешь, почему голову Цицерона выставили на Форуме?
        — Потому что он казнил твоего отчима по ложному обвинению в заговоре?
        — Я долго держал на него зло. Из-за него моей матери пришлось бороться с позором и постоянным безденежьем. Но причина не в том.
        — А в чем? В том, что он выступал против тебя в Сенате?  — сделала очередную попытку угадать Клеопатра.  — Если бы он выдвигал такие возмутительные обвинения против меня, я бы точно его казнила.
        — Нет, за это я на него не сердился. Это были обычные политические речи. Я приказал выставить его тело на поношение потому, что он не упускал ни единого случая дурно отозваться о моей жене.
        — Твоя верность делает тебе честь, император,  — натянуто произнесла Клеопатра; у нее упало сердце.
        Антоний вел с ней переговоры, заключил с ней союз — а теперь переговоры завершены, и он отсылает ее прочь. Он играл с ней — точно так же, как женщины частенько играют с мужчинами, используя свое очарование, чтобы заключить сделку на благоприятных условиях. Но он вовсе не собирался удовлетворить ее более глубокие, личные стремления.
        Отныне Клеопатра будет числиться другом и союзником римского народа, как числился до нее ее отец. Не меньше — но и не больше. Если Антонию потребуется египетская казна, или египетская армия, или египетское зерно, дабы накормить своих солдат, когда они будут попирать ее землю по дороге в Парфию, он пришлет ей письмо, как направил бы послание любому из восточных монархов, над которым имел власть.
        — Боюсь, я разочаровал Фульвию,  — продолжал Антоний.  — Ее письмо было очень резким и весьма саркастичным. В завершение его она выразила надежду, что сообщенные ею новости не омрачат моей радости и не помешают мне наслаждаться триумфом в чужеземных краях.
        Клеопатра взглянула Антонию в глаза.
        — А это так?
        — Нет, это не так. Мне нужно одержать еще несколько побед, прежде чем я уйду.
        Он встал, сгреб Клеопатру в охапку, словно младенца, поднял с пиршественного ложа и прижал к себе.
        Клеопатра была убеждена, что именно ошеломление, появившееся на ее лице, заставило Антония расхохотаться впервые за этот вечер.
        — Ты легонькая, словно перышко, Клеопатра. Я уверен, что во всем твоем теле один лишь мозг хоть что-то весит.
        Клеопатра открыла было рот — то ли затем, чтобы одернуть Антония и напомнить, что он имеет дело с царицей, то ли затем, чтобы попросит его быть осторожнее — слуги ведь смотрят! Она сама не успела решить, что же именно хотела сказать. Антоний припал к ее губам и поцеловал ее с такой силой, что Клеопатра и думать позабыла о том, видит ли их кто-нибудь сейчас. Да и какая разница? Все равно еще до рассвета свита обо всем узнает. В жизни царицы нет места тайнам.
        Клеопатра разомкнула губы пошире и позволила языку Антония скользнуть внутрь. Она принялась жадно сосать его язык, словно это был источник жизни. Впрочем, так оно и было. Она так давно была лишена этой сладкой пищи! Клеопатра чувствовала себя, как младенец у материнской груди, когда язык Антония обвился вокруг ее языка, коснулся жадно распахнутых губ, вышел и снова вошел. Она покрепче обхватила Антония за шею, прижимаясь к нему всем телом и с нетерпением ожидая того, что произойдет дальше. Ей хотелось слиться с ним и позабыть обо всем — об ответственности, о всех тревогах.
        Осыпая Клеопатру поцелуями, Антоний отнес ее вниз по лестнице, в ее каюту. Личные слуги царицы, раболепно согнувшись в три погибели, брызнули прочь, словно мыши, когда Антоний вошел в комнату. Пинком захлопнул дверь, опустил Клеопатру, прислонив ее к стене, и задрал ее одежды. Одновременно с этим он запустил язык ей в рот, а пальцы — в глубь тела, с такой силой, что приподнял ее. Клеопатра обвила его ногами, поражаясь: как у него получается так высоко поднимать ее, когда она давит на его руку всем телом? Антоний придавил ее бедрами к стене, и прежде, чем Клеопатра сообразила, что он делает, пальцы исчезли и на их месте возникло нечто более крупное, горячее и твердое. Клеопатра вскрикнула прямо ему в рот, когда Антоний толчком вошел в нее; она была рада, что его губы заглушают ее стоны и они не долетят до ушей любопытствующих, которые подслушивают под дверью.
        Антоний рванул ее пояс, так что драгоценные камни рассыпались по полу, и стянул одежду царицы через голову, оставив ее нагой и дрожащей. Клеопатра вцепилась ему в плечи, позволяя входить в себя; ей казалось, будто ее убивают раз за разом, но раны так сладки, что она никак ими не насытится. К экстазу примешался страх. Скоро — сегодня, в эту самую минуту — все это закончится, и жизнь со всей ее болью и неуверенностью снова вступит в свои права.
        Но сейчас она была не царицей Клеопатрой, а объектом страсти мощного мужчины. Она сосредоточилась на нарастающем удовольствии, то кусая Антония за шею, то обхватывая его еще крепче и позволяя ему входить в ее тело все глубже и глубже, словно старателю, извлекающему тайные драгоценности из глубин ее тела. Руки Антония легли поверх ее рук, и он ритмично приподнимал и опускал ее, как будто она была музыкальным инструментом, а он — музыкантом, играющим ее удовольствие.
        Это состояние полной капитуляции было для Клеопатры новым. Она и раньше бывала объектом вожделения ее любовников, но никогда еще не получала такого наслаждения в объятиях мужчины.
        Когда Антоний почувствовал, как ее тело содрогается в пароксизме страсти, он отнес ее на кровать и уложил, словно ребенка. Он разделся; пенис его был по-прежнему огромен и, когда Антоний снимал сандалии, устремился в сторону Клеопатры. Небольшие шрамы усеивали грудь Антония подобно созвездию; белые и зазубренные, они выделялись на фоне его загорелой кожи. Антоний был широк в корпусе, и Клеопатра видела, где он с годами расплывется; но сейчас вес был распределен красиво, и благодаря ему тело Антония смотрелось куда солиднее, чем у какого-нибудь тощего юнца. Через левый бок тянулся грубый шрам от плохо зажившей глубокой раны.
        Когда Антоний улегся рядом, Клеопатра провела по шраму пальцем.
        — Получено на службе у нашего Цезаря,  — заметил Антоний. Он взял Клеопатру за руку и обхватил ее пальцы горячими губами, осторожно их посасывая.  — У нас в Галлии была очень скверная белошвейка.
        — Тебе следовало бы завести врача-грека,  — улыбнулась Клеопатра.
        — Вместо римского лекаря-коновала?
        — Именно.
        — Ах, государыня, ты снова вернулась к своим царственным замашкам?  — Он притянул Клеопатру к себе, навалился на нее всем телом и вошел в нее быстрыми, жаркими толчками.  — Придется снова укротить тебя.

        ЭФЕС
        Десятый год царствования Клеопатры

        Арсиноя не знала, куда идти, но понимала: ей следует немедленно покинуть пределы храма. Верховный жрец выяснил, что ее смертный приговор был подписан самим императором. Единственный способ спастись — бежать, переодевшись. Но куда же ей отправиться? Она постоянно находилась под охраной; стражники следовали за ней повсюду, куда бы она ни шла, даже во время ее ежедневных жертвоприношений в храме. Арсиноя была уверена, что эти римляне присоединились бы к ее молитвам, если бы знали, что она ежедневно молит богиню уничтожить ее сестру, римскую шлюху.
        Приказы, отданные на ее счет Юлием Цезарем, были куда более милосердны, чем Арсиноя ожидала от римлян: пленную царевну надлежало содержать под домашним арестом, но не причинять ей никакого вреда. Никакого вреда! Все понимали, что это означает, даже сопровождающие ее солдаты, хотя они то и дело окидывали ее похотливыми взглядами. Они не смели осквернить ее, хотя, конечно же, хотели, и Арсиноя часто недоумевала: что заставило Цезаря отдать подобный приказ?
        Он прогнал ее в цепях по улицам Рима в своем отвратительном победном шествии. Что ж, этим он опозорил не ее, а себя. Римские матроны, регулярно навещавшие Арсиною в заключении, были в ужасе от того, что царевну — молодую, благородную, образованную, из знатной семьи — вели закованной, словно дикарку или животное. Арсиноя позаботилась о том, чтобы эти добродетельные сплетницы узнали, кто именно повинен в том, что с ней обошлись подобным образом.
        Нет, не Цезарь. Нет, говорила Арсиноя, несчастный стареющий полководец околдован ее сестрой, которая трудилась по ночам, когда все добрые люди спят, и плела чары, опутывая тех, кого хотела подчинить. Бедный Цезарь — всего лишь одна из многих ее жертв. Разве он не сделался за последние годы слабым и болезненным, разве не участились эти его странные припадки? Клеопатра вызвала его болезнь своими темными заклинаниями. А может быть, она воспользовалась слабостью Цезаря, чтобы манипулировать им.
        То же самое происходило и с их дорогим покойным отцом: Клеопатра всю жизнь морочила его при помощи своей темной магии. Возможно, она наложила на него проклятие, и оно и стало истинной причиной его смерти, а Клеопатра сделалась царицей. И разве благодетельницы Арсинои не знают, что она также убила двух своих братьев?
        Арсиноя любовалась отвращением, что появлялось на лицах римских матрон, помешанных на кровных узах, когда она рассказывала о злодеяниях своей сестры. Неважно, что будет с пленницей теперь: по крайней мере, Арсиноя знает, что уронила Клеопатру в глазах тех, к кому та особенно хотела подольститься,  — в глазах граждан ее драгоценного Рима.
        А теперь Юлий Цезарь мертв, и его приказ — не причинять вреда царевне — больше не охранял Арсиною. Ныне ее отвратительная сестра нырнула в постель того щеголеватого увальня, которого Арсиноя видала в Риме,  — много мяса и хвастовства, и ничего более. Есть ли предел распутству Клеопатры? Она, Арсиноя, скорее умерла бы, чем легла бы под кого-то из этих чудовищ.
        Так она и дала понять этому кретину Гельвинию, который, несмотря на приказ Цезаря, не сводил взгляда с ее пышной груди. Иногда Арсиное казалось, что у него глаза вот-вот выскочат из глазниц, так он на нее таращился. Гельвиний попытался — один-единственный раз — тайком пробраться к ней, когда, как он думал, все спали. Он подкрался к ее кровати и попытался всунуть свой член ей в рот, но она схватила его, дернула как следует и изо всех сил укусила наглеца за яйцо. Арсиноя никогда в жизни не слыхала, чтобы кто-то вопил так громко. Несколько мгновений спустя в комнату влетел жрец в сопровождении римлян-караульных. Гельвиния, сжавшегося в комок, унесли, а потом перевели куда-то.
        Арсиноя жалела лишь об одном: что она прокусила ему кожу и ощутила во рту солоноватый вкус его крови. Потом она неделю ничего не могла взять в рот. Но, по крайней мере, она отведала крови римлян. И то хорошо.
        Три коротких стука в дверь были сигналом. Арсиноя накрыла голову, вознесла короткую молитву богине и закуталась в длинную шаль. Она и самый преданный ей человек, верховный жрец, должны были ускользнуть в ночь и на лодке добраться до Кипра; там наместник Кипра предоставит им убежище — во всяком случае, до тех пор, пока римляне не пронюхают, куда они делись. А затем — кто знает? При необходимости она сможет прикинуться дворцовой рабыней и мыть там полы, пока не пробьет час и она не обретет помощь, дабы отвоевать свое царство.
        Но до тех пор, пока кто-либо из высокопоставленных римлян находится в силках ее сестры, ей, Арсиное, будет грозить опасность.
        Царевна открыла дверь. Рядом с верховным жрецом стояли двое римских часовых, которых Арсиноя никогда прежде не видела. Один был высок и массивен. Второй, пониже, держал в руках обнаженный меч. Этот казался более злобным. Жрец отвел взгляд, стараясь не смотреть на Арсиною. Низкорослый римлянин грубо схватил царевну за руку.
        — Твой приятель сдал тебя в обмен на помилование,  — произнес он.
        — Это неправда!  — попытался протестовать жрец, по-прежнему не глядя ей в лицо.  — Мы оба приговорены к смерти.
        — Но только один — по твоей воле,  — парировал римлянин.  — Любопытно, не правда ли?
        Он скрутил Арсиное руки, а его напарник связал их ей за спиной.
        — Что вы делаете?!  — возмутилась Арсиноя, пытаясь вырваться, и чуть не упала на жреца.
        Тот отскочил от нее, словно от зачумленной.
        — Что они со мной делают?  — потребовала она ответа от жреца.
        — Я в этом не участвую,  — вместо ответа сказал жрец стражникам, отходя в сторону.
        Но низкорослый стражник схватил его за руку.
        — Ты в этом участвуешь, нравится это тебе или нет. Ты нарушил приказ триумвиров Рима, ты поддержал убийц Цезаря, и теперь ты заплатишь за это.
        Жрец застыл и впервые за все это время взглянул на Арсиною; к нему вернулось подобие прежнего достоинства.
        — Я буду иметь честь умереть вместе с тобой.
        — Нет,  — возразил высокий римлянин, нарушив молчание.
        Казалось, он сожалеет о своих словах: то ли ему не нравилось, что приходится говорить такое, то ли отвратительным казался приказ, который предстояло выполнить,  — этого Арсиноя понять не могла. Но голос его звучал ровно, хотя и с горечью.
        — Нам приказано пощадить тебя, жрец. Кто-то — уж не знаю, кто именно — заступился за тебя. Быть может, тебя спасла твоя жреческая должность.
        — Но ты будешь свидетелем смерти той, кого ты именовал царицей Египта,  — добавил второй.  — И не забывай, что отчасти вина за ее смерть лежит и на тебе. Ты — служитель божества. Ты мог бы давать советы и получше.
        Римляне погнали Арсиною и жреца по коридору; на стенах горели факелы, и в их свете идущие отбрасывали резкие черные тени. Затем они вышли на бодрящий ночной воздух. У Арсинои упала шаль, и она остановилась, глядя то на одного римлянина, то на другого и ожидая, чтобы кто-нибудь из них подал ее.
        — Там, куда ты идешь, она тебе не понадобится,  — сказал низкорослый.
        Жрец подобрал шаль и накинул Арсиное на плечи.
        — Если ты умрешь сегодня ночью, ты уйдешь к богам законной царицей Египта,  — прошептал он ей на ухо.  — А если я останусь жить, я приложу все силы, чтобы об этом стало известно.
        — Законная царица Египта лежит сейчас в объятиях Марка Антония, императора Рима,  — сказал низкорослый стражник.  — Будь у тебя побольше ума, ты могла бы быть сейчас на ее месте.
        Арсиноя огляделась по сторонам, но вокруг никого не было — лишь колонны храмового притвора, такие красивые днем. Они превратились в каменных стражей ее позора. Арсиноя подумала о том, как умирала Береника. Она ведь наверняка смотрела на тех, кто обрек ее на смерть, с презрением, ненавистью или даже жалостью — до того самого момента, когда лезвие меча коснулось ее шеи. Арсиноя решила вести себя так, чтобы Береника могла гордиться ею. Она не опозорит память сестры, выказывая страх перед этими римлянами. Они могут отнять у нее жизнь, но не достоинство.
        Царевна приблизилась к низкорослому стражнику и взглянула прямо ему в глаза.
        — Я скорее умерла бы, чем стала любовницей римлянина.
        Стражник вскинул было руку, чтобы отвесить Арсиное пощечину, но напарник удержал его.
        — Не нарушай приказ,  — сказал он. Затем он развернул Арсиною и подтолкнул вперед.  — Ты просто тянешь время.
        Арсиноя расправила плечи и взглянула вперед. В дальнем углу двора, за каменным жертвенником стоял римский центурион. Арсиноя не могла разглядеть его лицо, но увидела, что это рослый, крупный мужчина; он стоял, широко расставив ноги. Неужто ее убьют на этом самом камне, на котором животных приносили в жертву богине? Без суда, без свидетелей ее смерти — кроме этих варваров и жреца-изменника?
        Стражники вытолкнули ее из тени. И в тот же самый миг, когда Арсиноя узнала Гельвиния, на лице его расплылась улыбка, а меч центуриона покинул ножны и сверкнул в свете лунной богини — вместе с белозубой улыбкой римлянина.

        АЛЕКСАНДРИЯ
        Десятый год царствования Клеопатры

        Клеопатре было любопытно: неужто предостережения философов окажутся правдивы и ее здравый смысл скончается, захлебнувшись наслаждением?
        — Я у тебя в плену, император,  — сказала она Антонию.  — Умом, телом и царством.
        — А я — у тебя, царица,  — отозвался он.
        Они только что занимались любовью — снова — в купальне у Клеопатры. Когда они закончили, царица собралась было улечься, но Антоний велел подавать обед.
        — Что, среди полуночи?  — удивилась Клеопатра.
        — Пускай время подстраивается под желания человека,  — заявил Антоний.  — Ибо они важнее всего.
        Клеопатра понадеялась, что повара выполнили ее приказ: чтобы у них в любое время дня и ночи имелись наготове свежие роскошные яства. В том, что касалось стремления покушать, Антоний был непредсказуем. Лишь одно можно было сказать наверняка: это стремление будет наличествовать. А вот где он захочет есть, когда и что именно — это всегда оказывалось неожиданностью.
        Клеопатра никогда еще не видела человека, столь страстного в работе и в самой жизни. Большую часть времени Антоний готовил свое войско к походу на Парфию. Он то и дело совещался со своими командирами конницы, специалистами-оружейниками, военными инженерами и картографами, уделяя пристальное внимание каждой нудной детали собираемой им военной машины.
        Во второй половине дня Антоний не отдыхал, а требовал развлечений: спорта, диспутов, театральных представлений или секса — а иногда нескольких вещей сразу, в разной последовательности. Перед ужином он встречался с приезжими сановниками и говорил с ними об их делах. По вечерам они с Клеопатрой проводили много времени, обедая с самыми состоятельными и самыми интересными жителями Александрии и римлянами из окружения Антония.
        Александрийцы были в восторге от Антония; его прозвали Несравненным — человеком, чья любовь к жизни не ведала границ, который жил со вкусом и страстью, который жадно поглощал впечатления, от самых грубых и примитивных до эзотерических. В Александрии Антония обожали за его щедрость, чувство юмора, любовь ко всему греческому и египетскому — и за то, что он выбрал их царицу в партнеры для своего смелого, рискованного предприятия.
        Те, кто помнил, как отец Клеопатры пресмыкался перед вождями Рима, поражались: теперь их царица не только в значительной мере оплачивала войну Рима с Парфией, но и явно наряду с императором управляла стратегией этой войны.
        После ухода гостей — зачастую это происходило уже на утренней заре — Антоний с Клеопатрой могли взять в конюшне лошадей и отправиться куда-нибудь в глушь, на юг от города, как Клеопатра ездила много лет назад вместе со своей подругой Мохамой, девушкой из пустыни. После быстрой скачки Клеопатра могла проспать несколько часов, пока Антоний принимал ванну и приступал к дневным заботам, время от времени устраивая пятнадцатиминутные перерывы для короткого сна. Хотя Антоний и не ведал усталости, не раз случалось, что он засыпал во время встреч с кем-нибудь из своих офицеров.
        Этим вечером они с Клеопатрой поужинали наедине в одной из тех небольших обеденных комнат, где в свое время ее отец частенько, уже поужинав перед этим с женой, делил позднюю трапезу с какой-нибудь из своих любовниц. Антоний возлежал на том самом ложе с обивкой из пурпурного шелка, которое так любил Авлет, а Клеопатра дивилась симметрии событий: оба мужчины, пожелавшие разделить с нею свою власть, предпочитали отдыхать в этой маленькой комнате.
        Впрочем, смотреть на Антония было куда приятнее, чем на старого Авлета. Его бронзовая кожа порозовела после купания, а на лице играл румянец, порожденный горячей пищей и подогретым вином с пряностями. Месяцы, проведенные им вдали от войны и отмеченные воистину царскими трапезами, придали телу Антония грузности, но Клеопатра по-прежнему находила его красивым. Как-то так получалось, что каждый дополнительный фунт лишь усиливал его мужское обаяние.
        Клеопатра умостилась в изгибе его могучего тела, прислонившись к бедрам, и смотрела в лицо Антонию. Время от времени, глотнув вина, Антоний притягивал царицу к себе и целовал горячими, обильно сдобренными пряностями губами.
        — Все философы, которых я изучала, император,  — будь то последователи Платона или Аристотеля, эпикурейцы или стоики — не рекомендуют потакать этим своим страстям,  — сказала Клеопатра, облизывая губы после поцелуя. Она взяла фазанье крылышко и принялась пощипывать нежное мясо.
        — Естественно,  — беспечно откликнулся Антоний.  — Их цель — отрешиться от всего, в чем состоит жизнь: от еды, питья, дружбы, войны, любви. Я и сам изучал их в Греции и с гордостью могу сказать, что они так и не смогли переубедить меня. Один скрюченный старый софист призывал меня покаяться в порочных желаниях и освободить душу от причиняемых ими мучений. «Я совершенно не желаю освобождаться от своих желаний,  — сказал я ему.  — Я обожаю свои желания, а они обожают меня».
        — А ты не считаешь, что искоренение страстей жизненно важно для рационального принятия решений?
        Разумеется, Клеопатра поддразнивала Антония. Она очень любила то время, которое они проводили вдвоем: охотились, ездили верхом, пировали, смеялись, занимались любовью. Клеопатра не получала такого наслаждения со времен юности. Естественно, ей и в голову бы не пришло отказываться от всего этого ради каких-то философских концепций. Но любопытно: возможно ли жить в соответствии с этими величественными, беспощадными стандартами и в то же время безрассудно и беспечно получать удовольствие от ощущений?
        — Ты рассуждаешь, словно настоящий ученый, Клеопатра. Это так эротично!..
        По сладострастному выражению лица Антония Клеопатра поняла, что он имел в виду именно то, что сказал.
        — Император, не кокетничай со мной. Ты уже использовал меня сегодня вечером как вульгарнейшую из шлюх. Так что сегодня больше на меня не рассчитывай.
        Клеопатра улыбнулась Антонию, радуясь, что усилия, потраченные на то, чтобы заманить его в Александрию, себя оправдали. Когда Антоний занимался с нею любовью там, в Тарсе, ощущения захлестывали ее с головой, овладевали ею, как никогда прежде. Рядом с этим мужчиной Клеопатра не владела собою; от неистовства его натиска она переставала осознавать себя, и это ее беспокоило. Это были волнующие, пьянящие чувства — но еще не повод становиться всего лишь еще одной из шлюх Антония.
        Клеопатра помнила, что те же самые проблемы были у нее и с Архимедом в те времена, когда близость с мужчиной была для нее новым, потрясающим опытом. Но с Антонием все это происходило куда серьезнее. Император римлян — не Архимед, ее подданный и родич. Клеопатре нельзя очутиться во власти Антония — она сделалась бы непозволительно уязвимой. Политически она и так уже была опасно близка к этому. Если она попадет от него в зависимость еще и в сексуальном плане, то она погибла.
        Во время их последнего совместного вечера в Тарсе Антоний настоял, что на сей раз он примет ее у себя, ибо она бросила ему вызов своей щедростью и он желает достойно ответить. Когда Клеопатра прибыла, Антоний объявил, что, поскольку ее величество скупила все деликатесы в округе, римским поварам пришлось приготовить незатейливую римскую пищу. Они поели вместе в обществе нескольких гостей, не таком многолюдном, как ранее, а когда Антоний распустил гостей и вознамерился было отнести Клеопатру к себе в постель, царица запротестовала. Она устала, и вообще ей пора уходить, потому что они собрались отплыть перед рассветом.
        Клеопатра решила так: если Антоний действительно захочет снова насладиться ее интимным обществом, он поспешит в Александрию сразу же после того, как уладит свои дела в Сирии. В тот раз она оставила его потрясенным, и он больше не вызывал к себе шлюх — во всяком случае, об этом ничего не было слышно.
        Да, это было рискованно, но Клеопатра решилась пойти на риск, и он себя оправдал. Антоний находился здесь, удовлетворял свой ненасытный римский аппетит за ее столом и размышлял над ее рассуждениями о дихотомии между философскими доводами и чувственной страстью.
        Антоний отгрыз от кости последний кусок мяса, запил его изрядным глотком вина и вытер руки о салфетку, прежде чем потянуться за гроздью фиолетового винограда.
        — Ты забыла про киников,  — сказал он.
        — Ах, киники! Ты придерживаешься учения киников, император?
        — Похоже, я уделяю мало внимания деньгам — лишь транжирю их на окружающих, как дурак. Разве это не одна из тех добродетелей, которые призывают совершенствовать киники?
        — Да, но лишь для того, чтобы понять, что материальные вещи ценности не имеют.
        — Я и так это понимаю. Материальные вещи ценности не имеют, потому мы с равным успехом можем как отбросить их, так и наслаждаться ими. В конце концов, какое это имеет значение? Да, полагаю, меня можно считать образцовым киником.
        — Да, дорогой, ты — истинный образец киника. Разве Диоген не сказал, что Геракл — идеальный киник? Он или любой простой солдат, живущий суровой жизнью?
        — И разве твой и мой народ не говорит, что я во многом подобен этому богу?
        Антоний приподнял голову, чтобы Клеопатра могла полюбоваться его чеканным профилем.
        — О да, но ты — отнюдь не простой солдат, хотя и можешь при помощи этой маски ввести в заблуждение многих. Не хотелось бы тебя огорчать, но Диоген все-таки был сумасшедшим.
        — Вовсе нет. Он просто нарушал нормы и обычаи, и потому люди, любящие порядок, считали его безумцем. Видишь ли, так случается всегда. Те, кто любит нормы, терпеть не могут тех, кто их нарушает.
        — Но Кратет, его последователь,  — он точно был сумасшедшим.
        — Нет, и он вполне нормален. Он был шутом, актером, учившим мудрости через комедию.  — Антоний налил Клеопатре в кубок еще вина и поднес к ее губам.  — Выпей-ка. Ты слишком воздержанна.
        — Да, воздержанна — в том смысле, в каком это слово употребляет Аристотель,  — отозвалась Клеопатра.  — Это не случайность, а часть моей философии.
        — А вот наш Кратет не одобрил бы твоей сдержанности. Он любил заниматься любовью со своей женой, Иппархией, под открытым небом, не обращая внимания на то, видит их кто-нибудь или нет. Это и есть свобода — свобода от правил, от стыда, от запретов.
        — Представляю себе, как они проводили время!  — заметила Клеопатра.  — Иппархия, эта аристократка, таскалась по улицам за своим чокнутым горбатым мужем-философом, а Кратет стучался в двери добропорядочных афинян, давал им философские наставления или просто валял дурака. Это и называется обладать свободой?
        — Люди обладают свободой просто потому, что берут ее, Клеопатра. Я думал, ты это знаешь.
        — В чем же тогда разница между свободой и гедонизмом? Между свободой и безумием?
        — Пожалуй, Кратет обладал всем. Да, гедонист. Но он, самое большее, потакал своим страстям — они им не управляли. Он раздал свои деньги и деньги жены лишь затем, чтобы показать людям, что главное — это простота и любовь, а больше ничего и не нужно. В точности как я — ты не находишь?  — Антоний горделиво выпятил грудь и взглянул на Клеопатру, ожидая одобрения.
        — Но не во всем, не так ли?  — спросила она.  — Попробуй-ка заставить своих сенаторов принять эту философию! Их вердикт наверняка будет гласить, что ты — безумец.
        — Вовсе нет, сенаторы все строят из себя стоиков, а в частной жизни являются сибаритами.  — Антоний озорно улыбнулся.  — Но мы ведь сейчас не в Риме, не так ли?
        И прежде, чем Клеопатра успела сообразить, что же он задумал, Антоний, ухватив царицу за руку, протащил ее через двор на глазах у потрясенных стражников и завлек в конюшни. Он вломился в комнатушку, где ночевали молодые конюхи — те уже крепко спали,  — разбудил их, стряхнул с постелей и потребовал, чтобы они проваливали. Парни, кутавшиеся в ночные одеяния, недоуменно поглядывали на Клеопатру, а та в ответ смотрела на них с не меньшей озадаченностью, ибо понятия не имела, что еще за каверза пришла в голову Антонию.
        Антоний выгнал конюхов за дверь, шикая на них, словно на цыплят. Когда последний из парней переступил порог, Антоний захлопнул дверь, зажег лампу и потребовал, чтобы царица разделась.
        — Не здесь!  — отрезала Клеопатра.
        Не здесь, не в комнатушке с десятью туповатыми конюхами под дверью. У всего есть свои пределы!
        — Нет, я не о том,  — сказал Антоний.
        Он принялся открывать сундуки конюхов и копаться в их пожитках. В конце концов он извлек оттуда короткий хитон и плащ с капюшоном и бросил их царице.
        — Надевай!  — скомандовал он, как будто отдавал приказ одному из своих солдат. А сам тем временем продолжал шарить в сундуках, подыскивая что-нибудь своего размера. Отыскав наконец достаточно длинный наряд, Антоний начал раздеваться. Клеопатра же прижала брошенную ей одежду к себе, но так и не шелохнулась, пока Антоний, нагой и смеющийся, не отнял у нее эти вещи, не раздел царицу, а затем не нарядил в грубую одежду мальчишки-конюха.
        — Великолепно!  — изрек Антоний, набрасывая капюшон ей на голову.
        — Что за порочный план ты изобрел, император?  — спросила Клеопатра.
        — Иппархия.  — Антоний набросил на себя просторный коричневый плащ и сгорбился, глядя на нее, как подумалось Клеопатре, глазами безумца.  — И Кратет. Пойдем, встретимся с нашими последователями.
        Антоний стоял в открытой повозке. Ночной осенний воздух был теплым. На черном небе сверкали звезды, божественные декорации их представления. Когда повозка покатила по мощенным булыжником улицам, Антоний, пивший вино из кожаного меха, расплескал его на царицу и расхохотался, когда она брезгливо смахнула капли и укоризненно посмотрела на него.
        Антоний был куда более шаловлив, чем ее собственный семилетний сын, часами просиживавший над уроками. Антоний же, унаследовавший власть Цезаря, был словно мальчишка, получивший в качестве площадки для игр весь мир.
        — Эй, останови здесь!  — велел он вознице.
        Повозка остановилась. Антоний соскочил на землю и протянул руки, чтобы помочь Клеопатре спуститься. Люди Антония следовали за ними пешком. Теперь они нагнали царственную чету и остановились, сдержанно посмеиваясь и наблюдая за новой выходкой их вождя. Антоний взбежал по белой мраморной лестнице какого-то дома, перепрыгивая через ступеньки, и с силой постучал в дверь. Ему отворил слуга и тут же отшатнулся, увидев какого-то здоровяка в отрепьях.
        — Пойди скажи своему хозяину, что к вам пришел Философ,  — с преувеличенной выразительностью произнес Антоний.
        Клеопатра схватилась за голову.
        — Ты выбрал для своего кривлянья самого серьезного человека в этом царстве!  — воскликнула она.  — Он решит, что мы свихнулись! У него нет чувства юмора.
        Гефестион. Первый министр. Евнух, сопровождавший свою царицу в изгнание и рисковавший жизнью и репутацией, чтобы сохранить ей трон. Человек, чей девиз гласит: «В делах государственных оставайся хладнокровен». Клеопатра любила Гефестиона и испытывала к нему глубокую признательность. Она была уверена в том, что он сохраняет хладнокровие в любое время дня и ночи, в любой ситуации.
        — Вот именно!  — отозвался Антоний, поворачиваясь к ней.  — Значит, это — тот самый гражданин, который больше всех нуждается в смехе.
        Он набросил капюшон и заковылял по лестнице, изображая горбуна.
        Тут на пороге появился Гефестион в сопровождении своих гостей: верховного жреца из Мусейона и поразительно красивого юноши лет восемнадцати — несомненно, известного атлета. Мужчины не то собрались бороться за его благосклонность, не то решили поделить ее между собой.
        Клеопатра застонала и еще крепче вцепилась в капюшон, вопреки всему надеясь, что их не узнают. Но кто еще мог бы вот так вот заявиться среди ночи, пьяный, с философской беседой и с римской императорской гвардией за спиной?
        — Первый министр?  — раздался звучный голос Антония.  — Бог веселья послал меня с особым поручением.
        Гефестион переглянулся с гостями, и губы его дрогнули в почти заметной улыбке.
        — И что же это за священное поручение?
        — Заставить тебя рассмеяться.
        Жрец приподнял бровь, но Клеопатра заметила, что юноша-атлет с трудом сдержал смешок.
        — Боги заметили, что твоей философии недостает юмора. Хотя ты хорошо служишь царице и стране, ты делаешь это без веселья. Богов это не устраивает.
        — А с чего бы вдруг такая забота?  — поинтересовался жрец.  — Богов и самих не назовешь шутниками.
        — Они боятся, что уныние заразно и что весь Олимп может им заразиться.
        Гефестион посмотрел на Клеопатру; та пожала плечами. Римляне расхохотались. Антоний приблизился к юноше.
        — Ты — дискобол. Я видел тебя на состязаниях в Эфесе.
        Он ущипнул юнца за щеку.
        Тот покраснел и смущенно рассмеялся.
        — Тебе не следует оставаться здесь, с этими серьезными стариками,  — продолжал «горбун-философ».  — Это вредно для здоровья и состояния души. Завтра ты проснешься мрачным, и твои яйца съежатся! Нет, парень, пойдем-ка с нами. Выходи на улицу, поможешь нам нести наше слово истины.
        Юноша посмотрел на хозяина дома.
        — Я разрешаю тебе уйти,  — молвил Гефестион.
        — Нет-нет, вы все идете с нами!  — не унимался Антоний.  — Давайте, берите плащи. Здесь нет будущего. Уже за полночь, а вы все еще трезвы.
        Он повернулся к Клеопатре:
        — Сколь жалкая участь! Нужно им помочь!
        И Антоний потащил Гефестиона, жреца, юношу и царицу, на ходу стараясь влить в их глотки как можно больше хмельного. Гефестион кривился, как будто ему никогда не доводилось пить прямо из меха, и до неуклюжести широко распахивал рот, чтобы ни капли не попало на его безукоризненное одеяние. А жрец ухватил Антония под руку и принялся величать его новым Диогеном и Философом. Вдвоем они прикончили вино, как два сослуживца-солдата, вместе охраняющие границу в глуши и радующиеся, что им удалось выжить.
        Рука об руку они подошли к следующему зданию, и Антоний принялся колотить в дверь, требуя, чтобы ему позвали главу семейства.
        — Мы явились сюда, дабы разрешить твои философские недоумения,  — заявил Антоний, когда на пороге возник Клеон, министр финансов, с припухшими от сна глазами.
        Министр озадаченно уставился на гостей.
        — Прошу прощения, Клеон,  — вмешалась Клеопатра.  — Этот добрый философ беспокоится о состоянии твоей души.
        — Ну, так каковы эти философские недоумения?  — сердито вопросил Антоний.  — Что у тебя не в порядке? Или ты язык проглотил?
        — Господин, у меня нет никаких философских сложностей. Мой разум пребывает в покое, так же, как пребывало в нем мое тело, до тех пор пока у моих дверей не появились вы.
        — Давай-ка я изложу это тебе иначе. Если человека подняли с постели посреди ночи и предложили ему возможность повеселиться, следует ли ему принять рациональное решение, основанное на том, во сколько он должен встать поутру, или же на том, какие обязанности он должен исполнять назавтра? Вот в чем твоя дилемма!
        — Не следует считать деньги царицы, когда ты соображаешь туго,  — отозвался Клеон.
        — Э, стариковские отговорки! Давай-ка тронем струны твоей души, Клеон. Глядя в глаза своему искусителю, человек вспоминает, как его сердце парило в небесах — в юности, пока он еще не сделался Ученым Министром или Важной Особой. До того, как он подавил свои страсти и избрал путь Здравого Смысла, Долга и Денег. И вдруг в его душе просыпается какое-то волнение… Им завладевают воспоминания об утраченной юности, и ему хочется шататься по улицам с друзьями, пить и смеяться с ними до рассвета. Как следует поступить такому человеку?
        Клеон воздел руки:
        — Но что, если этот человек несет ответственность перед своим правительством, которому должен будет служить поутру?
        — Но смягчат ли холодные, рассудительные поступки страдания этого человека? Неужели человек хороший, человек рассудительный позволит Долгу лить воду на пламя Страсти и Стремлений?
        — Будь осторожен при ответе, Клеон!  — воскликнула Клеопатра.  — Твои слова станут известны царице!
        Клеон кинулся Антонию в объятия.
        — Нет, брат, не следует!
        И Антоний, вскинув министра финансов себе на плечо, понес его по улице.
        Так они бродили несколько часов подряд, шатаясь по самому богатому и благопристойному району города, примыкающему непосредственно к царскому дворцу. Они выволакивали из постелей дипломатов, богатых торговцев, землевладельцев и высокопоставленных чиновников, дабы те присоединились к их разношерстной компании. Антоний вторгался к ним на кухни, забирал оттуда вино, дабы наполнить фляги и напоить своих людей, шлепал служанок пониже спины, отпускал двусмысленные замечания в адрес их жен и в конце концов привел всю компанию — дружно страдающую от жажды — обратно во дворец.
        Там Антоний ввалился на кухню и возрадовался, обнаружив восьмерых кабанов, жарящихся в предвидении его разгулявшегося аппетита. Антоний не знал, что несколько часов назад Клеопатра отправила к поварам гонца с особым предупреждением.
        — Твоя кухня — это не кухня, а какое-то заколдованное место, где еда возникает сама собою, из воздуха!  — воскликнул Антоний, обращаясь к Клеопатре.
        Глаза его сверкали. Он обвел взглядом гостей. Те смеялись, пили и трапезничали на восходе солнца, как будто это было самым естественным делом на свете.
        Клеопатра улыбнулась и решила не выводить Антония из заблуждения.
        — Взгляни-ка на своего подвыпившего первого министра — как самозабвенно он беседует с этим юнцом. Готов поклясться: он взаправду улыбается!  — сказал Антоний.
        — Даже он выпил достаточно, чтобы его вечная сдержанность дала трещину.
        — Да, вино заставило его поверить в свою удачу. По его виду похоже, будто он абсолютно уверен: утренняя беседа продолжится в его постели.
        — Вот видишь, что твой рецепт веселья сделал с моими подданными? Даже самые пессимистичные из них превратились в романтиков.
        Антоний убрал с шеи Клеопатры завиток волос и намотал его на указательный палец.
        — Я чувствую себя здесь как дома. Куда больше, чем в моей собственной стране. Отчего бы это?
        — Оттого, что в глубине души ты — грек, милый. Ты больше чем эллин. Ты похож в этом на меня: ты принадлежишь ко всем народам одновременно. Ты любишь все самое лучшее, все самое прекрасное в каждой стране и в каждом народе.
        — Клеопатра, ты знаешь, что говорят в Риме? Они говорят, что при твоем дворе царит атмосфера разложения, что вы все заняты не тем. Ну а я бы сказал, что вы-то как раз заняты именно тем, чем надо. Разве любовь к жизни, к ее красоте и всем ее удовольствиям — это разложение?
        — Именно так и сказали бы твои соотечественники. Но жизнь не так проста, как им кажется. Египтяне сосредоточились на разгадке тайны смерти, а греки самозабвенно преданы тайнам жизни. Для римлян же тайн не существует вообще! Есть лишь завоевание и господство. И деньги.
        Антоний расхохотался.
        — Очень кратко и точно, твое царское величество!
        — Ты принадлежишь нам, потому что любишь то же самое, что и мы.
        — Да, всему миру можно пожелать того, что есть тут у нас — вкусная еда и хорошее вино, чтобы ее запивать.
        — И поэзия, чтобы помогать пищеварению.
        — Атлеты, ловкие и изящные, словно боги, и актеры, в чьих голосах звучит мудрость древности.
        — И повсюду — изваяния наших прославленных предков и блистательных богов.
        — И прекрасные женщины в драгоценных украшениях, в шелках и тончайшем льне.
        — О да! Без них мир был бы не полон, не так ли?
        Антоний крепко прижал Клеопатру к груди.
        — Нет, твое царское величество. Без них он был бы самым жалким из миров. Даже волны великого зеленого моря не смогли бы развеселить мужчину в мире, где нет прекрасных женщин.
        — Теперь ты понимаешь, почему здесь ты чувствуешь себя как дома, император? Потому что ты любишь все, что ты здесь видишь, и все, что ты здесь видишь, любит тебя. Все очень просто.
        Широкая улыбка Антония превратилась в циничную усмешку.
        — Для тебя, Клеопатра, это очень просто. Но боюсь, что для любого римлянина подобная влюбленность в жизнь и прекраснейшие ее проявления — это отнюдь не так просто, как хотелось бы.

