Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Хилдрет Ричард: " Белый Раб " - читать онлайн

Сохранить .
Белый раб Ричард Хилдрет

        Ричард Хилдрет
        I

        В девятнадцатом столетии многие крупные американские писатели обратились к очень важной в то время теме — борьбе негров за свободу. Освободительное движение обогатило американскую литературу демократическими морально-философскими идеями, воплощёнными в произведениях Эмерсона, Торо, Уитьера, Бичер-Стоу, Лонгфелло, Майн Рида.
        К этой группе писателей должен быть причислен и Ричард Хилдрет, автор романа «Белый раб» и монументального труда «История Соединённых Штатов», связавший свою литературную и общественную деятельность с аболиционизмом — широким демократическим движением за отмену рабства негров.
        Аболиционисты не ставили перед собой задачи разрушения рабовладельческой системы революционными методами. Среди них лишь отдельные представители возвысились до признания необходимости революционной борьбы и вооружённого восстания. Свои аргументы аболиционисты черпали в Декларации независимости, провозглашённой 4 июля 1776 года, в американской конституции из библии. Справедливо указывая на несовместимость рабства с основными положениями Декларации независимости, утверждавшей, что «все люди сотворены равными и наделены… некоторыми неотчуждаемыми правами, к числу которых принадлежат жизнь, свобода и стремление к счастью», аболиционисты, однако, не шли дальше требования отмены рабства «парламентскими методами», то есть самими рабовладельцами. Их идеалом было буржуазное общество свободных мелких собственников, существенным препятствием для развития которого они считали рабство.
        Но несмотря на всю непоследовательность и умеренность аболиционизма, американские реакционеры понимали, какими опасностями грозит им широкий размах этого демократического движения.
        Деятельность аболиционистов протекала в 30 —50-х годах XIX века в обстановке жестокого террора со стороны южных плантаторов и их союзников на Севере. Вождь аболиционистов Уильям Ллойд Гаррисон (1805 -1879)  — председатель «Американского антирабовладельческого общества» и редактор бостонской газеты «Освободитель» — главного органа борьбы за освобождение негров — чуть было не поплатился жизнью за свои выступления против рабства. В 1835 году фанатические приверженцы рабовладения протащили его по улицам Бостона с верёвкой на шее.
        Маркс дал положительную оценку передовым представителям аболиционистского движения и сочувственно отнёсся к их деятельности. В статье «Аболиционистские демонстрации в Америке» Маркс писал: «Вендель Филипс, наряду с Гаррисоном и Дж. Смитом,  — глава аболиционистов в Новой Англии. В течение тридцати лет он неутомимо и с опасностью для жизни провозглашал лозунг освобождения рабов, одинаково равнодушный к насмешкам газет, к улюлюканью продажных хулиганов (rowdies) и к предостережениям заботливых друзей».[1 - К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XII, ч. II, стр. 372.]
        Под воздействием движения аболиционистов формировалось мировоззрение Хилдрета, решительно осуждавшего расовый и национальный гнёт, царивший в американских штатах, и дикий произвол плантаторов.
        Произведения Хилдрета — многочисленные статьи, исторические труды и роман «Белый раб» — при жизни писателя упорно замалчивались критикой. В современной Америке имя Хилдрета предано почти полному забвению. Его произведения стали библиографической редкостью. В курсах истории американской литературы Хилдрета предпочитают не упоминать.
        В «Истории американской литературы» (Нью-Йорк, 1921) Хилдрету как романисту посвящено всего несколько страниц, причём разбору подвергается лишь его ранняя повесть «Раб, или Воспоминания Арчи Мура» (1836), которой даётся уничтожающая характеристика. В популярном биографическом словаре Кунитца и Хайкрафта «Американские авторы 1600 -1900 годов» в статье о Хилдрете говорится, что «его роман «Белый раб», ранее пользовавшийся наряду с «Хижиной дяди Тома» широкой известностью, теперь совершенно непригоден для чтения».
        Исключение составляет книга американского историка Дональда Эмерсона «Ричард Хилдрет»,[2 - «Richard Hildreth». By Donald E. Emerson. Baltimore, 1916.] посвящённая жизни и литературно-историческим произведениям писателя. Автор тщательно изучил материалы семейного архива, статьи Хилдрета, напечатанные в малораспространённых изданиях, достаточно широко осветил его исторические и публицистические труды, но роману «Белый раб» здесь уделено незначительное внимание, и оценка идейно-художественных достоинств этого произведении явно пренебрежительна.
        II