        РИМ
        Одиннадцатый год царствования Клеопатры

        Юлий Цезарь никогда не боялся вступить в войну, чтобы выяснить, кто ему друг, а кто враг. О, это стоит хлопот,  — так он объяснял своему приемному сыну. Большинство людей с радостью воздадут тебе почести во время церемоний или возлягут рядом с твоим обеденным ложем и, поглощая твою еду и твое вино, будут расточать тебе уверения в преданности и слова восхищения. Но никто не подставит свою грудь под меч, чтобы продемонстрировать верность, если таковой не существует.
        «Да, звучит разумно»,  — отозвался тогда юноша Октавиан.
        «Война очень полезна во многих отношениях,  — сказал дядя.  — Она помогает выявить верных, наполнить кошельки деньгами, развеять скуку и влить в жилы новую силу».
        Теперь, много лет спустя, Октавиан вспомнил этот момент. Лишь краткое время они с дядей провели вместе. И как-то раз его дядя и отец поделился с племянником и сыном одним из многих своих даров.
        На миг Октавиан дал волю чувствам и погрустил по своему покойному благодетелю. Как было бы замечательно, если бы сегодня Цезарь мог присутствовать на свадьбе усыновленного племянника! Как он гордился бы ловкостью и хитроумием воспитанника! Однако Октавиан понимал: если бы Цезарь был жив, он, его наследник, не проживал бы сейчас в этом огромном особняке и не женился бы на изысканно прекрасной женщине, при одном взгляде на которую кровь вскипала у него в жилах. Он до сих пор сидел бы в военной школе в Греции, изучая стратегию, вместо того чтобы применять на практике все то, что дядя поведал ему за время их немногочисленных, но долгих разговоров, и то, чему он научил его самой своей жизнью.
        В свои двадцать четыре года Октавиан не только владел дядиными деньгами, доставшимися ему по завещанию,  — он также прибрал к рукам его грозную армию и многочисленных союзников, действуя хитростью и подкупом.
        Октавиан был уверен, что дядя — ныне сделавшийся богом и поселившийся в ином мире, где обитают божества,  — доволен им. Октавиан воспользовался советом Цезаря и развязал войну, дабы распознать своих друзей, а наряду с этим сыграл на руку убийцам Цезаря и позволил им в конечном итоге покончить с собою. Получилось неплохо.
        К нынешнему моменту он избавился от них от всех благодаря материнскому совету вступить в союз с Антонием. Заключить союз с этим человеком дяди оказалось достаточно несложно; Октавиану лишь пришлось отодвинуть в сторону свое ранимое юношеское самолюбие и позволить Антонию воображать, будто он, Антоний, способен держать их союз под контролем — просто из-за того, что он старше и опытнее.
        Октавиан манипулировал Цицероном, своим так называемым наставником, и использовал его в своих целях, а ведь Цицерон был гением! Так что же ему мешает провернуть аналогичный номер с этим бахвалом Антонием? Наследник Цезаря способен носить эту маску столько, сколько потребуется.
        Вот потому, когда это посмешище, Луций Антоний, брат Антония, восстал против него по наущению жены Антония, Фульвии, Октавиан долго и серьезно размышлял, прежде чем что-либо предпринять. Он не знал: то ли Фульвия совсем свихнулась и затеяла все это без ведома и одобрения Антония, то ли муж и жена вели тайную переписку и Фульвии было поручено разорвать союз с Октавианом таким образом, чтобы Антония нельзя было упрекнуть в этом.
        Октавиан уже открыто порвал с Фульвией. Легатом Фульвией, как он ее называл, дабы сильнее подчеркнуть нелепость ситуации: женщина, командующая армией! Он вернул ей эту плаксу, ее дочь Клодию, нетронутой. О, конечно, Октавиану очень хотелось ее тронуть, но постоянное нытье Клодии о том, что она боится, и вечные напоминания о том, что мать и отчим просто принесли ее в жертву, отбивали у него всякое желание. Если уж вдруг речь зайдет об этом, он сможет все объяснить Антонию, как мужчина мужчине. Тот его поймет.
        Вскоре после этого Октавиан взял себе другую жену, Скрибонию, старую и некрасивую, но зато обладающую хорошими связями. Он зажмурился покрепче и обрюхатил ее. И как раз перед тем, как он отправился сражаться с Фульвией и Луцием, Скрибония родила ему очаровательную девчушку, Юлию; Октавиан, к глубокому своему удовольствию, убедился, что ребенок похож на него, а не на старую ведьму, выносившую дитя в своем чреве.
        Впервые увидев девочку, Октавиан посмеялся над своими дурацкими страхами. Он боялся, что ребенок родится таким же морщинистым и насупленным, как мать,  — а ведь следовало бы сообразить, что лицо Скрибонии сделалось таким не за год и не за два, а за целую жизнь.
        Но один лишь вид Ливии Друзиллы мгновенно изгнал из его сознания всякую мысль о Скрибонии — так чистая тряпка стирает пятно. Обстоятельства, которыми сопровождались их роман и брак, были весьма необычны, но Октавиану было плевать на это. Главное, что он добился своей цели — заполучил Ливию.
        Впервые он увидел ее в Перузии, когда осаждал там союзников Фульвии и Луция — брал их измором. В конце концов, проголодав три месяца, эти изменники открыли городские ворота и впустили его. Ливия находилась там вместе со своим мужем, давним сторонником Антония, примкнувшим к Фульвии и Луцию. Она была младше мужа лет на сорок.
        Едва Октавиан увидел ее, с ее безупречной бледной кожей, обтянувшей выступившие скулы, с темно-карими глазами, запавшими из-за голода, как понял, что обязан спасти ее от этого пузатого типа, ее мужа, который годился ей в деды, и заключить в свои молодые объятия.
        Ливия была живым воплощением Рима. Дело даже не в ее благородных, древних этрусских чертах, но в самой ее манере держаться. Октавиан не мог в точности определить, что именно это было, но что-то в ней напоминало ему Цезаря. За женской красотой он разглядел неутомимый, пытливый ум, все подмечающий, но ничего не комментирующий.
        Ливии была присуща сдержанность, которой Цезарь считал необходимым придерживаться всегда, и в пылу битвы, и в ходе самых изнурительных переговоров. Ливия носила ту же маску, которую с таким успехом надевал на себя Цезарь и которая так хорошо ему служила. Октавиан понял это сразу же, как только, войдя в город, встретил ее внимательный взгляд. Он почувствовал, как что-то в самой глубине его души отозвалось на этот взор.
        Октавиан потерял дядю слишком рано, задолго до того, как завершилось его ученичество. У него не имелось случая исследовать все глубины разума Юлия Цезаря. Да и ни у кого не нашлось бы такой возможности. Кто мог бы похвалиться, что действительно знает его дядю? Если Цезарь правдиво описывал свои отношения с окружающими, то получается, что та женщина из Египта, та самая, которая сейчас заключила постельный и военный союз с Антонием, была единственным человеком, которому он полностью доверял. Но Октавиану не верилось, чтобы Цезарь допустил к своим мыслям кого бы то ни было. И уж тем более — чужеземную царицу, даже если он и утверждал так.
        Миг, когда Октавиан увидел Ливию, был пророческим. Он со своими людьми вступил в Перузию на мартовские иды — уже одно это, несомненно, было посланием от божества Юлия Цезаря,  — и тут же все плаксивые трусы, сбежавшие от него и примкнувшие к его врагам, принялись взывать к его милосердию, осыпать его похвалами и лестью, плакаться, что они, дескать, недооценили Октавиана из-за его молодости. Они наперебой признавали, что он — истинное воплощение Цезаря, и твердили, что теперь будут верны ему до самой смерти.
        «Что сделал бы сейчас мой дядя?» — подумал Октавиан. Затем вспомнил репутацию Цезаря, прославившегося своим милосердием. Следует ли ему, Октавиану, взять за образец беспечное великодушие своего благодетеля и отпустить всех предателей по домам? Тогда о его доброте заговорят по всей Италии!
        Но затем Октавиан вспомнил о собственных нуждах. Войска Цезаря до сих пор не получили вознаграждения за войны против Помпея и республиканцев. В нынешнем столкновении они поддержали Октавиана, поскольку он пообещал им не только деньги, но и землю. Часть этих солдат он уже расселил ценою неимоверных усилий, но подавляющее их большинство с протянутой рукой стояло у него за спиной. И где ему взять эти драгоценные обещанные земли?
        Октавиан уставился на лица своих врагов, римлян, некогда жирных и самодовольных, наслаждавшихся роскошной жизнью в Италии. Теперь их глубоко ввалившиеся глаза умоляли Октавиана поверить в то, что их предательство никогда-никогда больше не повторится.
        А он, внимательно вглядываясь в эти лица и выискивая на них признаки искренности или вероломства, одновременно с тем пытался подсчитать, сколько сотен тысяч акров находится в их владении. Как было бы замечательно разделить все эти акры между солдатами! Потом он прикинул, сколько времени потребуется разозленным и уставшим солдатам, чтобы повернуть против него, если Антоний все-таки решит выбраться из постели Клеопатры, вернуться в Рим и отомстить за поражение своих жены и брата. Когда Антоний возвратится в Рим, те же самые люди, которые сейчас молят его о милосердии, не моргнув и глазом переметнутся к его противнику.
        Взвесив все это, Октавиан сказал своим врагам так: — Если все вы решили быть верными мне до самой смерти, значит, вам придется пройти немедленное испытание на верность, поскольку все вы умрете прямо сейчас.
        А затем отвернулся, чтобы не видеть появившегося на их лицах ужаса.
        О, конечно, Цезарь бы так не поступил — но до чего, спрашивается, довело Цезаря его хваленое милосердие? Двадцать ударов кинжалами по этому великодушному человеку! И значительную часть этих предательских ударов нанесли именно те, кто пользовался его снисходительностью.
        Кроме того, Цезарь, в отличие от Октавиана, мог себе позволить быть милосердным; Цезарю никогда не приходилось навлекать на себя гнев Антония.
        Октавиан приказал своим людям отвести пленников к алтарю. Затем произнес краткую речь о божественном Юлии и о том, что люди, поднявшие руку на его законного наследника, в определенном смысле все равно что снова убили его. И потому сейчас, в годовщину его смерти, они будут принесены в жертву новому богу.
        Затем Октавиан приказал своим людям, с недоверием взиравшим на происходящее, заколоть три сотни соотечественников-римлян во славу божественного Юлия Цезаря. Многие из этих солдат, служивших прежде Цезарю, попытались было протестовать, но достаточное их количество уже уразумело ту же самую простую истину, до которой дошел Октавиан: все эти люди владеют обширными земельными угодьями, которые после их смерти отойдут государству — а следовательно, им, солдатам.
        Эта мотивировка возымела действие, и церемония началась. Пленники были безоружны и слишком ослабели от голода, чтобы защищаться, и лишь немногие пытались бежать. Большинство покорно шли на смерть, что-то выкрикивая в адрес Октавиана, проклиная или понося его.
        Но наследника Цезаря это все не волновало, потому что с того самого момента, как он взглянул в глаза Ливии Друзиллы, все окружающие для него исчезли. Он слышал лишь стук собственного сердца.
        А Ливия смотрела на него без гнева, без горечи, даже без осуждения, хотя ее муж тоже попал в число осужденных. Октавиан не мог понять, что таится за этим взглядом, но знал: ему необходимо это выяснить и взять это «нечто» себе, чем бы оно ни оказалось. Он не мог описать воздействие, оказываемое ее взглядом, но понимал: для того, чтобы сохранить ее для себя, он должен действовать быстро.
        Когда провозглашался смертный приговор, Ливия стояла рядом со своим мужем. Тот закрыл глаза, принимая судьбу, но Ливия протянула тонкую руку и положила мужу поперек груди, обратив ладонь наружу — словно страж, защищающий своего питомца. Простой жест, которому невозможно было противостоять. Служанка за спиной Ливии держала на руках ее маленького сына; она прижимала ребенка к себе и рыдала, оплакивая смерть, что нависла над отцом малыша, но Ливия даже не шелохнулась. Она просто замерла, положив руку мужу на грудь, и не давала ему двинуться, а солдатам — забрать его.
        Октавиану показалось в этот миг, будто она — богиня. А может, одна из небесных властительниц сейчас осенила ее своею силой. Ни одна смертная женщина не смогла бы так подчинить себе его волю одним только взглядом.
        Октавиан, загипнотизированный этим взором, подошел к ней.
        — Ты можешь последовать за своим вождем в Грецию,  — сказал он. Именно туда бежала Фульвия, поняв, что проиграла борьбу за власть.  — Тебе разрешено забрать свое семейство с собой. Но ты вернешься в Рим в течение месяца — или заплатишь цену.
        Ливия ничего не ответила, лишь сощурилась, ибо Октавиан стоял против солнца. Ее муж, Тиберий Нерон, безмолвствовал; вероятно, он был сбит с толку и не мог понять, отчего ему даровали эту отсрочку. Одна лишь служанка запричитала, прославляя Октавиана и всех богов, и подняла ребенка к небу, возопив, что он — счастливейший из детей.
        — Ты поняла меня?  — спросил Октавиан у Ливии.
        Она не убрала руку, хрупкое препятствие, отделявшее ее мужа от победителя, и не проронила ни слова благодарности.
        — О да!  — отозвалась она. И это было все.
        Но на самом деле она ничего не поняла. Когда Октавиан — уже в Риме — явился к Ливии и ее мужу и изложил им свое требование, они были ошеломлены. Требование оказалось очень простым. Ливия немедленно разводится с Тиберием и выходит замуж за него, Октавиана. К этому времени Октавиан уже отделался от Скрибонии и убедил своих сторонников в Сенате ускорить принятие закона, отменяющего необходимость выдерживать определенный срок перед заключением нового брака.
        — Это не такая уж проблема,  — объяснил Октавиан Тиберию и Ливии.  — И уж точно не слишком большая цена за ваши жизни.
        — Но она носит моего ребенка!  — запротестовал Тиберий.
        — Да, я об этом уже подумал,  — ответил Октавиан.  — Если это окажется мальчик, я отошлю его к тебе, чтобы он вырос в твоем доме.
        — Я даже не знаю, что и сказать,  — сознался Тиберий.
        — Смертный приговор даром не отменяется,  — заявил Октавиан.  — То, что мы сейчас в Риме, еще не означает, что он не может быть приведен в исполнение. Мы заключили сделку, если ты помнишь.
        — Я помню,  — сказала Ливия.  — Ты гарантируешь моим детям безопасность, право носить отцовское имя и воспитываться в отцовском доме?
        — Да,  — отозвался Октавиан.  — Даю слово. Клянусь памятью божественного Юлия Цезаря.
        — Тогда давай прямо сейчас обсудим условия нашего брака. Нам следует обговорить их здесь, в доме моего мужа, чтобы он одобрил их.
        Тиберий дрожал и дергался, но возражать не решился. Слова Ливии приободрили Октавиана и вызвали в нем трепет, но он не тешил себя иллюзией, будто они были порождены любовью. В этот момент она больше походила на военачальника, чем даже Фульвия. Фульвии случалось, несмотря на всю ее расчетливость и способности к маневру, поддаться эмоциям. В тоне же Ливии не прозвучало ни отголоска чувств — лишь констатация сделки. И Октавиан не мог разгадать, что подвигло ее заключить эту сделку — страх, долг или честолюбие.
        Теперь молодая жена Октавиана сидела рядом с ним, напряженная и окоченевшая, словно камень, округлившаяся из-за беременности. Время от времени она поглядывала в его сторону и изгибала уголки губ, но улыбка походила на нарисованную, и плохо верилось, будто она порождена ощущением счастья. Ливия была примерно на шестом месяце, однако никто и словом не упомянул о ее состоянии.
        Несмотря на странные обстоятельства, сопровождавшие эту свадьбу, все ели, пили и с удовольствием прославляли этот брак — даже Тиберий Нерон, отец семени, ныне вызревающего в животе Ливии. Ну что ж, Октавиан поступит правильно. Он отошлет ребенка к отцу, в особенности если это окажется мальчик. Девочка может оказаться обузой для Тиберия, а здесь она станет хорошей подругой для его маленькой Юлии.
        Быть может, люди и переговаривались у Октавиана за спиной. Но единственное неуместное замечание, прозвучавшее во время свадьбы, исходило от десятилетнего мальчишки-слуги. Его нарядили в белое и нарумянили ему щеки, чтобы он походил на Купидона. Так вот, этот Купидон сообщил Ливии, что она села не с тем мужем. Реплика вызвала среди гостей пару смешков, но Октавиану было все равно.
        Он очень гордился тем, как ему удалось обойти обстоятельства. Дядя наверняка разделил бы его чувства. Ведь Цезарь сам радостно рассказывал ему о тайных планах, которые составлял вместе со своим другом Клодием, пренебрегая законом, конституцией и самим естеством.
        Октавиан вздохнул, глубоко и удовлетворенно. Рядом с ним сидела женщина, которую он выбрал для себя, и она научится любить его. Армия Цезаря — на его стороне. Полководец Фульвия изгнана в Грецию — благодаря военному гению Марка Агриппы, одного из тех двух юношей, которых Цезарь лично отобрал и приставил к Октавиану в качестве советников. Его враги умерли от его руки.
        Осталась одна-единственная проблема — Антоний. Следует ли идти на открытое столкновение с Антонием? Что станет делать Антоний, когда обнаружит, что Фульвия начала войну от его имени и разорвала союз с Октавианом без благословения своего супруга? Во всяком случае, говорят, будто он не давал на это согласия. Действительно ли Антоний ничего не знает о действиях своей жены или управляет ими из постели Клеопатры? Достаточно ли Фульвия честолюбива, чтобы вести войну от имени Антония в то время, когда он крутит роман с другой женщиной? С женщиной, которая не остановится ни перед чем, пока не станет партнером Антония — его императрицей — в восточной Римской империи?
        Быть может, они заключили тайное соглашение: Фульвия разобьет Октавиана, чтобы Антоний сделался единовластным владыкой Рима, а Клеопатра обеспечит его всем необходимым, чтобы он мог подчинить себе все страны востока. Неужто чары Антония и его влияние на женщин настолько велики, что он в состоянии манипулировать одновременно и Фульвией, и египетской царицей, заставляя обеих выполнять его пожелания?
        Октавиан прогнал эту мысль. Ему не хотелось считать своего противника настолько грозным. Неужто Антоний воображает, будто он способен одновременно держать в числе своих союзников и наследника Цезаря, избранного им самим, и женщину, претендующую на звание матери единственного истинного сына Цезаря?
        Следующий шаг Антония даст ответ на этот вопрос. Впрочем, Октавиану не верилось, чтобы солдаты Цезаря подняли оружие на Антония, человека, неоднократно водившего их в битвы. Нет, ему нужно изобрести какой-то иной способ одолеть Антония. Пока что ему ничего не приходило в голову, но Октавиан был уверен: в самом скором времени он что-нибудь да сообразит.
        Потом Октавиан вспомнил, что он отныне не один. Ему вспомнилось, с каким спокойствием Ливия Друзилла, не обращая внимания на протесты мужа, дала согласие на их брак, как она тонко, но настойчиво решила все связанные с этим вопросы, как будто обдумала все заблаговременно.
        Когда-нибудь он уговорит Ливию рассказать, какой ход мыслей привел ее к такому решению. А сегодня вечером, после исполнения супружеских обязанностей, он обсудит со своей новой женой, как следует поступить с Антонием, и посмотрит, какие мысли бродят за этим прекрасным, безукоризненно гладким лбом.

        АЛЕКСАНДРИЯ
        Двадцатый год царствования Клеопатры

        Сегодня утром свет был режущим, неприятным; на письменном столе Клеопатры появилась горячая белая полоса. Клеопатра взяла в руки вазу. Это была дешевая ваза, наскоро слепленная на гончарном круге и грубо раскрашенная; такие во множестве делались по приказу Октавиана и продавались за несколько мелких монет, чтобы у каждого имелась какая-нибудь вещь, выставляющая ее, Клеопатру, на посмешище.
        Но особого сходства не наблюдалось. Изображенная на вазе женщина была здоровенной и сварливой; своими габаритами и силой она посрамляла самого Геракла. Она отобрала у Геракла его дубину и теперь алчно сжимала ее в руке. В другой руке у карги была чаша с вином; она протягивала ее униженному богу, требуя, чтобы он прислуживал ей как виночерпий. Геракл — с лицом Антония,  — маленький и жалкий, съежился рядом со своей хозяйкой. Смысл изображения был ясен: Клеопатра превратила Антония в бабу и узурпировала его власть.
        Существует ли правда, которую она может противопоставить этой лжи, ныне разошедшейся по всему миру, и хотя бы смягчить ее воздействие? В ее царстве ее зовут Клеопатрой VII Теей Филопатрой, Новой Исидой, Любящей Отца, Царицей Царей, живым воплощением божественной Владычицы и фараоном Верхнего и Нижнего Египта. Для своих детей она описывается одним-единственным словом — мама. В свое время ее именовали ее тронным именем, «царица царских сыновей», и — за благодеяния, оказанные своему народу,  — Спасительницей, Сотерой, подобно ее предку, удостоенному этого же самого титула. Но теперь римский злодей сочинил для нее новые клички: чудовище, блудница, совратительница, смертельный враг Рима.
        Какой же ее образ останется жить? Демоница, изображенная на вазе? Погубительница нового воплощения Геракла? Чудовище, которое Октавиан создал и в чьем существовании убедил остальных? Когда она умрет, то первое, что сделает в подземном мире теней, это упрекнет Цезаря за выбор наследника. Она призовет его к ответу — или ее душе никогда не узнать покоя.
        Клеопатра отнесла эту вазу падшему титану, глядящему на море,  — Великое Зеленое море, как он называл его в более счастливые времена, следуя обычаю местных жителей. Царица показала ему эту штуковину, внимательно наблюдая за его лицом. Антоний взял вазу и принялся разглядывать, держа на вытянутых руках, чтобы разглядеть получше. Клеопатра надеялась, что эта вещь поможет завязать разговор, что коварство Октавиана и подлые поклепы на мужественность Антония возбудят его гнев. Он же вместо этого расхохотался.
        — А мы тут оба здорово похожи,  — сказал он и отвернулся.
        Клеопатра застыла, словно громом пораженная. Не из-за реакции Антония, а из-за того, что она вспомнила: он уже не впервые поворачивается к ней спиной.
        Она почувствовала, что воспоминания подкрадываются к ней, словно злоумышленник в ночи, а она не в силах помешать его посягательствам. Много лет Клеопатра гнала от себя воспоминания о том мрачном периоде своей жизни, единственном в ее жизни периоде, который был настолько заполнен конфликтами, испытаниями и напастями, что она утратила всякую надежду. Царица давно и накрепко запретила себе вспоминать об этих временах, о тех годах, когда ей приходилось справляться со всем самостоятельно, без Антония. Давным-давно Клеопатра сказала себе: то были годы, когда верность Антония Риму достигла наибольшего накала. Он просто пожертвовал их любовью и честолюбивыми замыслами ради деяний, которые, как он верил, принесут миру мир. Клеопатра постоянно напоминала себе, что она, когда ей приходилось выбирать между своей страной и любовью, тоже неоднократно делала выбор в пользу страны. Она всегда сосредоточивалась на том, как ужасно Антоний был обманут Октавианом, а не на том, как ужасно она сама была обманута Антонием.
        Но теперь, когда Антоний самоустранился от дел, воспоминания об этом прокрались обратно. Клеопатра вспомнила тот потрясающий подъем, тот апофеоз любви, в котором она прожила первую зиму, когда Антоний заполнял все ее существо. Антоний не получал никаких известий из Рима, потому что артезианские ветра мешали доставке почты. Их любовь расцветала, отрезанная от Рима и всех его сложностей. Клеопатра вспомнила разочарование, постигшее ее, когда погода наконец наладилась и они узнали, что парфяне атакуют римские провинции и убили проконсула. И еще она вспомнила печаль и надежду, переполнявшие ее, когда Антоний выступал вместе с армией, а она прошептала ему на ухо радостную весть: она снова беременна. И Антоний подхватил ее на руки и прошептал в ответ, что теперь у сына Цезаря появится товарищ для игр — сын Антония.
        Она вспомнила его широкую спину — ту самую, на которую она смотрела сейчас. Он уходил, прихватив с собой изрядное количество ее денег, лошадей ее армии и египетское зерно. А она осталась — строить корабли, дабы усилить его флот, и набирать наемников из окрестных земель для последней, заключительной схватки с Парфией.
        А затем все изменилось. Одно-единственное письмо, одно-единственное мгновение — и снова все, над чем Клеопатра трудилась и во что она верила, рухнуло. Антоний, находившийся неподалеку от Тира, получил известия о мятеже, поднятом Фульвией, об устрашающем росте влияния Октавиана в Риме. Он убедился, что Октавиан предал союз, который заключал с Антонием и Лепидом. И еще он узнал, что Фульвия и Луций, брат Антония, вели кровопролитную войну против войск Октавиана.
        Фульвия. Какое же требовалось мужество, чтобы решиться на такой поступок! Неужели она настолько любит Антония, что захотела отдать за него жизнь? Или она была настолько уверена в популярности Антония, в людях, оставленных под ее командованием, и в собственной способности управиться с ними?
        Сотни сенаторов и политиков, которые бежали из Рима, дабы примкнуть к Фульвии, были закланы на алтаре — на том самом алтаре, на котором прежде в жертву богам приносили животных. Это сделал Октавиан — во имя Цезаря. Цезаря, прославившегося своим неслыханным милосердием. Если в темном царстве Аида существует правосудие и возмездие, быть может, Цезарь отомстит своему наследнику за деяния, совершенные от его имени.
        Когда Перузия пала, несчастная, измученная голодом Фульвия бежала в Грецию. Услышав эти новости, Антоний направился в Афины, чтобы встретиться с нею. Он нашел там сломленную женщину. Голод, поражение, смерть друзей и союзников от дьявольских рук Октавиана подорвали ее здоровье. Антоний сурово раскритиковал ее действия, и Фульвия — возможно, потому, что была слишком слаба,  — не сумела оправдаться.
        Сколько раз с тех пор Клеопатра упрекала Антония за то, как он обошелся с Фульвией! Сколько раз повторяла, что Фульвия обладала даром предвидения! Супруга Антония заранее знала: Октавиан не станет придерживаться условий договора с Антонием и постарается умалить его влияние, пока оно не окрепло и не расширилось.
        Внезапно Клеопатре сделалось дурно. Она никогда не позволяла себе верить, что повторит судьбу Фульвии, но теперь это сравнение возникло само собою и устроилось у нее в сознании, словно незваный гость. Она не позволяла себе думать о том, что история повторяется, как это часто бывало. Нет, этого не повторится. У нее нет времени для подобных размышлений. Клеопатра закрыла глаза, подхлестывая свой рассудок, заставляя его шевелиться.
        Что же произошло дальше? Антоний покинул свою горюющую жену и поспешил в Италию, дабы разобраться со сложившейся ситуацией. Прибыв в Брундизий, он обнаружил, что превратился в персону нон грата — еще один результат возросшего влияния Октавиана. Местные чиновники не позволили ему причалить в порту. Антоний со своими людьми высадился неподалеку и принялся ждать. Вскорости прибыл Октавиан и расположился лагерем напротив.
        Антоний готов был нанести удар. О, почему он этого не сделал?! Но солдаты, служившие обоим командирам, не хотели выбирать кого-то одного, и потому они заставили своих вождей восстановить союз. Октавиан пообещал Антонию двадцать тысяч солдат для войны с парфянами и прощение для Фульвии. Но прежде, чем соглашение было достигнуто, пришло печальное известие: Фульвия, оставшаяся в Греции, умерла.
        И тогда — прежде, чем тело Фульвии успело остыть,  — Октавиан сделал Антонию предложение, пронзившее сердце Клеопатры подобно одному из тех кинжалов, от которых пал Цезарь. Он заявил, что для того, чтобы продемонстрировать крепость их союза, Антонию следует жениться на сестре Октавиана, Октавии. Антоний, страстно желавший мира, с готовностью принял это предложение, тем самым позволив Октавиану внедрить в свое ближайшее окружение — в свою постель!  — преданного ему лазутчика.
        А как же Клеопатра, оплатившая военные подвиги Антония? Та самая Клеопатра, вместе с которой он составлял далеко идущие планы? Которой клялся, что в этих замыслах воплощены самые сокровенные его стремления? Как же Клеопатра, только что родившая ему двойню? Как же Клеопатра, столь пылко любившая его?
        Антоний перестал отвечать на ее письма. Клеопатра снова погрузилась в пучину страданий, которые столько лет пыталась позабыть. Издалека она следила за тем, как Октавия захватила ее место в жизни Антония. Она молилась, чтобы Октавия оказалась женой того же типа, что и Кальпурния, супруга Цезаря, на которой тот женился только ради политических связей, блеклой, безмолвной мышью, образцовой римской хозяйкой, которая сидит дома и чтит Весту, пока ее муж носится по свету, отплясывая на головах своих врагов.
        Но этого не случилось. Антоний — хотя он отрицал это и до сих пор отрицает — влюбился в Октавию. Он привез ее в Афины и оказывал ей там почести как самой Афине, богине, царящей в этом городе.
        Эти воспоминания приводили Клеопатру в отчаяние. Она утратила всякую надежду, поняв, что Антоний привез свою жену-римлянку в Грецию, чтобы показать народам востока и запада: он отрекся от союза с Афродитой, Богиней-Матерью, богиней любви, ради целомудренной Афины. И римляне одобрили эту идею. Хотя они были варварски грубы в своих сексуальных наклонностях, им нравилось выглядеть целомудренными и сдержанными. Афина, богиня войны, богиня воздержанности, покровительница родов. Можно ли придумать лучший образец для римской матроны?
        Сколько раз впоследствии Антоний клялся в том, что просто устроил представление? И сколько раз интуиция заставляла Клеопатру не верить ему? Доказательства говорили об обратном. Монеты с изображением Октавии, монеты, на которых супружеская чета была представлена как Афина и Дионис, превращавшие их с Клеопатрой любовь в посмешище. Потрясающие игры, которые они с Октавией устроили в Греции и за которые их так восхваляли.
        И наихудшее из доказательств: скоро, очень скоро Октавия забеременела, и весь мир возрадовался. Вергилий даже написал по этому случаю стихотворение, получившее широкую известность и провозглашавшее, что дитя Антония и Октавии (или дитя Октавиана и Скрибонии) станет тем, кто принесет народам золотой век мира и радости.
        Конечно же, к тому времени, как стихотворение вышло в свет, Октавиан уже избавился от Скрибонии и плел интригу, дабы отнять Ливию у мужа. Но римлянам не терпелось заполучить собственного нового спасителя, ибо Золотым ребенком, наиболее соответствующим описаниям пророчеств, был сын Клеопатры и Цезаря, Цезарион.
        Давно миновавшее горе окутало Клеопатру, словно саван. Астролог, которого ей удалось пристроить в свиту Антония, пытался утешить ее, заверяя, что ребенок появился не от семени Антония, а от магии Октавии. Клеопатра помнила, как улыбнулась ему, хотя явственно видела ложь. Она знала страстность Антония. Она не верила, чтобы Октавия — неважно, шпионит она для своего брата или нет — могла бы устоять перед натиском этого человека.
        Антоний и Октавия были мужем и женою в глазах всего мира, а Клеопатра осталась одна со своим разбитым сердцем и молилась, чтобы египтяне согласились принять хоть кого-нибудь из ее незаконнорожденных детей-римлян в качестве наследника трона.
        Однако Антоний продолжал копить силы для похода на Парфию. Когда он двинулся на восток вместе со своей женой, Клеопатра не знала, не заявятся ли они в Египет и не придется ли ей принимать их. Или не свалится ли ей на голову сам Антоний и не потребует ли у нее еще хлеба, денег и войск. А может, он придет в ее страну со своими солдатами и объявит, что страна ее предков отныне принадлежит ему и он сам будет править Египтом, а Октавия будет его царицей.
        Такое вполне могло случиться.

        СИРИЯ
        Пятнадцатый год царствования Клеопатры

        Если Антоний воображал, что Антиохия — это нейтральная территория, то он ошибался. Клеопатра знала, что он прекрасно себя чувствует. У него имелись его римская жена, его римские дети, его римская армия и его римская половина империи. Она же последние годы занималась тем, что пыталась вычеркнуть его из сердца и из памяти. И теперь, когда ей в конце концов удалось научиться жить без него, Антоний снова «призвал» ее. Это рассердило царицу. Если он полагает, что она не заставит его заплатить за подобный «призыв», то он глубоко ошибается.
        Клеопатра устала от того, что ее все время кто-то вызывает — Антоний, Рим, мужчины. Все, хватит. В последний раз она откликается на подобное. Царицы не являются по вызову. Они сами вызывают других. Но когда от имени Антония к ней явился почтительный Капитон — по крайней мере, Антоний не стал снова присылать этого развратника Деллия,  — Клеопатра посоветовалась с Гефестионом, и они решили, что ей следует отозваться.
        Клеопатра возликовала, узнав, что Антоний выбрал для встречи Антиохию, город, основанный Селевком, товарищем Александра и ее предка, Птолемея. Этот город, стоящий в устье реки Оронт, на перекрестке двух крупнейших торговых путей, во многом походил на Александрию. Его основал македонский полководец, и здесь имелось множество библиотек, парков, греческих и азиатских изваяний, многолюдных базаров, на которых можно было купить любые предметы роскоши, высоких белых особняков и широких улиц. Многочисленные местные евреи жили в мире и гармонии с сирийцами и греками. Клеопатра говорила на всех языках Антиохии: греческом, сирийском, еврейском и на арабском диалекте, на котором разговаривала значительная часть торговцев.
        Во времена своей юности она не просто часто посещала этот город — у ее семейства был здесь собственный дворец. Антиохия, столица Сирии, государства Селевкидов, настолько понравилась Цезарю, что он дал ей самоуправление, даже после того как Помпей присоединил эти земли к римским владениям. Отец Клеопатры в юности часто бывал здесь со своей матерью, и здесь же он встретил свою первую жену, мать Клеопатры.
        Клеопатра решила, что прямиком направится в тот роскошный дворец, где когда-то жили ее родители, и сама «призовет» Антония к себе.
        Она не стала въезжать в Антиохию тихо; в морском порту, находившемся в тринадцати милях от города, ее встретил царский кортеж сирийцев. Для себя Клеопатра заказала белого арабского коня с упряжью, разукрашенной драгоценными камнями,  — наилучшей, какую только могли предложить здешние умельцы. Голову скакуна украшал огненно-красный плюмаж, а на седле и поводьях горели рубины.
        Так Клеопатра в сопровождении своей свиты въехала в Антиохию в середине утра, в час, когда на рынках собирается наибольшее количество народу. Трубачи, привезенные из Александрии, возвестили о ее появлении, и люди заполонили улицы, чтобы взглянуть на царицу на ее белоснежном скакуне. Конь гарцевал, и Клеопатре понравилась его надменная походка; именно так она сама вошла бы в Антиохию, если бы шагала пешком.
        Антоний нуждался в ней. И она знала почему. Знала про стотысячную армию Антония, которая должна была раз и навсегда завоевать для него парфянское царство. Она знала, сколько требуется одежды, оружия и продовольствия для такого полчища; сколько нужно денег на содержание лошадей и собак; сколько будет стоит перевязка и лечение ран; сколько надо еды, чтобы у солдат хватало сил сражаться и хоронить павших после выигранных сражений. Не правда ли, было бы весьма удобно, если бы продовольствие и деньги обильно потекли из соседней страны, которая — так уж получилось — является крупнейшим производителем зерна в мире?
        Клеопатра слишком хорошо знала, что требуется Антонию и где он намеревается получить это. Она приготовилась ко всем его уловкам, к его врожденному обаянию, которым он пользовался легко и непринужденно, к стихам, что лились с его губ, как будто он работал переписчиком у Еврипида, к пылким взглядам, от которого у женщин таяло сердце и подгибались колени. Четыре года Клеопатра обходилась без всего этого. И приучила себя не тосковать. После долгого отсутствия Антония она поняла, чего в конечном итоге стоят его лесть и страсть. Ничего.
        Это была деловая встреча, и причиной ее являются деньги.
        На этот раз ни одна из сторон не заставляла другую ждать. Антоний прибыл к ней во дворец точно в назначенное время, в сопровождении Капитона, чопорно стоявшего у него за спиной. Возможно, он присутствовал здесь для того, чтобы Антонию легче было иметь дело с последствиями их бывшей близости с Клеопатрой — непризнанными детьми и брошенной женщиной. По очевидным причинам на этот раз не устраивалось никаких игр, никаких театрализованных представлений, никаких попыток наряжаться под божества.
        Сдержанно одетая, Клеопатра тем не менее приложила все усилия к тому, чтобы выглядеть впечатляюще красивой. После рождения двойни она регулярно купалась в ослином молоке из Асуана, чтобы привести в порядок кожу. Веселая и шумная девчонка, дочерна загорелая от постоянных скачек под солнцем, исчезла. Клеопатра пополнела, кожа ее сделалась белее, а сама она стала более невозмутимой.
        Ей исполнилось тридцать четыре года, и у нее было трое детей. Она достигла своего расцвета. И ей нравилась плавность линий, которая пришла к ней с появлением на свет близнецов. Ее грудь сделалась более полной, чем раньше, а дополнительный вес разгладил все морщинки.
        Клеопатре сделалось уютнее в собственном теле; она чувствовала себя более реальной и более живой. Она сохраняла превосходное сложение. Ее бедра по-прежнему были мускулистыми и стройными, руки — свободными от жира, и она до сих пор была способна управиться с норовистой лошадью не хуже, чем с любым мужчиной.
        Все ухищрения юности ушли в прошлое. Клеопатре больше не нужно было напяливать наряды и личины, чтобы представить себя в желаемом свете. Она превратилась в ту, кем всегда надеялась стать,  — в женщину, чье природное обаяние и пытливый ум с первого взгляда давали понять: вот душа и полновластный правитель великого народа.
        Антоний тоже изменился. Клеопатра морально приготовилась сопротивляться его харизме, но была совершенно обезоружена его видом. Он постарел. Прекрасный лоб прорезала глубокая вертикальная морщина, из числа тех, которые возникают, когда человек часто хмурится от беспокойства. Антоний тоже прибавил в весе, и Клеопатра не сказала бы, что этот дополнительный вес распределен на его теле так же привлекательно, как у нее. Но почему-то при виде этих новых изъянов Клеопатра обнаружила, что таким он ей нравится больше. Теперь его богоподобные черты были смягчены бременем его человеческой природы.
        — Твое величество.
        Антоний не сделал ни единого движения ей навстречу и не улыбнулся.
        — Император.
        Клеопатра прилагала столько усилий, чтобы не утратить контроль над своими чувствами, что не заметила, на каком языке они разговаривают. Но эмоции все-таки никуда не делись. Под взглядом Антония самообладание Клеопатры дрогнуло, хотя она от всего сердца надеялась, что не показала этого. Она оказалась совершенно не готова к тому, что его глаза окажутся в точности как у ее двойняшек — карими и такими глубокими, что в них можно упасть и уплыть прямиком в потусторонний мир, навеки забывшись. Клеопатра столько раз смотрела в глаза своих детей, зачарованная этим их выражением, и не понимала — или не позволяла себе вспомнить,  — что это глаза Антония.
        Она ждала, пока он заговорит.
        — Нам многое нужно обсудить. Ты готова?
        «Он что, не соображает, с кем говорит?» — возмутилась Клеопатра. Она совершенно не намеревалась возобновлять их близкие отношения — до тех пор, пока не получит все, что ей нужно. Клеопатра поняла: придется принять некоторые меры, дабы установить нужный тон беседы. Она предложила Антонию присаживаться.
        — Полагаю, посланец уже выполнил свою задачу,  — сказала Клеопатра, кивком указав на Капитона.
        Она не без удовольствия отметила, что Капитон не спросил у Антония позволения удалиться, а воспринял слова Клеопатры как приказ.
        — Итак,  — произнесла она.
        — Клеопатра…  — начал было Антоний, но царица оборвала его.
        — Император, я знаю, зачем ты позвал меня. Я с большим интересом наблюдала за твоими действиями, благо все это происходило неподалеку от моих границ. Прекрасно. Ты превосходно проявил себя.
        — Что ты имеешь в виду, моя госпожа?  — официальным тоном вопросил Антоний.
        — Ты вручил власть тем царям, принцам и знатным людям, которых ты, как ты полагаешь, можешь держать под контролем. Не потому, что ты великодушен по природе, а потому, что понимаешь: тебе нужны сильные и спокойные страны в Малой Азии и во владениях арабов, дабы предотвратить вторжение парфян. Ты сделал царем Иудеи Ирода. Не самый стратегически важный шаг на долгом пути, но я понимаю, почему ты так поступил. Ты поддержал Артавазда в Армении, а значит, ты способен и продолжить стратегию Цезаря, предполагавшую вторжение в Парфию с севера. Впрочем, не думаю, что ты сможешь всерьез заручиться его верностью. Этот человек заслуженно пользуется дурной славой. Вот царь Мидии — более разумная степень риска. Монес — ему ты слишком многое уступил в Сирии. Но его больше интересует торговля, чем твои войны; он — человек того типа, которого легко купить и продать. Смотрим дальше. Каппадокия. Эту страну, кратчайший путь к границам Парфии, ты доверил Архелаю, сыну незаконнорожденного царевича, который был женат на моей сестре Беренике и вместе с ней сражался против моего отца. Думаешь, что он и вправду будет тебе
верен? Ах да, на него имеет большое влияние Глафира Каппадокийская, разве не так? А ты заручился ее верностью у нее в спальне, и потому ее не будет одолевать искушение предать тебя. С твоими женщинами так обстоит дело всегда, ведь правда? И вот недостающее звено — Клеопатра Египетская. Именно поэтому ты и здесь. Дабы оценить, сильно ли она сердится на твою измену. И поторговаться.
        — Вижу, твоя разведка по-прежнему работает безукоризненно, Клеопатра Египетская,  — улыбнулся Антоний.  — Равно как и твой ум.
        — А чего ты ожидал? Я не закончила. Мне также сообщили, что ты отдал значительные территории в Малой Азии двум хитроумным грекам-поселенцам — как там их зовут? Полемий и Аминтас? Ну прямо как каких-нибудь персонажей из пьесы Аристофана.
        — К чему ты клонишь, царица?
        — Да к тому, что договор с царицей Египта стоит не меньше, чем с твоими выскочками-плебеями или с Иродом, которого ты сделал царем. Я происхожу из великого царского рода и буду тебе признательна, если ты не станешь забывать об этом. Мне не нужен римлянин, чтобы взойти на этот трон. Я знаю, чего ты хочешь от меня. Как всегда, когда ты просишь чего-то от женщины, ты получаешь это. Но вот чего я потребую взамен.
        Клеопатра кликнула своего писца.
        — Принеси карту!
        Писец вернулся с толстым свитком, развернул его и положил перед Антонием. Антоний ничего не сказал, лишь приподнял брови.
        — Вот карта империи моих предков. Черной линией обозначены границы государств, которые за минувшие годы были отняты у нас в силу алчности Рима.
        — Спасибо за экскурс в историю и географию, Клеопатра.
        — Я желаю получить эти земли обратно.
        Хоть Антоний и не смотрел на нее, Клеопатра могла бы поклясться, что в этот момент у него глаза полезли на лоб. Он еще раз осмотрел карту, взял себя в руки и сказал:
        — Клеопатра, я знаю, что ты всегда к этому стремилась, но сейчас не время. Когда мы одолеем Парфию, ты снова обретешь все земли своих предков.
        — Кто «мы», император? Мне что-то не верится, что я пойду на войну. Равно как и не верится, что я стану царицей Парфии, когда вы, римляне, ее завоюете.
        Антоний положил руки на подлокотники кресла и подался вперед.
        — Неужели ты забыла о наших замыслах?
        Голос его вздрагивал, но не от гнева, а от силы обуревающих его чувств.
        — Я уже много лет ничего не слыхала об этих замыслах. Возможно, то были фантазии двух влюбленных глупцов. Но этих людей больше нет, а мы — есть. Я повторяю свои требования. Ты приобрел огромную власть над теми, кто сейчас правит землями у самых моих границ. Тем самым ты ослабил меня. Вот мои пожелания. Взгляни на карту. Я хочу северные территории Сирии. Они принадлежали Птолемею Сотеру, и потому по праву они мои. Я хочу Птолемаиду и Итурею. Можешь не сомневаться, если вы отдадите мне Итурею, местные жители с радостью провозгласят меня царицей Дамаска. Идем на юг. Я хочу Гиппон и Гадару и прилегающие к ним земли. Можешь позволить Ироду сохранить Газу, но я желаю сохранить контроль над финиковыми рощами. Они весьма доходны, и их в свое время отняли у Египта. Мне также необходимо усилить свое влияние на Красном море. Тебе ясен мой план, император? Мне нужны моря, окружающие мою страну. Это — необходимое условие для того, чтобы я поддержала тебя в этой войне. Я знаю, что твой союзник в Риме — вовсе не союзник тебе, и не желаю оказаться беззащитной перед его вторжением, когда ты отправишься в Парфию и
повернешься к нему спиной.
        Антоний покачал головой.
        — Насколько я вижу, у тебя было слишком много времени на размышления.
        — Вполне достаточно, император.
        — Могу ли я узнать о здоровье наших детей?
        — Дети к данным переговорам отношения не имеют. Если этот вопрос тебя интересует, тебе следует как-нибудь наведаться в Александрию.
        — Клеопатра, не будь такой жестокой.
        — Не тебе говорить мне о жестокости.
        — Ты уверена, что твои лазутчики извещают тебя обо всем, но даже у них нет доступа к сердцу человека.
        Клеопатра вполне могла клюнуть на эту удочку, не знай она, что Антоний — виртуозный лицедей. Она могла бы позволить себе надеяться на нечто большее, нежели восстановление империи Птолемеев. Она могла надеяться на восстановление их союза, их совместных мечтаний. Но у Антония имелась жена-римлянка, которая носила ему второго ребенка-римлянина. Да, правда, Антоний только что отослал ее в Рим, но это еще не означало, что он готов перенести свою привязанность на другую. Как и в случае с несчастной Фульвией, Антонию требовалась преданная ему женщина, которая блюла бы его интересы в Риме. И кто лучше годился на эту роль, чем сестра его соперника? Кто мог бы добыть для него больше сведений? Кто был бы в состоянии лучше проследить за махинациями брата-правителя? Женщина. Преданная, но не облеченная никакой реальной властью, так что она, в отличие от союзника-мужчины, никогда не будет представлять собой угрозу интересам Антония.
        — И твое сердце тоже не имеет отношения к данным переговорам, император.
        — Вот в этом ты ошибаешься.
        — А где было твое сердце, когда ты даже не ответил на письмо, сообщавшее о рождении твоих детей? Когда ты повернулся спиной ко всему, что мы с тобой так тщательно продумали? У тебя вовсе нет сердца. То, что бьется в твоей груди,  — это барабан честолюбия.
        Клеопатра перегнула палку. Чувства пробрались в клеть ее души и буквально переполнили ее. Клеопатра пыталась подавить волнение, гнев, горечь, но они ускользнули и теперь вырвались на волю.
        Антоний вскочил с кресла. Клеопатра подумала, что он сейчас набросится на нее, и отпрянула, но Антоний лишь воздел руки. Он нависал над царицей, словно огромный зверь.
        — Ты меня напугал, император. Пожалуйста, сядь.
        Антоний не сел, но руки опустил и уставился на Клеопатру.
        — Хотел бы я видеть, Клеопатра, что смогла бы сделать ты в подобных обстоятельствах! Ты, сдерживавшая самые сокровенные свои стремления, чтобы сохранить трон для себя и своих детей! Что ты стала бы делать, обнаружив, что человек, которому ты доверяла больше всего, предал твое доверие ради своих амбиций?
        — Я знаю, что стала бы делать, император, поскольку именно это со мной и произошло. Однако же вот, я сижу здесь и веду переговоры с этим самым человеком.
        Антоний испустил раздраженный вздох.
        — Тебя не переспоришь! Что ж, я не стану стараться объяснить. Я не намерен рассказывать тебе про тот ужас, в который ввергли наших друзей и союзников действия Фульвии. Несчастная! Незачем возвращаться к этому и напоминать о том, как поражение сломило ее мужество и как мой гнев убил ее. Ладно. Все это будет сейчас неуместным. Ни к чему говорить, как мною манипулировали и в конце концов женили на робкой, улыбчивой римской матроне, поставив это условием мирного договора. Ты знаешь, что означает мир для народа Рима, Клеопатра? Ты знаешь, сколько лет длятся наши междоусобные войны? Сколько друзей и родственников умерли на наших глазах? Мой дед был убит и обезглавлен, мой отчим — казнен, мой наставник, Юлий Цезарь,  — предательски заколот. Сколько раз мне приходилось стоять на поле боя против тех, кого я прежде называл друзьями? Мир жаждал мира. Я верил, что, заключив союз с племянником Цезаря и женившись на его сестре, я смогу принести мир. Но более я не верю в это.
        — Во что же ты веришь теперь?
        — Я не сделал ничего такого, чего не сделала бы ты, чтобы обезопасить собственное будущее и положение, равно как и будущее и положение твоего народа. Ты сама не раз шла на риск — я это видел. И ты сама не раз рассказывала мне о трудных решениях, которые тебе приходилось принимать. «В вопросах государственных сохраняй хладнокровие». Не я придумал эту фразу, Клеопатра,  — я лишь воспользовался твоим советом, поскольку верил, что уж ты-то меня поймешь!
        — Я вижу, ты слишком хорошо знаешь меня, император, и я сама в этом виновата. Похоже, ты видишь меня насквозь, а я даже не могу понять, кому принадлежит твоя верность. Я не знаю твоего сердца, о котором ты рассуждаешь столь непринужденно.
        Антоний принялся расхаживать по комнате, засунув руки за пояс, который носил спущенным на бедра. Клеопатра заметила, что при нем не было меча.
        — У меня есть основания считать, что мой союзник намеревается предать меня, как уже предавал не раз, и трудится над тем, чтобы сорвать мою войну против Парфии. В качестве одного из условий нашего соглашения я пообещал ему сто пятьдесят кораблей, чтобы защитить Средиземное море от Секста, сына Помпея. Я передал ему эти суда еще до того, как покинул Рим. Октавиан же, со своей стороны, посулил мне для войны двадцать тысяч солдат, четыре легиона. И до сих пор не отослал их мне, невзирая на все мои требования. Не приходится сомневаться, что он старается подорвать мои силы. А может, его не волнует судьба собственной сестры и он глух к ее мольбам. Впрочем, не исключено, что она постоянно действует в союзе с ним. Я не имею возможности выяснить, что из этого правда, а потому решил оставить вопрос открытым. Все равно Октавия не имеет никакого значения. Брак с ней не принес мне ни мира, ни верности. Я отослал ее домой, чтобы мы с тобой могли вернуться к нашим прежним замыслам, ко всему, что мы планировали, еще когда Цезарь был жив, и тому, что задумали после его смерти.
        Антоний завершил речь и уставился на Клеопатру, ожидая ее реакции, но царица, невзирая на все свое желание расспросить его поподробнее, продолжала безмолвствовать.
        — Ты мне веришь?
        Одно Клеопатра могла сказать точно: это не было представлением, устроенным ради нее. Антоний-актер всегда создавал вокруг себя атмосферу игры. Этот же Антоний был солдатом, прямым и открытым, тем самым, что с легкостью завоевывал сердца своих людей. И хотя Клеопатра не знала, не передумает ли он снова, она понимала, что по крайней мере в одном он прав: окажись она перед тем же выбором, что и он, она действовала бы точно так же.
        Клеопатра бросила Архимеда, а ведь он отправился вместе с нею в изгнание и помог ей выстоять в войне против ее брата. У нее не было выбора, но она знала, что в конечном итоге боги заставят ее заплатить равноценной монетой. И они это сделали, когда отослали Антония в Рим и дали ему красивую и плодовитую жену-римлянку. После смерти Цезаря у Клеопатры также не оставалось особого выбора. Ей пришлось заключить союз с Антонием. И точно так же у нее не было особого выбора сейчас.
        Необходимость обеспечить царству стабильность — превыше всего. Точно так же обстоят дела и у Антония. Он обдумал все имеющиеся возможности и решил, что Клеопатра — наилучший из возможных союзников.
        Клеопатра постаралась сдержать надежду и нарастающее у нее в душе ощущение победы, но обнаружила, что после стольких лет одиночества и неопределенности ее стоицизм улетучился бесследно. И все же она не может позволить себе выглядеть уязвимой. Клеопатра попыталась напустить на себя суровый вид.
        — Я объявила, чего я хочу, император. Я приму твои условия только в том случае, если ты примешь мои.
        Антоний снова взглянул на карту.
        — Это преждевременно, Клеопатра, но, учитывая сложившиеся обстоятельства, я их принимаю. Правда, мне трудно будет объяснить эти действия моим сотоварищам.
        — Император, у тебя нет сотоварищей. Необходимо привыкнуть к этой мысли. Когда мы добьемся победы над Парфией, не останется никого, кто был бы равен тебе.
        Антоний опустился на колени перед Клеопатрой и взял ее за руку.
        — Никого, кроме тебя.
        Она не стала отнимать руку.
        — Ну а теперь расскажи же мне наконец о моих детях. Унаследовали ли они мою внешность?
        — Я уже сказала: если ты хочешь что-либо узнать о своих детях, тебе придется самому приехать и взглянуть на них. Они очень тобой интересуются.
        С лица Антония исчезло обеспокоенное выражение, сохранявшееся в течение всей встречи, и он улыбнулся Клеопатре, сделавшись более похожим на себя прежнего — того, каким он помнился Клеопатре эти последние четыре года.
        — Тогда пойдем домой и приготовимся к моему отъезду.  — К нему вернулась его прежняя самодовольная улыбка.  — Обо мне нужно позаботиться, прежде чем я отправлюсь на войну.

        АЛЕКСАНДРИЯ
        Двадцатый год царствования Клеопатры

        Военный совет начался на рассвете. Клеопатра собрала его ради единственного лица, чье присутствие имело бы значение, но это лицо, вероятно, храпело сейчас в ухо какой-нибудь шлюхе. При мысли об этой иронии судьбы Клеопатра улыбнулась. Она не имела никакого влияния на этого человека — а римляне заявляли, будто он целиком и полностью находится под ее контролем. Впрочем, присутствующие были полны оптимизма. Канидий Красс, самый верный из ее друзей-римлян, и Гефестион, преданнейший из первых министров, сообщили царице о том, какие новые подробности добавлены к плану бегства на Красное море.
        «Я не желаю бежать!  — хотелось крикнуть Клеопатре.  — Я хочу сражаться!» У них были все возможности собрать армию даже большую, чем в последний раз, но Антоний не прилагал к этому ни малейших усилий, а Клеопатра знала, что большинство римских солдат, и особенно офицеры, жизненно необходимые для того, чтобы одержать победу, не выступят против другой римской армии, если командование примет египетская царица. В конце концов, кровь — не водица, и история знавала случаи, когда кровные узы оказывались сильнее даже денег. И это, как полагала Клеопатра, как раз и был один из подобных случаев. У нее имелись деньги, чтобы заплатить войску. Римляне со времен Суллы — задолго до того, как Юлий Цезарь перешел ту итальянскую речушку,  — многократно выходили на бой друг против друга, и римские мечи проливали римскую кровь. Клеопатра сама явилась к солдатам — несмотря на возражения некоторых офицеров-римлян, для которых невыносимо было видеть женщину у власти,  — и говорила с ними на их родном языке. Некоторые из этих солдат воевали всю жизнь и были уже немолоды. Они хотели денег, земель и покоя — всего того, что
им обещал Юлий Цезарь. Но Цезарь умер, не успев расплатиться со своими долгами.
        Так что Клеопатра безропотно слушала, как советники рассказывают ей про легкие корабли, специально построенные на случай ее бегства. Их погрузят на огромные повозки, тоже специально сооруженные для этого случая, и армия рабов протащит их двадцать миль до Красного моря, а уже оттуда царица с семьей и свитой уплывет прочь.
        — Куда уплывет?  — спросила у них Клеопатра.
        — Государыня, не забывай о своих целях,  — сказали ей советники, как будто она была ребенком, которому требуется напоминать об уроках.
        Но Клеопатра не нуждалась в напоминаниях; она и так знала, что ей делать. Она должна снова попытаться защитить себя и свою семью. Она разработала грандиозный план, направленный на укрепление ее союза с царем Мидии. Они провели тайные переговоры, о которых Антоний ничего не знал. Царица понимала, что ей следует подготовить запасные позиции.
        Она никогда не бросит Антония, но он, похоже, сам себя позабросил. Однако царица Египта — не какая-нибудь девчонка-рабыня, которой полагается после смерти ее властителя предложить себя в жертву! Нет, она победит, даже если Антоний сменит забвение, даруемое хмельным и плотскими утехами, на забвение самоубийства. Она скроется в Мидии, выйдет замуж за мидийского царя, и вместе они сокрушат парфян и создадут царство, простирающееся от Египта и Аравии до Индии, империю, которой позавидовал бы и сам Александр. Империю, которой в ближайшем будущем придется схватиться с Римом — и победить.
        Мидия выдвинула всего одно требование: казнь пленника Антония, царя Армении, которого индийский царь ненавидел по множеству причин. И не в последнюю очередь потому, что они носили одно и то же имя — Артавазд — и индийскому царю уже страшно надоели возникающие из-за этого недоразумения.
        — Будет ли это сделано?  — спросил у царицы Гефестион.
        — Но он — пленник императора,  — отозвалась Клеопатра, пытаясь поддержать авторитет мужа.
        — Следует ли нам, в таком случае, испросить у него разрешения?  — вежливо поинтересовался Гефестион.
        Клеопатра отправила к Антонию посыльного за позволением казнить пленника и получила презрительный ответ: «Убивай кого хочешь. Можешь начать с меня».
        Военный совет погрузился в молчание — как была уверена Клеопатра, из-за жалости к ней. Она вздохнула, подписала смертный приговор и отправила Диомеда, своего секретаря, дабы тот дал ход делу.
        Остаток дня она посвятила работе над своей репутацией. Она позавтракала в публичном зале Мусейона. Всю ее жизнь этот дом, в котором добывали знания и посвящали их Музам, приносил ей утешение. Клеопатре нравилось преломлять хлеб в обществе людей науки, как она это проделывала время от времени с тех самых пор, когда была юной девушкой, а они — ее наставниками. Такова была традиция ее семьи: не только оказывать покровительство ученым, но и поддерживать с ними достаточно близкие отношения.
        Смог бы Эратосфен включить в свою автобиографию столь красочные и интересные истории об Арсиное III, которые и поныне могут прочитать ее потомки, если бы великая царица прошлого не отказалась от ограничений, налагаемых саном, и не делилась с ним своими мыслями? Семейство Птолемеев всегда потакало своему пристрастию к литературе и науке.
        И теперь, в этот критический момент, важно поддерживать все традиции, чтобы сохранить хотя бы подобие нормальной жизни.
        Трапеза проходила в нервозной обстановке. Слухи о разрыве с Антонием и причинах этого разрыва уже успели разойтись по городу. Клеопатра не объявляла о своем прибытии заранее, а просто ввалилась туда в одиночестве, как делала в юности, и перебила неспешную беседу ученых.
        При появлении царицы все повскакивали; некоторые выронили хлеб, а молодой Николай выплюнул молоко, чтобы поприветствовать ее. Так они и стояли у своих обеденных лож — рты забиты, руки трясутся — до тех пор, пока Клеопатра мягко не велела им сесть, пытаясь восстановить атмосферу непринужденной беседы.
        Царица воспользовалась возможностью успокоить ученых, рассказав им множество подробностей битвы при Акции и заверив, что у нее имеется множество планов, позволяющих достичь победы.
        Она поняла, что ей следовало это сделать еще несколько месяцев назад; несомненно, они давно сплетничают между собою о последствиях этой битвы. Вероятно, некоторые уже подыскали себе местечко на Родосе или в Афинах, а другие размышляют, скоро ли им придется целовать кольцо Октавиана. Клеопатра не сомневалась: с самого дня ее возвращения, если не раньше, они шлют письма своим коллегам в Грецию, расспрашивая их о подробностях битвы. Никто так не смакует подробности неудачи и слухи, как интеллектуалы.
        Клеопатра видела, что ученых удивило ее очевидно хорошее настроение. Они наслушались болтовни слуг касательно состояния, в котором пребывал Антоний, и, должно быть, ожидали увидеть ее подавленной. Особенно после того, как дошли слухи о ее «поражении»: И теперь ученые вели себя при царице так, как держатся при тяжело больном или недавно овдовевшей женщине,  — осторожно и с преувеличенной заботой и вниманием.
        Клеопатра улыбнулась Николаю — тот пытался незаметно стереть выплюнутое молоко с бороды,  — а затем старику Филострату, некогда бывшему ее наставником. Возможно, Филострат ожидал приватной аудиенции, как в те давние времена, когда Клеопатра просила у него совета. Однако теперь его обыкновение изъясняться велеречиво и многозначительно предоставлялось ей бесполезным и излишним. У нее не настолько крепкое терпение, чтобы выслушивать афоризмы.
        Но Филострат стар; он напоминает Клеопатре о тех временах, когда еще был жив ее отец, когда она находилась под защитой царя, и потому царица питала к старому философу некоторую привязанность.
        Клеопатра заставила себя выказать любезность Арию, одному из наставников Цезариона, хотя он никогда ей не нравился и доверия не вызывал. И все же она терпела его — ради Цезариона. Сын Цезаря высоко ценил проведенную Арием работу по разделению философских школ на логические, физические и этические. Мальчик унаследовал интеллект Цезаря, но не его способность к холодному, рассудочному мышлению.
        А впрочем, разве Цезарь не покровительствовал этому тщеславному глупцу Цицерону, столько раз предававшему его и непрестанно кричавшему о честолюбии Цезаря — вплоть до тех самых пор, пока сенаторы не пустили в ход свои кинжалы? Цезарь ценил интеллектуальную беседу выше верности, и у Клеопатры сложилось ощущение, что ее сын унаследовал это предпочтение.
        Как наделить человека способностью верно оценивать других людей? Можно ли научить этому? А вдруг она повторила ту же ошибку, связав себя с человеком, что сидел сейчас в особняке у моря? С человеком, который некогда был неистовым воином и завоевателем, а теперь только и был способен что хвастаться и выделываться перед куртизанками.
        Клеопатра завершила непринужденную беседу с философами и покинула их, предоставляя всем возможность приготовиться к полуденной церемонии, идея которой пришла ей в голову, когда она входила в порт своего великого города.
        Когда они причалили, Клеопатра первым делом приказала, чтобы поэтам хорошо заплатили за песни о ее победе и славе. Весть о царском пожелании быстро дошла туда, где могли недурно состряпать подобные дифирамбы.
        Еще одна идея посетила Клеопатру, когда они с Антонием получили известия о том, что некоторые из их солдат дезертировали и перешли на сторону Октавиана. В этот миг Клеопатра увидела, как лицо Антония осунулось, плечи поникли, а руки бессильно повисли, словно он был больной мартышкой, а не командиром величайшей в мире армии. И в тот миг она поняла, что ей следует поторопить круговорот времен. Ибо этот круговорот отчетливо предписывал, чтобы сыновья посягнули на власть отца.
        Антулл и Цезарион еще молоды — одному четырнадцать, другому шестнадцать,  — но не моложе, чем был Александр, когда сокрушал города, которые его отец, царь Филипп, великий воитель, взять не мог. Быть может, сочетание самоуверенности и дерзости Антулла и острого разума Цезариона сумеет в совокупности создать вождя, которым их отец более не является. Эти двое — больше чем братья; они — две стороны великой личности, как две половинки платоновской души. Они никогда в жизни не ссорились; вместе они составляют единого человека — великого человека. Кровь Цезаря и кровь Антония, соединенные с кровью Александра и Птолемеев. Разве могут они потерпеть поражение?
        Мать подробно объяснила им все это. Они впитывали ее слова с жадностью юности, и обоим не терпелось принять царскую мантию, которую царица Египта возлагала на их юные, сильные плечи.
        Антулл, учтивый и порывистый, обещал Клеопатре, что поведет солдат своего отца к победе во имя своей царственной матери. Он приложился к руке царицы, а затем поцеловал ее — свою матушку — в лоб, и Клеопатре на миг захотелось, чтобы все сложилось иначе и она могла начать все сначала. Как было бы хорошо, если бы мужество и энергия этого юноши стали движителем ее планов!
        Ее старший сын, царь царей, принял судьбу, что была предназначена ему с того самого мгновения, когда его великий отец совокупился с его царственной матерью. Он даже не улыбнулся — лишь торжественно поклонился, и длинные руки, унаследованные им от Цезаря, качнулись, словно ветви молодого дерева под ветром.
        Канидий обещал, что для такого случая приведет императора в порядок и оденет как полагается, и это он обеспечил. Антоний появился чисто выбритый, пахнущий благовониями, облаченный в императорский пурпур и — на взгляд всякого, кто не знал его так хорошо, как царица,  — трезвый. Клеопатра просто не могла смотреть на мужа: у нее разрывалось сердце. Некогда прекрасные чеканные черты сделались одутловатыми. Храбрые, словно у ястреба, глаза теперь напоминали два блеклых гриба.
        Антоний занял свое место рядом с Клеопатрой.
        — Я знаю, почему ты это делаешь,  — сказал он.
        — Ты меня вынудил,  — отозвалась она.  — Я охотнее поддержала бы не сыновей, а их отца. Но отец ушел, оставив вместо себя какого-то нищего.
        На это Антоний ничего не ответил.
        День выдался милосердно прохладным для сентября. Ветерок с моря по-своему участвовал в церемонии, влетая в окна гимнасия, теребя тогу — одеяние взрослого мужчины, врученное Антуллу его отцом. Цезарион же склонил голову, принимая от матери корону фараона, что должно было символизировать наступление его совершеннолетия.
        И двое мальчиков в единый миг неким неизъяснимым образом превратились в мужчин. И Клеопатре показалось, что на лицах ее подданных отразилась радость при виде этой юной мощи и энергии, которая должна повести их в будущее. Юность — это надежда, и теперь люди Египта смогут опираться на эту надежду. Им не страшны больше дикие слухи, циркулирующие по городу и твердящие, что с Антонием покончено.
        Ее план заработал. Жители Александрии перестали обращать внимание на вялость и обрюзглость отца при виде сильных, стройных сыновей.
        Прежде чем отвернуться от Клеопатры и возвратиться в свой особняк, к привычному пьянству, Антоний взял жену за руку.
        — Дай мне время,  — попросил он.  — Тебе не очень хорошо это удается, Клеопатра, но это именно то, в чем я нуждаюсь.
        И Клеопатра, вопреки всему, тоже ощутила прилив надежды. Неужели Антоний снова станет тем человеком, которым был всего шесть месяцев назад, когда они праздновали исполнение их замысла о Золотой империи на Самосе? Как может душа человека исчезнуть столь быстро? Клеопатре хотелось поддаться искушению, но, хотя голос мужа звучал искренне, совсем как у прежнего Антония, глаза его так и остались двумя мертвыми озерами.
        Клеопатра нежно улыбнулась, погладила Антония по руке и ушла.

        ФИНИКИЯ
        Шестнадцатый год царствования Клеопатры

        Хармиона поднесла царице миску; та наклонилась, и ее стошнило. Клеопатра думала, что она не подвержена морской болезни, но ей никогда еще не приходилось плыть по такому бурному морю, да еще так скоро после родов.
        Птолемей Филадельф — его назвали так в честь его великого предка, но в семье звали просто Филиппом — удался в отца. Он был самым крупным из четырех детей Клеопатры — десять фунтов, и голова шире, чем диск. Клеопатра думала, что умрет, выпуская будущего царевича в мир, и молилась всем богам, чтобы они ускорили процесс родов, а когда этого так и не произошло, мольбы сменились крепкой бранью.
        Ребенок не желал покидать материнское лоно, и потому Клеопатра принялась разговаривать с ним голосом, полным боли и отчаяния; она заверяла его, что однажды он станет царем над всем, что увидит вокруг, если только согласится выйти в мир и увидеть все это. Невзирая на острую боль, Клеопатра рассказывала ему, кем были его предки, от каких богов он произошел и какие великие подвиги совершил его отец на войне. Похоже было, будто малыша заставило появиться на свет лишь обещание Клеопатры о том, что он унаследует империю от своих старших братьев.
        Когда же он наконец вышел, повитуха воскликнула: «Вы только гляньте, какая головка у будущего императора! И какие у него волосики!» Ребенок родился с темными кудрями Антония, уложенными на крупной голове так аккуратно, словно он уже побывал у цирюльника. Он унаследовал и отцовский аппетит и орал с первого мгновения, на протяжении всего ритуального омовения. Сын Антония затих лишь после того, как мокрая нянька поднесла младенца к кровати Клеопатры и царица приложила его к груди.
        Клеопатра все еще не отошла от родов и грудь ее была полна молоком, когда она получила отчаянное послание Антония. Груди ее закаменели и мучительно болели. Она потребовала, чтобы ей дали кормить ребенка самой, чтобы избавиться хоть от части молока, но повитуха убедила ее, что так она только добьется, чтобы молока стало прибывать еще больше. Лучше помучиться недельку-другую, чтобы тело уразумело: нужды в молоке нет. Прошло уже три недели, а тело никак не хотело этого уразуметь, и кровотечение тоже не останавливалось.
        Предыдущие роды были если не совсем безболезненными, то, во всяком случае, вполне терпимыми. Тогда она поправлялась быстро и уже через две недели могла сесть на коня. Клеопатра не знала, чем вызваны ее нынешние проблемы: то ли ее возрастом, то ли тем, что ребенок уродился необыкновенно крупным; но все это в сумме привело к очень неприятному результату. А она просто не могла себе позволить в этот критический момент так расхвораться.
        Послание Антония было простым и лаконичным. Треть армии мертва. Оставшимся двум третям требуется одежда, обувь и еда. Пожалуйста, немедленно доставь все в Левку, на побережье Финикии, к северу от Тира.
        Он что, считает ее волшебницей? Где она ему немедленно возьмет еду и одежду для шестидесяти тысяч человек? И что за уязвимое место в их плане привело к такому сокрушительному поражению в самом начале войны?
        И тем не менее она собрала припасы, заготовленные для ее собственной армии, выгребла их из собственных поместий и амбаров, из мастерских, производящих изделия из кожи и шерсти. Она загрузила всем этим добром три корабля и кое-как дотащила свое измученное тело на четвертый.
        Хвала богам, никто в городе не стал возражать против действий царицы, хотя именно ее подданным предстояло оплатить поражение Антония. Тщательно продуманная стратегия Клеопатры сработала.
        Когда после их воссоединения в Антиохии Антоний вернулся в Александрию, она заключила с ним брак, устроив грандиозную церемонию в духе ее предков. Но на этот раз рядом с нею стоял не какой-нибудь жирный Птолемей, а величайший из полководцев Рима. Александрийцы бурно праздновали это событие, подражая дионисийской способности нового супруга царицы поглощать кубок за кубком. Богачи прислали Антонию потрясающие дары: золото, драгоценности, изваяния, а также рукописи его любимых поэтов и философов. Бедняки же в порыве преданности предлагали ему свои головы.
        Антония любили здесь еще с тех пор, когда он двадцать один год назад привел армию Габиния в Египет, чтобы вернуть трон отцу Клеопатры. Люди помнили, что он уговорил царя пощадить многих египтян-мятежников и сам был милосерден, одержав победу.
        Но при всем этом Клеопатра не могла быть уверена в том, что ее подданные поддержат его войну. Особенно после того, как ей придется ввести налоги на некоторые товары и предметы роскоши, чтобы приобрести необходимые средства. Царице было необходимо довести эту войну до победного конца.
        В любом случае для этого Антоний должен быть если не царем, то, по крайней мере, консортом царицы, который будет сражаться не только за интересы Рима, но и за интересы Египта. Клеопатра была уверена, что их брак, равно как и публичное признание их детей, придадут происходящему убедительности.
        Она оказалась права. После брачной церемонии были провозглашены новые имена их двойняшек — Александр Гелиос и Клеопатра Селена, Брат Солнце и Сестра Луна, и подданные разразились восторженными криками.
        Мальчик, Александр, не только носит имя величайшего из когда-либо живших царей, но и наречен Ра, самим Солнцем, божественной силой, что заставляет расти хлеб, согревает города и поля, изгоняет пугающую тьму и холод ночи и освещает землю.
        А Клеопатра Селена несет груз имени своей матери и всех цариц «Слава своего отца», которые правили до нее. Ее назвали лунной богиней, силой, что проливает свет во тьму ночи и хранит все тайны мира.
        Враг Антония, парфянский царь титуловал себя «Братом Солнца и Луны». Когда Клеопатре пришла в голову идея дать детям дополнительные имена, они с Антонием хохотали, обсуждая, как эти имена захватят титул царя и одолеют его.
        После празднества, когда они остались наедине, Антоний устроил собственную церемонию, вручив Клеопатре свадебный дар, нить огромных кремовых жемчужин из Каспийского моря — такую длинную, что она доставала Клеопатре до пояса. Клеопатра сказала, что никогда не видела такого крупного жемчуга, а Антоний отозвался, что такового и не существует в природе. Просто раковины повиновались его приказу, чтобы вырастить в себе жемчуг, достойный шеи богини.
        Антоний заявил, что желает увидеть то, что представлял себе, когда приобретал их. Клеопатра предложила ему самому надеть их ей на шею так, как он захочет, но он отказался, и у Клеопатры взыграло любопытство: так чего же он хотел? Она принялась дразнить Антония различными прическами и нарядами, пока Антоний не принялся ворчать, что она вовсе не так сообразительна, как кажется. И лишь после этого она позволила своим нарядам медленно соскользнуть на пол. Она перешагнула через них, и Антоний надел ожерелье на ее голую шею. Его пальцы скользнули по обеим сторонам нити, дошли до живота Клеопатры и там остановились. Он накрыл ее живот ладонями.
        — Опять?  — недоверчиво спросил он, улыбаясь.
        — Да,  — ответила Клеопатра.
        Антоний вынул булавки из ее волос, и они рассыпались по плечам.
        — Ты плодородна, словно сам Нил, Матерь Египет,  — рассмеялся он, подхватил Клеопатру на руки, отнес на кровать и занялся с ней любовью — не так неистово, как обычно, а нежно и осторожно, чтобы не повредить растущему внутри ребенку.
        Впоследствии он каждую ночь прижимался губами к ее животу и разговаривал с ребенком, извиняясь за то, что будет на войне, когда малышу подойдет срок появиться на свет. Он рассказывал ребенку истории о богах и богинях, о войнах и — на тот случай, если это мальчик,  — непристойные истории об оргиях с проститутками.
        — Мужчина должен знать о таких вещах,  — пояснил он Клеопатре.
        — А если это девочка?
        — Тогда она будет заносчива, как ее мать, и останется глуха к моим словам.
        Но Клеопатра вовсе не оставалась глухой к историям Антония. Она позволяла, чтобы они распаляли ее собственное желание, а ее влечение к этому мужчине никогда не остывало. Она не допустила, чтобы его четырехлетнее отсутствие гноилось, словно язва,  — нет, она залечила его страстью их воссоединения. Она даже советовалась по этому поводу с Гефестионом, хотя он был не тот человек, чтобы обсуждать с ним личные дела. Но вопрос касался не только сердечных дел царицы; ее царство и будущее ее детей зависели от того, окажется ли Антоний достоин того доверия, которое она ему оказала.
        — Я знаю, что ты советуешься со мной как с политиком, а не как с философом,  — ответил евнух.  — Но уверен, что твоя жизнь с императором — это рассчитанный риск с приемлемыми для тебя шансами на успех. А кроме того, складывается впечатление, что твое царское величество — как бы это сказать?.. Счастлива?
        Клеопатра действительно была счастлива, счастлива, как никогда в жизни. Все содействовало ее всевозрастающей любви к Антонию: и то, как он играл со своими детьми; и то, что он был верен всякому, кому давал слово, от хорошего сапожника, чье общественное положение он пообещал улучшить, до царя, правящего целым народом. В пользу Антония свидетельствовало его чувство юмора, проявляющееся на протяжении всего дня, когда он готовил своих воинов к будущей войне; и его непоколебимое стремление к империи, которая объединит народы всего мира.
        Прежде чем он отправился в свой долгий поход в Парфию, Клеопатра приказала отчеканить монеты с их изображением. На одной стороне, как и требовала традиция, было написано: «Пятнадцатый год царствования царицы Клеопатры», а на другой: «Год первый». Это означало — первый год Золотого века объединенного правления египетской царицы, династической преемницы Александра, и римского полководца, его духовного наследника.
        — Основание положено, милый,  — сказала Клеопатра, когда им принесли на утверждение образец монеты, прежде чем отправлять его на Монетный двор.  — Нашу империю будут превозносить как наивысшую и наилучшую из цивилизаций мира.
        Они объясняли это своим детям, не ожидая, что те все поймут,  — просто затем, чтобы дети привыкали видеть, что они — важнейшая часть чего-то более великого, более дерзновенного, более красивого и более важного, чем они сами. Антулл ухватывал все с жадностью голодного ястреба, а философ Цезарион спросил у Антония, всегда ли ради достижения мира необходимо вести войну.
        — «Сильные делают то, что пожелают, а слабым приходится от этого страдать». Это знаменитое высказывание; его частенько повторял Цезарь. Но от повторения оно не становится менее справедливым. Если мы слабы, мы не имеем власти. Единственный способ не быть слабым — стать сильнейшим из сильных. И всегда найдется кто-то, кто пожелает отнять у нас власть. А потому единственный способ сохранить мир — хранить силу, абсолютную и неколебимую. Юлий Цезарь часто говорил, что просто нужен хозяин. Иначе начинается хаос. Недавняя история Рима вопиюще ясно показывает, насколько мудр был Цезарь.
        — А почему вышло так, что мы должны быть хозяевами?  — спросил Цезарион, и его личико — личико двенадцатилетнего мальчишки — сделалось озабоченным, словно у старика.
        — Потому что наше происхождение и опыт дают нам на это божественное право,  — ответила Клеопатра.  — Потому что мы воплощаем принципы Александра, способные сделать мир и всех его обитателей великими. Эти принципы — гармония между народами, уважение ко всем богам и религиям и к народам всего мира, следование греческим идеалам Знания, Добродетели, Науки и Красоты.
        — А что нам нужно сделать, чтобы дать миру этот закон?
        Клеопатре хотелось узнать, не возникло ли у Антония сейчас такого же впечатления, что и у нее,  — будто мальчик сейчас похож на наставника, экзаменующего своих лучших учеников.
        Антоний ответил:
        — Несколько лет назад я собрал на совет вождей разных стран, всех, кого только удалось созвать. И я решил тогда, что наилучший и самый гуманный способ управлять землями римского государства, оказавшимися под моей юрисдикцией,  — это позволить людям по-прежнему сохранять свое правление. Вместо того чтобы навязывать им римского проконсула — человека, который может из-за собственной жадности навлечь на местных жителей нужду и невзгоды, я вернул власть уже существующим местным правительствам. И теперь у них больше оснований хранить верность мне и не устраивать мятежи у меня за спиной. Но при этом они могут, если потребуется, опереться на мою силу.
        — Великолепная система,  — добавила Клеопатра,  — и в точности соответствующая заветам Александра.
        — Я понял, отец,  — отозвался Цезарион.
        Он попросил позволения называть императора отцом, и Антоний сказал в ответ, что это будет честью для него, если сын человека, которого называл отцом он сам, станет именовать отцом его.
        — А тот человек, который сейчас именует себя Цезарем?  — спросил Цезарион.  — Он хочет править этой империей вместе с нами?
        Антоний и Клеопатра переглянулись. Они договаривались не пугать детей и не делиться с ними своим беспокойством по поводу двуличия Октавиана. Кроме того, они надеялись, что, когда они разобьют парфян и под их властью окажутся земли от западных границ Египта до Инда, от Судана до северных областей Греции и Балкан, Октавиан сочтет более разумным сотрудничать с ними.
        — Он отвечает за Рим и земли Италии и за страны, расположенные на том берегу Средиземного моря, на западе,  — ответил Антоний.  — Они далеко отсюда, и им нужен правитель, который находился бы поближе к ним. А мы будем жить в Александрии и заботиться о востоке.
        — Я постараюсь стать достойным наследником твоих трудов,  — сказал Цезарион Антонию.
        Клеопатра улыбнулась. Именно это она могла бы сказать своему отцу, тем же пылким и искренним тоном.
        — Иди ко мне, мальчик,  — сказал Антоний, сгреб стройного отрока в охапку и взъерошил ему волосы.  — Ты слишком серьезен для столь юных лет. Почему бы тебе не найти себе какое-нибудь развлечение?
        — Мне хотелось бы отправиться на войну вместе с тобой,  — сказал Цезарион, поправляя свой хитон.  — Мне хотелось бы присутствовать при том, как ты возьмешь этот древний город, Фрааспе, где парфяне хранят свои сокровища.
        — В свое время,  — отозвался император.  — В свое время все мои сыновья будут призваны служить вместе со мною. Но это произойдет тогда, и только тогда, когда они по праву смогут назвать себя мужчинами.
        — И у тебя не будет предубеждения против меня? Ведь я не так хорошо гожусь в солдаты, как мой брат,  — заметил Цезарион, бросив взгляд на более рослого, более мускулистого Антулла.  — Он постоянно побеждает меня в фехтовании и в беге. Если бы я не был его братом, он бы убил меня!
        — Знаешь, что я тебе скажу, мальчик мой?  — произнес Антоний.  — Не было на свете более яростного и более опасного бойца, чем твой отец. А он был человеком худощавым и болезненным. Цезарь преподал нам величайший из уроков военного искусства: он показал нам, что лучшее оружие человека — это его разум. Ты унаследовал его ум и, как и он, научишься использовать свои физические особенности к своей выгоде. Я в этом уверен.
        Цезарион ушел с этой встречи, преисполнившись уверенности в собственных силах. «В точности как и любой из людей Антония»,  — подумала Клеопатра. Никто не мог устоять перед обаянием Антония, и всякий после расставания с ним как бы становился больше, чем был до встречи. Таков его дар. Точно так же, как Цезарь обладал способностью вызывать в людях благоговейный страх и трепет, Антоний внушал им уверенность в собственных силах. Клеопатра восхищалась обоими дарованиями, но так и не могла решить, какой же из них более полезен для ее дела.

        Когда Клеопатра прибыла со своими припасами в селение Левку, Антоний уткнулся лицом ей в колени и расплакался, словно ребенок. Этот упадок духа встревожил ее. Человек, которому она доверила свою жизнь и свое будущее, плакал над тысячами солдат, погибших от безжалостных парфянских стрел и от предательского снега, обрушившегося на них в Армении. Большинство солдат Антония были родом из более теплых краев и никогда не сталкивались с подобными условиями.
        А кроме того, их союзник Монес предал их и увел обозы, загруженные необходимым для осады снаряжением, когда Антоний и большая часть его легионов отправились к Фрааспе более коротким путем.
        Когда они прибыли туда, оказалось, что город хорошо укреплен и для того, чтобы взять его, необходима осадная техника. Они попытались самостоятельно построить ее, используя имеющиеся в окрестностях дерево и камень, но этого оказалось недостаточно. Они не смогли взять Фрааспе и потому повернули назад, а в горах им пришлось иметь дело со снежными бурями, парфянскими лучниками и нехваткой продовольствия.
        Теперь Антоний оплакивал собственные промахи.
        — Эти смерти — на моей совести! Если бы только я принял решение о высадке раньше, мы могли бы добиться победы до наступления зимы.
        — Но ты не мог знать, что этой зимой поднимутся такие бури, каких тут не видели уже несколько десятков лет,  — возразила Клеопатра.  — Подобные вещи не предскажешь. И тебе пришлось ждать, пока Канидий проведет переговоры с Мидией и добьется безопасного прохода. Ты избрал совершенно правильную стратегию, император. Войну не проводят с налета!
        Антония ее уговоры не успокоили. Если бы только он не решил оставить тяжелый груз позади, под малой охраной!
        — Но у тебя не было выбора, император,  — сказала Клеопатра.  — Ты не мог допустить, чтобы вся армия еле ползла, приноравливаясь под скорость обоза, особенно когда тебе пришлось сражаться с погодой.
        — Возможно,  — согласился Антоний.  — Но я заключил договор с Монесом. Я был уверен в его надежности, хотя бы потому, что ему все это на руку.
        На это Клеопатре нечего было сказать. Никто не может полностью полагаться на верность другого. В ее собственной семье все предавали друг друга ради власти над Египтом. Так почему же какому-то варварскому царю повести себя иначе?
        — Цезарь тоже совершал подобные ошибки,  — сказала Антонию Клеопатра.  — Сколько раз случалось, что он заключал союзы с вождями племен в Галлии, а они восставали против него, стоило лишь ему покинуть их селение?
        Но Антоний все продолжал корить себя.
        — Виновата ли я, когда река не разливается, хлеб не растет и мой народ страдает от голода?  — продолжала Клеопатра.  — Не случилось ничего такого, чего нельзя было бы исправить.
        Клеопатра попыталась развеселить Антония рассказами о младшем его сыне, Филиппе, вылитом подобии отца, но Антоний ответил лишь, что он рад, что ребенок — еще младенец и не понимает, какой позор навлек на него отец.
        — Я долго разговаривала с Канидием Крассом, и он утверждает, что твое руководство постоянно поддерживало солдат, что ты находил выход из самых невероятных обстоятельств и поворотов судьбы. Если бы ты не был таким хорошим вождем, то все войско либо погибло бы от рук врага и голода, либо перешло бы на сторону противника, пытаясь спастись.
        — Значит, мне следует выпороть Канидия, чтобы он не врал.
        Но после того как Антоний наплакался, пообзывал себя разными словами, постонал и побил кулаком стену, настроение его улучшилось и он заговорил о будущих победах. Он был совершенно не похож на Цезаря да и на всех прочих римлян, которых знала Клеопатра. Подверженный вспышкам чувств, как эллин, он избывал в этом любое горе. Несколько часов спустя они уже пили вино вместе с Канидием и обсуждали следующий шаг.
        — Твои люди хорошо устроены на зимних квартирах в Сирии?  — спросила Клеопатра.
        — Да, когда получат припасы, которые ты доставила с такой щедростью,  — отозвался Канидий.
        — Хорошо. Тогда дальнейшее следует обдумывать в Александрии.
        — Я не смогу взглянуть в лицо твоим подданным,  — сказал Антоний.  — Я обещал им победу и буду чувствовать себя униженным.
        — Тогда мы объявим это победой, император. Ты жив и здоров — для меня это достаточная победа.
        — Клеопатра, хвала богам, что ты откликнулась на мой призыв о помощи!
        — А что же еще мне было делать? Ты — мой муж,  — сказала она.  — Все, что у меня есть,  — твое.
        В глазах Антония отразилась горечь.
        — Если бы все мои союзники обладали такими же представлениями о чести!
        — Довольно горевать из-за измены Монеса, император!  — воскликнула Клеопатра.  — Подобные люди вообще не имеют представления о верности; они просто запускают руку в каждый кошелек, до которого способны дотянуться. Ты оказался в пределах его досягаемости, только и всего.
        — Я имел в виду свою жену.
        Сердце Клеопатры гулко ухнуло. Неужто кто-то распускает слухи о том, что она собиралась предать доверие Антония?
        — Что ты такое говоришь? Разве я не здесь? Разве я не привезла все, что ты просил? Разве я не пустилась в путь, едва успев выпустить из своего чрева нашего ребенка?
        — Дорогая, прости. Я говорил об Октавии.
        — Октавия предала тебя?
        — Либо она, либо ее брат. А может, и они оба. Когда я вернулся в Сирию, в базовый лагерь, я нашел там письмо от Октавии. Она находилась в Афинах и направлялась сюда, в Сирию. И вела с собой две тысячи солдат, подкрепление для меня.
        — Понятно,  — сказала Клеопатра.
        На мгновение ей сделалось дурно. Что ей сулит возвращение Октавии?
        — Нет, ты не поняла. Октавиан обещал мне двадцать тысяч солдат. А прислал лишь одну десятую от обещанного. Он намерен подорвать мои силы.
        — И что же ты сделал?
        — Я написал ей, чтобы она брала это войско и шла домой. Я не дурак. Я отлично понимаю, что он делает.
        — И что же?
        — Он разрушает наш союз, но у него даже не хватает мужества сделать это в открытую.
        — Мы ведь знали, что так и будет,  — сказала Клеопатра.
        — Но это еще не все. Он изгнал Лепида из нашего триумвирата, даже не посоветовавшись со мной. Можешь ты себе представить подобную наглость? Он отнял у Лепида все его владения в Северной Африке и объявил их своими. Я тут же отправил в Рим послание с требованием моей доли конфискованных земель. И знаешь, что этот наглец мне ответил? Октавиан заявил, что с радостью отдаст мне мою часть Северной Африки, когда получит свою долю Армении.
        — И это после того, как ты перенес столько трудностей и потерял столько людей на службе интересам Рима? Октавиан безнадежно порочен.
        — Да, бесчестность этого человека доходит до порочности. Ему всего двадцать пять лет, этому сопляку, этой бледной немочи. При каждой битве он отчего-то оказывается больным — ты об этом слыхала? Стоит лишь сражению начаться, как Октавиан скрывается в своей палатке с неожиданным приступом лихорадки.  — Антония передернуло от отвращения.  — Если бы у него не было Марка Агриппы, чтобы командовать его армиями, он вообще был бы пустым местом!
        — Значит, в этом ключ к решению,  — сказала Клеопатра.  — Нам следует подослать убийц к Агриппе. Надо будет узнать, жив ли еще Асциний.
        Ей вспомнился этот вечно мрачный человек, который как-то одним холодным утром в Путеолах с легкостью уничтожил двадцатерых врагов ее отца. Хотя Клеопатре тогда было всего двенадцать лет, она поняла, насколько велико мастерство наемного убийцы.
        Теперь Антоний обратил свой гнев на Клеопатру:
        — Ты и вправду думаешь, что я приму участие в убийстве римского полководца, который не объявлял себя моим врагом? Да за кого ты меня принимаешь? Это — поступок, достойный Октавиана, а не меня.
        — Я вполне могу позаимствовать тактику неприятеля, чтобы одолеть его. Не всегда побеждают самые честные. А может, подкупить Агриппу?
        — Попробуем, хотя мне не кажется, что мы добьемся успеха. Цезарь сам связал Агриппу с Октавианом. Он дал его семье деньги и положение в обществе взамен за верность. Мне кажется, эти двое соединены на всю жизнь.
        — Зачем только Цезарь повесил нам на шею эту угрозу?  — тихо проговорила Клеопатра.  — Я много раз молилась, прося дать мне ответ на этот вопрос, но так и не получила его.
        — Я думал, что знаю этого человека, Клеопатра.
        — Я тоже думала, что знаю его. Но я не имела доступа в этот уголок его разума.
        Лицо Антония напряглось, глаза превратились в узкие ледяные щели. Клеопатре подумалось, что он, быть может, пытается совладать с болью, которую причинил ему Цезарь, когда назвал наследником своего хилого племянника-недоростка, а не человека, беззаветно сражавшегося плечом к плечу с ним, человека, чье мужество и храбрость принесло ему несколько из самых прославленных побед. Это объединяло Антония и Клеопатру, как не мог бы объединить ни один брачный обет: они оба любили Цезаря и оба были посмертно преданы им.
        Первым молчание нарушил Антоний.
        — Чтобы жить в мире с памятью Цезаря, я предпочитаю считать, будто он ни на миг не представлял, что Октавиан будет представлять угрозу для кого-либо из нас или для твоего сына. Я не могу поверить, что он знал, какие мрачные замыслы копошатся в уме этого мальчишки.
        «Быть может, так,  — подумала Клеопатра.  — А быть может, Цезарь распознал их и решил в конце концов, что ему это нравится. И пожелал выпустить их на волю. Такое тоже возможно».

        РИМ
        Семнадцатый год царствования Клеопатры

        Эта царица что — какая-то волшебная египетская корова? Как ей удается производить на свет сыновей по собственному желанию? Наверняка она искушена в темном колдовстве! Всем ведь известно, что в тех нечестивых землях, лежащих далеко на востоке, широко распространены темные искусства. Жирные самодержцы зачаровывают там свой народ и ведут жизнь, полную упаднической роскоши, за счет своих несчастных заколдованных подданных.
        Сперва она использовала свою магию, чтобы дать сына Юлию Цезарю,  — несомненное доказательство ее сотрудничества с темными силами. Цезарь спал с сотнями женщин во всех странах, по всему свету, и ни одна из них так и не объявила, что родила ему сына. Он произвел на свет всего одного ребенка, девочку, а затем его семя испортилось.
        Октавиан иногда задумывался: может, это из-за гомосексуальных наклонностей Цезаря его семя ослабело? А если да, то не произойдет ли то же самое и с ним? Октавиан делал лишь то, что нужно было сделать. И кто на его месте поступил бы иначе? Небольшая плата за все, что воспоследовало потом. И по правде говоря, это вовсе не было неприятно, особенно для первого сексуального опыта. Цезарь был старым греколюбом, и, несомненно, ему нравились все виды искусства, все философские течения, все драмы и комедии, все традиции, которые исходили из этой маленькой страны. Наверняка он думал о Платоне и симпозиуме, когда привел Октавиана к себе в шатер — там, в Испании — и объяснил ему, как именно высокопоставленный человек передает свою власть избранному им юноше и готовит его к общественным обязанностям.
        Октавиана это предложение изумило, но мать заранее сказала ему, что он должен ублаготворить Цезаря любой ценой. Ему ни в коем случае нельзя ослушаться Цезаря или вызывать его неприязнь. «Юлий — это твое будущее,  — наставляла она.  — Его покровительство вознесет тебя над всеми. Если он выберет другой объект для приложения своего великодушия, ты окажешься предоставленным самому себе и тебе придется завоевывать место в жизни, опираясь лишь на собственные силы и собственный талант». А затем смерила его таким взглядом, что сразу стало ясно: она не считает последний вариант удачной идеей, если учесть, какие таланты он успел продемонстрировать за свою недолгую жизнь.
        «Ну что ж,  — рассмеялся про себя Октавиан,  — многие отдают больше, а получают куда меньше».
        Но Клеопатра не удовольствовалась тем, что произвела на свет одного ублюдка. Чтобы оспорить притязания Октавиана на власть, она дала Антонию еще двух сыновей. У Антония и так уже имелось двое сыновей — Антулл и Антоний-младший, рослый, красивый мальчишка, лишенный матери, который жил сейчас в римском особняке Антония вместе с Октавией. Зачем богам понадобилось дарить ему еще двух? Разве что это было устроено не богами, а ею, этой наглой царицей, называющей себя земным воплощением Исиды.
        Не случайно Сенату приходилось так часто подавлять очаги поклонения Исиде. Эта богиня сводит женщин с ума. Они молятся ей об исполнении всех своих желаний, тех желаний, которые не хотят исполнять их мужья, сыновья или правители. Желаний, которые порядочные женщины не испытывают и испытывать не должны. Желаний, к которым суровые римские боги остаются глухи.
        «Я — Исида. Я владею Судьбой. Божества склоняются передо мной». Вот что эти женщины распевают в ее храмах. Любой здравомыслящий человек поймет, что такого допускать нельзя.
        Октавиан вновь принялся наблюдать за играми с участием животных. Солнце стояло высоко, и на балдахин, под которым сидели они с Ливией, обрушивался безжалостный жар. По сигналу Октавия на арену выпустили леопардов.
        Скольких трудов стоило добыть диких животных для этих представлений! Пришлось потратить целое состояние, чтобы изловить зверей в Африке, выследить, загнать в клетки, прокормить и довезти до Рима. Людей, умеющих обращаться с хищниками, немного, и обычно работают они недолго. Потерянная рука, искалеченная нога — и все, карьера окончена.
        Октавиан вздохнул. Неудивительно, что Цезарь так уставал от административных дел. Как это должно быть скучно и утомительно для человека военного! И все же Цезарь подчеркивал важность празднеств. Именно Цезаря посетила идея превратить гладиаторские игры из части церемонии в честь умерших в составную часть празднеств и триумфов. При этом сам он не любил этого зрелища. Цезарь предпочитал проводить время в обществе ученых и актеров, но заверял Октавиана, что гладиаторские игры — необходимое зло.
        Он был прав; люди просто с ума сходили по этим играм. В некоторых кварталах женщины требовали, чтобы им тоже разрешали посещать игры вместе с мужьями. Октавиан не одобрял этого. Он считал подобное неуместным. Женщины, только дай им повод, теряют контроль над своими страстями. Если песнопения, обращенные к богине, доводят их до безумия, то что с ними сделает вид крови, проливаемой в таких количествах?
        Тут мысли Октавиана перешли от женских страстей к страстям той, кого он считал наихудшей представительницей своего пола. Она шествует по владениям Антония так, словно и вправду уже стала императрицей! Она еще не знает, насколько эффективно Октавиан начал вмешиваться в ее планы.
        После поражения Антония под Фрааспе Октавиан произнес в Сенате небольшую траурную речь. «Несчастный Антоний!  — вскричал тогда он.  — Как нам спасти великого человека от этой порочной женщины? Он настолько подпал под ее чары, что отложил ведение военных действий на несколько месяцев, лишь бы только не покидать ее объятий! Он предпочел столкнуться с белой смертью армянской зимы, дабы провести несколько лишних мгновений в постели своей любовницы. А потом, после отступления от Фрааспе, вместо того чтобы переждать зиму и атаковать врага весной, он призвал ее; ему так не терпелось снова оказаться рядом с Клеопатрой, что он вызвал ее к себе в Левку. Он даже не мог дождаться возвращения в Александрию, чтобы снова увидеть ее. Молитесь за Антония, сенаторы! Молитесь, чтобы к нему вернулся рассудок!»
        Октавиан остался доволен тем эффектом, который произвела его речь. Вскорости весь Рим оплакивал судьбу Антония, противопоставляя его внебрачные наслаждения в роскошной постели Клеопатры сдержанности и верности, которых придерживался Октавий в отношениях со своей степенной, но любимой им Ливией.
        Но несмотря на все усилия Октавиана, Антоний и Клеопатра быстро оправились от поражения. Клеопатра снова забрала Антония к себе в Александрию, излечила его уязвленное самолюбие и восстановила его силы. Весной она отправилась вместе с ним — она ехала бок о бок с Антонием, словно его военачальник! еще одна Фульвия!  — в Сирию, а там они расстались, и Антоний вторгся в Армению.
        Затем, как доносили Октавиану, Клеопатра все лето важно разъезжала по свету в окружении свиты из сотен греков и египтян, для которых постоянно устраивались роскошные празднества, раздавались деньги, драгоценности и обещания. Вообще царица всячески выказывала им свою благосклонность. Она объездила все города, основанные Селевком, напоминая всем и каждому, что ее предок, Птолемей, был военачальником и преемником Александра.
        Апамея, Эмеса, Дамаск. Ни один город не избежал ее присутствия и упаднической щедрости. В конце концов она отправилась в Иудею, где принялась изводить Ирода. Она отняла у него самые плодородные земли и практически лишила его выхода к морю. Потом она потребовала — потребовала!  — чтобы он назначил своего зятя верховным жрецом. Похоже, теща Ирода, Александра, тоже склонна была к диктаторству, как и сама Клеопатра, и две эти мегеры подружились. Так что когда одна диктаторша предложила другой сделать ее сына верховным жрецом, это было устроено.
        Ирод втайне написал Октавиану, прося совета, и Октавиан ответил: «Если у тебя нет другого выхода, назначь мальчишку на эту должность, а потом убей его. Не бойся ничего, даже гнева Клеопатры. Сейчас строятся планы по ее уничтожению». Молодой Ирод быстренько воспользовался мудрым советом Октавиана, и верховный жрец — семнадцатилетний мальчишка — вскоре после своего назначения утонул при загадочных обстоятельствах.
        И все же Антоний восторжествовал. Несмотря на то что Октавиан провел тайные переговоры с царем Армении, чтобы сорвать вторжение Антония в эту страну, Антоний захватил и Армению, и Мидию, взял в плен царскую семью Армении и притащил ее в Александрию. Отсюда, из своего нового штаба, Антоний отправил в Рим свои триумфальные послания. Он объявил, что Мидия и Армения присоединены к империи, и Октавиан был вынужден устроить игры в его честь — вот эти самые игры!
        Но Антоний совершил одну грандиозную ошибку. Вместо того чтобы вернуться в Рим — хотя как он мог это сделать, когда ему еще предстояло покорить обширные земли Парфии?  — он устроил себе триумфальное шествие в Александрии. Когда Октавиан осознал, какой подарок преподнес ему Антоний, он возликовал.
        О, Октавиан готов был устроить в честь Антония любые игры, какие тот только пожелает! Неважно, сколько диких зверей расстанутся сегодня с жизнью во имя Антония. Октавиан также укажет сторонникам Антония в Риме на то обстоятельство, что император отпраздновал свой триумф не на римской земле, не со своими согражданами-римлянами, а в Александрии — с Клеопатрой. Что это, если не прямое доказательство зловещих честолюбивых устремлений четы любовников?
        Октавиан уже испробовал эту идею на некоторых избранных и увидел, как на их лицах постепенно проступает понимание того, как ужасно их оскорбили. Клеопатра добилась своего: она сделала Антония предателем. Хвала богам! Антоний все еще оставался в глазах римлян героем, великим человеком, на которого нельзя нападать открыто. Но Клеопатра — дело другое.
        Эти двое находились на обманчиво недосягаемой высоте, но постепенно Октавиан низведет их оттуда. Он почти преуспел в этом, когда Антоний с позором отослал Октавию обратно в Рим. Антоний отверг предложенную ею скудную помощь — Октавиан молился, чтобы он именно так и поступил — и подал на развод. Октавиан воспользовался моментом и, невзирая на протесты сестры, настоял, чтобы та разыграла роль обездоленной и униженной матроны.
        Октавиан устроил публичное представление, требуя, чтобы Октавия покинула дом Антония, но быстро понял, что совершил тактическую ошибку. Для него будет куда полезнее затянуть ее унижение. А потому он уговорил сестру публично отвергнуть его требования и настаивать в присутствии всех сенаторов, каких только удалось собрать Октавиану, что она остается верна Антонию, своему законному мужу. В конце концов, он — отец двух ее маленьких дочерей. И именно Октавии Антоний поручил заботиться о двух его сыновьях. Сцена получилась великолепная.
        «Нет,  — воскликнула Октавия,  — я не покину этих мальчиков, лишенных матери!» Октавиану пришлось подбадривать ее, чтобы она продолжала; у Октавии дрожали губы, а взгляд метался из стороны в сторону, и Октавиан не был уверен, что она сумеет довести представление до конца. Но затем Октавия гордо выпрямилась и произнесла: «У моего мужа слабость к женщинам. Но я молю всех богов, чтобы к нему вернулась способность рассуждать здраво, чтобы он покинул постель царицы и вернулся к своей жене-римлянке». На глазах у нее выступили слезы, и все мужчины склонили головы из уважения к ее страданию. Затем они начали высказывать свое негодование в адрес Антония и той злокозненной особы, которая обольстила его и увела от этой благородной римской матроны.
        О, есть ли на свете сокровище более драгоценное, чем сестринская любовь?
        Многие сенаторы написали Антонию суровые письма с требованием расторгнуть союз с Клеопатрой, но Октавиан знал, что он этого не сделает. Зачем Антонию оставлять египетскую царицу, если в ее сокровищницах столько золота, а ее земля родит столько хлеба? Если она строит для Антония корабли, чтобы он мог превзойти флот Ясона?
        Антоний слал своим сторонникам письма, пространно объясняя свою позицию: царица — одна из самых верных и самых важных союзников Рима, и ее помощь жизненно важна для успешной кампании на востоке. Он приглашал их всех приехать в Александрию, чтобы они своими глазами могли увидеть, насколько царица полезна для его предприятия.
        Октавиану удалось перехватить не все эти письма, но все же достаточное их число, чтобы многие из самых упорных защитников Антония так и остались без ответа. Вскоре их недоумение переросло в гнев. Это не было окончательной победой — пока, но на данном этапе этого было вполне достаточно.
        Октавиан вознес краткую молитву Аполлону, благодаря бога за то, что он, Октавиан, уродился не таким горячим. В начале их союза Антоний поспешно заявил права на восточные территории, и Октавиан согласился с этим. Он совершенно не протестовал против желания Антония сделаться наследником всех проигранных Римом кампаний против Парфии. Он знал, что все победы, одержанные в этих варварских краях, будут сопряжены с ужасом. Об этом ему сказал сам Цезарь.
        Иногда Октавиан даже подозревал, что Цезарь сознательно попустил свое убийство, просто для того, чтобы избежать позорной смерти от парфянской стрелы и чтобы его голову не таскали там, как голову несчастного Марка Красса.
        Потому Октавиан лишь обрадовался, когда Антоний настоял, чтобы продолжение войны с Парфией доверили ему. Октавиану же предстояло оставаться дома, где он мог контролировать поток информации, поступающей в город и исходящей из него, равно как и число войск, набранных в Италии и посылаемых Антонию.
        Тут Октавиан заметил, что взгляды всех присутствующих устремлены на него. Пора подавать сигнал к началу его любимой части игр — стравливанию между собой различных животных. Звери, никогда не встречавшиеся в естественных условия, сперва приходили в замешательство, а потом инстинкт выживания брал свое. «Что там творится в их звериных головах?  — думалось иногда Октавиану.  — Какой невиданной интуицией надо обладать, чтобы защищаться против неведомого врага?» Это зрелище никогда ему не надоедало.
        На арену выпустили крокодила. Похоже было, что зверь несколько ошеломлен внезапно свалившейся на него свободой. Огромные челюсти застыли недвижно, как будто он был мертв. Толпа затихла, едва дыша. Успокоенный этой тишиной, зверь пополз по траве туда, куда падали солнечные лучи. Медленно, словно во сне, его тело дюйм за дюймом оказывалось на солнце, и грубая коричневая шкура вспыхивала золотом. В конце концов он весь оказался освещен и устроился с явным намерением погреться на солнышке.
        Но бедолага не знал, что его ждет. На арену выехали два дрессировщика на лошадях, ведшие на цепи огромного льва, желтовато-коричневого, словно молодой олень, но с головой больше, чем у медведя. Животное яростно рвалось с привязи; его гневный рев заполнил собою арену. Крокодил никак на него не отреагировал. Получив сигнал, служители выпустили льва в центр арены, а сами быстро ее покинули.
        Оба зверя не двигались достаточно долго, и Октавиан заподозрил было, что лев сейчас устроится на солнышке рядом с крокодилом и заснет. Тогда придется выводить гладиаторов, чтобы раздразнить зверей и заставить их действовать. Если они не станут драться друг с другом, людям придется бросить им сырое мясо, чтобы они сцепились из-за него. Если же и это не сработает, гладиаторы сами вступят в дело и убьют их трезубцами либо топорами. Но вооруженный гладиатор неизбежно победит зверя. Это неинтересно.
        Потеряв терпение, толпа принялась дразнить льва; тот начал беспокойно рыскать по арене. «Нет, это неинтересно»,  — снова подумал Октавиан. Лев, такой крупный, такой стремительный, наверняка быстро расправится с рептилией.
        Гомон толпы явно обеспокоил льва, и он взревел в ответ, гневно отвечая на презрительные выкрики людей. Казалось, насмешки оскорбляют его; он вскидывал голову и оскаливал клыки. О, это великолепное существо! Крокодил же так и лежал недвижно. Хотя нет: его хвост слегка подергивался, почти как у змеи. Лев, обеспокоенный этим слабым движением, кинулся на крокодила, и у Октавиана сердце забилось быстрее. Наконец-то хоть какое-то действие, пусть даже силы неравны и все закончится мгновенно!
        Лев яростно обрушился на крокодила, целиком накрыв его, так что остался виден только хвост рептилии. «Все, крокодилу конец»,  — подумал Октавиан. Но тут лев отдернул голову. И оказалось, что крокодил сжимает его шею в своих огромных челюстях. Красная, горячая кровь льва хлестала на зеленую траву, так что крокодил лежал в алом озере. Крокодил — а ведь он, пожалуй, весил вдвое меньше льва — перевернул огромного кота на спину. Он сжал челюсти еще сильнее и раздавил льву горло. И несчастный хищник умер, захлебнувшись собственной кровью.
        Толпа словно обезумела. Львы редко терпят поражение на арене. Октавиан подумал, что нужно будет найти того умного человека, который додумался свести двух настолько неподходящих друг к другу животных, и наградить его. На играх нечасто случаются подобные неожиданности.

        АЛЕКСАНДРИЯ
        Семнадцатый год царствования Клеопатры

        Для Клеопатры это был звездный час, момент исполнения всех ее мечтаний и честолюбивых замыслов. Казалось, она достигла всего, к чему начала стремиться много лет назад, еще вместе с Юлием Цезарем. Церемония провозглашения Восточной империи проводилась в огромном зале гимнасия. Прошло всего лишь несколько дней после того, как Антоний прошел по Александрии в триумфальном шествии, празднуя свою победу над Арменией. Но для Клеопатры триумф лишь начинался. Провозглашение было устроено, дабы показать народу Египта, сколь мудра была их царица, заключив союз сперва с римским диктатором, а затем — с римским полководцем.
        Клеопатра всегда знала, что, устанавливая союзнические отношения с римлянами, она действует на благо своего народа, но ее подданные не всегда соглашались с нею. Ее отца изгнали из страны за то, что он испросил и принял покровительство Рима. Теперь же Клеопатра могла продемонстрировать всему народу, как высоко она вознесла Египет благодаря этому союзу.
        На церемонии Антоний и Клеопатра восседали на золотых тронах, установленных на серебряных помостах, а рядом стояли их дети — все, кроме Антулла, которого отослали обратно в Рим для продолжения образования. Антоний и Клеопатра вновь явились в облике Афродиты и Диониса, и на глазах у значительной части александрийцев Антоний подарил Клеопатре и детям земли их предков, так или иначе отторгнутые от обширных владений первых Птолемеев.
        — Властью императора Рима и командующего восточными силами империи я объявляю Клеопатру VII Филопатру царицей царей и царицей ее сыновей-царей.
        Антоний был прирожденным оратором; он унаследовал этот дар от своего деда, одного из известнейших риторов Рима. Его голос разнесся по залу, эхом отдаваясь от огромного купола. Клеопатре подумалось, что ее супруг наделен воистину божественной властью. Именно так его и восприняли люди. Все зрители, вскочив со своих мест, повторяли новый титул Клеопатры с такой радостью, что это звучало словно праздничный гимн, написанный специально для этого случая:
        — Слава Матери Египта, Владычице Обеих Стран, правительнице Кипра и Сирии! Царица царей! Царица царей!
        На протяжении всей церемонии у Клеопатры голова шла кругом. Она переняла от своих подданных сдержанные, исполненные достоинства манеры, но мысленно уже следила за тем, как начинают собираться воедино кусочки головоломки, которую она мечтала сложить. Тринадцатилетний Цезарион, вступивший в пору подростковой нескладности — впрочем, пурпурный церемониальный наряд скрадывал ее,  — был наречен царем царей.
        — Выйди вперед, сын Цезаря!  — воскликнул Антоний.
        Мальчик наклонился перед отчимом, и Антоний возложил ему на голову золотую корону. Цезарион поднял голову и смахнул со лба непослушные завитки волос.
        Александр Гелиос — «мой сын», как дипломатично выразился Антоний,  — был провозглашен царем Армении, Мидии и восточной части Парфии. Клеопатра Селена, «моя дочь», стала царицей Киренаики. Хотя двойняшкам исполнилось всего шесть лет, они были очень высокими для своего возраста и очень серьезно восприняли свои новые титулы; дети поклонились и помахали публике, в точности как наставляла их Клеопатра. Их одеяния соответствовали традициям тех земель, которые были им дарованы, и по бокам от них стояли солдаты в воинской форме этих стран.
        Птолемей Филадельф, которому не исполнилось еще и трех лет, завоевал сердца зрителей; малыш был облачен в яркий пурпурный плащ, золотую диадемку и крохотные подобия македонских солдатских сапог, которые можно было видеть на любой установленной в городе статуе Александра. Его провозгласили царем Сирии, Финикии и Киликии. Когда толпа принялась скандировать его имя, глаза малыша заблестели. Он понимал лишь, что все это устроено в его честь, и наслаждался этим.
        С его провозглашением картина была завершена; все земли древней империи Птолемеев вернулись к Клеопатре, их законной наследнице, и теперь передавались ее наследникам. Она не просто восстановила времена наибольшего величия Египта — теперь она контролировала большую часть бывшей империи Селевка, товарища Александра и друга Птолемея I. Она превзошла все мечты и достижения всех своих предшественников Птолемеев, вместе взятых.
        Клеопатра подумала о своем отце, давно уже покойном, который из-за тирании и алчности Рима лишился и своего веселого нрава, и здоровья, и расположения собственного народа. Он сделал Клеопатру царицей в ее восемнадцатый день рождения. Он верил в верность и способности своей дочери и вознес ее превыше всех женщин. Когда он умирал, Клеопатра обещала ему, что всегда будет стараться соответствовать своему имени, «Слава отца». И сегодня она исполнила обет.
        Единственное, что омрачало ее радость, так это то, что отец не видит ее победы. Но в глазах богов почести, возданные предкам, не менее важны, чем прославление живых. Впрочем, дело даже не в почестях. Клеопатра скучала по отцу. Ей хотелось вновь услышать веселое пение его флейты. Встречался ли когда-либо среди царей другой такой искусный музыкант? С тех пор как отец умер, ни один музыкант не доставлял Клеопатре радости. Отец на собственный художественный лад насмехался над Римом, ревностно почитая Диониса, в точности так же, как теперь Антоний насмехался над собственной страной, демонстрируя свою любовь к египетским традициям и восточным территориям, которыми он правил.
        Птолемей Авлет был толстым и изнеженным, а Антоний — мускулистым и мужественным, но лишь в этот миг Клеопатра осознала, сколько у них общего, и в том числе их готовность признавать ее таланты и править вместе с нею.
        Клеопатра даже не замечала, что плачет, пока не почувствовала прикосновение шершавых пальцев Антония, когда он утер ей слезы.
        В конце концов, после всех усилий, после всей борьбы она исполнила обещание, которое дала более двадцати лет назад в храме Артемиды в Эфесе, в городе, куда она скоро вернется — уже как царица царей и мать царей, как торжествующая супруга и партнер величайшего из полководцев Рима. Как она и пообещала в тот день богине, она не стала, подобно своим предкам, унижаться и пресмыкаться перед этим чудищем, Римом. Она поставила себя и свое царство на один уровень с Римом. Провозглашение Восточной империи стало кульминацией всех ее трудов, всей жизни. Она получила то, чего хотела.
        Несколько месяцев спустя Клеопатра выяснила, насколько Рим не одобряет идеи равноправного партнерства. Октавиан извратил все поступки Антония, представив их в таком свете, будто он якобы намеревается завладеть Римской империей, чтобы удовлетворить жажду Клеопатры к завоеваниям.
        — Но ты же не сделал для меня ничего такого, чего бы в том или ином виде не делал для других своих союзников-монархов!  — возмущенно сказала Антонию Клеопатра.
        — Чистая правда. Если я и дал тебе больше, так это потому, что ты дала мне больше, чем они.
        «Намного больше»,  — подумала Клеопатра. Больше денег. Больше войск. Больше кораблей. Больше хлеба. Она положила к его ногам все богатства своей страны. После поражения в Парфии, которое уже столько раз терпели римские полководцы, Антоний, подобно Цезарю, понял: без Клеопатры ему этой войны не выиграть. Разве она не заслужила повышения престижа за то, что постоянно помогала Риму в его борьбе с самым грозным его врагом?
        Но Октавиан выставил все это в ином свете. Он использовал помощь Клеопатры в укреплении военных сил восточных римских провинций как доказательство того, что она замышляет полномасштабную войну против Рима. Он столь успешно внедрил эту идею в умы римлян, что Клеопатра начала думать: похоже, у нее не остается другого выхода, кроме как и вправду развязать эту войну. Десятки раз Антоний предпринимал попытки помириться с Октавианом, но очевидно было, что Октавиан не желает мира. Во всяком случае, мира между собою и Антонием.
        Антоний отправлял в Рим множество писем, пытаясь объяснить, на чем основан его союз с Клеопатрой, и перечисляя ее труды на благо империи. Но почему-то ни одно из этих посланий так и не было зачитано в Сенате, как того желал Антоний.
        Когда Антонию исполнилось пятьдесят, он решил, что ему следует написать завещание. Он назвал своих отпрысков-римлян своими наследниками в Риме — закон не давал ему возможности поступить иначе,  — но внес в завещание специальные пункты, касающиеся его детей от Клеопатры. Антоний отправил завещание в Рим с юристом и отдал его, согласно обычаю, весталкам, в храм, считающийся священным хранилищем последней воли римлян.
        Но Октавиан, теперь повсюду ходивший в сопровождении телохранителей, вломился туда и силой отнял завещание Антония у старшей весталки. Он зачитал документ в Сенате, устроив из этого настоящее представление. Однако то, что он огласил, не имело ничего общего с тем, что писал Антоний. Октавиан объявил, что Антоний лишил своих детей-римлян наследства, отдав все отродьям Клеопатры, и что самое его заветное желание — быть похороненным в Александрии, чтобы никогда не разлучаться с царицей Египта.
        Октавиан начал донимать Антония письмами, обвиняя его в том, что он делит постель с Клеопатрой. В своих посланиях, речах и памфлетах Октавиан раз за разом вопрошал: неужели Антоний не понимает, что его незаконная любовная связь противоречит моральному кодексу римлян?
        Антоний пришел в ярость. Он написал Октавиану, вопрошая, почему тот ждал девять лет, прежде чем решил, что спать с царицей аморально, а затем перечислил поименно всех любовниц Октавиана.
        — Его прислужники шастают по Риму и уводят девушек из домов ради его потехи,  — сказал Антоний Клеопатре.  — Он безжалостен в этих вопросах, словно содержатель борделя! И это все — после того, как он разбил вполне счастливый и совершенно законный брак, давший двух наследников-сыновей, и заставил Тиберия Нерона отдать ему Ливию! И поделом ему, что она остается бесплодной!
        — Это после того-то, как она родила двух сыновей другому мужчине?  — переспросила Клеопатра.  — Ливия вовсе не бесплодна. Она презирает Октавиана и пьет тайные травы, чтобы не понести от него ребенка.
        — Интересно…  — протянул Антоний.  — Так значит, такие зелья существуют?
        — Их знает только тот, кто искушен в древнем искусстве врачевания,  — пояснила Клеопатра.  — Греческим врачам ничего не известно о подобных средствах. Старые женщины хранят их рецепты в тайне и передают юным ученицам изустно. А кроме того, они говорят, что иногда женщина остается бесплодна, если она несчастлива в браке.
        — В таком случае я делаю твое величество необычайно счастливой!  — воскликнул Антоний, и они дружно рассмеялись.  — Но если бы тебя заставили развестись с мужем и оставить твоих сыновей, разве ты не была бы несчастна?
        — Разумеется. Но еще не родился на свет тот мужчина, который сумел бы принудить меня к этому,  — отозвалась Клеопатра, взяла лицо Антония в ладони и поцеловала его.
        На зиму Антоний отпустил бороду, и Клеопатра пропустила пальцы через ее завитки.
        — Октавиана кто-то наказывает. Либо его жена, либо боги. Кто именно, я не знаю. Но в любом случае такой кары явно недостаточно за все его злодеяния.

        Клеопатре VII, царице Египта, от Аммония, из Рима.
        Мое дорогое величество!
        Я пишу, дабы сообщить тебе, что, отослав это письмо, я отплываю из Рима. Много лет я служил твоему царству, сперва твоему отцу, а затем тебе. Хотя я вполне успешно вел торговлю, многим здесь известно об истинном роде моих занятий. А тем, кто служит царице Египта, ныне небезопасно находиться на римской земле.
        И потому я, с позволения твоего величества,  — ибо я настолько уверен в том, что получу его, что покидаю Рим сегодня же,  — отплыву в Пирей, дабы совершить путешествие в Элевсин и вновь принять участие в мистериях; а затем отправлюсь в свой уединенный приют, в оливковую рощу неподалеку от Афин. Я буду не одинок: там проживает тесть Архимеда. Архимед наконец-то женился на красавице-гречанке, которой еще нет и двадцати. Когда он входит в комнату, она всякий раз встречает его так, словно он — герой, вернувшийся из-под Трои. Я уверен, что у них народится множество прекрасных детей, которые будут сидеть у меня на коленях, скрашивая мою старость, как некогда сидела ты, когда была совсем еще малышкой.
        Государыня, мне семьдесят лет. Я все еще толст, здоров и наслаждаюсь радостями жизни, как могу,  — но слишком скоро стану старым, слепым и сгорбленным. Мне хочется верить, что я хорошо служил тебе. Мы с Архимедом клялись до последнего дыхания защищать тебя. Однако сейчас ты находишься под покровительством великого Марка Антония. Теперь, когда у тебя в мужьях и союзниках такой человек, командующий стотысячной армией, чем тебе могут быть полезны два несчастных грека, один стареющий, а другой — достигший середины жизни и стремящийся к покою? И все же, если ты пожелаешь что-либо поручить нам, мы к твоим услугам.
        После всех тех тайных способов, которыми мы пользовались для переписки столько лет, я вынужден просить тебя связываться со мною более обычными методами. Меня можно найти в поместье Демосфена из Браврона, этого священного города, основанного детьми Ореста. Я буду поглощать оливки, пить вино и греться на солнышке в обществе юных девушек — здесь их всех зовут Ифигениями — и не беспокоиться ни о чем, кроме собственного здоровья. Во всяком случае, так мне обещал Архимед.
        От души надеюсь еще свидеться с тобою прежде, чем тебе доведется взглянуть на пламя моего погребального костра. Я принесу в Элевсине жертву от твоего имени.
        Всегда твой покорный слуга и родич,
    Аммоний.


        ЭФЕС
        Восемнадцатый год царствования Клеопатры

        — Новый Дионис!  — восклицали собравшиеся в порту жители Эфеса, выкрикивая божественное прозвище Антония, когда он появился на носу «Антонии».
        — Царица царей! Царица царей!  — услышала Клеопатра, поспешив занять место рядом с Антонием.
        Антоний и Клеопатра приплыли в Великий порт города Эфеса в Малой Азии со всем своим флотом. Восемь сотен кораблей из разных стран присоединились к ним; двести из них были построены Клеопатрой и несли знамена Птолемеев, красно-белые цвета Египта. Этот парад на воде, это шествие силы, от которого захватывало дух, возглавляла «Антония» — флагман. Клеопатра знала, что сегодня все зрители, заполонившие порт, разнесут вести о могучей силе, явившейся к их берегам.
        Они с Антонием спустились с корабля и вместе прошли по широкой Портовой улице. Небо было безупречно синим — ни единого облачка. Жители Эфеса усыпали путь царственной четы лепестками роз. Когда-то Клеопатре довелось идти по этой улице ночью, и в свете пятидесяти фонарей колонны отбрасывали огромные тени на каменные плиты.
        Эфес — один из самых почитаемых религиозных центров, место, где находится храм Артемиды,  — прекрасно годится для того, чтобы снискать расположение богов, прежде чем отправляться на войну. Ослепительно белые колонны, установленные вдоль улицы, одновременно и приветствовали чужеземцев, приближающихся к городу, и напоминали им о том, что следует совершить омовение, прежде чем вступать в его врата. Гости были здесь желанны, а их болезни — нет.
        Эфес был городом мрамора, и теперь, под ярким солнцем, он сверкал, словно божественный мираж в пустыне. Лишь фиговые деревья с облетевшей листвой и кипарисы, возносящиеся к небесам, словно копья, придавали городу земной вид.
        Царская процессия шествовала по улицам. Подняв голову, Клеопатра увидела театр, построенный Лисимахом на склоне горы. Прямо впереди, в конце улицы, высилась статуя кабана, эфесского талисмана; кабан распахивал пасть, подобную пропасти. Портики домов, стоящих по обеим сторонам улицы, были забиты людьми, явившимися сюда, чтобы хоть краем глаза взглянуть на богоподобную царицу и ее супруга-римлянина. Маленький мальчик, тащивший на веревке двух коз, превратился в неофициального главу процессии. Он весело мчался перед свитой Клеопатры, то и дело отвешивая своим козам пинка под зад, чтобы на несколько шагов опережать стражу царицы.
        Толпа сопровождала их, пока они не вошли в коридор, образованный соснами — огромными, выше храма. Там высокие гости уселись в экипаж, который должен был доставить их во дворец, выстроенный в греческом стиле. Он располагался над городом, на склоне горы. Оттуда открывался великолепный вид на море, чтобы Антоний и Клеопатра могли постоянно видеть свой флот.
        В этот момент Клеопатре казалось, что весь мир на их стороне и даже небеса выказывают им явное благоволение. Они переплыли море при прекрасной погоде, с самыми благоприятными ветрами и успешно высадились на белые пески древнего Эфеса. Не только местное население сбежалось приветствовать их. Многие римские сенаторы, оскорбленные действиями Октавиана, бежали из собственной страны, чтобы присоединиться к Антонию и Клеопатре, и теперь обосновались в Эфесе.
        — Если Октавиан хочет войны, мы обеспечим ему войну,  — решительно заявила Клеопатра, привстав на цыпочки, чтобы прошептать эти слова Антонию на ухо. Потом она снова заулыбалась и помахала рукой толпе.
        Не имея мужества открыто объявить войну великому Антонию, Октавиан развязал войну клеветы, пропаганды и вредительства; он распускал дикие слухи и смущал умы, которым недоставало благоразумия либо сведений, чтобы мыслить самостоятельно. При помощи нескольких горластых стихоплетов Октавиан распустил слух о том, что Клеопатра якобы всякое утверждение заканчивает клятвой: «И это так же верно, как то, что я буду вершить правосудие на Капитолии!»
        Услышав это, Клеопатра расхохоталась и сказала Антонию:
        — Во-первых, это слишком громоздкая фраза, чтобы заканчивать ею каждое утверждение!
        — А во-вторых,  — добавил Антоний,  — даже если бы ты и питала подобные устремления, ты никогда бы не заявила о них вслух, потому что для этого ты слишком благоразумна.
        До чего же глупы эти римляне, если способны поверить в подобную нелепицу! Как можно не только принимать столь странный вымысел за правду, но еще и действовать столь возмутительно? Последние из сочиненных историй оказались самыми дурацкими, и все же они разлетелись среди римских врагов Антония со скоростью урагана. Теперь болтали о том, будто Антоний настолько возлюбил египетскую роскошь, что даже Клеопатра порицает его мотовство и нелепые причуды. Говорили, что он мочится исключительно в золотой горшок — это было самым несерьезным из выдвинутых Октавианом обвинений, и в то же время оно почему-то разошлось шире всех. Ходили также слухи, будто на пирах Клеопатра растворяет в уксусе бесценные жемчужины и пьет за здоровье Антония; сам Антоний, точно раб, умащает ступни Клеопатры; он якобы ограбил библиотеку в Пергаме, чтобы утолить стремление своей любовницы к краденым манускриптам; они пишут друг другу любовные послания на бесценных табличках из оникса и серебра.
        Клеопатра сомневалась, чтобы самые невежественные и суеверные из слуг в ее дворце поверили в ту чушь, которая сейчас передавалась из уст в уста римскими аристократами. Эти байки были в точности как назидательные истории, сочиненные для того, чтобы запугать маленьких детей и заставить их слушаться. Вероятно, по уровню интеллекта римляне — за редким исключением — уступают греческим школьникам.
        Но все эти слухи и намеки втайне смутили душевный покой Клеопатры. «Может, мы с Антонием совершили тактическую ошибку?» — спрашивала она себя, когда они плыли в Эфес. Она не стала делиться своим беспокойством с Антонием, потому что он не любил, чтобы ему портили настроение пустыми, как он считал, вопросами. Он предпочитал полный оптимизм, и потому Клеопатра в общении с ним выказывала полный оптимизм. Но наедине с собою она вновь и вновь обдумывала принятые ими решения.
        Насколько она могла судить, ничего необратимого они не совершили. Не было сказано никаких слов, которые нельзя было бы взять обратно. По крайней мере, на взгляд римлян. Антоний намеревался отправиться из Эфеса в Рим, чтобы опровергнуть ложь Октавиана. Клеопатре же предстояло ожидать его в Эфесе с армией и флотом, ибо ясно было: ее присутствие в Риме после всех сплетен, распущенных про нее Октавианом, слишком многие расценят как угрозу.
        Таков был их план, пока Октавиан не предпринял последний шаг, который должен был навсегда разрушить их отношения с Антонием. Октавиан объявил Клеопатру врагом Рима. Теперь о мирном улаживании вопроса не могло быть и речи.
        — Конечно, он не мог сказать такого про императора, которого по-прежнему поддерживает не менее половины Сената, восточные силы армии и значительная часть состоятельных людей,  — заметил сенатор Агенобарб, один из тех, кто бежал из Рима и присоединился к Антонию и Клеопатре в Эфесе.
        Клеопатра сидела вместе с Антонием и членами его военного совета и слушала, как Агенобарб рассказывает о последних выходках Октавиана.
        — Не имея на то никаких конституционных прав, он лишил императора консульства — выборной должности!  — и объявил, что великий Марк Антоний больше не римский военачальник, а наемник на службе у чужеземной царицы!
        Клеопатре хотелось бы знать, действительно ли Агенобарб разгневан, или он лишь изображает праведное негодование, дабы выказать свою верность Антонию; тот же не присоединился к общему гулу возмущения, но спокойно выслушивал рассказ о предосудительных деяниях своего врага. На лице Антония застыло скептическое выражение, как если бы он сомневался, что ему следует принять поступки Октавиана всерьез. Клеопатра тоже не очень понимала, как Октавиан умудрился провернуть такое в стране, которая якобы была по-рабски беззаветно предана своей конституции. Римляне убили Цезаря за нарушение им этого их священного и неприкосновенного документа. Теперь же они позволили этой бледной немочи, его племяннику, толковать по своему усмотрению закон, не изменявшийся пять сотен лет. Впрочем, Октавиан был хитер и, весьма своевольно обходясь с конституцией, одновременно с тем шумно заявлял о приверженности самым строгим римским традициям. Царица не могла не признать, что действует он очень умно.
        Взывая ко всем возможным и невозможным римским традициям, Октавиан разыграл пьесу, в которой представил Клеопатру как хищницу и злую колдунью, зачаровавшую Антония и многих его сторонников. Себе же он отвел роль защитника конституции и Римской республики, который должен во имя богов победить египетскую угрозу.
        — Он оделся словно жрец и отправился на Марсово поле. Там он окунул меч в кровь и швырнул его в сторону востока,  — продолжал повествовать Агенобарб.  — Некоторые отметили, что меч пролетел недалеко — слишком уж Октавиан хилый. Но он заявил, что война против тебя, Клеопатра,  — это священная война.
        Клеопатре не понравилось, что Агенобарб зовет ее просто по имени, словно является ее близким другом. Она взглянула на сенатора с подозрением. Если он не в состоянии именовать ее официальным титулом, то что же он на самом деле думает о ее отношениях с Антонием? Но царица ничего не сказала, желая услышать от Агенобарба побольше подробностей.
        — Затем Октавиан собрал в Италии огромную армию и заставил народ принести ему присягу.
        — Какую присягу?  — спросила Клеопатра.
        — Обычную присягу, какую в Риме приносят полководцу. «Я буду верен сыну божественного Юлия Цезаря больше, чем своей семье, детям и друзьям. Я заявляю, что враги божественного Юлия Цезаря — мои враги, и клянусь сражаться с ними до победы». Ну, и так далее. Но суть именно такова.
        Клеопатра не сдержалась, и ее передернуло от отвращения, когда она услышала, что Октавиан именует себя сыном божественного Юлия Цезаря. Единственным настоящим сыном Цезаря был ее сын. Возможно, в Клеопатре говорил материнский инстинкт, но всякий раз, слыша это выражение, Клеопатра вздрагивала.
        — Он запугивал людей и заставлял их приносить эту клятву, утверждая, что император и царица намереваются разрушить Рим и сделать Александрию новой столицей мира.
        Антоний по-прежнему предпочитал помалкивать. Сейчас он взглянул на Клеопатру.
        — Возможно, именно это нам и следует сделать.
        Клеопатра рассмеялась:
        — Что, разрушить Рим?
        — Нет, сделать Александрию новым Римом. С нами достаточно римских сенаторов, чтобы добиться этого. Что такое Рим? Место на карте? Или же Рим — это семьи, сделавшие его великим? Потомки этих семей — здесь, с нами. Те, кто не хотят поддерживать сына лавочника — мальчишку, вознесшегося лишь благодаря усыновлению. И я убежден, что Цезарь назвал Октавиана наследником во время одного из своих приступов.
        — Неужели ты это серьезно?  — негромко спросил Канидий.
        — Что? То, что Октавиан — сын лавочника? Его дед торговал мазями в Ариции. Такова его знатность.
        Клеопатра видела, что Антоний начинает заводиться. Это задевало его честь — необходимость сражаться с каким-то мальчишкой, после того как он одержал столько побед над гораздо более грозными противниками. Однажды, подвыпив и пребывая в дурном расположении духа, Антоний сказал Клеопатре, что Цезарь, назначив Октавиана наследником, в последний раз подшутил над всеми.
        — Нет. Я спрашиваю, всерьез ли ты говоришь о том, что следует перенести столицу в Александрию.
        — Абсолютно. Рим — это его сенат, его конституция и его знать. Сенат здесь, со мной. И не я нарушил конституцию, не позволив законно избранному консулу отслужить его срок. И если я могу похвалиться происхождением от Геракла, через моего предка Антеона, в то время как Октавиан ведет свой род от поставщика мазей, то я вас спрашиваю со всей серьезностью: кто из нас представляет истинный Рим? Я или Октавиан?
        — Но захочет ли Сенат поддержать новую столицу?  — спросила Клеопатра.
        Они с Антонием собирались сделать Александрию его восточной штаб-квартирой, но никогда не обсуждали возможность превратить город Птолемеев в столицу Римской империи. Хотя… А почему бы и нет? Разве Александрия не больше годится на роль столицы великой империи, чем этот шумный, хаотичный, буйный город на Тибре?
        — Ты заходишь слишком далеко,  — предостерегающе произнес Агенобарб.
        — Может, спросим у сенаторов?  — отозвался Антоний. Он держался очень спокойно. Хмыкнув, он повернулся к Клеопатре.  — Возможно, нам следует просто отвезти их в Александрию и показать им их новый дом?
        — Я бы не советовал, император,  — сказал Канидий.  — Это чересчур.
        — А что в этом деле не чересчур? Мой противник стремится взять меня за горло и пускает в ход все крайности, в то время как мои сторонники и советники уговаривают меня действовать благоразумно. Что же в этом мудрого?
        — Октавиан использует такой шаг как очередное свидетельство того, что ты отрекся от Рима и действуешь на благо царицы. У тебя все еще слишком много сторонников в Риме, чтобы предпринимать столь радикальные меры,  — резко произнес Агенобарб.
        Клеопатра никогда еще не слыхала, чтобы кто-то разговаривал с Антонием столь категоричным тоном. Она решила воздержаться от участия в этом споре. Агенобарбу она не доверяла. А кроме того, была уверена, что все, что она скажет, тут же истолкуют и тайно передадут Октавиану.
        — Понятно. Значит, я приму более консервативные меры. Все цари и принцы восточных территорий принесут мне клятву верности наподобие той, какую Октавиан потребовал с жителей Италии. Я же торжественно пообещаю им и моим сторонникам в Риме, что уничтожу Октавиана в войне и не пойду с ним ни на какой компромисс. А затем, через шесть месяцев после окончания войны, я перед Сенатом и народом Рима сложу с себя полномочия триумвира.

        Все советники Антония одобрили эти меры. Кто-то ограничился приветственными возгласами, кто-то поклонился Антонию, кто-то дружески обнял его, и они дружно покинули зал заседаний, чтобы заняться претворением этого плана в жизнь. С Антонием остались лишь Клеопатра и Канидий.
        — Император, ты дал неисполнимое обещание!  — воскликнула Клеопатра.  — Кто будет править восточной империей, если ты откажешься от власти? Сенат? Ты представляешь, какой хаос начнется?
        — Да, понимаю. И этого, конечно же, никогда не произойдет,  — отозвался Антоний.  — Но Октавиан посулил восстановить обычаи республики — все до последнего. И что мне, спрашивается, остается? Ты не забыла, что произошло с Цезарем? Он расширил границы государства. Никто из римлян и мечтать о подобном не смел! А затем Цезарь был убит — за то, что исполнил их самые честолюбивые замыслы. Даже Цезарь не сумел примирить всепоглощающую алчность Рима с его стремлением выглядеть в чужих и собственных глазах народом простых крестьян, любящих свою землю и склонных к суровому образу жизни!
        — Хотя я презираю Октавиана, как никого на свете, я почти восхищаюсь тем, как он играет на обе стороны сразу,  — заметила Клеопатра.
        — Постепенно он все больше и больше представляет себя как эдакого простого парня, совершенно не стремящегося к роскоши,  — сказал Канидий.
        Из всех римских сторонников Антония Канидий пользовался наибольшим доверием Клеопатры. Ее собственные помощники остались в Александрии, и Клеопатре очень хотелось, чтобы сейчас рядом с ней находился кто-нибудь вроде хладнокровного Гефестиона, человек, которому можно было бы довериться в эти трудные времена, когда чувства бурлят, люди то и дело меняют предпочтения, а решения необходимо принимать стремительно. Но Гефестион был незаменим дома, а Канидий, подобно Антонию и Цезарю, наделен чрезвычайно редким для римлянина свойством: готовностью принять женщину в качестве правительницы.
        — Конечно, Октавиан пытается противопоставить себя нашему императору, которого изображает как человека, развращенного восточной роскошью,  — добавил Канидий.
        — Говорят, будто дом, в котором он живет с Ливией, ничуть не лучше обиталища торговца средней руки и бедной Ливии приходится самой заниматься домашним хозяйством, чтобы показать, какая она добропорядочная римская матрона. Это правда?  — недоверчиво поинтересовалась царица.
        — Да. Все это — часть грандиозного представления!  — воскликнул Канидий.  — За закрытыми дверями он устраивает фантастические пиры, на которых он сам и его ближайшие пособники рядятся в одежды богов, то есть занимается тем самым, в чем обвиняет нашего императора. Но ведь Антоний делает это в Александрии, где от правителей именно этого и ожидают!
        — Мне казалось, что в Риме проблемы с продовольствием,  — сказала Клеопатра.  — И что же народ думает про своего вождя, который устраивает пиры в то время, когда у них нет хлеба? Я помню, что случилось у меня в стране, когда мой покойный брат повел себя подобным образом.
        — Слухи о пирах разошлись, и Октавиан оказался опозорен. Люди язвили, что весь хлеб слопали боги, потому, дескать, в городе и случился голод. Потому Октавиан и принялся отрицать все. С этого времени Ливия стала носить еще более скромные одежды. Он запер под замок ее фамильные драгоценности, так что она больше даже не вплетает жемчуг в волосы.
        — Несчастная женщина!  — воскликнула Клеопатра.  — Сперва ее разлучили с мужем и детьми, а потом заставили жить, словно нищенку!
        — Этот человек бесит меня,  — заявил Антоний.  — Он ломает комедию, якобы отказываясь от власти и ведя жизнь рядового гражданина, и в то же время запугивает и изводит Сенат, требуя, чтобы ему предоставили такую полноту власти, которая по закону отводится лишь диктатору.
        Канидий отбросил указку, которой показывал нужное место на разложенной на столе карте.
        — И при этом он ежедневно клянется перед сенаторами, что единственная его цель — восстановить традиционные римские ценности! Простота! Он так же прост, как паутина!
        «Но если он полагает, что я соглашусь стать мухой, он глубоко заблуждается»,  — сказала себе Клеопатра. Разговор с Канидием подал ей идею — одну из тех, при появлении которых бросает в дрожь и кровь приливает к голове. Той ночью Клеопатра поведала ее Антонию.
        — Император, Канидий сообщил, что из-за нехватки продовольствия в Италии народ начинает роптать против Октавиана. Это так?
        — Да, хвала богам, это правда. Но голодного ропота недостаточно. Им бы следовало пристукнуть Октавиана за его собственным обеденным столом.
        — Тогда почему бы нам не воспользоваться этой возможностью?
        — О чем ты, Клеопатра? Если ты подумываешь нанять того убийцу, Асциния, который служил еще твоему отцу, сперва посчитай немного. Он, небось, давно ковыляет с палкой. Если уже не служит наемным убийцей у богов.
        — Давай-ка я тебе объясню кое-что. Мои подсчеты сообщают, что у нас под началом восемь сотен кораблей, семьдесят пять тысяч солдат, готовых выступить в поход по первому нашему слову. А еще — двенадцать тысяч кавалеристов, которые хоть завтра сядут в седло по приказу великого Антония. Когда ты меня не видишь, император, я брожу среди них и разговариваю с ними на их родных языках. Они принадлежат войне, и им не терпится начать ее.
        — Спасибо, что поднимаешь боевой дух войск,  — язвительно отозвался Антоний.
        — Если Рим слаб, а мы сильны, так чего же мы ждем?  — настаивала Клеопатра.  — Мы должны напасть на Италию сейчас, пока народ недоволен Октавианом и его действиями.
        — Клеопатра, я уже думал об этом. Я даже обсуждал это со старшими офицерами. Да, с римскими офицерами. И вот к какому выводу мы пришли: Цезарь выступил против своих соотечественников на земле своих предков, и люди ставили это ему в вину до самой его смерти от кинжала в спину. Мне не хватает Цезаря, но я не стремлюсь присоединиться к нему. Нет, я не стану нападать на Италию.
        — Но ты уже делал это по приказу Цезаря. Почему же не сделать этого еще раз?
        — Тогда я находился под его командованием. Сейчас — под своим собственным.
        — Я тебя не понимаю. Разве ты не хочешь восторжествовать над своим врагом?
        Клеопатре не понравился взор, которым смерил ее Антоний. Никогда еще, с самых первых дней, проведенных ими совместно, в его взгляде не проявлялось ничего, настолько схожего с подозрительностью. Доверие было их первой заповедью. Теперь же Антоний отвернулся, словно хотел скрыть от нее какие-то чувства.
        — Возможно, Агенобарб был прав,  — проговорил он, не поворачиваясь.
        — Прав насчет чего?
        Когда Антоний снова взглянул на Клеопатру, глаза его опять были нежны.
        — Дорогая, римские офицеры хотят, чтобы ты вернулась в Александрию.
        Нельзя сказать, что Клеопатра не ожидала чего-то в этом духе. Она видела, какое отвращение внушает римским командирам присутствие женщины на военном совете. Однажды ей уже пришлось призывать их к молчанию и напоминать о том, что именно она собрала армию. Она командовала солдатами, когда ей еще не исполнилось двадцати. Восемнадцать лет Клеопатра правит царством, и люди живут и умирают по ее слову. Она вынуждена была заметить, что это она построила значительную часть кораблей, стоящих ныне в порту и подготовленных для войны с их врагом. Клеопатра — самодержец, которому поклялись в верности по крайней мере половина солдат, вставших здесь лагерем. И многим из этих солдат предстоит умереть из-за амбиций римских офицеров, собравшихся ныне в шатре. Да, царица Египта заставила их на некоторое время замолчать. Но, как теперь стало ясно, ненадолго.
        — И кто же из офицеров этого желает?
        — Все, кроме Канидия, который с небывалым красноречием защищает твой ум и твои многочисленные дарования.
        — А что думает сам император? Какова его позиция в данном вопросе?
        Былые предательства вынырнули из тех уголков памяти, куда их заперла Клеопатра. Неужели она снова видит перед собою того самого человека, который на четыре года позабросил и ее, и Египет?
        — Я обдумал этот вопрос,  — медленно произнес Антоний, и Клеопатре сделалось противно от собственных опасений, от ужасного напоминания о том, насколько она зависит от его доброй воли.  — И я решил, что отсылать тебя домой — слишком роскошный подарок Октавиану. Именно этого он и добивается. Наверняка он обернет этот шаг к собственной выгоде. Потому что если я — не наемник на службе у чужеземной царицы, значит, я начинаю очередную гражданскую войну. А гражданская война — это то, чего римский народ страшится более всего на свете. И я не позволю, чтобы на меня перевесили ответственность за нее.
        — Ну что ж, по крайней мере, ты уловил суть ситуации. Хвалю.
        У Клеопатры что-то заболело внутри — так сильно, что ей показалось: она потеряет сознание, если попытается скрыть боль от Антония. Ей стоило огромных усилий сохранить бесстрастное выражение лица. Сейчас малейшее движение могло вызвать бурю чувств. Клеопатра прикусила щеки изнутри, с такой силой, что почувствовала во рту металлический привкус крови.
        — А кроме того, если ты уйдешь, я уверен, что половина армии просто развернется и последует за тобою.
        — Тогда хвала богам за то, что ты понимаешь, что я все еще могу быть тебе полезной, император.
        Клеопатра развернулась, собираясь покинуть комнату, но Антоний схватил ее за руку.
        — Клеопатра, успокойся. Это не постельная ссора. Мы говорим о стратегии военного времени.
        Он был прав, но Клеопатру оскорбляла самая мысль о том, что Антоний мог бы отослать ее прочь, словно служанку, не угодившую хозяину.
        — Я довел свое мнение до сведения всех своих людей. Какой полководец избавляется от самого лучшего своего союзника? Самого выдающегося советника? Самого состоятельного сторонника? Или,  — широко улыбнувшись, закончил Антоний,  — от женщины, которую он любит и ценит превыше всего?
        — Ну что ж, император. Я снова поддамся твоему обаянию, чья сила, похоже, не имеет пределов.  — Клеопатра отняла у Антония руку.  — Мне припоминается, что мы обсуждали нападение на Италию.
        — Я не стану опустошать собственную страну. Последние две войны за власть над Римом велись на территории Греции. В одной из них я восторжествовал над Цезарем, в другой — над Октавианом. И я снова одержу победу в Греции.
        Таково было его последнее слово. Если Клеопатра и дальше будет уговаривать Антония воспользоваться имеющимся преимуществом и перенести боевые действия в Италию, то может заставить Антония отчасти поверить в вымысел Октавиана о том, что египетская царица вознамерилась уничтожить Рим. Хотя Клеопатра и считала, что с точки зрения стратегии это было бы совершенно верным шагом, она побоялась настаивать. Поскольку Антоний не доставил Октавиану удовольствия и не стал отсылать Клеопатру домой, она решила, что вполне в состоянии позволить себе отчасти сыграть ту роль, которую он предписал ей. Антоний — главнокомандующий всеми войсками восточной империи. Пускай же командует ими, как считает нужным.

        САМОС
        Девятнадцатый год царствования Клеопатры

        Теперь им оставалось одно: сражаться. Антоний и Клеопатра покинули Эфес вместе со своей армией и флотом и отплыли на небольшой греческий остров Самос, чтобы провести там игры в честь объединения стольких царей и народов. Уже несколько недель в театрах шли состязания атлетов, пьесы, музыкальные представления, а за ними следовали пиры — и для широкой публики, и для узкого круга избранных. Все правители прислали сюда актеров и музыкантов для празднества и быков для жертвоприношения. Музыканты играли день и ночь по всему острову, и люди со всего света явились, чтобы поучаствовать в празднестве, устроенном для них властителями мира.
        — Бывало ли когда-либо подобное празднование победы еще до начала самой войны?
        Канидий сидел в театре на почетном месте рядом с царицей.
        — Мы не празднуем победу, Канидий. Мы показываем миру, какой станет жизнь, когда мы победим,  — ответила царица.  — Мы дадим пищу каждому мужчине, каждой женщине, каждому ребенку, пищу и телесную, и духовную.
        Клеопатра радовалась тому, что столь много римлян из древних, знатных семейств оказывают Антонию поддержку; но царица Египта также понимала, что именно она кормит их, пока они находятся в ее лагере. Она регулярно встречалась с теми, кто заправлял на кухнях, дабы убедиться, что из Египта прислали достаточно еды, вина, посуды, обеденных лож, шатров, слуг, масляных ламп, свечей и льняных скатертей.
        — И все они — римляне, так что не забудь заказать всего вдвое больше, чем понадобилось бы, чтобы накормить людей цивилизованных,  — напомнила ей Хармиона.
        Теперь Клеопатра смотрела на тех, кто съехался на Самос со всего света, чтобы присоединиться к их делу. Разве могут они проиграть? Почти все цари, правители и вожди прибыли со своими войсками, чтобы воевать на стороне Антония. А те, кто не явились лично, все равно прислали солдат, конницу, оружие.
        Исполняя замысел Цезаря, стремившегося дать римское гражданство всему миру, Антоний выпустил множество монет в честь всех народов, примкнувших ныне к нему. На этих монетах гербы этих стран были изображены наряду с римским орлом. Каждый человек, рисковавший жизнью за Антония, делал это ради права стать гражданином великой Римской империи. Теперь эти монеты лежали в кошельках всех присутствующих в театре, как особое доказательство их преданности.
        Клеопатра и Антоний встали, приветствуя своих союзников. Царь Богуд Мавританский, верный сторонник Цезаря, был изгнан из собственного дома Октавианом, который, выставив Лепида из Африки, отнял земли и у Богуда. Царь и его люди были облачены в золотые туники, казавшиеся в солнечных лучах особенно яркими по сравнению с их коричневато-желтой кожей. Таркондимот, князь Киликии, явился с полным сундуком монет, на которых Антоний провозглашался другом и благодетелем его народа. Из Малой Азии прибыл Архелай Каппадокийский. Он привел с собой силы не менее значительные, чем те, которые когда-то его отец прислал в помощь Беренике, мятежной сестре Клеопатры.
        Антония связывала с семейством Архелая давняя дружба, хотя родичи каппадокийского царя были незаконными наследниками Митридата, прославленного врага Рима. Антоний всегда настаивал на том, что Архелай его не подведет, невзирая на взаимоотношения его отца с Береникой: предыдущий каппадокийский владыка погиб, пытаясь помочь этой мятежной девице заполучить египетский трон.
        Антоний не ошибся. Сегодня Архелай приветствовал римского императора и царицу Египта. Он стоял в окружении своих людей, высокий и красивый. Для Береники внешность его отца всегда имела большое значение, и теперь Клеопатра убедилась в том, что сын унаследовал от отца его эффектное телосложение и выразительные черты лица.
        Все правители Малой Азии — из Пафлагонии, Понта, Галатии и Коммагены — прибыли на Самос, и это придавало празднеству красочности. Знамена разных стран и народов реяли над амфитеатром, словно ожившая радуга. Высокие, светловолосые фракийцы заставили Клеопатру вспомнить о ее детской одержимости тем рабом-фракийцем, Спартаком. Даже смешно! Ей вспомнилось, как жадно она слушала истории о подвигах этого гладиатора, мечтая о том, что однажды встретится с таким воином, как он, и они объединят свои силы.
        Она превзошла свои детские мечты. Теперь ее союзником был не мятежный раб, а человек, которого весь мир объявил императором.
        На это празднество собрались все, как будто мир уже предвкушал, какой прекрасной станет жизнь после их победы. Люди не будут больше зависеть от воли жестоких римских проконсулов, от непосильных налогов и податей, от враждебных римских армий, марширующих по их землям, уничтожающих посевы, забирающих на службу их сыновей, насилующих их дочерей и грабящих храмы и сокровищницы. Мир объединится под властью Антония и Клеопатры. Реки крови, людской и звериной, проливаемой сейчас на аренах на потеху римлянам, сменятся тем, что происходит сейчас здесь, на Самосе,  — празднествами, прославляющими не жестокость, господство и смерть, а искусство, музыку, поэзию и совершенство атлетов. Все это имеет своим источником величие и красоту человечества и прославляет его.
        Ямблих, правитель священного города Эмеса, и его люди были облачены в развевающиеся черные одеяния и тюрбаны, защищающие их от солнца и ветров пустыни. Когда Антоний отсалютовал им, они встали единым движением, словно армия соколов, выхватив кинжалы и обратив их острия в сторону Рима. Солнце сверкнуло на клинках, и солдаты других народов тоже повскакивали и разразились приветственными воплями. Армии восточных стран, от Понта до Иудеи и Мидии, поднялись следом, отдавая дань уважения Антонию и царице.
        — Впервые со времен Александра такие огромные пространства объединены под властью одного человека,  — прошептала Клеопатра Антонию.
        — И одной царицы,  — отозвался Антоний.  — Быть может, у Александра и была такая армия и такой флот, но даже у него не было тебя, Клеопатра.

        ПАТРЫ
        Девятнадцатый год царствования Клеопатры

        — Мы создадим цепь морских аванпостов вдоль Ионического побережья, по одному на каждую жемчужину в твоем ожерелье,  — сказал Антоний самым учтивым тоном.
        На оставшуюся часть зимы они перенесли театр военных действий в Патры, одно из ключевых мест на этом побережье.
        Патры, город, расположенный у выхода из Коринфского залива, был одной из истинных жемчужин моря, на котором Антоний развернул боевые действия. Начав с Керкиры на севере, Антоний расположил свои легионы вдоль изрезанной береговой линии, от острова Левкас до Закинфа, далее в Метоне, вдоль южной оконечности Греции и на всем пути до Крита и Киренаики. Он показывал Клеопатре на карте, как именно организована неуязвимость их войск для атак с моря и на суше и что сделано, чтобы их грузовые суда могли беспрепятственно добираться к ним из Египта. Теперь им оставалось лишь ждать, пока Октавиан пересечет море. Римляне должны были понести значительные потери от буйства морской стихии.
        — Им придется выступать зимой, в самое неблагоприятное время. Я совершал подобное путешествие вместе с Цезарем и знаю, о чем говорю. В Италии не хватает ни продовольствия, ни денег. К тому времени, как они доберутся до берега, они уже наполовину свихнутся от голода. Надо бы заготовить для них провизию, потому что солдаты, несомненно, начнут разбегаться от Октавиана, как только окажутся в Греции, и их придется кормить.
        Клеопатра никогда еще не видела Антония настолько уверенным в собственных силах. Так велика была его мощь, такой трепет он внушал, что друзья в Александрии перестали звать императора Несравненным и начали называть Непобедимым.
        — Когда пехотинцы Октавиана примутся дезертировать, мы тут же атакуем его флот — вести войну на суше не придется. Летом мы с тобой уже будем сидеть на террасе твоего дворца в Александрии, пить лимонный напиток и подставлять лица ветерку с моря.
        — Пусть твой дар предвидения окажется так же велик, как и твое могущество,  — отозвалась Клеопатра.
        Антоний снова взглянул на карту и провел пальцем по точкам, отмечающим морские базы, нарисовав извилистую линию.
        — Это — самое драгоценное ожерелье из всех, которые я дарил тебе, дорогая. Оно тебе пойдет. Отныне мир — твой.
        Конечно же, Антоний говорил ей все это наедине, поскольку любое прилюдное изъявление чувств сейчас воспринималось бы как чрезмерная забота Антония о царице. Клеопатра подумала, что ей следовало бы усвоить урок, преподнесенный Цезарем. Юлия Цезаря строго порицали за то, что его имя стало отождествляться с царскими привилегиями — несмотря на то, что он произвел завоевания, достойные царя, и располагал поистине царской армией. Но Клеопатра не присваивала мантию царицы — она была царицей. Почему же римские офицеры видят в этом угрозу? Изменилось бы что-либо для них, если бы она была царем, мужчиной? В Риме власть женщины зависела от того, насколько хорошо ей удавалось вертеть своим мужем. Фульвию раздавили, словно насекомое, стоило ей сделать шаг за отведенные женщинам пределы. Ее куда резче порицали за то, что она осмелилась действовать без дозволения мужа, нежели за безрассудство принятых ею решений.
        Римляне никогда не видели женщины, чья власть была бы такой крепкой и простиралась бы так далеко, как у Клеопатры. Теперь же ей казалось, что те самые достоинства, при помощи которых она надеялась завоевать восхищение римлян,  — богатство, преданность войск Египта и стран, лежащих к востоку,  — что как раз эти качества и восстановили римлян против нее.
        Чем дольше она находилась в одном лагере с римскими друзьями Антония, тем сильнее понимала, насколько пугает их власть монарха. Они были и зачарованы тоже, но скрывали свое благоговение за маской страха. Иногда этот страх принимал форму презрения, как в Афинах, когда Антоний едва не набросился на какого-то человека из-за нанесенного им оскорбления.
        Тогда они остановились в Афинах по дороге к Патрам. Клеопатра не бывала в этом городе со времен похорон своей дорогой подруги, Мохамы. Царица снова навестила этот памятник после стольких лет, стерла с камня пятнышко грязи, и по щеке ее невольно скатилась слеза. Тогда Клеопатра настояла на том, чтобы ее убитой подруге поставили этот памятник, и теперь улыбнулась, вспомнив сгорбленного жреца, который взял ее деньги, и дрянного ремесленника, которого он нанял. Им и в голову не пришло, что когда-нибудь она вернется, дабы взглянуть, на что ушли ее деньги. Они безбожно исковеркали эпитафию, которую Клеопатра требовала высечь. В этой надписи саму Клеопатру нарекли «маленькой ливийской царевной», а о происхождении Мохамы вообще не было сказано ни слова.
        Клеопатре было тогда одиннадцать лет. Двадцать семь лет прошло. Мохаме, навсегда оставшейся шестнадцатилетней, было бы теперь больше сорока. Клеопатра не могла представить себе эту девушку, дочь пустыни, зрелой женщиной. Если и есть что-то прекрасное в преждевременной смерти, то это сохранение вечной юности. Мохама, сильная и неистовая, такая чувственная, никогда не постареет. Ее прекрасная смуглая кожа не иссохнет и не покроется сетью морщин. Упругая кожа на ее груди и животе никогда не растянется после вынашивания и выкармливания детей.
        Клеопатра пожалела, что не умеет вызывать мертвых. Она никогда не испытывала страха, когда находилась рядом с Мохамой. Что Мохама сделала бы для царицы царей и ее сыновей-царей? И что бы сделали с ней люди, оспаривавшие власть царицы, если бы Клеопатру по-прежнему повсюду сопровождала темнокожая сирена, владевшая скимитаром с искусством скифского воина? А какие истории породило бы присутствие Мохамы! Все офицеры пытались бы переспать с нею, и в результате расходились бы все новые слухи про жуткую амазонку, служащую Клеопатре. У Рима появился бы еще один повод для сплетен.
        Клеопатра отвернулась от памятника подруге детства, но успела заметить, как Хармиона приложила ладонь к камню и прошептала:
        — Прощай, дочь пустыни. Да будут боги милостивы к тебе.
        И от этих слов слезы, навернувшиеся на глаза Клеопатры, превратились в озера печали. Хармиона обняла царицу.
        — Ты плачешь об утраченной юности и о беззаботных днях, проведенных в ее обществе. Они давно окончились, в день ее смерти.
        Хармиона была права. В тот день маленькая царевна, любившая переодеваться и бегать по улицам Александрии, навсегда выбросила те свои наряды и отказалась от детских приключений.
        — Но Хармиона, похоже, будто боги послали мне Мохаму, чтобы подготовить меня к дальнейшим испытаниям. Те приключения, в которые мы с ней играли,  — они ведь произошли со мной на самом деле! Дни, проведенные с Мохамой, словно были репетицией моих обязанностей.
        — Боги добры к тем, кто чтит их. Ты и твой отец почитали богов. Ты была благословлена превыше всех женщин за то, что не забывала их.
        В честь прибытия Клеопатры в Афины на Акрополе — самом священном месте города, там, где в своем великолепном храме стояла сама Афина,  — была водружена статуя царицы, изображенной в виде Исиды. Клеопатра была убеждена, что афиняне стремятся искупить свой промах, который они допустили, воздавая неслыханные почести Октавии: они ведь тогда провозгласили ее земным воплощением Афины. Теперь же улицы были буквально засыпаны монетами, прославляющими Антония и Клеопатру. Повсюду, где проходили император и царица, во множестве стояли их изваяния. Клеопатре постоянно воздавали почести как первой царице Египта, удостоившей город своим божественным присутствием.
        Огромная толпа должностных лиц и жрецов встречала ее в порту с поэмами, написанными в ее честь. Атлеты, актеры, певцы и философы посвящали все свои деяния ее величию. Юные девочки-афинянки бросали цветы под ноги Клеопатре, а на пирах, где она присутствовала, служанки были облачены в египетские наряды.
        Антонию, хоть его и называли императором, также воздавали царские почести. Возможно, тем самым эллины, при всей их преданности демократии, хотели показать, что монархия, выросшая на греческих традициях, милее им власти Рима. А почему бы и нет, думала Клеопатра. Греческая монархия принесла бы славу их стране, в то время как римляне только и хотели, что пограбить их храмы.
        Ночью, после всех празднеств, наконец-то оставаясь наедине, они с Антонием подробно обсуждали свое представление о Греко-Римской империи под их совместным верховным владычеством и с самоуправлением на местах. Единственным исключением должен был стать сам Рим, где для его умиротворения будет сохранена республика — по крайней мере, до тех пор, пока римляне не перестанут столь сентиментально относиться к прошлому.
        Клеопатре казалось, будто они с Антонием смотрят на мир общими глазами. Она была другом Антония, его союзником, его благотворительницей, его любовницей, его женой и матерью его детей, но теперь она уверовала в то, что переросла все эти роли и они двое превратились в единое существо с единой миссией. Вместе они были более велики, чем каждый из них сам по себе. Вместе они непобедимы. «Пусть будет так!» — молилась Клеопатра.
        Однако два человека, прибывшие из Рима, обрушились в ее озеро радости, словно огромные валуны. Одним из них был сын Антония от Фульвии, Антулл, которого «вернули» отцу после того, как Октавия наконец-то изобразила достаточно униженности и покинула дом Антония. Антония-младшего отправили к его родственникам в Риме.
        — Октавиану вообще свойственно возвращать сыновей отцам,  — заметила Клеопатра, припомнив, как он отослал новорожденного сына Ливии к Тиберию Нерону.
        Антулл был счастлив вновь оказаться в обществе отца. Его переполняли рассказы о доброте Октавии.
        — Она обращалась со мной, будто с собственным ребенком,  — говорил мальчик, по наивности не замечая, что его слова причиняют царице боль.  — Она — благороднейшая из женщин. И очень переживает из-за распри между ее братом и мужем.
        Клеопатра не видела Антулла несколько лет и забеспокоилась, обнаружив, что он настолько привязан к Октавии.
        — Твой друг и брат Цезарион очень по тебе соскучился,  — сказала Клеопатра.  — А двойняшки постоянно рассказывают о тебе маленькому братику, которого ты еще не видел.
        Антулл поблагодарил ее — вежливо, но чопорно, словно позабыл о некогда существовавшей между ними привязанности, равно как и о временах, когда они с Цезарионом днями напролет носились по всему дворцу. Антоний увидел, что Клеопатра огорчена, и отправил сына спать.
        — Клеопатра, мальчик все это время жил в Риме, среди наших врагов. Кто знает, что они ему понарассказывали про тебя? Мы отошлем его в Египет, безопасности ради.
        Клеопатра согласилась, втайне понадеявшись, что, когда она вернется домой, собственные дети не станут ей рассказывать про замечательную добрую Октавию. Кто-то должен будет просветить мальчика — открыть ему глаза на давнюю борьбу Антония и Октавиана. Октавия давно уже выбрала, чью сторону принять, и с Антуллом была добра лишь для пользы собственного дела. Во всяком случае, Клеопатре хотелось в это верить.
        К отцу в Афины Антулла привез Гай Герминий, неприятный, заносчивый тип. Клеопатра считала, что Герминию не поручили бы это дело, не будь он агентом Октавиана или, по крайней мере, шпионом его сестры. Царица поделилась своим беспокойством с Антонием, и тот сказал:
        — Я бы не удивился. Он бледный, тощий и выглядит в точности как один из них. Устрой его на сегодняшнем пиру где-нибудь подальше от нас, а завтра мы от него избавимся.
        На пиру царило непринужденное веселье. Клеопатра присматривала за Герминием, а тот, изредка потягивая вино, встречал каждую шутку кислой миной. После ужина он прислал к Антонию слугу, сообщив, что привез ему послание из Рима и требует аудиенции.
        — Ну, что я тебе говорила?  — прошипела Клеопатра, когда Герминий приблизился к их столу.  — Он притащил какие-то гадости от Октавиана.
        — Итак, в чем же суть твоего послания, Гай Герминий?  — вопросил Антоний, не поприветствовав его и не предложив присаживаться.
        — Быть может, мне следует приберечь это для более трезвого момента,  — отозвался Герминий, взглянув на чашу с вином, стоящую перед Антонием.
        Клеопатра была взбешена. Как смеет эта тварь стоять перед Антонием и повторять старые вымыслы Цицерона, обвиняя Антония в пьянстве?!
        — Быть может, ты не доживешь до более трезвого момента.  — Антоний положил руки на чашу, и они напряглись так, что побелели суставы.  — А потому тебе лучше будет передать свое послание и уйти.
        Все разговоры мгновенно смолкли. Множество взглядов устремилось на Антония; некоторые гости, страшась увидеть, с каким лицом Антоний произносит эти слова, наоборот, отвели глаза.
        — Послание таково: твои сторонники в Риме останутся верны тебе, если ты отошлешь царицу из своего лагеря.
        — Кто тебя послал?  — спросил Антоний, никак не давая понять, что услышал обращенные к нему слова.
        — Я — представитель антонианской фракции в Риме. Меня прислали сюда твои друзья, которые перестанут быть твоими друзьями, если ты откажешься считаться с их желаниями.
        Антоний встал, толкнув Герминия всем корпусом, и тот отлетел, едва не упав; но Антоний схватил его и поднял, так что его лицо придвинулось почти вплотную к лицу самого Антония.
        — Ты — посланник злого духа! Ты и твои друзья — не друзья мне! А теперь убирайся, пока я не приказал казнить тебя!
        Он отшвырнул Герминия.
        — Вон отсюда!
        Всю заносчивость с Герминия словно ветром сдуло. Путаясь в полах собственного плаща, посланец выскочил из зала.
        Антоний не говорил более об этом, но этот инцидент потряс Клеопатру, и она покинула Афины в угнетенном состоянии духа, несмотря на все почести, которыми ее там осыпали. Полмира чеканило монеты, прославляющие Клеопатру как их царицу. Даже Ахайя и Македония, римские провинции, дерзко отчеканили профиль Клеопатры на новеньких серебряных монетах, демонстрируя миру, что ей дано право вновь принять власть над родиной ее предков. Однако для этих римлян власть Клеопатры была нестерпимым оскорблением.
        Клеопатра забеспокоилась; ей начало казаться, что ее присутствие и вправду вредит делу. И чем дальше, тем больше. Но что ей делать? Как на это посмотрят в ее собственной стране, если она оставит Антония и вернется в Египет? Если она откажется от войны? Она не сможет бросить все свои ресурсы здесь, а без них Антоний ослабеет наполовину.
        Клеопатра также знала: если она уйдет, если ее интересы будет представлять один лишь Антоний, то по окончании войны ей придется пойти на большие уступки тем, кто останется и будет сражаться до победы. Так уж устроен мир. Антоний будет чувствовать себя более обязанным тем, кто был с ним до конца войны. Когда в дело вступят факты, личные привязанности отойдут на второй план.
        Всего лишь несколько дней назад они с Антонием сливались в единое существо. Ныне же она сама, столкнувшись с реальностью, обнаружила, что в теперешнем конфликте нет места любви. Это было очевидно. Как там выразился Антоний? «Какой полководец отсылает прочь самого лучшего своего союзника?» Именно так он и сказал, чтобы успокоить ее. Он прямо дал ей понять, что не настолько глуп, чтобы пренебрегать ее богатством.
        Клеопатра получила ответ на заданный Антонием вопрос. «Какой полководец отсылает прочь самого лучшего своего союзника?» В самом деле — какой?
        Такой, который решил, что данный союзник перестал быть ему полезен. И ей предстояло разгадать для себя другую загадку: является ли Антоний именно тем самым, принявшим новое решение полководцем?

        АЛЕКСАНДРИЯ
        Двадцатый год царствования Клеопатры

        Они скользили по улицам, взявшись за руки, словно юные влюбленные. Они закутались в неприметные плащи, прячась от зимних ветров, и только два человека с ярко пылающими факелами могли их выдать, дав окружающим понять, кто они такие. Они не поступали так уже много лет. Но ее рука, надежно лежащая в его руке, казалась ей все такой же — маленькой и мягкой. Они вместе пили вино, и она все еще чувствовала во рту его привкус. Она привлекла его к себе и поцеловала. Она была так счастлива снова ощутить вкус его губ! Он жадно встретил ее губы, и она ощутила в глубинах своего тела давно позабытую дрожь возбуждения.
        Было двадцать четвертое декабря, ночь праздника, ночь, когда праздновали встречу Дитяти-Солнца, чье рождение знаменовало прибывающие дни и долгожданное возвращение к свету. В канун этой великой ночи богиня даровала ей сон, сон о нем, в котором он снова был молод. Это было так прекрасно — вновь ощутить тепло его любви, что, когда она проснулась и увидела, что его рядом нет, она разрыдалась.
        Она плакала почти весь день и лишь в конце этого празднества слез поняла, что удерживалась от слез слишком долгое время — пока длилось это тяжкое испытание. Слезы накапливались целый год, и вот теперь она наконец позволила им вытечь, всем, до последней капли.
        Она оделась скромно, выбрав не величественное одеяние, в котором самой себе казалась маленькой и незначительной, а простое льняное платье. Волосы она оставила распущенными, лишь подобрала по бокам небольшими серебряными гребнями. Она еле-еле тронула губы и щеки красным, чтобы напомнить ему о том, какой была в молодости, прежде чем тревоги выпили ее румянец. Она снова сделалась худощавой, словно девушка, потому что ей не хотелось есть.
        Взглянув в зеркало, она увидела себя такой, какой была много лет назад. Что же вновь вернуло ей облик юности? Поразмыслив над этим, она поняла: надежда.
        Она отправилась к нему одна, не собираясь ничего говорить. Никаких речей, никаких взаимных упреков, никаких угроз, никаких подарков, никаких шлюх. И он тоже был один, и трезвый; он сидел и смотрел, как огромный красный шар солнца погружается в море. Она встала рядом с ним, положила голову ему на плечо и застыла в безмолвии, просто прислонившись к нему и притворяясь, будто последних шести месяцев не было. Притворяясь, будто они никогда не покидали Александрии, никогда не собирали армию и не отправлялись на войну, никогда не ставили честолюбивые замыслы превыше привязанности друг к другу. Ей хотелось, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось, чтобы оно длилось вечно, и потому она ничего не говорила. Ей хотелось снова очутиться в том сне. На самом деле она надеялась, что уже умерла и вокруг — потусторонняя жизнь, в которой они могут вечно быть вместе, без войн, которые необходимо вести, без царств, которыми необходимо править.
        Уже почти стемнело, когда он заговорил.
        — Я бросил тебя в беде,  — произнес он в фиолетовой дымке сгущающихся сумерек; его слова были обращены к морю.  — Тебя и многих других. Я больше не стану так поступать.
        Он повернулся и, не проронив больше ни звука, обнял ее и прижал к себе так крепко, что у нее перехватило дух. Она тихо ахнула, и он ослабил объятия, но ей не хотелось шевелиться. Неужто она спит? Она так долго пребывала в напряжении, не позволяя себе ни малейшей надежды, что даже не вполне осознавала происходящее: быть может, сегодняшний вечер — всего лишь часть ее грез? Скоро ей вновь предстоит проснуться и лить слезы печали. Нет, она этого не выдержит. Ее тело истерзало себя слезами и оставило ее опустошенной. Рыдания словно разъяли ее плоть и выпустили оттуда терзавшее ее мучительное беспокойство. И на месте тревоги водворился какой-то странный покой.
        Он взял ее лицо в свои загрубевшие ладони и взглянул на нее. Словно призрак, он медленно возвращался из мертвых. Горе оставило отметины на его лице, но казалось, что гнев и унижение ушли и он разделяет с нею непонятное ощущение покоя. И они, не покидая места успокоения, занялись любовью. В этом не было ничего от неистовой страсти прошлого. Ими двигало не вожделение, не честолюбие и не вгоняющий в дрожь, захватывающий барабанный бой войны, а какое-то невыразимое блаженство. Без силы и борьбы, без самозабвенного погружения в наслаждение и без отчаянных стараний продлить удовольствие они просто сошлись, словно двое невинных существ, очарованных, постигающих таинство любви постепенно, шаг за шагом.
        Она понятия не имела, как долго они держали друг друга в объятиях. Время остановилось. Стало очень темно, но никто не посмел войти к ним в комнату и зажечь лампы. Лунный свет лился в распахнутое окно, заливая их теплую кожу холодным белым сиянием. Она уцепилась за него в поисках тепла, положив ногу ему на живот, а он прижал ее к своей груди. Она перебирала волосы, растущие у него на груди,  — так ребенок играл ее кудрями. Ей не хотелось прикрывать наготу. Ей так долго не хватало этой картины: они, возлежащие вместе!
        Должно быть, это происходило около полуночи, потому что вскорости они услышали пение, доносящееся с улиц. Молящиеся покинули храмы и вышли на улицы с возгласами: «Дева родила! Свет приходит!» Их голоса звенели радостью и весельем; при их звуках она встряхнулась, и ей захотелось стать частью народного праздника.
        — Пойдем со мной на улицу,  — сказала она.  — Это будет не очень долго.
        Она надела свое скромное платье, а он — простой греческий хитон, и они набросили плащи. Празднество рождения Солнца — довольно сложная церемония, и им не хотелось нарушать ее, являясь туда официально в качестве царственных особ.
        Два стражника с факелами последовали за ними. Свет плясал у них под ногами, и они пытались наступать на желтоватые пятна, когда те двигались вперед, и смеялись, словно дети. Они присоединились к процессии Ребенка-Солнца, младенца, представляющего дитя великой богини Астарты, почитаемой в землях Востока. У малыша, выбранного в этом году, было сморщенное личико. Он не плакал, как это обычно бывало, а сидел, благосклонно взирая на все вокруг широко распахнутыми глазами, пока его несли по улицам в крохотных носилках, словно маленького царя, озаренного светом факелов, высоко поднятых в руках его почитателей.
        Она подумала: «Как прекрасен мой город ночью! Как белеют его колонны, и стены, и дома на фоне полуночного неба!» На миг ей показалось, будто она поймала взгляд малыша, и он напомнил ей первый взгляд любого из ее детей; ей вспомнилось, как она мечтала об их будущем и о том вкладе, который они внесут в будущее своего народа.
        Со всех сторон ее окружали радостные лица. То ли их с мужем воскресение в столь великий день — дар богов, то ли это их возрожденная любовь оказалась настолько велика, что заразила своею радостью всех вокруг. Она думала, что подобные события происходят в соответствии с таинственной волей богов и, если верить астрологам, в соответствии с расположением звезд. Она не знала, что случится завтра, но сегодня их желания пребывали в гармонии с небесами, и казалось, что этого достаточно.
        Процессия завершила свой путь у храма Сераписа, бога востока и запада, созданного ее предком, Птолемеем Сотером, Птолемеем Спасителем. Серапис был даром Птолемея своему народу. Первый из династии Птолемеев обнаружил, что сходное божество почитают и на Делосе, и в Египте, он увидел, что Серапис любим обоими народами, и по достоинству оценил, какие возможности для объединения это представляет. Люди тоже это поняли; они сделали Сераписа супругом Владычицы Исиды, богини-матери, богини исцеления и творения, воительницы, владычицы сострадания. Этот союз оказался счастливым. Птолемей Сотер объединил людей благодаря тому, что понимал природу божественного. Став царем Египта, этот преемник Александра не разрушил ни одного храма и никого не преследовал за религиозные убеждения.
        Единство. Мечта Александра, мечта Птолемея Сотера, мечта Клеопатры и Цезаря, Клеопатры и Антония. Почитание всех богов мира и единство всех людей, их почитающих. Эта заветная мечта дошла к ней, передаваясь из поколения в поколение, и, несмотря на все перенесенные ею страдания, она поняла: мечта о единстве все-таки жива.
        Она вспомнила о своей беседе с философами, которые учили, что все боги — и даже странный свирепый бог, которому поклоняются семитские племена,  — суть одно Божество, и ей подумалось: может, эту концепцию придумали ее предки? Ее отец, хоть и был ревностным приверженцем Диониса, тяготел к подобной теологии. Ей вспомнилось, как отец взял ее, девятилетнюю девочку, в храм Сераписа и как жрецы продемонстрировали ей науку, скрывающуюся за внешними чудесами храма. Ей продемонстрировали, как магниты и проволочки ведут бога в объятия богини, какие сифоны используются, чтобы изобразить превращение воды в вино, и как огненные машины создают ослепительную вспышку на алтаре. Все эти представления описал в своих книгах Полибий, потрясенный тем, как жрецы используют магию, дабы внушать простым людям страх перед богами. Но Клеопатра полагала, что это не способ вызывания страха, а путь к умиротворению, возможность на чувственном уровне подтвердить, что вся магия богов, о которой люди знают и которую ощущают сердцем,  — истинна.
        «Неужели у богов недостаточно сил, чтобы творить чудеса самостоятельно?» — помнится, спросила тогда она у отца, насупленная и возмущенная. Авлет же ответил: «Люди называют это чудом; ученые называют это изобретением. Но изобретение и есть чудо, разве не так? Никогда не отнимай у людей веру в могущество богов и никогда не разуверяйся в нем сама».
        Клеопатра, державшая Антония за руку, встретилась взглядом с каким-то ребенком, идущим в процессии. Его глаза были словно две чаши, до краев заполненные мудростью. Заглянув в них, она ощутила себя не царицей и не богиней, а всего лишь матерью, молящейся о безопасности и счастье для своих детей. И этот обыкновенный мальчик внушил ей благоговейный трепет; она не поняла его, но приняла.

        АКЦИЙ, ПОБЕРЕЖЬЕ ГРЕЦИИ
        Двадцатый год царствования Клеопатры

        Хотя Антоний запретил ей делать это, Клеопатра ходила среди умирающих, разговаривала с ними на их родных языках и заверяла, что проследит за тем, чтобы о них позаботились, а в самых тяжелых случаях обещала, что их матерям сообщат о дне их смерти и расскажут, как их похоронили. Антоний был в ярости. Она рискует своим здоровьем! Но она никогда не болела. Кроме того, ей казалось, будто римляне с восхищением смотрят, как она добровольно старается поддержать больных. Она была более мужественна, чем они; никто из римских воинов, вне зависимости от звания, не смел и близко подойти к больным.
        Они были заперты в Амбракийском заливе уже почти четыре месяца. Смерть от дизентерии была медленной и нелепой, а в сочетании с горячкой, вызванной малярией, она оказывалась вдвойне ужасной. Это бедствие поразило их около двух месяцев назад — третье в серии внезапных и непредвиденных несчастий, повергших их в отчаяние.
        Клеопатра закрывала рот и нос платком, чтобы защититься от зловония смерти. Госпитальный лагерь был переполнен, а блокада не позволяла призвать врачей или получить необходимые лечебные снадобья. И теперь Клеопатра осматривала больных, хотя бы для того, чтобы оценить степень понесенного армией урона. Они потеряли половину гребцов; те же, кому повезло выжить, были слишком слабы, чтобы грести. Им придется сжечь половину своих кораблей — или оставить их Октавиану и тем самым способствовать усилению его флота. А пока что они заперты в этом болоте.
        — Как же случилось, что после всех наших расчетов, при всех наших преимуществах теперь мы, а не наш враг помышляем об отступлении?  — спросила Клеопатра у Антония.
        Она не хуже прочих знала, что произошло, но полагала, что если они будут снова и снова анализировать подробности, то отыщут какой-либо доселе не замеченный ими выход из ужасной ситуации.
        — Я пытался втянуть его в войну на суше. Он же не тронулся с места.
        За последние два месяца Антоний дважды пересекал залив: один раз — чтобы спровоцировать Октавиана на битву, а второй — чтобы отрезать его от источников воды. Обе затеи провалились. Октавиан со своими легионами сидел на возвышенности и не намеревался покидать лагерь.
        — Некоторые шепчутся, что боги отвернулись от меня,  — негромко произнес Антоний.
        Голос его был насмешлив, но Клеопатре подумалось, что в глубине души он и сам в это верит.
        Клеопатра надеялась, что Цезарь не завещал Октавиану того, что сам считал самым ценным своим качеством: покровительство Фортуны. Но царица все же опасалась, что после смерти Цезаря Фортуна принялась лихорадочно озираться по сторонам в поисках того, кого могла бы связать с собою, и выбрала Октавиана. Быть может, Фортуна решила, что этот мальчишка, столь явно обделенный дарами природы, куда больше нуждается в ее внимании, чем такой человек, как Марк Антоний, который и так уже обладал массой преимуществ: возрастом, опытом, храбростью и мужеством, искусностью в управлении государственными делами, хитростью, талантом оратора и красотой. Быть может, Фортуна обдумывала и кандидатуру Антония, но в конце концов пришла к выводу, что он и так уже достаточно благословен. И потому одарила своей благосклонностью ничем не примечательного мальчишку, который возвысился лишь благодаря завещанию Цезаря. Фортуна была безраздельно предана Цезарю — вплоть до того самого момента, когда отошла в сторону и позволила врагам пронзить его кинжалами. Должно быть, она почувствовала себя потерянной без постоянно предъявляемых
требований своего любимчика, подобно матери, чей единственный сын уехал учиться и ей оказалось не на кого изливать свою великую любовь.
        Но даже если Октавиан и не унаследовал тесных отношений Цезаря с Фортуной, не приходилось сомневаться: именно она послала ему Марка Агриппу. Агриппа был наделен стратегическим гением Цезаря вкупе с его же готовностью идти на риск. Агриппу никто не любил, но, похоже, это не имело значения. Суровый, лишенный обаяния, он был полной противоположностью Антонию, который властвовал над людьми именно благодаря своему очарованию.
        — Не знаю, удача это или мудрость, но стратегия Агриппы великолепна,  — сказал Антоний.  — Он напал на Метону с юга, так что нашему флоту пришлось покинуть северную базу на Коркире, чтобы прийти Метоне на помощь. Тем самым Агриппа расчистил Октавиану путь через море. Одним внезапным налетом он отрезал нас от снабжения и высадил свои войска. Он что, заранее знал, что у нас на уме? Затем мы двинулись в Амбракийский залив, дабы встретиться с Октавианом, а Агриппа захватил Патры! Я не верю, что все это было спланировано. Октавиан не может быть настолько умен. Мне кажется, боги благосклонны к нему.
        Со своим небольшим флотом Агриппа описал по морю круг и захватил врасплох царя Богуда, командовавшего войсками Антония в Метоне. Богуд попал в засаду и был убит; после смерти царя его люди впали в замешательство и быстро сдались Агриппе. Уже одно это было победой, но Агриппа рискнул всем, чтобы захватить базу, служившую вратами в Египет, откуда к Антонию поступали деньги, продовольствие и припасы. И вот уже несколько месяцев еду приходилось доставлять по узким, крутым горным тропам, на плечах местных жителей-греков. Клеопатра слыхала, будто солдаты хлестали их плетьми, чтобы заставить работать. Ее это не удивляло. Голодные люди не отличаются ни терпением, ни добротой. Болотистая местность, в которой им пришлось встать лагерем, кишела насекомыми. Люди слабели от недостатка пищи и становились легкой добычей для болезней, гнездящихся в этих болотах.
        — Ну что ж, тогда мы должны действовать, и побыстрее, чтобы вернуть себе благосклонность богов,  — нетерпеливо сказала Клеопатра. Ей хотелось обсуждать не волю богов — в этом смысле положение и без того было достаточно обескураживающим,  — но волю своего полководца.  — Нам следует напасть на них первыми, пока они сами не атаковали нас!
        — Ты так уверенно говоришь, что нам следует делать! Тебе не хватило того, что мы уже сотворили? Хочешь, чтобы мы и впрямь поверили в утверждение Октавиана о том, что ты не успокоишься, пока не водворишься на Капитолии, словно безумная богиня войны? Этого ты хочешь, Клеопатра? Неужели ты втайне все время именно к этому и стремилась? Войти в Рим во главе своей армии и поставить его на колени? Ты что, вправду думаешь, что римские солдаты пойдут за тобой в свою собственную страну?
        Теперь случалось, что Антоний разговаривал с ней очень резко. Тревога, естественным образом сопровождающая неудачи, изгнала утонченность из их отношений.
        — В таком случае тебе следовало оставить меня и воевать одному.
        — Не думай, что мы не обсуждали этот вариант,  — огрызнулся он.  — Но это непрактично. У тебя деньги и флот.
        — Хвала богам, что я все еще чего-то стою!
        Должно быть, Антоний заметил промелькнувшую на лице Клеопатры боль, потому что тон его смягчился.
        — Клеопатра, мы же оба знаем, что эти люди не захотят нападать на Италию — во всяком случае, легионы, состоящие из римлян. А без римских легионов у нас не будет полноценной армии.
        — Тогда, похоже, мы оказались в безвыходном положении. Ты не можешь выиграть войну со мной и не можешь выиграть ее без меня,  — с горечью произнесла Клеопатра, понимая, что говорит чистую правду.
        — Это не совсем так. Есть и другие факторы. Ты же видишь, какими сделались наши люди после прибытия армии Октавиана. Они слишком многое перебирают в мыслях. Битвы. Мои упущения. Поражения. Преимуществом это никак не назовешь. При успехе о таком не размышляют. Но они несколько месяцев сидели в лагерях и думали, думали — о приближающихся сражениях и о братьях, родичах и друзьях, которых неизбежно увидят среди противников. Такие мысли ослабляют человека и подрывают боевой дух.
        — Мы просидели здесь всю зиму и смотрели, как их воля к борьбе убывает вместе с запасами еды,  — мрачно произнесла Клеопатра.  — Ты не слышал, как вчера вечером Деллий за ужином жаловался на скверное вино? «Почему мы должны хлебать эту кислятину, когда у Октавиана даже мальчишкам-слугам достаются лучшие вина Италии?» Он станет первым в истории римлянином, сменившим подданство из-за качества вина.
        Они сидели в своих покоях, Антоний на своей стороне комнаты, а Клеопатра — на своей, как будто между ними тоже шла война. Клеопатра понимала, что им необходимо снова обрести единство, прежде чем они столкнутся с врагом.
        — Но он будет не первым, сменившим сторону, не так ли?
        Ничто не производило на Антония такого угнетающего впечатления, как недостаток верности. Он жил ради восхищения своих людей и, когда лишился его, сделался похожим на удрученного мальчишку, которого товарищи по играм изгнали из своего круга. Именно это подрывало дух Антония сильнее всего. И именно над этим Клеопатра не имела ни малейшей власти.
        — Муж мой, ты все еще страдаешь из-за измены этого толстого грека-деревенщины?
        Антоний отправил Деллия в Македонию набрать там еще войска. Полководец послал Деллия вместе с Аминтой, которого не так давно возвысил, даровав ему обширные сельскохозяйственные угодья в Понте. Официально считалось, что они должны отвлечь на себя армию Октавиана, чтобы Гай Сосий смог прорвать устроенную Агриппой блокаду и вывести флот Антония из Амбракийского залива. Под командованием Аминты находилось две тысячи всадников; но вскоре их задание оказалось провалено. Вернувшись к Антонию, Деллий рассказал, как Аминта вместо того, чтобы двигаться в Македонию, свернул в лагерь Октавиана. Когда Деллий смотрел на это, не веря своим глазам, Аминта выкрикнул: «Идем к победителям, Деллий!»
        — Я думал, мою щедрость будут помнить дольше,  — сказал Антоний.
        — Значит, нам следует сделать выводы на будущее и не одарять так щедро людей низких,  — отозвалась Клеопатра.  — А теперь нужно выбросить Аминту из головы и встряхнуться. Какие бы действия мы ни предприняли, пусть даже ошибочные, это все равно лучше, чем сидеть запертыми в этой дыре и смотреть, как наши люди умирают от малярии. Даже офицеры начинают уже болеть. Давно ты видал Агенобарба? Он целыми днями не высовывается из своей палатки, но я видела, как он тайком тащился в уборную. Он сделался зеленым, словно море, и исхудал, как тень.
        — А мне казалось, он тебе не нравится,  — сказал Антоний.  — Может, и мне стоит заболеть? Тогда ты снова проникнешься ко мне теплыми чувствами.
        У Клеопатры лопнуло терпение.
        — Почему ты так настроен против меня, твоего друга, твоего союзника, твоей жены? Почему бы тебе не обратить свою враждебность против своих врагов? Тогда от нее было бы куда больше пользы!
        Антоний закаменел. Клеопатра терпеть не могла, когда поток его чувств словно бы сковывал лед. Лишь в эти мгновения она боялась его. В этом Антоний был очень схож с ее отцом, которого никто не боялся, когда он кричал и размахивал руками. Авлет принимал самые жесткие решения, когда сохранял полное спокойствие. Клеопатре показалось, что Антоний вот-вот накинется на нее, как набросился тогда на Герминия. Но Антоний не шелохнулся. Клеопатра знала, что нанесла оскорбление его мужскому самолюбию. Ей хотелось бы взять свои слова обратно. Сама того не желая, Клеопатра обвинила Антония в том, что он нападает на женщину, потому что не способен напасть на мужчину. Она поплатится за это. Либо он лишит ее своей привязанности, либо ей придется возместить ущерб, нанесенный неосторожной фразой. Клеопатра решила воздержаться от извинений, а вместо этого воззвать к его мудрости.
        — Антоний, что нам делать?
        Это был простой и искренний вопрос. Клеопатра вдруг поняла, что не привыкла задавать вопросы другим, не придя предварительно своими силами к приемлемому ответу.
        — Соберем военный совет. И попросим высказаться всех. Я хочу выслушать каждого. Незачем рисковать новыми изменами. А затем уже решим, что нам делать.
        Клеопатре это не понравилось. Она полагала, что они с Антонием всегда должны выступать единым фронтом. Если они не будут демонстрировать свое нерушимое единство, ее позиция значительно ослабнет. Однако по выражению его лица и по холоду, которое словно бы излучало его обычно такое теплое тело, Клеопатра понимала: Антоний не передумает.
        Клеопатра слушала доклады офицеров, сидя в шатре совета, и каждый доклад о трудностях и поражениях словно отхватывал кусок от ее плоти. Но это не имело значения. Клеопатра выдержит любое количество плохих новостей и сумеет восстановить силы. А вот в своем муже она не была так уверена, хотя и он выслушивал доклады спокойно и невозмутимо.
        — Легион, размещенный на Крите, перешел на сторону врага.
        На это Антоний ничего не сказал.
        — Есть какие-нибудь известия из Киренаики?  — спросил он.  — Или легионы, стоящие там, последовали примеру своих соседей и тоже переметнулись к Октавиану?
        — Они остаются верны благодаря командованию Луция Скарпа,  — отозвался Канидий.
        Антоний обвел шатер взглядом.
        — А где Агенобарб? Ему настолько плохо, что он не в состоянии присутствовать на совете?
        Канидий и Сосий едва заметно переглянулись. Эти взгляды не ускользнули от внимания Клеопатры. Сосий наконец произнес:
        — Сегодня утром Агенобарб украл маленькую лодку и поплыл к Октавиану.
        — Он очень болен,  — добавил Канидий.  — Я думаю, что его рассудок помрачился от лихорадки.
        — Когда я видел его в последний раз, он был настолько слаб, что оказался не в состоянии отсалютовать мне. А теперь вы говорите, что он сам поплыл на лодке через залив?
        В голосе Антония было больше недоверия, чем гнева.
        — Совершенно верно.
        — Ну что ж, скатертью дорога. Одним больным, о котором нужно заботиться, меньше. Пошлите вслед за ним шлюпку с его вещами и с письмом, что это, мол, привет от меня.
        — А это действительно нужно?  — спросила Клеопатра.
        — Я не хочу, чтобы он воображал, будто о нем тут будут жалеть!  — огрызнулся Антоний.  — Выполняйте приказ!  — прикрикнул он на одного из своих секретарей.  — Проследи, чтобы это было исполнено, и немедленно!
        Антоний обвел взглядом всех присутствующих, включая Клеопатру.
        — Ну, желает ли еще кто-нибудь присоединиться к нашим коллегам на той стороне залива, прежде чем мы перейдем к обсуждению нашей стратегии?
        Никто не шелохнулся, но от вопроса Антония в шатре воцарилось физически осязаемое ощущение неловкости.
        — Квинт Деллий, тебя удовлетворяет качество здешнего вина? Или любовь к хорошей выпивке скоро толкнет тебя в объятия наших врагов?
        — Лучше кислое вино, чем кислый виноград, император,  — парировал Деллий и улыбнулся, пытаясь сделать вид, что это шутка.
        Антоний словно бы никак на нее не отреагировал, но реплика Деллия тоже повисла в воздухе.
        — Деллий, это бестактно,  — сказала Клеопатра.
        — Это была шутка, царица,  — холодно отозвался Деллий.
        Антоний кашлянул, призывая присутствующих к порядку.
        — Очевидно, мы не можем больше оставаться здесь, в этой кишащей насекомыми дыре. Мы должны вырваться отсюда, даже если это потребует от нас значительных жертв.
        — Император, я изучил карты и подсчитал наши силы,  — начал Канидий.  — Почему бы нам не оставить флот здесь, в заливе и не схватиться с Октавианом на суше? Наши сухопутные силы примерно равны, а никто не командует конницей и пехотой лучше, чем ты. Легионы Октавиана восемь лет воевали на море против пирата Секста. У него сильные гребцы и дисциплинированные команды. На море нам не победить. Но на суше ему никогда не удавалось разбить тебя. Ему не хватает для этого ни опыта, ни ума.
        Антоний промедлил с ответом, но Клеопатра знала, что он не сможет согласиться с этим планом. Канидий — и никто из этих людей — не знал, что флагманский корабль Клеопатры, «Антония», являлся плавучей сокровищницей. В его трюме в надежно запертых сундуках, под охраной преданных царице гвардейцев-македонян хранились пятьсот фунтов золота, множество алмазов и других драгоценных камней и двадцать тысяч талантов. Никому из римлян, за исключением Антония, Клеопатра не доверяла настолько, чтобы позволить узнать об этих сокровищах или допустить их к охране. Стражники, охранявшие ценности, происходили из семейств, которые верно служили Птолемеям на протяжении многих поколений, поставляя солдат в их дворцовую гвардию. Это были люди царицы, и только им она верила. Многие из них находились рядом с ней уже двадцать лет, еще со времен ее изгнания.
        Так что о том, чтобы бросить корабль-сокровищницу, равно как и о том, чтобы оставить флот, не могло быть и речи. Но Антоний не мог объяснить этого своим офицерам.
        — Не меньше половины наших гребцов умерли!  — попытался убедить его Канидий.  — Оставшиеся в плохой форме. У нас не хватит ни продовольствия, ни лекарств, чтобы привести их в нужное состояние. Кто будет грести?
        — Император, нам трудно понять, почему человек с твоим опытом не желает сражаться на суше. Неужто ты принес клятву верности Нептуну и она заставляет тебя воевать с врагом исключительно на море?
        Деллий произнес это так, что даже Антоний рассмеялся. Заслышав смех императора, некоторые из его людей присоединились к нему. Клеопатра теперь относилась к Деллию с большим подозрением, но рада была той капле веселости, которую он привнес в ход совещания.
        Деллий же продолжал:
        — Юлий Цезарь часто говорил, что ты был его собственным счастливым талисманом на поле боя. В делах войны он уважал тебя, как никого другого,  — по крайней мере, так мне всегда казалось.  — Деллий бросил на Клеопатру взгляд, преисполненный язвительности.  — Конечно, я никогда не был настолько близок с Цезарем, как некоторые.
        Канидий мгновенно вмешался в разговор, чтобы предотвратить любую реплику царицы.
        — В том, чтобы оставить флот, нет ничего позорного. Враг контролирует море. А вот забрасывать наземные силы или впустую расходовать их в бесполезных морских стычках,  — это преступление. Войну следует вести на суше. И не могу не отметить — при всем уважении к ее величеству,  — что в наземной войне присутствие царицы не пойдет нам на пользу.
        Он повернулся к царице — ее верный римский поборник — и негромко, но твердо произнес:
        — Было бы лучше, если бы царица отступила по суше через Пелопоннес или попыталась уплыть, как только мы отведем войска от залива.
        Клеопатра ждала, что скажет Антоний.
        — Это будет к лучшему,  — добавил Канидий, глядя теперь не на царицу, а на Антония.  — Боевой дух римских легионов значительно возрастет. Если ты хочешь просить людей держаться, тебе следует считаться с их желаниями.
        — А та половина армии, которая состоит не из римлян?  — спросил Антоний.  — Как насчет их желаний? Если царица уйдет, многие из них пожелают последовать за ней. Кроме того, она наш союзник, а мы не отсылаем наших союзников прочь.
        «Еще бы!  — подумала Клеопатра.  — Если он избавится от меня, то лишится и своих денег. Антоний пытается сообщить об этом своим офицерам, не называя вещи своими именами. Но они думают, что он избегает войны на суше из уважения ко мне». Она знала, что должна что-то сказать, чтобы хотя бы частично развенчать эту идею, остановить яд, пока он не покинул пределов шатра.
        — Канидий Красс, если мы бросим наш флот, враг полностью возьмет море под свой контроль. Он сможет блокировать нас повсюду, куда бы мы ни направились. Чтобы построить корабли, нужны деньги и время. Ты действительно хочешь получить армию без флота? Мы ведь сделаемся беззащитными.
        — Царица совершенно права,  — вмешался Антоний.  — Мы не станем отказываться от одного из главных наших преимуществ. Я считаю, что вести войну в нынешних условиях затруднительно. Люди ослаблены. Боевой дух падает, а число больных и дезертиров возрастает. У нас есть шансы перегруппировать силы и выиграть, но для этого нам нужно вывести нашу армию из болота. Я предлагаю покинуть этот залив и потратить зиму на сбор новой армии и припасов. Пусть Октавиан сидит себе в Греции. Пусть его солдаты и моряки страдают от всех тех унижений, которые терпели на протяжении последних месяцев мы. Для нас же выгоднее всего будет уйти и вступить в бой в более подходящее время.
        — Но как, по мнению императора, мы уйдем отсюда?  — спросил Сосий. Во время совещания он держался незаметно и теперь выглядел не особенно счастливым.  — Мы же заперты здесь.
        — Помните наше поражение под Фрааспе? Мы тогда очутились в тяжелом, если не сказать отчаянном положении. Я приказал отступать. В результате мы провели очень приятную зиму в Сирии, ели и пили за счет царицы, а на следующий год вернулись и одержали победу.
        — История повторится,  — пообещала Клеопатра.  — Я уверена, что каждый из вас найдет в Александрии пристанище по своему вкусу.
        — В том, что касается подробностей, положитесь на нас,  — сказал Антоний, имея в виду себя и царицу.  — Мы должны покинуть это место в течение недели.

        На протяжении всего лета жара и влажность давили на рассудок Клеопатры, словно они были молотом, а Амбракийский залив — наковальней. Ей страстно хотелось выбраться отсюда. Она жила в непрестанном предвкушении того мига, когда ее корабли вырвутся из-под двойного гнета — влажной духоты и флота Октавиана, державшего их на берегах Акция, словно в плену.
        Клеопатра не бродила в малярийном чаду, как большая часть войска. У нее было такое ощущение, как будто незримые силы выдавливают жизнь из ее тела. Если бы только ей удалось бежать! Тогда она снова смогла бы дышать и мыслить ясно!
        Они ожидали предвестников хорошей погоды, ясного неба и восточного ветра, который должен был принести юго-западный бриз, известный под названием мистраль. В конце концов после бесконечно долгих часов наблюдения за небом они с Антонием увидели кроваво-красный закат — благоприятное предзнаменование для мореходов,  — и Антоний объявил, что завтра они наконец-то выберутся отсюда.
        Той ночью Клеопатра смотрела, как двести ее кораблей — кораблей, ради которых она торговалась за каждое бревно, за проектированием и постройкой которых неустанно наблюдала, за которые платила, чтобы укомплектовать команды лучшими гребцами,  — как эти корабли уничтожаются чудовищным пламенем. Моряки пропитали отполированные балки, доставленные с Кипра, горючим маслом, а затем швырнули на них факелы. Армия стояла на берегу — отсветы пламени плясали на красных, потных лицах солдат — и смотрела, как горят эти великолепные, огромные корабли. У них не осталось людей, которые могли бы вести эти суда, и лучше уж было уничтожить их, чем отдавать врагу. Клеопатра знала, что Октавиан наблюдает за происходящим, и надеялась, что он не разгадал их план.
        — Как только мы доберемся до Египта, мы начнем все сначала,  — сказал Антоний, чувствуя ее печаль.
        Они с Клеопатрой стояли и смотрели, как флот, созданный такими трудами, превращался в скопище огромных черных остовов, которым отныне суждено было стать призраками этих берегов.
        — Мы отдохнем, дадим людям набраться сил на добром греческом вине и сытной пище, под солнечным небом Египта, и начнем набирать новых солдат.
        — Я сразу же закажу древесину для новых кораблей,  — сказала Клеопатра, отвернувшись от пламени.
        Но свет заливал лагерь, и в нем было светло, как днем.
        — Что же касается новых солдат, то они рождаются каждую минуту,  — добавила царица.  — Мы разошлем вербовщиков повсюду, вплоть до Индии, если понадобится. Все равно мы привозим некоторые пряности из тех земель. Раз мы ввозим кумин, что мешает нам ввезти и людей? Мы создадим им такие условия, что они решат потрудиться ради этого.
        — И научат нас тем загадочным идеям, которые так очаровали Александра,  — заметил Антоний.  — Говорят, они владеют тайнами, которые помогают мужчине и женщине во время соития соприкоснуться с самими богами.
        — Да, это знание, за которое стоит заплатить,  — отозвалась Клеопатра, попытавшись улыбнуться ему, как прежде.
        Она все старалась показать ему, что потом, когда они смогут ускользнуть от Октавиана и вернуться в свои покои, их тела сплетутся в угаре страсти. Ей хотелось откликнуться на старания Антония поддержать ее. Но Клеопатре показалось, что ее голос прозвучал глухо и бесцветно.
        С тех пор как они приняли решение отступить и перегруппировать силы, настроение Антония улучшилось. Он выбросил из головы измену Агенобарба и Аминты и вновь принялся размышлять о будущем. Клеопатре пришлось напомнить себе, что Антоний — из тех людей, которые расцветают в условиях солдатской вольности, которые всегда будут придерживаться одной стороны, если только не решат вдруг, что их к этому принуждают. Должно быть, ему очень трудно было терпеть узы, наложенные вражеским морским заслоном, куда труднее, чем он позволял увидеть ей или своим людям. И если Антоний рыскал по их покоям угрюмо, словно лев в клетке, то Клеопатра должна простить его за это — уж такой он человек.
        Утром в день битвы небо было голубым, без единого облачка, а прохладный осенний ветер, задувший с севера, прогнал летнюю жару. О более благоприятной погоде нельзя было и мечтать, будь они даже в состоянии приказывать божествам небес.
        — Если бы у нас было больше таких дней, как сегодня!  — заметил Антоний, одеваясь для морской битвы.
        Его вещи уже были упакованы и погружены на борт флагманского корабля Клеопатры. Все ценные предметы из их шатра были убраны Хармионой еще накануне. Они поставили на карту все.
        — Если бы нам так повезло с погодой, не пришлось бы нынешним летом хоронить стольких людей!
        — Милый, кому жить, а кому умирать, выбирают боги,  — отозвалась Клеопатра.
        — Возможно. Но бремя ответственности зачастую ложится на тех, кого боги избирают командовать,  — сказал Антоний.  — Это не всегда приятно — делить ответственность с богами.
        Они наспех попрощались на виду у всех, но, когда гвардейцы Клеопатры явились, чтобы помочь царице погрузиться на корабль, Канидий Красс попросил позволения войти к ним.
        — Люди ропщут.
        Канидий был чисто выбрит, и на шее у него виднелись крохотные порезы. «Даже бритвы цирюльников, и те исхудали»,  — подумалось Клеопатре.
        — Ты уверен, что это не бурчание их животов? Разве они не знают, что мы ведем их прочь отсюда, навстречу обильным трапезам?
        Антоний торопился и не склонен был изменять планы.
        — Наземные войска проблем не создают. Но легионеры, назначенные на корабли, знают, что ты приказал приготовить паруса. Они понимают, что это может означать только одно — бегство. Они также получили приказ вступить в бой с врагом.
        — Да, мы собираемся проложить себе путь отсюда, как солдаты. Они воображают, что Агриппа беспрепятственно выпустит нас из залива? Может, еще и почетный караул предоставит?
        — Нет. Но половина желает остаться и сражаться. Я слыхал, как они клянутся победить. Никто не хочет, чтобы война затягивалась еще на год.
        — Хочешь сказать, что они намереваются нарушить мой приказ?  — негромко, но зловеще произнес Антоний.
        Клеопатра поняла, что он не в состоянии ни дня более терпеть нынешнюю ситуацию. Он мог сейчас думать лишь о бегстве. Всякий, кто попытается помешать этому, умрет.
        — Не совсем так. Но двойственная цель задания их смущает.
        — Да нет никакой двойственной цели!  — взревел Антоний.  — У нас меньше двухсот кораблей — против четырех сотен у Агриппы! Это скверное соотношение, Канидий, даже для меня. Морякам приказано связать врага боем и удерживать, пока шестьдесят кораблей царицы смогут бежать, а затем оставшиеся должны развернуться и двинуться следом. Что тут неясного? Армия отправляется на север, через Македонию, оттуда — в Сирию, а затем — в Египет. Что может быть проще?
        — Корабли будут потеряны.
        — Ради всех богов, Канидий! Конечно, у нас будут потери! Это война, чтоб ей было пусто!
        Антоний уже утратил всякое терпение. Клеопатре не нравилось, что он так распереживался перед таким важным сражением, которое потребует от него всего его спокойствия и умения.
        — Я просто сообщаю тебе о том, что слышал от солдат. Это мой долг.
        Клеопатре по-прежнему нравился Канидий, хотя даже он выступил против ее участия в войне. Он держался с достоинством и был верен, верен, словно евнух; Клеопатру поразило, с каким терпением он переносил гневную вспышку Антония. Это была характерная черта многих римских офицеров, черта, которой Клеопатра не понимала.
        Канидий играл при Антонии ту же роль, какую некогда выполнял Антоний при Цезаре. Будь Цезарь жив, Антонию навсегда пришлось бы удовольствоваться положением второго после Цезаря лица. Но стечение обстоятельств вынудило Антония занять место Цезаря. Канидий вполне способен был командовать войском единолично, но он никогда не рвался наверх. Очень редкое свойство. Интересно, этот Марк Агриппа, которому Октавиан обязан своими победами, также сохранит верность своему командиру? Или Октавиан, как и его знаменитый дядя, вскоре получит кинжал в спину от своих так называемых друзей?
        — Я не собираюсь менять свой план из-за ворчания нескольких солдат!  — отрезал Антоний.  — Я намерен командовать правым флангом эскадры и буду находиться у всех на виду. Я решил лично противостоять той части флотилии, которой будет командовать Агриппа, несмотря на то что он располагает превосходящими силами. Я ни от кого не прошу большего, нежели требую от себя, хотя по возрасту я старше большинства солдат.
        Антоний улыбнулся Клеопатре.
        — Мы будем драться до тех пор, пока не прорвем их центр. После этого эскадра Клеопатры поднимет паруса и воспользуется послеполуденным ветром, дующим с суши. После этого я оторвусь от врага и уйду. Со всеми теми кораблями, которые к этому моменту еще будут на плаву.
        Клеопатра знала, что все еще пользуется уважением Канидия. Она больше не обращалась к Антонию по-свойски в присутствии римлян, но осуждения со стороны Канидия она не боялась. Царица схватила Антония за плащ.
        — Ты убедил армию Габиния совершить месячный переход через безводную пустыню, чтобы вернуть трон моему отцу. Наверняка ты с легкостью сумеешь сегодня вдохновить своих людей на бой!
        Антоний легонько поцеловал ее в губы, потом взял за руки и высвободил свой плащ.
        — Я присоединюсь к тебе у мыса Тенар. Да пребудут боги с нами обоими.

        Когда ее корабль отходил от берега, Клеопатра смотрела на буйную зелень земли, которую они покидали, на бурые проплешины, оставленные жарким летним солнцем и топорами солдат. Мальчишки-пастухи со своими маленькими стадами спустились с окрестных холмов, чтобы понаблюдать за действом, и Клеопатра заметила одного из них, устроившегося в тени кипариса. Казалось, он собрался пообедать, пока его овцы, которым надвигающаяся схватка была глубоко безразлична, пощипывали густую траву на склоне холма. Клеопатра забыла поесть и теперь с удовольствием сошла бы с корабля, чтобы разделить с пастухом его хлеб, сыр и виноград и запить все это сладким крестьянским вином.
        Армия Антония расположилась вдоль берега — на тот случай, если вражеский флот прижмет их корабли обратно к суше. Солдаты готовы были вмешаться, если понадобится. Армия Октавиана, движимая теми же соображениями, выстроилась на противоположном берегу. Так они и смотрели друг на друга через залив, словно пешки на шахматной доске.
        Антоний дождался первого дуновения ветра и лишь после этого подал сигнал к атаке. Три его эскадры, сто семьдесят кораблей, медленно двинулись вперед; фланги опередили центр, дабы вынудить корабли Агриппы принять такое же построение, и оставили середину свободной, чтобы Клеопатра могла, получив знак, быстро выйти из боя и вырваться из залива в открытое море.
        Агриппа не клюнул на приманку; он выстроил суда более протяженной линией, выдвинув свой южный фланг в открытое море, и перекрыл пути к отходу нагруженному сокровищами флоту, который медленно тащился за боевым строем. Клеопатра испугалась: уж не разгадал ли Агриппа их план? Или, может, кто-либо раскрыл ему этот план? Но теперь уже было поздно беспокоиться о возможном предательстве.
        Более многочисленные суда Агриппы охватили морские силы Антония с севера и с юга. До сих пор Клеопатра даже не представляла себе, насколько же это трудно — не вмешиваться в происходящее и лишь следить за тем, как на твои корабли обрушиваются удары Агриппы. Противник настолько превосходил их числом, что на многие суда Антония нападало по несколько кораблей сразу. Вскорости двенадцать из них были окружены и принуждены к сдаче.
        Как могла Клеопатра удержаться от вмешательства? Неужели ее шестьдесят кораблей, хорошо вооруженных и готовых к бою, не смогут спасти хотя бы часть их флота? Нарушив приказ Антония, требовавшего, чтобы царица вместе со свитой сидела в каюте или хотя бы держалась на корме, где ее нельзя будет заметить, Клеопатра промчалась через всю палубу в поисках Эвмена, греко-египтянина, командовавшего их эскадрой.
        — Наварх!  — крикнула она, перекрывая ритмичный скрип весел.  — Мы должны поддержать первую линию! Мы уже потеряли дюжину кораблей! Если мы не можем ускользнуть, давайте хотя бы умрем с честью!
        Наварх лишь качнул головой.
        — Император предвидел, что твое величество пожелает присоединиться к битве. Он заверил меня, что, если я нарушу его приказ, он казнит меня собственноручно. А он слов на ветер не бросает.
        Клеопатре отчаянно захотелось вцепиться Эвмену в бороду и выдрать ее до последнего волоска.
        — Разве ты не видишь, что наш план рушится? Тебя все равно казнят — за то, что ты стоял в стороне, пока наши люди умирали!
        — Уверяю тебя: император уже взвесил весь этот риск. Пожалуйста, успокойся. Он хочет, чтобы мы вырвались отсюда. Не позволяй отдельным поражениям вводить тебя в искушение. Это печальный, но необходимый шаг к победе.
        Эвмен разговаривал с ней покровительственно, и это взбесило Клеопатру. Но одновременно с тем она осознавала, что наварх прав. Просто характер Клеопатры не позволял ей стоять и смотреть, как ради исполнения ее планов умирают люди. Римляне быстро учились бессердечию, как, возможно, и все люди военные вообще. Может, четверо рожденных ею детей сделали ее более восприимчивой, более уязвимой перед лицом кровопролития и смерти? Клеопатра знала, что должна взять себя в руки — ради будущего. Ей еще предстоит сегодня насмотреться и на смерти, и на умирающих.
        — Как тебе угодно,  — сказала она наварху.  — Но мы не можем ждать вечно. Если к вечеру прореха в центре не появится, мы все же вступим в бой. А если ты опять откажешься, то я казню тебя собственноручно.
        В ответ наварх поклонился. Если он и намеревался позднее воспротивиться ее приказам, то сейчас никак этого не выказал.
        Клеопатра вернулась на безопасное место на корме и впала в панику, осознав, что больше не видит Антония. Он не остался на своем флагмане, а предпочел командовать боем с корабля поменьше, более легкого и быстроходного. Антоний знал, что враги первым делом постараются захватить флагман, поскольку, если им удастся взять в плен самого императора, война будет окончена.
        Теперь Клеопатра убедилась в том, что стратегия Антония была абсолютно верной. Два корабля Агриппы, изготовив тараны, спешили к флагману. Лучники Антония, расположенные на высоких надстройках, начали осыпать таранящие их корабли градом стрел, но Клеопатра видела, что те и не думают сворачивать. Солдаты, готовые заменить раненых или убитых, удерживали сверкающие балки таранов на месте даже после того, как два окованных металлом носа кораблей столкнулись.
        Второй корабль Агриппы протаранил флагман Антония, зайдя с подветренной стороны; экипаж флагмана теперь пытался не пустить вражеских солдат к себе на борт. Римские солдаты посыпались на палубу. Корабли у Антония были больше кораблей Агриппы, и Антоний воспользовался этим преимуществом, разместив на борту как можно больше солдат-пехотинцев. Если им и не хватало кораблей, они могли компенсировать это большей численностью команд, дабы отражать попытки абордажа. Антоний считал, что благодаря превосходству в живой силе его люди с легкостью захватят любой вражеский корабль, с которым сумеют сойтись борт к борту.
        Но сейчас враги хлынули на флагман с двух сторон. Два потока хорошо питавшихся римлян, которые все лето пили прекрасные вина Октавиана и не страдали от болезней, подточивших волю тех, кто сражался за Антония. И все же это был флагман Антония, и на нем размещались самые лучшие и самые верные его бойцы.
        Схватка на палубе превратилась в сплошную мешанину тел, и издалека Клеопатра не могла разобрать, где свои, а где враги. И уж тем более не в силах была понять, кто одерживает верх.
        Она перевела взор на север, туда, где корабли Октавиана приближались к их эскадре, подплывая настолько, чтобы начать обстрел метательными снарядами, а потом отступая для перезарядки. Эти суда также были легче кораблей Антония, и им легче было маневрировать.
        На южном фланге дела обстояли лучше. Им командовал сам Антоний. Его эскадра из пятидесяти кораблей сумела связать боем превосходящую по численности флотилию Агриппы. Лучники, устроившиеся в высоких надстройках, метко поражали стрелами людей на палубах.
        Клеопатра снова помчалась на нос, упрашивая Эвмена помочь правому флангу. Антоний находился на борту одного из этих кораблей. Несмотря на то что врагов было больше, он продолжал держаться. Но как долго еще он выстоит? Неужто Антоний будет биться не на жизнь, а на смерть, а Клеопатра — только смотреть, словно зритель на гладиаторских играх? Она уже готова была закричать, обращаясь к наварху, но невольно проследила за его взглядом, обращенным в сторону моря.
        Аккуратные схемы, которые Антоний чертил в их шатре военного совета, теперь ожили. Сто семьдесят кораблей Антония сумели втянуть в бой весь флот Агриппы. Все четыре сотни кораблей, если не больше. Середина залива представляла собой чистый голубой простор, и лишь волны лениво катили там. Больше не было центральной линии кораблей, защищавшей эскадру Клеопатры. Не осталось ничего, что могло бы помешать ей поднять паруса и поймать попутный ветер, который унес бы шестьдесят судов с сокровищами прямиком в открытое море.
        — Поднять паруса!  — крикнул наварх, и матросы принялись быстро натягивать огромные белые полотнища.
        Эвмен взял Клеопатру за руку.
        — Прошу тебя, спустись в каюту. Ветер усиливается. Какой-нибудь неосторожный матрос в спешке может зацепить тебя.
        — Где император?  — настойчиво спросила Клеопатра.  — Мы не можем бросить его во время боя!
        — Император лучше знает, что нужно делать. Он расчистил для тебя путь к бегству. Он последует за тобой сразу же, как только сумеет оторваться от врагов.
        При мысли о том, что она должна покинуть Антония, ничего не зная о его судьбе, у Клеопатры упало сердце. Как легко было строить подобные планы, пока они оставались чистыми домыслами, и как трудно выполнять их! Антоний придет в ярость, если она не воспользуется попутным ветром и не бежит. Его солдаты могут восстать против нее, если по ее вине они опять окажутся запертыми в проклятом заливе. Они могут даже не посчитаться со своим командиром и убить ее. А кроме того, здесь у них не осталось ни лекарств для больных и умирающих, ни провизии для голодных. Ничего, чтобы поднять и без того невысокий боевой дух.
        Делать нечего: оставалось лишь уплывать и увозить сокровища.
        — Если уж я должна покинуть императора в этом заливе, пожалуйста, не проси меня еще и повернуться к нему спиной,  — сказала она Эвмену.  — Я буду стоять здесь, с тобой. На каком из этих кораблей Антоний?
        — Он перескакивает с корабля на корабль, чтобы подбодрить своих людей и избежать плена.  — Клеопатра заметила промелькнувшее в глазах Эвмена неприкрытое восхищение.  — Он слишком ловок, чтобы попасть в плен, и слишком силен, чтобы умереть.
        Паруса — огромные белые треугольники — взмыли в безоблачное синее небо и раздулись под ветром, словно поднимающееся тесто. Клеопатра переводила взгляд с корабля на корабль, выискивая хоть какой-нибудь признак, который свидетельствовал бы о присутствии Антония: его штандарт, его офицеров-помощников, блеск его кирасы с изображением Немейского льва или сверкание его меча, воздетого над головой, дабы привлечь внимание солдат. Но ей так и не удалось разглядеть своего мужа в этом месиве. Она все еще продолжала искать его взглядом, когда ветер пронес ее через пролив и вынес в неспокойные воды Ионического моря.

        МЫС ТЕНАР, ПОБЕРЕЖЬЕ ГРЕЦИИ
        Двадцатый год царствования Клеопатры

        — Когда я посмотрел назад и увидел корабли Агриппы почти рядом, на миг меня охватило отчаяние,  — признался Антоний.
        С хмурым видом он сидел на кровати в каюте у Клеопатры. Сквозь единственное небольшое отверстие в стене пробивался тонкий столбик света. В помещении было темно, хотя вечер еще не наступил, а Клеопатра отослала слуг прочь прежде, чем они успели зажечь лампы. Плечи Антония поникли; он отказался от вина и пищи и не желал, чтобы к нему прикасались. Он сидел, опираясь локтями о бедра, и взгляд его был полон тоски.
        — Обычно я выхожу из боя последним, а не первым.
        — Милый, ты добился успеха там, где любой другой потерпел бы полное поражение,  — проговорила Клеопатра, расхаживая по каюте.  — Ты сумел вызволить нас из совершенно бедственного положения. Подумай о тех жизнях, которые ты сохранил. Ты спас многие наши корабли, наши сокровища и меня. Наши потери минимальны — по сравнению с тем, какими они могли бы быть, окажись мы под командованием менее мужественного человека.
        — Если не считать тех, кого вынудили сдаться.
        — Мы же знали, что это неизбежно. Это был единственный способ вырваться оттуда.
        — Во сне меня преследуют лица моих офицеров, оказавшихся в лапах Октавиана,  — сказал Антоний.
        Он повернулся, и лицо его попало в полосу света, так что Клеопатра, разглядев его, ощутила всю силу терзающих его угрызений совести. Внешние уголки глаз обвисли, и казалось, будто они могут от позора совсем соскользнуть с лица.
        — Они были из числа лучших моих людей!  — с силой промолвил Антоний.  — А Октавиан не ведает милосердия.
        — Быть может, на него подействует призрак того, чьим именем он разбрасывается направо и налево, как будто оно принадлежит ему?
        Антоний улегся на кровать.
        — Иди сюда,  — вздохнул он, вытягивая руки так, чтобы Клеопатра могла улечься рядом и положить голову ему на плечо.
        Подобного ощущения она не испытывала с самого детства — покоя, какой ощущаешь, припав к груди мужчины; но тогда это был ее отец, чьи суждения она часто подвергала сомнению или не принимала во внимание.
        Клеопатра сама не знала: то ли она здесь для того, чтобы утешить Антония, то ли он ниспослан богами, чтобы утешить ее. Насколько могла, она обрела успокоение в его силе, в мускусном запахе его кожаной туники, в его горячих руках, обхвативших ее и замкнувших в круге его горя.
        — Мы не проиграли,  — сказала Клеопатра.
        — Но и не победили,  — отозвался Антоний.  — Мне пришлось бросить собственный флагман, и вместе с ним — нескольких из самых доблестных людей, каких мне только доводилось встречать.
        — Давай не будем горевать о тех, кто, быть может, сейчас жив и здоров и пьет хорошее вино, набив кошелек деньгами Октавиана.
        Антоний рассмеялся, но смех его был горек.
        — Ты предлагаешь невеселое утешение, Клеопатра.
        — Ты тщательно рассчитал степень риска, император. Мы отделались куда дешевле, чем предполагали.
        — Это верно. Но когда теряешь людей, вместе с ними теряешь часть собственной души.
        — Милый, неужели твоей душе было бы лучше, если бы ты наблюдал за тем, как они медленно и мучительно умирают от дизентерии?
        — Моей душе было бы лучше, если бы мы вообще не оказались запертыми в этом гиблом месте.
        Клеопатра поняла: теперь Антоний будет мрачен до тех пор, пока не решит, что минуло подобающее количество времени. Она лежала рядом с ним, затаив дыхание и радуясь, что он все-таки жив, хотя и утратил некую часть своей души. Впрочем, она была уверена: эта часть восстановится, когда он перестанет корить себя за гибель этих людей.
        В любом случае Антоний сумел с честью выйти из ужасной ситуации. Конечно же, его подчиненные понимают это и, как и Клеопатра, благодарны ему за спасение их жизни. Ибо после ее побега все пошло не так, как они задумали, и она уже было решила, что потеряла Антония навсегда.
        После того как эскадра царицы вышла из залива, Клеопатра продолжала смотреть в море, выискивая взглядом корабли Антония, которые, как она ожидала, вскорости должны были последовать за нею. Она все посматривала искоса в сторону заходящего солнца, пока пылающий диск не погрузился в воду, а потом долго оставалась на палубе, и наконец ночной холод вынудил ее спуститься в каюту.
        И все это время Антоний продолжал сражаться, пытаясь оторваться от врага. Благодаря превосходству в численности Агриппе удалось зажать часть кораблей Антония в заливе. Когда Антоний увидел, что у капитанов этих кораблей не осталось иного пути, кроме как сдаться — собственно, они и принялись сдаваться,  — он воспользовался этой возможностью для того, чтобы поднять паруса и бежать прочь из залива вместе с большей частью своей эскадры. Отступление прошло успешно, но это малое достижение Антония не утешило.
        Он нагнал Клеопатру на следующее утро, как раз вовремя, чтобы отразить нападение царя Спарты; спартанец застал египетскую царицу врасплох, когда корабли Клеопатры шли вдоль побережья Пелопоннеса, и его пятьдесят кораблей принялись осыпать египетский флот метательными снарядами. Но огромные таранные суда Антония по-прежнему были готовы к бою. Он безжалостно сокрушил спартанцев — Клеопатра видела все это с борта своего флагмана. Впрочем, Эвмену было приказано держаться в стороне от схватки, чтобы не подвергать царицу опасности, и он продолжал неукоснительно выполнять этот приказ. Поэтому наварх и царица вместе смотрели, как лучники Антония выбирают себе мишени на палубах спартанских кораблей, не обращая внимания на то, что башни-надстройки кренятся под порывистым морским ветром. Клеопатра не знала, что тут сыграло большую роль — отменная выучка римских солдат или гнев, нараставший все то время, пока они сидели запертыми в ловушке,  — но она никогда еще не видела, чтобы кто-либо отбивал нападение так быстро и так яростно.
        После схватки Антоний не перешел на корабль Клеопатры. Когда флагман встал так, чтобы позволить императору перебраться с судна на судно, Антоний лишь прислал гонца, передав с ним, что присоединится к царице позже. Клеопатра никак не могла понять, отчего же он не возвращается к ней, и две ночи маялась без сна. Вдруг он ранен и скрывает это от нее? Она отправила своего гонца на корабль императора, чтобы тот прояснил этот вопрос, и пригрозила, что утопит посланника, если он по возвращении не сможет доложить о состоянии здоровья Антония. Вернувшись, тот сообщил — едва переводя дух, потому что ему пришлось долго грести,  — что император на вид пребывает в добром здравии, не носит никаких повязок, и по нему не видно, чтобы он страдал от раны или потери крови; нет даже синяков и ссадин, которыми всегда отмечены люди после схватки. Эвмен шепотом сказал царице:
        — Быть может, душевные раны заставляют льва держаться в одиночестве. Богиня войны собирает тяжкую дань даже с самых яростных людей. А император как раз из числа таких страстных людей.
        Наварх склонил голову так низко, что Клеопатра увидела розовеющее пятно на его макушке, там, где темные волосы наварха начали редеть.
        — Прости меня за подобную фамильярность. Я не хотел оскорбить тебя — лишь утешить.
        — Я прощаю тебя, наварх, поскольку подозреваю, что тебя осенило прозрение.
        Когда у мыса Тенар Антоний в конце концов согласился присоединиться к Клеопатре, он приветствовал ее с распростертыми объятиями и с победным видом. Его загорелое лицо раскраснелось, и зубы казались белыми, словно луна. Когда он со своими офицерами высадился на берег, Клеопатра услышала, как солдаты Антония распевают на латыни пошлую песню про удаль Антония, сражавшего своих жертв, и твердость его могучего меча. И все это, конечно же, с массой двусмысленностей. Клеопатра уже привыкла к этим песенкам. Например, солдаты Цезаря, прославляя знаменитые мужские качества своего вождя, горланили, что он — жена всех мужей и муж всех жен. Антоний, как и Цезарь, никогда не возражал против этих песен — они ему даже нравились.
        Решительным шагом он спустился по сходням; темно-пурпурный плащ, раскрывшийся у него на груди, словно огромная орхидея, вился за плечами; меч в сверкающих ножнах хлопал его по бедру. Люди Антония до сих пор праздновали не только свое спасение, но и быструю и убедительную победу над спартанским флотом. Антоний хищно, по-волчьи улыбнулся Клеопатре, поклонился и взял ее за руку.
        До тех пор, пока они не остались наедине, он не делился с нею своими терзаниями. Но как только дверь в их покои захлопнулась у них за спиной, заглушив хриплое пение солдат, Антоний опустился на кровать и как-то поник, словно из его могучего, львиного тела выпустили весь воздух.
        И вот теперь они лежали на кровати и молчали. Клеопатра закрыла глаза и безмолвно вознесла молитву богине, благодаря ее за то, что полководец и муж царицы Египта, отец ее детей, жив и невредим, хотя и пребывает в унынии. Клеопатра уже видела его в подобном состоянии — после отступления от Фрааспе, когда он потерял так много солдат в заснеженных горах Армении.
        Эвмен был прав: Антоний — человек страстный. Именно это свойство делало его по-юношески пылким в любви, побуждало ночь напролет пить и смеяться в компании ближайших друзей или рядовых солдат, сражаться со сверхъестественным мужеством, добиваться власти над империей; и это же самое свойство заставляло его отступать перед лицом потерь и поражений, словно раненого льва, что зализывает свои раны. «У него нет хладнокровия Цезаря,  — подумала Клеопатра,  — но и Цезарь не имел сердца Антония. Его очень человеческого, очень уязвимого сердца».
        Клеопатра положила руку ему на грудь и держала так, пока их дыхание и пульсация крови не стали звучать в унисон. Их сердца бились, ведомые духом товарищества, чувства, которого не испытывают случайные любовники или муж и жена, делящие лишь домашние заботы. Это был союз высшего порядка — союз мужчины и женщины, проникших в самые глубины тайных страстей друг друга, союз воинов, которые вместе смотрели врагу в лицо и восторжествовали, союз друзей, которые дорожили обществом друг друга в самый напряженный момент жизни.
        На Клеопатру снизошел покой. Ее дыхание стало тихим, и с каждым выдохом напряжение, копившееся в ее мышцах все время долгой летней осады, покидало ее тело. Клеопатра даже подумала было, что уснула или впала в транс, но тут Антоний сказал: «Помоги мне», и разжал объятия, чтобы она помогла распустить кожаную шнуровку на его тунике.
        Клеопатре подумалось, что это будет последний шаг, который загладит его печаль, и она обрадовалась. Она раздернула шнуровку на правом боку, и от этого стал отчетливее слышен запах, запах крови и соли, отполированных балок его корабля, моря, миндального масла, которое он использовал, чтобы кожаный доспех не натирал тело. Для нее Антоний всегда источал запах плотской страсти, словно он был самая сущность мужчины, само завоевание. В его запахе таилась сила. Даже теперь, когда он был потным и немытым, она могла бы куснуть его за мышцу рядом с подмышкой и возбудиться от этого.
        «Матерь Египет, ты ничуть не лучше фаюмской проститутки»,  — сказала себе Клеопатра, мысленно рассмеявшись, и обвела пальцем вокруг соска мужа.
        Но у Антония не было сейчас терпения для подобных игр. Ему не терпелось избавиться от терзаний, и оба они инстинктивно ощущали, что это избавление придет вместе с излиянием семени. Он забрался на Клеопатру, задрав ей платье к самой шее. Он не стал касаться ее грудей, лишь на мгновение взглянул на них. Удовлетворенный увиденным, ухватил ее за распущенные волосы, так что теперь Клеопатра не могла бы пошевелить головой. Антоний с силой поцеловал ее, раздвигая ее губы своими, втягивая ее язык в свою теплую пещеру. Он не выпускал ее рта, пока не почувствовал, как ее ноги обвились вокруг его тела. Тогда, впившись в ее шею, Антоний толчком вошел в Клеопатру. Запустив одну руку ей в волосы, а вторую — под ягодицы, Антоний входил все глубже и глубже. Клеопатра двигалась вместе с ним, навстречу его толчкам, но он прошептал ей на ухо: «Просто дай мне тебя трахнуть». Ему нравилось иногда вести себя так, словно она была не царицей Египта, его партнером, его женой, а просто пассивным орудием его удовольствия.
        Клеопатра расслабила ноги, открываясь, словно цветок лотоса, позволяя ему исследовать самые потаенные свои глубины. Она дышала его сущностью, вбирала его в себя, жадно обоняла его запах, вслушивалась в звуки движения, позволяла его поту впитаться в ее кожу и смешаться с ее кровью. Она жадно сосала его язык, как будто находилась в пустыне и его рот был единственным источником воды. Когда ее безрассудство достигло апогея, Антоний вышел из нее, а потом вошел снова, на этот раз очень медленно, словно солдат, осторожно вкладывающий в ножны опасное орудие. Клеопатра любила его еще и за это — за то, что даже во время неуклонного продвижения к вершинам собственного наслаждения он все-таки сдерживался, чтобы довести до экстаза и ее.
        Антоний по-прежнему держал Клеопатру, словно куклу, и закрыл ей рот ладонью, когда она закричала, поскольку в коридорах находились матросы, занимавшиеся уборкой. Затем он снова сильнее вцепился ей в волосы, прижал ее руку к кровати и снова вошел вглубь, двигаясь так быстро, что Клеопатра ощутила жжение между ног. Осажденный, голодающий лагерь, равно как и болотистый берег были неподходящими местами для занятий любовью. И вот со слабым стоном, напоминающим мольбу, Антоний с последним толчком достиг вершины.
        Они лежали недвижно, вспотев в жарком воздухе каюты. Антоний взял с ночного столика чашу с водой, отпил большой глоток, а остальное вылил Клеопатре на живот. Клеопатра взвизгнула, словно возмущенный щенок, и подскочила, так что они едва не сшиблись лбами. Но Антоний был готов к этому и быстро опрокинул ее обратно на кровать. При виде ее негодования Антоний расхохотался, настолько заразительно, что Клеопатра засмеялась тоже — в основном потому, что поняла: траур по случаю поражения при Акции подошел к концу. Теперь они могут плыть обратно в Египет, поцеловать там сияющие юные лица своих детей и начать планировать следующую схватку.
        Клеопатре отчаянно хотелось домой, туда, где они смогут снова купаться вместе в ее мраморной ванне, где слуги будут поливать широкие плечи Антония горячей водой, а он тем временем будет отпускать непристойные шуточки, заставляя их хихикать. Иногда же, в тех случаях, если слуги не говорили по-гречески, он мог выспросить у Клеопатры, как сказать то же самое на их родном языке, чтобы поразить их и заставить смеяться еще сильнее.
        От занятий любовью они проголодались, и, пока они одевались, чтобы пойти поужинать, Клеопатра отправила служанку на кухню, чтобы предупредить об их появлении.
        — Господин, тебя ждет гость,  — вернувшись, сообщила девушка.  — Канидий Красс. Он только что прибыл.
        — Зови его к нашему столу,  — распорядился Антоний.  — Хвала богам, он жив! Но что он делает в Тенаре?
        Когда Антоний с Клеопатрой вошли в обеденный зал, Канидий уже сидел там. Завидев их, он вскочил; судя по его лицу и волосам, в последнее время он совершенно не следил за своим внешним видом. Похоже, он лишь наскоро вымылся перед самой встречей. Клеопатра заметила грязь у него под ногтями, а лицо Канидия, обычно безупречно выбритое, сейчас покрывала щетина. Она никогда еще не видела, чтобы римский офицер высокого ранга явился на глаза своему военачальнику в столь неопрятном виде.
        Завидев Канидия, Антоний прибавил шагу, оставив Клеопатру позади. Клеопатре пришлось припустить бегом, чтобы не отстать от него.
        — Что привело тебя сюда?  — спросил Канидия Антоний, даже не поздоровавшись с ним.  — Ты что, бросил армию?
        Тревога, звучавшая в голосе императора, возрастала с каждым словом.
        Казалось, будто Канидию не хочется отвечать на этот вопрос. Он взглянул на Клеопатру безумными глазами.
        — Царица,  — хрипло прошептал он.
        — Что случилось, Канидий? Ты болен?  — проговорила Клеопатра.
        Антония, похоже, сейчас нисколько не волновало состояние Канидия.
        — Говори же!  — приказал он.
        Канидий выпрямился во весь рост — но при этом он все равно остался на несколько дюймов ниже своего командира. Взглянув Антонию в глаза, он сказал:
        — Я… мне едва удалось спастись. Я пришел, чтобы сообщить тебе: по дороге в Македонию нашу армию перехватили люди Октавиана, явившиеся для переговоров. Сперва наши солдаты хотели убить их, но ведь это были римляне, и наши офицеры знали многих из них. И потому проголосовали за то, чтобы выслушать их.
        Канидий сделал паузу, словно ожидая, что случится какое-нибудь чудо, которое избавит его от необходимости досказывать.
        — Заканчивай, Канидий,  — уронил Антоний.
        Клеопатре почудилось, будто вокруг Антония образовалось ледяное облако — или, может, это от страха кровь застыла в жилах? Во всяком случае, в зале вдруг сделалось очень холодно.
        — Выслушав изложенные от имени Октавиана предложения — земли в Италии и значительные суммы золотом,  — переданные нашими товарищами-римлянами и призывающие к долгожданному миру, почти все, за исключением нескольких человек, перешли на его сторону.

        БРУНДИЗИЙ
        Двадцатый год царствования Клеопатры

        Это было самым легким из всего, чем ему когда-либо приходилось заниматься. Гораздо легче, чем экзамены в школе, где он никогда не считался не только блестящим, но даже сколько-либо способным учеником. Легче, чем военная подготовка, требовавшая куда больше телесных сил, чем досталось ему от природы.
        Октавиан понял: управлять помыслами других гораздо проще, нежели заниматься каким-либо из земных трудов, за которые он брался. Цезарь был наделен множеством дарований и периодически пускал их в ход, дабы приводить окружающих в изумление. Гай Юлий писал книги и стихи, покорял народы, произносил пламенные речи, делил ложе с сотнями любовниц… Но Октавиану, судя по всему, не требовалось делать ничего подобного ради достижения желанных целей. Он просто направлял людские помыслы в то русло, которое соответствовало его устремлениям. Тяжкие труды его дяди, красивые позы и солдатская выправка Антония — все это отнюдь не было необходимым. Нужно одно: заставить людей верить во что-то иное. Даже кровавые битвы прошлого ныне представлялись совершенно ненужными.
        Как только разум — наиболее закоснелая часть человеческого «я» — подчинялась давлению, следом немедленно изменялась и окружающая действительность. Кто бы мог подумать, что разум, ни в коей мере не принадлежащий вещному миру, может стать куда более мощной силой, нежели любой материальный предмет? «Какая насмешка судьбы,  — подумалось Октавиану.  — Если кто-то сумеет обрести власть над несгибаемым, то все гибкое сразу же подчиняется ему само».
        Ранее весь мир стоял на стороне врагов Октавиана, но теперь, благодаря тому, как умело Октавиан изменил образ этих самых врагов в умах их союзников, весь мир обратился против императора и царицы. Если не считать немногих упрямцев, все, кто проследовал за Антонием и Клеопатрой через весь мир, все, кто провозглашал их богами и спасителями, ныне стали их противниками. Люди переменили свое мнение — точнее, Октавиан заставил их поменять мнение. И сразу же переменилось все.
        Октавиан рассмеялся. Скорее всего, ему больше никогда не придется выйти на поле боя. Впредь все битвы будут происходить в умах людей, где, как он полагал, ему нет равных.
        Хвала богам за любовь Деллия к роскоши и за то, что его преданность оказалась столь податливой. Деллий изменил свои помыслы самостоятельно. Он перебежал к Октавиану как раз перед тем, как Антоний ввел свои корабли в залив, и выдал планы Антония. Октавиан не знал, смог бы он в противном случае обратить действия Антония против самого Антония, хватило бы ему тогда предвидения — или же быстрый разум подвел бы его. Если бы намерения Антония стали ясны только после приведения их в действие, а не были бы раскрыты в предательском шепоте Деллия, озарение не посетило бы Октавиана и он не смог бы сделать того, что сделал. Так, по крайней мере, полагал он сам. Увидев, что Антоний сражается только ради того, чтобы сбежать и перегруппировать свои войска в Египте, он просто махнул бы на это рукой и выждал бы еще год, ожидая новой войны и ломая голову над тем, как прокормить сто тысяч человек в течение долгой зимы в опустошенной Греции, поля и пастбища которой еще не ожили после последней гражданской войны Рима. Весь этот год его солдатам пришлось бы отбирать овец и коз у хныкающих пастухов и вырывать кусок хлеба
изо рта у старух. И еще отправлять хоть какое-то продовольствие в Рим. Но предательство Деллия подарило Октавиану хитрый план Антония, и Октавиан сумел быстро переписать этот план на свой лад.
        И когда флот Антония бежал из Амбракийского залива, то все, что потребовалось Октавиану,  — это сказать пленным, что Антоний бросил их ради Клеопатры, что все это время они полагали, будто сражаются за своего великого римского полководца, в то время как в действительности этот полководец более не властен над своими чувствами и находится в рабстве — телом, душой и мужским естеством — у честолюбивой царицы. Они-то считали, что Антоний верен своим людям, что он пожертвует собой ради того, чтобы спасти самого малого из них, но самая эта верность оказалась мифом. Разве не проявил Антоний свои истинные устремления, свою неутолимую похоть к царице, когда бросил своих подчиненных погибать в битве в заливе, дабы сам он мог и впредь наслаждаться ее обществом? Какой мужчина — какой римлянин — мог проявить себя столь бесстыдно любострастным?
        В последний момент Октавиан осознал, что большинство солдат не поймут слова «любострастный», а потому заставил себя быть грубым и назвал Антония «пиздолюбом», и все, кто его слушал, заржали при этих словах.
        Увидев, как быстро он преуспел в том, чтобы заставить пленных изменить мнение касательно их полководца, Октавиан послал гонцов к армии Антония, которая под предводительством Канидия Красса двигалась маршем к Александрии. К тому времени, как посланцы Октавиана встретились с ними, солдаты Антония уже несколько дней не видели своего полководца и его блеск уже не ослеплял их разум. Услышав предложение золота и земли, армия Антония прямиком направилась к лагерю Октавиана, не обращая внимания на Канидия, кричавшего им в спину: «Товарищи! Не теряйте рассудка!»
        Как только большая часть войск перешла к Октавиану, завершение задачи стало детской игрой. Оставалась лишь одна трудность. В Италии не было земли и денег, чтобы выдать солдатам обещанную им непомерную плату. А солдаты, которым не платят жалованье, нередко переходят на сторону первого же, кто покажет им золотую монету. И если упустить время, этим «первым» окажется Антоний. И без того уже солдаты, не встретив немедленного удовлетворения своих требований, подняли в Италии бунт, и даже Агриппа не смог утихомирить их. Вместо того чтобы преследовать Антония до самого Египта и закрепить свою победу, Октавиану пришлось плыть в Брундизий, приказать конфисковать все земли и достояние союзников Антония и раздать все это старшим ветеранам. Остальных он успокоил, лично поклявшись, что вскоре они получат все, что им причитается. Дабы убедить их в серьезности своих слов, Октавиан выставил на продажу свои собственные земли, однако не раньше, чем его друг Меценат заверил его в том, что никто не окажется достаточно глуп, чтобы купить их.
        Октавиану нужно было действовать очень быстро, пока он еще сохранял преимущество за собой. Землю в Италии следовало приобретать у ее законных владельцев. Не осталось ни клочка, который можно было бы отобрать у кого-либо, кто считался врагом. Октавиан не имел права рисковать: если бы он конфисковал владения у тех, кто выступал на его стороне, возникла бы реальность новой гражданской войны. Между тем деньги следовало выдать как можно скорее — прежде, чем солдаты найдут себе нового господина или вернутся к прежнему.
        Сейчас важнее всего было время. Некогда захватывать земли, поднимать налоги и грабить храмы. В мире осталось лишь одно место, где хранилось много денег, которые можно было захватить разом. И именно в этом направлении сейчас были обращены все помыслы Октавиана.

        АЛЕКСАНДРИЯ
        Двадцать первый год царствования Клеопатры

        Мая первого числа,
        из города Гера на острове Самос.
        Клеопатре VII, царице Египта.
        От Гая Октавиана,
        сына божественного Юлия Цезаря.

        Госпожа!
        Миновало уже немало месяцев со времени нашей встречи в Амбракийском заливе, и я долго ждал известий от тебя. Наконец я получил твое письмо с предложением начать открытые переговоры. Я сознаю, что тебе есть что предложить. Но боюсь, что не смогу вести переговоры с тобой, пока ты не докажешь, что готова и впредь нести титул, который некогда пожаловал тебе Сенат,  — титул друга и союзника римского народа.
        Есть лишь один способ доказать это: передай Марка Антония в руки ближайшего представителя римских властей либо предоставь неоспоримые свидетельства его казни. Могу ли я предложить, чтобы мой заместитель Корнелий Галл, ныне находящийся в Кирене, стал нашим посредником в этом вопросе? Как только ты отделаешься от Марка Антония — любым путем, который сочтешь приемлемым,  — мы приступим к заключению союза, который можем установить в память о моем отце и твоем друге, божественном Юлии Цезаре.
    Запечатано и подписано Октавианом, сыном божественного Юлия Цезаря.

        Клеопатра смяла письмо в кулаке и прижала стиснутую руку к животу. Сколько ударов можно нанести одним-единственным коротким посланием? Это первое открытое заявление о столь долго лелеемых намерениях Октавиана: он жаждет видеть Антония мертвым. Клеопатра никогда не верила, что Октавиан захочет делиться властью, и теперь у нее в руках доказательство ее правоты. Октавиан ждал, пока ступит на Самос, на ту самую землю, где Клеопатра и Антоний праздновали победу своих воинств, и только тогда ответил на ее послание.
        Теперь она сожалела, что вообще написала ему, но тогда они с Антонием пришли к мысли, что должны притвориться, будто готовы к переговорам. Тем временем они будут собирать силы для новой борьбы. Быть может, Октавиан разгадал их намерение и потому прислал ответ, полный наглых предложений и самоуверенности.
        Клеопатре казалось, будто с того невыносимо тусклого дня, когда Антоний вернулся в Александрию, прошло не восемь месяцев, а восемь лет. Когда при Тенаре он понял, что лишился своей армии, Антоний отказался плыть домой вместе с Клеопатрой и вместо этого отослал ее прочь на ее собственном корабле. Клеопатра знала, что Антоний должен пережить столь тяжкую потерю в одиночестве. Ни один мужчина не позволил бы женщине наблюдать его в такой скорби, и в особенности Марк Антоний.
        Клеопатра сказала ему все, что должна была сказать: что он спас ее и сокровищницу, что с этими деньгами они смогут вновь собрать армию, еще большую, нежели потерянная, что Октавиан сломлен и, когда его солдаты поймут, что так называемому «сыну» Цезаря нечем заплатить им, они вернутся к Антонию, к полководцу, ради которого бьются их сердца…
        Она произнесла эту исполненную надежды речь — и отбыла. В конце концов, ее наипервейшей задачей было вернуться в Египет под знаменем победы — прежде, чем хотя бы слово о том, что произошло, достигнет слуха ее народа.
        Антоний прибыл несколько недель спустя — не так, как сама Клеопатра, корабли которой, украшенные гирляндами цветов, подходили к пристани с гордо поднятыми парусами. Нет, он прокрался в гавань почти тайком, как побежденный. И немедленно заперся в доме на мысу, названном в честь мизантропа Тимона.
        Когда Клеопатра явилась к нему, Антоний поведал обо всем, что случилось за время их разлуки.
        Он поплыл в Кирену, где размещались пять легионов под командованием одного из людей Цезаря, Луция Скарпа. Антоний верил в то, что сказала на прощание Клеопатра. Да, они смогут быстро оправиться от поражения! Он намеревался сплотить вокруг себя верные легионы. Кроме того, ему нужно было изгнать из памяти воспоминания о том, как он просидел все лето запертым в заливе и как вся его пехота перешла на сторону противника.
        Антоний всегда тепло относился к Скарпу и теперь предвкушал, как долгими вечерами будет пить с ним и вспоминать о славных днях, когда они молодыми солдатами служили под командованием Юлия Цезаря…
        Но Антонию и его флоту не позволено было приблизиться к причалам Кирены. Едва войдя в гавань, он подвергся нападению. Вскоре до него дошел слух о том, что после того, как легионеры прослышали, будто Антоний бросил своих людей при Акции, они убили Скарпа и перебежали к ставленнику Октавиана, Корнелию Галлу. Когда Антоний услышал об этом, то едва не бросился на собственный меч. Потребовались соединенные усилия трех человек, чтобы удержать его.
        «Бросил своих людей? Бросил своих людей?» Высаживаясь в Александрии, Антоний не переставал твердить эту фразу. Он повторял ее тысячи раз, шепотом вопрошая богов, криком требуя ответа у Клеопатры, горько усмехаясь над тем, как неверно были истолкованы его действия, над этой клеветой, порочащей его как человека и как воина. Он заперся в уединенном поместье наедине с этой ложью о его предательстве. Он изводил себя вином, одиночеством и ощущением позора за то, что, по мнению всего мира, он совершил.
        А благодаря Клеопатре и ее неудачным попыткам возродить его мужество Антоний не один месяц занимался только тем, что раздвигал ноги шлюхам.
        Но то наказание, которое Антоний наложил сам на себя, уже избыто. Скорбь покинула его душу несколько месяцев назад, в день зимнего солцеворота, когда они с Клеопатрой занимались любовью, слыша за окном гимны в честь праздника рождения Солнца.
        Ныне он повел флот из сорока кораблей к Паретонию, чтобы заградить путь пресловутому Корнелию Галлу, который, по сообщениям, намеревался вторгнуться в Египет. На самом же деле Антоний собирался вернуть себе легионы, перешедшие к Галлу. Антоний уверял, что сможет повлиять на них, что вышлет посредников — точно так же, как это сделал Октавиан. И его предложения вкупе с его личным присутствием помогут Антонию получить обратно пять легионов. Видят боги, ему понадобятся эти войска, поскольку известно, что чудовище, которое призывало Клеопатру убить ее собственного мужа, покинуло Самос и направилось в Иудею, где предатель Ирод, несомненно, снабдит его всем необходимым для вторжения в Египет. Антоний не верил, что Ирод сдастся, но Клеопатра знала: Ирод ненавидит ее уже много лет, иудейский царь желает ее смерти и за спиной Клеопатры пытается опорочить ее перед Антонием. Царица сказала Антонию об этом, однако не стала особо заострять вопрос. Сейчас она вообще старалась избегать споров.
        Клеопатра была уверена в том, что это Ирод сделал все, чтобы провалить придуманный ею про запас план бегства из Египта через Море Тростника. Царь набатеян Малх перехватил корабли Клеопатры, которые двигались к морю посуху, и сжег их в отместку за то, что много лет назад ему пришлось уступить ей часть земель.
        У Ирода имелись свои трудности в отношениях с Малхом, однако Клеопатра полагала, что это не помешает им обоим объединиться против нее. Самый простой путь бегства — на восток — ныне стал неприемлемым.
        Она не могла предать мужа. Идею бегства к царю Мидии Клеопатра отвергла. Она последовала бы этому плану, если бы Антоний не поклялся сражаться и одержать победу над тем, кто нанес ему поражение. Но Антоний дал такую клятву.
        Если Антоний преуспеет в Паретонии, то вернется назад с вновь перешедшими к нему людьми, и они прогонят Октавиана. Или, быть может, тот сам испугается и откажется от нападения на Египет. Если Ирод прослышит о том, что Антоний вновь собрал силы, то останется верен ему. Ирод намерен в конечном итоге оказаться на стороне победителя. Именно это — цель его игры, и если ради этой цели ему придется отказаться от своего желания уничтожить Клеопатру, то царь иудейский от него откажется.
        Довольно размышлений! Она должна заниматься насущными делами, как если бы ничто не грозило ее стране и ей самой. Царица обязана нести груз будущих испытаний молча.
        Клеопатра попросила Ираса набелить ей лицо — не для того, чтобы стать краше, как бывало некогда, а для того, чтобы скрыть любое проявление чувств. Гладкая бледность, которая благодаря стараниям евнуха ляжет на ее щеки,  — это маска, под которой царица может спрятать свой страх.
        Сейчас у Клеопатры не было советника, которому она могла бы полностью довериться. Даже ее супруг не отвечал этой роли. Клеопатра поочередно то защищала его, то защищала себя от него и того, что он может сделать, если снова впадет в прежнюю меланхолию. У нее не было твердой уверенности в том, что этого не случится.
        Гефестион по-прежнему смотрел на нее с убийственной прямотой во взгляде и повторял:
        — В делах государственных будь хладнокровна.
        Он не был вполне уверен, что ей действительно не следует пойти навстречу требованиям Октавиана.
        — Выжить — это все, что нужно, государыня,  — твердил он ей.  — Только живой в состоянии выторговать будущее.
        Евнух не понимал, что преданность, которую он питает к царице,  — то же самое чувство, которое она испытывает в отношении Антония. Пока Антоний предан ей, их делу и детям, Клеопатра будет верна ему. Если бы Хармиона и Гефестион сумели настоять на своем, то Клеопатра, деля ложе с Антонием, однажды вонзила бы ему в сердце кинжал. Она знала, что Хармиона с трудом сопротивляется искушению подсыпать в пищу Антонию яду.
        Конечно же, сдаваться нельзя. На следующее утро Клеопатра взяла детей с собой, провела их по палатам, где вершились государственные дела, и объяснила, что когда-нибудь они будут править этим великим царством и потому должны знать о нем все до тонкостей. Она не рассказала им о последнем из планов, сложившихся в ее голове,  — о плане того, как отныне и навсегда сохранить трон для этих четверых детей, таких любознательных и смышленых. Она знала, что нельзя открывать свои намерения ни им, ни кому-либо еще, даже Антонию, потому что он наверняка попытается остановить ее.
        Цезарион прислушивался к каждому слову, которое мать говорила своим министрам, и велел своему писцу записывать все, что она скажет. Он заверил Клеопатру, что изучит науку правления, и, когда придет время — «в далеком-далеком будущем, матушка!» — он сумеет вести все дела государства так умело, как его научила она.
        — Мама, мне куда больше нравится читать философские книги, чем изучать отчеты о том, где и сколько всего произведено, но если мне дадут время, то я приучу себя быть не менее усердным в делах, чем ты.
        Клеопатра собрала вокруг себя всех четверых.
        — За всем нужно внимательно следить,  — сказала она им.  — Чаще всего министры только к тому и стремятся, чтобы набить карманы золотом, похищенным из государственной казны, однако среди них можно найти и хороших людей. Мой отец, а ваш дед, да упокоят боги его душу в мире, приучил меня во всех сделках учитывать поправку на человеческую натуру. Вы меня понимаете?
        Четыре головы склонились в знак согласия. Хорошие дети, послушные долгу. Клеопатра знала, что Цезарион охотнее вернулся бы к своим наукам и читал Лукреция, что двойняшкам куда больше нравится бороться во дворе, что малыш понятия не имеет о том, о чем толкует мать, но смотрит на нее с предельной серьезностью, желая показаться внимательным и умным.
        — Когда вернется папа?  — с грустью спросила Селена.  — Я по нему скучаю.
        Цезарион прикрикнул на нее:
        — Наш отец в Кирене, он отвоевывает для тебя царство, чтобы ты могла этим царством править, когда станешь большая. Он — военачальник, и у него важное дело.
        — Нет ничего плохого в том, чтобы скучать по отцу,  — мягко одернула его Клеопатра.  — Например, я скучаю по своему отцу постоянно. Извинись перед сестрой за резкий тон.
        Клеопатре не нравилось, когда ее дети злились друг на друга. Она ни на миг не забывала о кровавом раздоре между ней и ее сестрами и братьями. О том, как Береника пыталась ее отравить. Как Птолемей Старший отправил ее в изгнание. Как ей пришлось воевать с ним, чтобы получить царство обратно. Как ее младший брат сговорился с Арсиноей избавить Египет от Клеопатры, и она вынуждена была послать их обоих на смерть…
        — Извини меня за то, что я сделал тебе замечание,  — обратился Цезарион к сестре, взирая на нее отчужденно и высокомерно — эту манеру он тоже унаследовал от Цезаря.  — Но мне не нравится слышать, как ты хнычешь, словно маленькая девочка. Ты — дочь Марка Антония и царицы Клеопатры. И должна вести себя соответственно.
        Клеопатра видела, что этот разговор неприятно задел Александра. На его оливково-смуглом лице отразилось негодование, подхлестнутое пылкой любовью к сестре-близнецу. Отцовское мужество, отцовское умение покорять людей уже были явственно видны в нем. Александру еще не исполнилось и девяти лет, но он был отважен и откровенен до дерзости.
        — Моя сестра еще действительно маленькая девочка,  — ответил он Цезариону.  — А я — мальчик, но тоже скучаю по отцу.  — Он окинул Цезариона абсолютно невинным и открытым взглядом и спросил тоном, в котором не слышалось ни малейшего упрека: — А ты по своему разве не скучаешь?
        Клеопатре подумалось, что Александр, быть может, куда больше подходит на роль правителя царства, нежели Цезарион. Старший сын Марка Антония уже был любимцем всех наставников и всерьез принимал обязательства, налагаемые на него данным ему именем Александра. Он станет высоким и красивым, как его отец. В близнецах почти ничего нет от Клеопатры — с виду они чистые римляне.
        Клеопатра не была уверена в том, что Селена когда-либо станет красавицей. Девочка тоже копия Антония. Царица полагала, что выдающийся подбородок и высокие, широкие скулы не красят дочь, придавая ей чересчур мужеподобный вид. Да и рост у нее будет немалым. Селена всюду следует за братом-близнецом, внимательно слушает все, что он говорит, предоставляет ему выбирать игры, в которые они играют, и книги, которые они читают.
        Клеопатра сомневалась, что хорошо знает собственную дочь. Девочка послушна, умна, ведет себя уважительно, но проникнуть в ее душу не удается. Клеопатре подумалось, что, быть может, Селена держит свои склонности в тайне до тех пор, пока не будет уверена в том, что может бросить вызов такой сильной и яркой личности, как Александр. Девочка обожает его и ведет себя так, как будто она его младшая сестра, а вовсе не двойняшка. «Ну что ж,  — вздохнула про себя царица,  — вовсе нет нужды в том, чтобы все четверо желали быть главными во всем».
        Она привела детей в контору мастерской, производившей чернила и папирус, где они просмотрели отчеты за апрель. Клеопатра объяснила, что доход от продажи в другие земли продуктов этого производства так велик, что может поддерживать экономику страны даже тогда, когда все другие доходы идут на военные нужды.
        — Мы поставили на это грядущее сражение все,  — промолвила она.  — Оно должно быть быстрым и решительным.
        Ей не хотелось, чтобы дети знали о том, как яростно презирают их мать в другой части света, и о том, что ненависть римлян к Клеопатре отнюдь не умеряет их непомерного пристрастия ко всему египетскому. Египетские масла, ткани, благовония, ковры, украшения, еда — все это пользуется большим спросом в Риме и на подвластных Риму землях.
        На фабрике по разделке рыбы Клеопатра просмотрела отчеты о доходах от продажи сомиков и изумилась.
        — Я и понятия не имела, что люди могут так щедро платить за рыбу,  — сказала она министру, надзиравшему за рыболовным промыслом.
        Тот улыбнулся и поведал ей, что эта рыба поистине восхитительна — маленькая, но с нежным вкусом — и что он сегодня же прикажет послать во дворец три дюжины.
        — Но прошу тебя, скушай их, пока они еще свежие!
        В течение всего дня каждый лист отчетов, прочитанный Клеопатрой, все сильнее подчеркивал иронию ситуации: римские владения — великолепный рынок сбыта египетских товаров. Римские скульпторы требовали египетского алебастра; римские ювелиры жаждали египетских гранатов и аметистов, змеевика и бирюзы. Можно заработать целое состояние, изготавливая копии колец и ожерелий Клеопатры и продавая их женам тех самых людей, которые вели с ней войну. «Когда мы одержим победу над Октавианом, то снова получим доступ к торговле, благодаря которой стократно увеличим наше богатство»,  — подумалось царице.
        Она обратилась к детям:
        — Мой отец выискивал кое-какие пути торговли с восточными землями, однако не сумел заключить торговое соглашение с Римом. Даже огромная власть Антония не помогла нам разжать римскую хватку. Мне кажется, что нам удастся снова обрести торговое право на кое-какие товары, привезенные с востока. Мы должны превратить в доход пиратское разорение рынков Делоса.
        Никто из четверых не мог понять, что она имеет в виду, но Клеопатра говорила очень быстро, в ее голове бурлили идеи. Словно сообщая секрет, Клеопатра прошептала:
        — Мы все еще не можем должным образом развить производство шерсти, которую изготавливают на мельницах девушки-рабыни, но у меня есть план, как представить это добро на новые рынки. Женщины лучше справляются с такими делами, а товар просто превосходен. Это самые усердные работники, какие у нас только есть.
        «Хотелось бы мне назначить новым министром сельского хозяйства ту работящую старую парфянку, хозяйку красильной лавки,  — подумала царица.  — Производство сразу удвоилось бы, и не было бы недостатка ни в чем».
        Клеопатра понимала, что слишком перегружает детей новыми знаниями, но она должна была внушить им, в чем состоят их новые обязанности. Каждый день она твердила им, что недостаточно просто носить корону и присутствовать на пышных церемониях, собирать армии и вести войну. Важно быть уверенным, что государство получает хороший доход, а в казне наличествуют деньги. Ибо без доходов подданные не будут верны. Богатство — самый действенный политический рычаг в мире.
        — Да, мама, мы понимаем,  — отвечали они.
        И ждали, когда же она разрешит им вернуться к их привычной детской жизни, подальше от ее наставлений.
        — Можете идти — все, кроме Цезариона,  — бросила наконец Клеопатра, и ей показалось, что тот вздрогнул.
        Мальчик устало тер глаза, но он должен научиться не испытывать усталости. В его возрасте она постоянно находилась рядом с отцом. Цезарион уже вырос из детства, и теперь ему предстояло ознакомиться с обязанностями, которые лягут на него, когда он станет взрослым.
        Клеопатра не знала, как сказать ему о том, что это время, быть может, наступит раньше, нежели он хочет.

        — Все кончено, Клеопатра. Все попросту кончено.
        Эрос, слуга Антония, стоял на коленях, согнувшись так, что лица его не было видно, и расшнуровывал тяжелые сапоги своего господина, подбитые бронзовыми гвоздями. Антоний шагнул вперед, оставив обувь, и поднял руки, словно танцор, в ожидании, пока Эрос снимет с него пояс с мечом. Клеопатра видела, что юный грек изо всех сил старается не заплакать. Антоний не был ни сердит, ни мрачен; он смотрел на Клеопатру, и в глазах его читалось безнадежное смирение.
        — Ты скажешь мне наконец, что произошло?
        Антоний вздохнул:
        — Имеет ли это значение? Мы уже не однажды наблюдали эту последовательность событий. И увидим еще раз, если позволим этому случиться.
        Клеопатра нетерпеливо ждала. Она не знала, что намерен сделать Антоний. Никогда прежде она не видела его таким, столь покорным тому, что он считал своим роком, столь свободным от эмоций. Он не был подавлен или устремлен к порочным развлечениям, как это произошло после Акция. Он словно бы превратился в мумию. Он лишился горячей крови, утратил свое неистовое сердце. Перед ней было тело Антония, плоть и кости Антония — но Клеопатра не находила прежней души мужчины и воина в этих лишенных выражения глазах.
        — Развлеки меня, поведай мне все подробности,  — потребовала она, пытаясь возродить утраченное взаимопонимание.
        — Возьми эти грязные вещи и сожги,  — обратился Антоний к Эросу, помогавшему ему облачиться в льняную накидку.  — В них неизгладимо въелась вонь войны. Я больше не желаю обонять этот запах.
        Эрос безмолвно собрал сапоги, пояс, тунику и плащ Антония, поклонился ему и вышел.
        — Клеопатра, ты можешь прекратить гадать о том, что произошло? Разве тебе не сообщили, что я вошел в Великий порт без великого флота, с которым я отбывал отсюда? И можешь ли ты не понимать, что это означает?
        Казалось, он очень устал — не от того, что случилось, а от нее, Клеопатры.
        — Короткая стычка у побережья Кирены. Флот Галла получил подкрепление от кораблей, взявшихся невесть откуда. Когда мои военачальники увидели, что противник превосходит нас числом во много раз, они предпочли спасти свои шкуры и перебежали к нему. И это все.
        Клеопатра не была готова к такому исходу… и все же она хотя бы отчасти ожидала чего-то подобного. Втайне ей следовало приготовиться к каким-то решительным действиям. Но царица не знала, что сказать. У нее не было никаких слов. У нее не было никаких планов.
        Они сидели в креслах, погруженные в мертвенное молчание. Заходящее солнце озаряло комнату тусклым красным светом, бросая отсветы на их лица. Было тепло, но уже задувал вечерний бриз. Они застыли неподвижно, словно были лишь фигурами на картине — картине, изображающей богатство и семейную идиллию. Просто мужчина и его жена в комнате, где расставлены вазы с фруктами. В каждом углу — алебастровые статуи. Орел Птолемеев парит над пышными парчовыми покрывалами широкого ложа. И присутствие Солнечного Бога наполняет обширные покои божественным сиянием. «Быть может,  — подумалось Клеопатре,  — если не шевелиться, то можно будет навечно сохранить эту мечту о мире и роскоши».
        Всем сердцем она желала просто сидеть рядом с этим мужчиной, держать его за руку и слушать, как за окном поют морские волны. Но вместо этого Клеопатра вновь попыталась казаться веселой и оживленной.
        — Мне сказали, что армия гладиаторов собралась, чтобы поддержать тебя, и движется сюда.
        Антоний улыбнулся, но улыбка его была пустой, как будто кто-то просто потянул за ниточки в уголках его губ.
        — О, мои сведения вновь оказались более полными, нежели твои. Ты еще так многого не знаешь! Как такое вышло, Клеопатра? Ты что, заболела и лежала в постели, не получая совсем никаких сообщений?
        Она не ответила, сожалея о том, что вообще открыла рот. Она не желала знать ничего из того, что он собирался сказать ей. Однако он продолжил:
        — Ты помнишь нашего друга Квинта Дидия?
        Дидий был римлянином, которого Антоний назначил на пост наместника Сирии, где тот изрядно разбогател. Клеопатра кивнула, хотя для этого ей пришлось приложить усилие. Ей не хотелось признаваться в том, что она знает Дидия, поскольку было ясно: сейчас на нее обрушится новый поток плохих новостей.
        — Дидий и Ирод объединились. Они остановили гладиаторов и договорились с ними. Ирод отправился на Родос, чтобы молить о помощи. Он бросил себя и все свое царство — царство, которое я подарил ему, понимаешь?  — к ногам Октавиана. Полагаю, он — просто обычный человек, который пытается сохранить себе жизнь. Условие, которое я больше не считаю столь уж желательным.
        Много лет назад Клеопатра отобрала у Ирода Газу, и теперь он заставил ее поплатиться за это. Сколько раз она молила Антония низвергнуть Ирода, уверяла, что у границ Египта не должно быть столь мощной независимой силы! А теперь этот предатель — за все, что Антоний сделал для него вопреки воле Клеопатры,  — перебежал к Октавиану, дав римлянам возможность войти в Египет с востока. О, как же она устала оказываться правой — так поздно, слишком поздно оказываться правой!
        Клеопатра ощущала, что впадает в отупение. Она хотела рассказать Антонию о том, что делала в его отсутствие, но не сумела вымолвить ни слова. Если Октавиан примет ее предложение, она выполнит все условия, которые оговорила. Только Антоний сможет остановить это.
        — И что теперь?  — спросила она.
        — Клеопатра, я устал, очень устал. Все в конечном итоге приходит к этому. К полному изнеможению. Не осталось ничего, что можно было бы сделать. Ирод был последней соломинкой.
        — Но как же Полемий, Митридат, Архелай и другие твои союзники? Почему они не здесь? Мы бы вместе составили план, как остановить продвижение Октавиана…
        — Я дал им достаточно денег, чтобы они отыскали безопасное укрытие в Греции или еще где-нибудь, где пожелают. Я достаточно насмотрелся на то, как умирают люди. Все, чего я сейчас хочу,  — это хороший обед и долгий отдых.
        Клеопатра едва не призналась, что ей все равно, кто и где умирает,  — до тех пор, пока жив Антоний. Но она не высказала этого вслух, боясь рассердить его. Вместо этого она прошептала:
        — Есть дальние страны, где мы могли бы скрыться со всем своим богатством и начать все заново.
        Она пыталась придать своим словам былую пылкость, но ее голос звучал как завывания уличного рассказчика, читающего для толпы плохие стихи и ожидающего в награду пригоршни мелких монет. Однако она упрямо продолжала:
        — Эвергет, восьмой царь Птолемей, послал отряд из двухсот исследователей и картографов в Индию.
        Антоний перебил ее:
        — Малх уничтожил корабли, которые могли бы доставить нас в Индию.
        — Да, поэтому мы остановимся в Петре и убьем его за то, что он сделал. Но послушай меня, милый, отсюда до царства Тамил проложены торговые пути, и мы можем путешествовать по ним, переодевшись. У меня есть способ тайно переслать наши деньги так, что они окажутся на месте раньше нас. Легенды говорят, что там есть целые царства, ожидающие своих царей. Именно в это верил Александр. Заполучив власть в Индии, мы сможем сговориться с Парфией против Октавиана.
        Антоний обратил на нее взгляд, в котором не было ничего, кроме усталости.
        — Я старый солдат Рима, Клеопатра. Я не могу представить себя царем Индии.
        «Быть может, к определенному возрасту мужчина должен достичь вершины успеха?  — подумала она.  — А в противном случае вся его воля уходит в никуда».
        — Что ты намереваешься сделать?  — спросила Клеопатра, не желая слышать ответа.
        — Ты и твоя семья правили этой страной со времен Александра. Не вижу, почему бы этому не продолжаться и далее. У меня есть причины считать, что Октавия убедит своего брата быть добрым к моим детям — она женщина не злая и очень ласково относится ко всем детям вообще. Нынче утром я послал Антулла с охраной, чтобы он встретился с Октавианом. Он должен передать ему значительную сумму и мое предложение — взять мою жизнь в обмен на твою безопасность и твой трон. Египет больше не будет независимым, и ты, конечно, кое-что потеряешь, но бывает судьба и более ужасная.
        Клеопатра обхватила голову руками и против воли рассмеялась — несмотря на горестное и озадаченное выражение, появившееся на лице Антония. По крайней мере, он вернулся к жизни в достаточной степени для того, чтобы ее странный смех произвел на него хоть какое-то впечатление.
        — Я не хотел насмешить тебя, Клеопатра. Я говорю серьезно. Сегодня утром я написал ему письмо.
        — Милый, неделю назад я отправила Октавиану послание за своей царской подписью и целое состояние, предлагая ему свергнуть меня и отправить в изгнание по его выбору — в обмен на то, чтобы мои дети имели право занять трон.
        Антоний улыбнулся.
        — Какую же горькую цену мы с тобой согласны заплатить!
        — Антулл знает о тех условиях, которые содержатся в твоем письме?
        — Нет, конечно. Я сказал ему, что ни при каких условиях он не должен выслушивать какие-либо обсуждения. Он должен принести обратно ответ — письмо, написанное собственной рукой Октавиана и запечатанное его печатью.
        Клеопатра размышляла, чего более жаждет Антоний: как можно скорее отделаться от бесчестия или же позаботиться о ее безопасности?
        — И ты оставишь меня на его милость?  — спросила она.  — Учти, именно так все и будет, если ты лишишь себя жизни. Октавиан — не тот человек, который уважает соглашения. Разве мы не убедились в этом?
        — Если меня не будет, у него не останется повода причинять тебе вред, Клеопатра. Ты превосходно управляешь этой страной. У него нет причин устранять тебя от правления, а у тебя нет причин переодеваться погонщиком верблюдов и бежать в Индию. Или же отправляться на какой-нибудь далекий островок и жить там в изгнании. Октавиан не доверит Египет ни одному римскому наместнику. Ты будешь нужна ему. Конечно, тебе придется поделиться с ним своим богатством, но ведь Октавиан не вечен. Вскоре еще кто-нибудь назовет себя Цезарем, восстанет и низвергнет его. Быть может, твой собственный сын.
        — Антоний, мы прожили вместе тринадцать лет и умрем вместе. Это мое окончательное решение, и ты не заставишь меня передумать. Если ты лишишь себя жизни, то я последую за тобой прежде, чем твой дух покинет тело.
        Клеопатра надеялась, что эта угроза навсегда отвратит его от стремления к смерти.
        — Клеопатра, ты ведешь себя неразумно. У нас есть дети. Кто защитит их?
        — Если ты так беспокоишься о своих детях, то сделай что-нибудь и спаси свою жизнь вместо того, чтобы предлагать ее в жертву, словно ты баран, лежащий на алтаре, а эта тварь — бог!
        Лицо Антония обмякло. Теперь он выглядел еще более усталым.
        — Твоя царская милость ловко обращается со словами, но слова теперь еще более тщетны, нежели дела. Я буду защищать тебя до последнего издыхания, Клеопатра, но предупреждаю: ты должна смотреть дальше этого мгновения. Если не ради себя, то ради наших детей.
        Клеопатра не сказала ему, что уже получила письмо с требованием его смерти. Она должна сражаться с его намерением умереть до тех пор, пока боги не оборвут темную цепь неудач. Наверное, можно заключить другую сделку, предложить что-то иное, что пока не приходило ей в голову. Однако если она сумеет сохранить рассудок и не дать Антонию погрузиться в меланхолию, что-нибудь да придумается.
        Клеопатра почти въяве слышала сейчас, как отец спрашивает у нее, притворяясь, будто его вопрос — всего лишь шутка: «Что это такое — то, чего всегда желают римляне и что всегда есть у нас? Что это такое, малышка Клеопатра? Скажи мне словечко!» Она видела широкую улыбку отца, от которой его толстые щеки собирались в складки, а вокруг глаз появлялись изогнутые морщинки. Подняв брови, он смотрел на нее, ожидая ответа на вопрос. «Давай, детка, скажи, что это такое? Чего римляне всегда хотят от нас? Давай скажем вместе, и ты никогда этого не забудешь!» Губы отца чуть раздвигались, чтобы произнести первый звук самого важного слова в словаре римлян, и вместе с ним девочка восклицала, наслаждаясь каждым слогом: «Деньги!»

        — С тобой все будет в порядке, обещаю.
        Клеопатра не сводила глаз с высокого, царственно спокойного мальчика — своего сына.
        У него были такие же глаза, как у Цезаря,  — непроницаемые, узкие, карие, и длинная изящная шея, унаследованная, если верить словам Цезаря, от божественной прародительницы Венеры.
        Клеопатра помогла Цезариону подготовиться к длительному путешествию вверх по Нилу в Фивы, откуда копты, союзники Клеопатры, должны будут проводить его через восточную пустыню к Красному морю. В портовом городе Беренике его встретит старый доверенный друг Клеопатры — Аполлодор-пират. Аполлодор был очень стар, но еще не отошел от своих темных морских делишек. Он спрячет Цезариона у себя, пока не получит дальнейших распоряжений от царицы.
        Александру надлежит сопровождать брата в пути. На месте Аполлодор передаст его индийскому стражу, который отвезет мальчика в безопасное место — в Мидию, к его нареченной, принцессе Иотапе. Царь Артавазд пообещал оказывать юному принцу помощь и поддержку «до тех пор, пока обстоятельства не позволят ему вернутся вместе с невестой в земли его отцов». По крайней мере, так гласило вежливое тайное послание.
        Александр не хотел ехать к своей крошке-невесте. Он не желал расставаться с сестрой, но Клеопатра не могла рисковать и подвергать дочь опасностям долгого пути. Если все будет потеряно, никто из римлян, даже Октавиан, не сочтет нужным причинять вред восьмилетней принцессе.
        Царица понимала, что для Селены куда более опасна возможность подхватить по дороге лихорадку, нежели пребывание в Александрии, даже в том случае, если вражеская армия возьмет город.
        Мальчики знали, что Октавиан и его войска высадились в Птолемаиде и намереваются оттуда идти маршем на Александрию. Если судить по прошлому, Октавиан будет штурмовать крепость в Пелузии — там, где некогда Клеопатра, юная царица-изгнанница, сошлась в сражении с армией своего брата. И если Октавиан победит, он беспрепятственно войдет прямо в Александрию. А если обстоятельства не переменятся — каким-то образом, которого пока не могут предвидеть ни Клеопатра, ни Антоний,  — Октавиану при Пелузии будет сопутствовать успех. Число воинов, охраняющих старую крепость, и вполовину не так велико, как те силы, которые идут на них.
        «Где же Аммоний?  — спросила себя царица.  — Почему его нет здесь?» К несчастью, она знала ответ. Аммонию исполнилось уже семьдесят два года, и он проводил дни своей старости, нянча маленькую дочку Архимеда. Верный друг чересчур одряхлел, чтобы служить царице, как некогда. И это было печальнее всего, ибо никто не знал восточные торговые пути так хорошо, как он.
        Множество жадных торговцев на всем протяжении караванной дороги были подкуплены Аммонием. Ни один соглядатай не умел так же отменно скрывать свои истинные делишки под маской весельчака и беззлобного шутника. Клеопатра с радостью призвала бы самого Архимеда, чтобы он присмотрел за ее сыном в путешествии через Египет, но царица не смела больше просить его рисковать для нее жизнью.
        Клеопатра чувствовала бы себя куда лучше, если бы могла доверить благополучие своих сыновей Аммонию или даже Архимеду, а не наставнику Родону, который тоже клялся защищать царя и принца. И все же Клеопатра не доверяла ему. Он слишком густо помадил волосы и чересчур радовался украшениям, которые Цезарион дарил ему.
        Клеопатра считала, что ученый не должен заботиться о помаде для волос и о дорогих побрякушках. Кроме того, Родон был учеником Ария, еще одного философа, которого Клеопатра терпеть не могла. Но наставник сам предложил сопровождать мальчиков в наспех подготовленное изгнание, и царица хотела, чтобы рядом с ними, ради их спокойствия, находилось хотя бы одно знакомое лицо. Как только мальчики расстанутся, Цезарион окажется совсем один среди чужих людей. Клеопатра посылала вместе с ним достаточно денег, однако свита привлечет слишком много внимания.
        — Почему бы нам не отправиться немедленно?  — спросил Цезарион.  — Почему я и Александр должны разлучиться с Антуллом, Селеной и Филиппом?
        Клеопатре не хотелось объяснять сыну все обстоятельства. Сестра Октавиана хорошо относится к Антуллу, и Антоний уверен, что Октавиан ни при каких обстоятельствах не причинит парнишке вреда. Мальчику еще нет и пятнадцати. Когда он явился к Октавиану с посланием от Антония, тот обошелся с ним учтиво, хотя попросту забрал деньги и отправил Антулла обратно к отцу без какого-либо ответа. И все же если бы Октавиан хотел расправиться с мальчиком, то уже сделал бы это.
        Однако Цезарион — отпрыск Юлия Цезаря, и Октавиан, который ныне сам именует себя Цезарем, вряд ли будет смотреть благосклонно на единственного и истинного сына Цезаря. Облик Цезариона — живой слепок внешности Юлия Цезаря, и Клеопатра желала, чтобы этот облик навсегда исчез с глаз Октавиана.
        Цезарион терпеливо ждал ответа на свой вопрос, и мать предложила ему такой ответ, который был чуть менее страшным, нежели правда:
        — Мы не должны путешествовать вместе, потому что, если всех нас схватят одновременно, наш род прервется.
        Он принял это соображение так, словно оно не было для него новостью. Ему шестнадцать лет, он царь. Цезарион никогда не умел прятаться в утешительном неведении, которое защищает других детей.
        — Я не уеду, пока не узнаю, что ты собираешься делать, мама.
        Если бы она только знала это сама! У нее не было никакого плана действий и в то же время имелись тысячи планов одновременно.
        — Как только мне будет обеспечен свободный выезд, я присоединюсь к тебе и мы вместе отправимся через Мидию в Индию, где нас ожидает огромный дворец. Мы будем жить там в мире и ждать того дня, когда сможем вернуть свое царство.
        — А если ты не приедешь ко мне? Что мне делать тогда?
        Клеопатре не терпелось, чтобы мальчики поскорее уехали. Она не будет чувствовать себя уверенно, пока они не окажутся в безопасности — за пределами города, вне досягаемости этого чудовища. Она попыталась скрыть нетерпение:
        — Либо ты отправишься в Индию без меня, либо останешься с Аполлодором и научишься пиратскому ремеслу.  — Она попыталась улыбнуться сыну, зная, что не сможет ответить на его вопрос более откровенно.  — Если я не присоединюсь к тебе, ты должен положиться на свои предчувствия и свой разум. Молись богам об озарении, и они наставят тебя на путь. Даже если этот путь будет страшен.
        Клеопатра посмотрела в глаза Цезариону, и сердце ее сжалось от боли. Если бы только его отец был жив, если бы он мог защитить сына!
        — Я ведала страх всю свою жизнь. Но я научилась действовать вопреки ему. И советую тебе сделать то же самое. Твой отец говорил, что лучше умереть, чем жить в страхе перед смертью. С этой философией он и жил. Твой отец был великим человеком. Он смог свершить великие и невозможные деяния только потому, что полагал, будто Фортуна хранит его. И когда ты будешь плыть на корабле, глядя в голубые воды Нила, поразмысли над словами Цезаря и позволь им стать частью тебя. Разреши им вести тебя через всю твою жизнь. Вот самый лучший совет, какой я могу дать тебе.
        Клеопатре показалось, что в этот миг Цезарион стал чуть выше. Она надеялась, что он воспринимает ее слова сердцем. У Клеопатры не было уверенности в будущем сына. Во многом его жизнь была слишком легкой. С самого рождения ему твердили о его блестящем происхождении. Ему практически ничего не приходилось доказывать.
        Цезарион куда больше любил читать, нежели сопровождать мать во время выполнения государственных обязанностей. У него не было ни желания покорять страны, как у Цезаря, ни стремления объединить всю восточную часть мира под единой властью, чего пыталась добиться его мать.
        Клеопатра чувствовала: если он получит трон, то изо всех сил будет пытаться стать разумным и благосклонным правителем. Вряд ли этих качеств окажется достаточно, чтобы выжить под этой страшной ношей — царской властью.
        Быть может, Цезарион доберется до Индии и будет жить там в покое, в то время как Александр женится на индийской принцессе и воплотит в жизнь все мечты и стремления Клеопатры.
        На краткий миг она позволила себе насладиться этой мыслью.
        Но теперь уже Александр ворвался в покои царицы вместе с сестрой, вцепившейся в его дорожный плащ. Селена плакала, а ее брат изо всех сил старался удержаться от слез. Клеопатра оторвала девочку от близнеца и обняла ее. Селена зарылась лицом в материнское платье и всхлипнула.
        — Скоро ты увидишь обширные земли, которые покорил человек, чье имя ты носишь,  — обратилась царица к сыну. Именно его требовалось приободрить первым. А на то, чтобы успокоить Селену, еще будет время.  — Разве ты не радуешься этому? Разве ты этим не гордишься?
        Мальчик пытался быть сильным, хотя бы с виду.
        — Я хочу забрать с собой сестру. Понимаешь, мама, говорят, что в Египте много тысяч лет царевичи женились на своих сестрах. И только ты прекратила эту традицию. Почему я не могу жениться на сестре и остаться здесь?
        Как ни странно, Клеопатра никогда не думала о такой возможности — что ее близнецы могут возродить традицию фараонов-Птолемеев, сочетаться браком и править вместе.
        — Ты принц, Александр, а принцы не могут просто делать то, что хотят. Твой долг — отправиться в Мидию и хранить верность твоей нареченной. Это то, что нужно сейчас Египту для того, чтобы стать сильной страной. Если окажется так, что ты не сможешь жениться на мидийской принцессе, ты вернешься обратно в Египет и будешь делать все, что пожелаешь. С моего разрешения, конечно.
        — Но, мама, говорят, что ты и отец дали обещание умереть вместе. Мы не можем оставить тебя здесь умирать.
        Когда Селена услышала эти слова, ее всхлипывания превратились в громкие рыдания.
        Что еще довелось распознать детям? Самые дикие слухи о судьбе царства носятся повсюду. Октавиан грядет, чтобы убить Антония и жениться на Клеопатре. Октавиан грядет, чтобы убить их обоих. У Антония есть армия, которую он прячет где-то и которая уничтожит Октавиана раз и навсегда. Клеопатра все это сама слыхала, и не раз.
        — Мы с вашим отцом намерены беречь себя и наших детей. Вы должны помочь нам, а для этого вам нужно следовать своему долгу.
        Александр обвил руками сестру, и Клеопатра обняла их обоих, сглатывая слезы.
        — Милые мои, я не позволю, чтобы что-нибудь случилось с вами или с Цезарионом.
        Но Селена вырвалась из материнских объятий.
        — Я поеду с ними, и ты не сможешь остановить меня!
        Клеопатра испытала облегчение, узрев знакомый огонь в собственной дочери. Ей понравилось, как полыхнули глаза Селены от силы, вложенной ею в эти слова. Девочка была прекрасна в своей вызывающей непокорности, и на миг Клеопатра узрела в лице дочери подобие Береники. И взмолилась, чтобы новообретенная дерзость Селены не привела ее к тому же печальному финалу.
        — Дорогая моя дочь, ты должна остаться здесь, со мной, и помогать мне заботиться о маленьком. Ему будет без тебя одиноко, а твой брат-близнец почти уже мужчина. Александр с радостью пожертвует твоим обществом ради безопасности младшего брата. Верно?
        Она знала, что Александр покажет себя столь же доблестным, как и его отец. Мальчик гордо выпятил грудь и поцеловал сестру в лоб.
        — Это ненадолго,  — прошептал он ей на ухо, а затем посмотрел в глаза матери, чтобы найти там подтверждение своим словам.
        Она ответила ему со всей верой, какую только смогла найти в своей душе:
        — Да, дорогой. Очень-очень ненадолго.

        Клеопатра приложила к посланию несметное количество драгоценных камней, денег, слоновой кости, экзотических пряностей, неведомых на западе; в послании говорилось, что она и Антоний отправятся в изгнание, если ее дети смогут унаследовать трон. Октавиан кратко ответил, что уже выставил единственное приемлемое условие и что она вольна выбирать. Антоний перехватил послание, приказал высечь гонца и отправил его обратно с запиской, в которой говорилось, что Октавиан точно так же волен высечь любого из предателей, сбежавших к нему от Антония.
        Эта тварь пытается посеять раздор между Антонием и Клеопатрой, чтобы иметь удовольствие сказать, будто в конце концов он заставил их обратиться друг против друга. Клеопатра была уверена в этом. Она не могла позволить врагу одержать победу в этой игре. Как бы Октавиану хотелось распространить повсеместно клевету о том, что Клеопатра якобы предала Антония ради спасения своей жизни! Это стало бы последним мазком лживой краски на том уродливом портрете, который этот гад пытался намалевать, дабы представить его глазам всего мира.
        «Отчаяние,  — думала она.  — Мгла, которая пала на душу Антония и которой я не подвластна».
        Так казалось Клеопатре. Но ныне и она угодила в этот черный котел, скрывший от нее весь мир. Теперь она понимала, как чувствовал себя ее муж, проводя месяцы в уединенном доме у моря, глядя на волны и ища забвения во всем, что только могло смягчить боль поражения. И царица сейчас тоже находилась в удушающей пустоте, и всякая надежда покинула ее.
        Теперь уже Антоний пытался подбодрить ее. Угроза Клеопатры покончить с собой вдохнула в него новую отвагу, и он был полон надежд — если не на победу, то на выживание. Он воскрешал память о Цезаре, об их негласном триумвирате, заключенном в те давние дни в Риме, когда они втроем строили планы раздела мира. Он цитировал ее собственные вчерашние речи о происхождении их детей; говорил о непостоянстве римского Сената, который непременно обратится против Октавиана, если тот станет слишком силен; о том, что армия верна не полководцу, а тому, кто платит.
        — Ты можешь платить им,  — твердил он Клеопатре.  — Мы должны лишь сказать слово.
        Он напоминал ей о том, что боги играют судьбами людей ради собственной забавы и в последний момент могут исправить причиненное ими же зло. Антоний уверен, что именно это здесь и происходит. Он строил долгие предположения о том, как может измениться их судьба. О, скоро Клеопатра будет смеяться вместе с богами над их шуткой. Антоний словно бы вспоминал все, что она говорила ему, и теперь возвращал ей ее же доводы, как прилежный ученик, пытающийся польстить своему учителю. Он твердил, что нужно отдать его жизнь ради ее, Клеопатры, безопасности, и она повторяла в ответ:
        — Моя душа сразу же последует за твоей.
        Теперь у нее оставались силы только на последнее отчаянное действие. Она перенесла все сокровища своих предков и своего царства в мавзолей, который должен был стать местом ее погребения. Это был великолепный греческий храм у моря. Расположенные высоко окна не дадут александрийским грабителям проникнуть внутрь, но позволят морскому воздуху сопровождать ее и после смерти. Клеопатра составила опись — сапфиры, рубины, жемчуга, слитки золота и серебра, столь тяжелые, что для того, чтобы сгрузить их с телеги, понадобилось применять рычаги и шкивы. Ароматы шафрана, мирра и корицы витали под носом у огромных алебастровых и бронзовых статуй богов и ее предков. Храм превратился в памятник расточительству.
        Клеопатра добавила к этой картине зловещую деталь — бревна, поленья, растопку. Если Октавиан откажется принять ее окончательное предложение, она ввергнет все это богатство в огонь. Она рассчитает время так, что он учует дым как раз в тот момент, когда нахально вступит в город. Он достигнет своей цели, отобрав у нее Египет и опозорив память ее предков, но ему достанется разоренная страна. Клеопатре хотелось бы перед смертью увидеть его лицо, когда он поймет, что она совершила. Однако как это устроить, она еще не знала.
        Антоний уступил ей, хотя и назвал ее планы извращенными.
        — Когда ты услышишь весть о моей смерти и вдохнешь сладкий воздух родного города, ты изменишь свои намерения и решишь остаться живой. Филипп уцепится за подол твоего платья, Селена попросит тебя уложить ей волосы, и ты не сможешь последовать моему примеру.
        Антоний говорил именно то, что имел в виду. Но Клеопатра знала о намерениях Октавиана. Она не могла позволить, чтобы люди говорили: «Антоний умер, а Клеопатра осталась жить». Двадцать пять лет назад она поклялась перед ликом Артемиды: «Я скорее умру, и умру с радостью, нежели буду весть жизнь, лишенную достоинства. В этом я клянусь перед Ней, которая слышит и знает все. Лучше умереть, нежели унизиться. Лучше умереть, чем склониться перед мощью Рима».
        Всю свою жизнь она пыталась торговаться с этим зверем. Она гадала, не были ли ее сестры, в конечном итоге, правы? Быть может, Клеопатре следовало избрать путь войны с Римом, а вовсе не путь союза? Возможно, нужно было не отвечать на призывы Цезаря, а вместо этого тайно заключить союз с царями Парфии и Армении и собрать войско против римского императора? Если бы она сделала это, то, быть может, сидела бы сейчас в своем дворце и обедала бы с царем Парфии, своим супругом, а рабы-римляне подносили бы им блюда…
        Она ведь думала об этом в свое время, не так ли? Но все были против. Архимед, Гефестион, весь военный совет. Никто не хотел союза с жестоким парфянским царем. Тогда Клеопатре не было и двадцати лет — царица-изгнанница в чужой стране, она смотрела, как Цезарь и Помпей сражаются за власть над миром.
        А теперь ей казалось, что следовало повернуться спиной ко всему римскому и искать союза с восточными царями. Они коварны, но не более коварны, чем та тварь, которая требует смерти Антония.
        Клеопатра пыталась избавиться от сожалений, она размахивала руками, словно старуха, прогоняющая демонов. Она всегда считала это болезнью, злым духом, который порабощает разум и обращает его на пустые действия. Что толку размышлять о прошлом? Давным-давно она сделала выбор, дозволив сынам Рима войти в ее царство, в ее сокровищницу, в само ее тело. Трудно сожалеть о том, что уже случилось, если видишь перед собой последствия — не одного, а целых четверых прекрасных детей.
        — Клеопатра, ты должна дать мне слово, что не лишишь себя жизни, не обеспечив будущее наших детей.
        Антоний прав: если она умрет, то только после того, как будет уверена, что ее дети останутся жить — и жить так, как подобает царским отпрыскам. Однако внутри все сжималось от боли при мысли о том, что ей придется существовать без него. Остаться в мире, где она будет пленницей Октавиана и его злой воли. Но Клеопатре следует подавить свои желания. Такова судьба царицы и матери.
        — В этих малышах дремлет великое будущее,  — ответила Клеопатра мужу.  — Я никогда их не брошу.
        — Нет, конечно же, не бросишь. Я знаю, что сейчас ты в отчаянии,  — ответил он своим новым, рассудительным тоном.  — Но я знаю также, что, пока живы эти дети, триумвират Цезаря, Клеопатры и Антония и все, о чем они мечтали для себя и для всего мира, не погибнет.

        Пиршество шло медленно, словно во сне. Казалось, разыгрывается некое театральное представление и все знают, чем оно закончится, но сговорились не выдавать этого. Чудилось, будто для того, чтобы поднять кусок еды с блюда и положить его в рот, требуется не менее нескольких минут. Ладони вяло плавали в воздухе, аплодируя шуткам. Вино лилось из кувшинов тягуче, словно свернувшаяся кровь. Все смеялись, точно одурманенные, и смех гулко отдавался в ушах у Клеопатры, точно в огромной пещере. Она не могла понять смысла слов, слетающих с губ людей.
        Между собой она и Антоний называли это «финальным представлением для народа» и исполняли свои роли блестяще, как какие-нибудь афинские комедианты. Октавиан попирал землю Египта, но мрачная реальность не была допущена в пиршественную залу дворца. На каждом столе, окруженный грудами зелени и винограда, возлежал огромный жареный кабан — как будто сегодняшний пир был всего лишь одной из вечеринок в кругу немногочисленных счастливчиков, которых Антоний и Клеопатра называли друзьями. Глаза прикрыты от наслаждения изысканным вкусом блюд, губы причмокивают, зубы перемалывают пищу, подобно мельничным жерновам.
        Клеопатра смотрела, как вино вливается в глотки и утекает, словно дождевая вода по дренажным трубам. Юный солдат с золотисто-карими глазами, выказавший сегодня такую доблесть, все еще носит золотой нагрудник, подаренный ему царицей. Пьяная женщина постукивает по этому нагруднику костяшками пальцев, а солдат, смеясь в предвкушении утех, спрашивает: «Кто там?» И все, кто сидит за его столом, разражаются хохотом.
        Они притворялись, будто сегодняшняя победа Антония над небольшим отрядом разведчиков Октавиана — это великий военный успех. Они притворялись, будто не знают, что случится завтра, когда на них обрушатся десятки тысяч римских солдат. Они не желали слышать неотвратимую поступь римской армии, приближающейся к их городу. Они делали вид, что взятие Октавианом крепости Пелузий не было быстрым и легким делом, что гарнизон не перешел к римлянам в первые же секунды и что Клеопатра не приказала казнить начальника крепости и всю его семью за предательство. Но это тоже было не более чем театральным представлением. Не так уж много сейчас значило, кто мертв, а кто жив,  — игра подходила к финалу.
        Единственным, кто остался трезв на этом пиршестве, был первый министр, Гефестион. Он шептал на ухо царице: «Только живой может торговаться дальше». Судьба Антония была решена, потому что он, полководец, никогда не отдаст себя в руки той твари. Но Клеопатра еще может торговаться.
        Гефестион втайне сговорился с Хармионой, которая день и ночь твердила царице о необходимости выжить. Эти двое — евнух и женщина, презирающая мужчин,  — словно превратились в некую неправдоподобную чету. Как будто они вступили в своего рода целомудренный брак и Клеопатра была их единственным ребенком.
        Ей казалось, что она вступила в область, где нет времени. Когда она отослала Селену, Филиппа и их нянек во дворец на острове Родос? Вчера, сегодня? Или же это время еще не настало? Когда она покрывала поцелуями их испуганные лица и говорила им, что они прекрасно проведут время на острове вместе со старыми тетушками? Когда она сказала, что очень скоро позовет их обратно? Когда она позволила няньке отцепить Филиппа от ее платья и смотрела, как по его щекам струятся слезы? Мальчик прижался к Селене, а она стояла прямая и спокойная, словно изваяние… Неужели все это уже произошло? Да, это было, все-таки было…
        Антоний спровадил Антулла в безопасное укрытие, в Мусейон,  — кто же станет грабить храм Знания? Мальчик сердито заявил отцу, что тот обращается с ним как с ребенком, не позволяя четырнадцатилетнему парню облачиться в доспехи и взять в руки меч и щит. Великая любовь Антония к сыну подавляла расцветающую мужскую гордость мальчика, и тот негодовал, шипя на отца, словно змея. Но Антоний обнял его и прижал к себе и так держал, пока гнев не покинул душу Антулла и он не обмяк, покорившись отцовской воле. Если им не суждено увидеться вновь, мальчик будет вечно чувствовать боль этого прощального раздора.
        Ничто из того, что сможет сказать Клеопатра, не утешит скорбь. Как странно сидеть рядом с мужем, согреваться теплом его любви, внимать его низкому голосу, рассказывающему историю, которую она слышала уже десятки раз, вдыхать запах его тела и думать о тех днях, когда его не станет и ей придется объяснять смысл последних его действий тем, кто любил его. Однако разум Клеопатры находился сейчас в таком состоянии, что она не была уверена — уж не случилось ли это вчера? Не подсыпал ли кто-нибудь яда в вино? Быть может, она отравлена и ее мозг, неведомо для нее самой, уже умирает?
        Она бы не удивилась, если бы этот вечер вдруг резко закончился или если бы он тянулся и тянулся бесконечно. Быть может, это ее посмертная участь — вечно сидеть на нескончаемой пирушке и притворяться, что действительность не существует.
        Но вечер закончился, потому что Антоний встал и объявил, что уходит. Он застал пирующих врасплох: никогда прежде их Новый Дионис не прерывал веселую пирушку. Этот весельчак мог приказать слугам закрыть ставни, чтобы в зал не проник рассвет и чтобы праздник мог продолжаться. Это ведь он крикнул: «Почему Гелиос должен приносить день, если Дионис желает, чтобы ночь не уходила?»
        Клеопатра понимала, что сегодня Антоний, как никогда ранее, чувствует себя смертным и потому поддался обычной человеческой потребности в ночном сне. Один за другим те, кто тринадцать лет пировали с ним вместе, обнимали его так, будто ожидали увидеться с ним утром. Клеопатра видела, что лишь немногие смотрят ему в глаза, зато почти все отворачиваются, пряча слезы.
        Клеопатра провожала друзей до их экипажей, умоляя их уехать прочь, скрыться. Их имена известны. Их наверняка ждет кара. Они должны отбыть нынче же ночью в Грецию — она даст им корабль,  — прихватить с собой кое-что из имущества и ждать известий о том, кому будет даровано прощение. «Это наш дом,  — отвечали они.  — И теперь во всем мире нет земель, куда не ступала бы нога римлян. Бежать некуда».
        Клеон сказал:
        — Где бы мы ни были, без Антония наша жизнь будет подобна смерти.
        Они благодарили Клеопатру за вечеринку, целовали ее щеку, ее руку, ее кольцо, в зависимости от степени дружбы, как будто на следующей неделе надеялись получить приглашение на новую веселую пирушку.
        Антоний пришел на ее ложе. Она обвила его руками и спросила, не передумал ли он.
        — Мы уже за пределами слов, войн и планов,  — ответил он.  — Я умру, а ты будешь жить, но кому из нас суждена лучшая участь, известно только богам.
        Она вздохнула.
        — Не цитируй Сократа, чтобы заставить меня замолчать,  — сказала она.
        — Я заставлю тебя замолчать еще раз,  — отозвался он.
        Он был словно вода, он был на ней и в ней. Они плыли вместе, гладкокожие и безмолвные, словно дельфины в море. Его дыхание было более настоящим, чем все, что она слышала в этот вечер, каждый выдох — словно гвоздь, прикалывающий ее к постели. Чем глубже она утопала в матрасе, тем сильнее ощущала, как растет ее желание, как тянется оно, поднимается к нему навстречу. Если даже она доживет до глубокой старости, то никогда больше так не откроется мужчине. Если она будет вынуждена отдаться кому-то другому, это будет пустое, бездушное действо. Любовь, исходящая из глубин ее естества, принадлежала только ему одному.
        Клеопатра сильнее обвила ногами тело мужа, пытаясь влить в него все свое желание, так, чтобы оно пребывало вместе с его духом на последнем пути в обитель богов. Она хотела, чтобы он получил все — все до капли. Все наслаждение, какое только женщина могла предложить этому мужчине, должно было отныне стать неотъемлемой частью его души. Она пыталась заставить свою чувственность истекать из кожи, лица, губ, рук и ног. Она вжималась в тело Антония грудью, животом, лоном, воображая, что ее душа проникает под его кожу, вливается в его кровь. Она видела, как эта душа струится по его венам, заполняя его. Она укрепит его дух и поможет уйти в смерть с ощущением могущества, а не поражения; в надежде, а не в отчаянии.
        Она цеплялась за него, как львенок цепляется за львицу в безумном беге от свирепых охотников. Он подводил ее все ближе к наивысшему мигу телесного соединения, и все мышцы в ее теле судорожно напряглись, прежде чем расслабиться, изливая в возлюбленного последнюю каплю ее женского «я».
        Слезы ручейками бежали по вискам Клеопатры и затекали в уши. Антоний чувствовал, что она плачет, но не останавливался. Теперь он двигался быстрее. Клеопатра лежала, позволяя ему делать все, что он пожелает, хоть до утра. Он коснулся ладонями ее мокрого от слез лица и стал целовать ее, глубоко проникая в рот, неистово всасывая ее язык. Это не было больно, она уже зашла за пределы боли.
        «Да, да,  — молила она,  — возьми от меня все». Однако она чувствовала, что там, где он проник в нее, ее тело снова начинает сладко дрожать. «Нет,  — умоляла она,  — во мне больше нет страсти. Забери ее». Она пыталась подчинить мышцы своей воле, но не могла остановить жаркое, влажное биение вокруг жезла, двигающегося там, внутри.
        «Опустоши меня,  — безмолвно приказала она ему.  — Прикончи меня».
        «Ты переживешь меня,  — так же беззвучно ответил он,  — но сегодня мы вместе». Он взял ее за ягодицы и прижал к себе так, как делал это всегда. У нее не было другого выбора — только чувствовать, как нарастает внутреннее напряжение, только двигаться навстречу финальной вспышке. На этот раз кульминация оказалась для нее неожиданной, как будто звезда взорвалась внутри и огненная волна пробежала по позвоночнику и расплескалась в голове, а потом ушла, оставив под веками холодную черноту.
        — Я умираю с тобой,  — прошептал он ей на ухо, изливаясь в нее.
        У Клеопатры кружилась голова; неожиданно ей стало холодно. Прижавшись к Антонию, она попыталась унять дрожь. Ей хотелось бы, чтобы он сейчас обрушился на нее всей тяжестью и уничтожил ее. Именно так она хотела бы умереть. Но он перекатился на бок и посмотрел ей в лицо. Она сделала глубокий вдох, молясь о том, чтобы возлюбленный не обманул ее, чтобы он не вернул в ее тело ни капли страсти, отданной ему.

        Гаю Октавиану от Марка Антония.
        К тому времени, как ты получишь это письмо, я выполню твое требование касательно моей смерти. В обмен на это я прошу тебя выполнить наше соглашение и проявить милосердие к царице и ее детям. Когда-то мы с тобой называли друг друга друзьями и братьями. И все же мы долго и упорно сражались друг с другом. Помни о судьбе царя Эврисфея, который отказал в убежище семье Геракла после его смерти. Отправив Геракла совершить двенадцать подвигов, царь не удовольствовался ни его трудами, ни его смертью. Своей мстительностью Эврисфей не заслужил уважения, он был убит своими подданными, разгневанными тем, что за преступления отца наказана вся семья.
        Я умоляю тебя не идти по стопам тех, кто не знает прощения, но последовать примеру, поданному твоим дядей, которому я служил и которого мы оба любили. Удовольствуйся тем, что моя борьба не принесла тебе вреда, но в конечном итоге вознесла тебя и сделала еще более могущественным.
        Царица любима своим народом и живет ради его защиты. Александрийцы предложили ей защищать город от твоих войск, тем самым обрекая себя на смерть, но царица не приняла их предложения. Она потребовала, чтобы они с миром сдались тебе и пригласили тебя в город. Она правит разумно и милостиво. Лишь по случайности она оказалась втянутой в борьбу между нами, разгоревшуюся после смерти Цезаря. Я потребовал от нее стать моим союзником из-за ее богатств и выгодного стратегического положения ее царства. Связывая свою судьбу со мной, Клеопатра не понимала, что это сделает ее твоим врагом. Вспомни, что она сражалась против убийц Цезаря, когда они угрожали границам Египта, и при этом даже рисковала собой.
        Дети же, как и все дети, невинны.