        Ричард Хилдрет родился 28 нюня 1807 года и Дирфилде (штат Массачусетс). Его отец, Осия Хилдрет, учительствовал в то время в местном колледже и в 1811 году, получив звание профессора, был приглашён читать лекции по естествознанию и математике в академию Филлипса, находившуюся в небольшом городке Эксетере (штат Нью-Хемпшир). В этом учебном заведении Хилдрет завершил своё среднее образование и в 1822 году поступил в Гарвардский университет, слушателями которого в различное время были Генри Торо и Ральф Уолдо Эмерсон.
        В университете Хилдрет занимался серьёзно, увлекаясь изучением греческого и латинского языков, европейской литературы, всеобщей истории.
        Его любимыми писателями были Шекспир и Мильтон. Поэма Мильтона «Потерянный рай» стала настольной книгой Ричарда, с которой он не расставался до конца своих дней.
        «Гай Мэннеринг», «Роб Рой», «Пуритане» Вальтера Скотта, «Тристрам Шснди» Стерна, «История Тома Джонса, найдёныша» Филдинга, «Вильгельм Мейстер» Гёте — вот те произведения, которые с глубоким интересом читал молодой Хилдрет. Окончив в 1826 году университет, Хилдрет занялся адвокатурой в Ньюберипорте и Бостоне.
        Литературная деятельность писателя началась в 1829 году, когда он опубликовал критическую статью «Национальная литература», за которой последовали очерки о Гомере и Шекспире.
        В 1832 году Хилдрет становится сотрудником бостонской газеты «Дейли атлас», для которой он пишет яркие передовые статьи, обрушиваясь на злоупотребления правительства, систему подкупа при выборах в Конгресс и Верховный суд.
        «Дейли атлас» печатала статьи различного политического направления, но в основном она поддерживала национально-республиканскую партию и созданную в 1832 году партию вигов. Лидеры партии вигов Уэбстер и Клей были непримиримыми врагами президента Джексона, представлявшего демократическую партию, они защищали интересы промышленных кругов страны и стремились содействовать развитию промышленности на юге Соединённых Штатов при сохранении системы рабовладения.
        Поддерживая политическую программу вигов, Хилдрет, однако, уже в начале своей литературно-общественной деятельности осуждал рабовладельческий строй США.
        Авторитет вождя вигов был весьма поколеблен, когда Хилдрет отказался на страницах «Дейли атлас» поддерживать кандидатуру Уэбстера на пост президента Соединённых Штатов. После двух лет своего существования «Дейли атлас» завоевала признание читателей, её возросшее влияние в политических кругах Бостона стало общепризнанным, и заслуга в этом, бесспорно, принадлежала Хилдрету.
        В 1834 году Хилдрет заболел и уехал из Бостона во Флориду. Поселившись близ Талахасси, он продолжал там свои литературные занятия.
        Флорида, «прекрасная страна цветов», уже давно была объектом вожделений молодой американской буржуазии. Здесь в это время США начали жестокую войну против одного из индейских племён — семинолов, изображённую впоследствии Майн Ридом в его романе «Оцеола, вождь семинолов» (1858).
        В декабре 1835 года на страницах «Дейли атлас» были напечатаны очерки Хилдрета о первых сражениях, когда американцы начали безжалостно истреблять героическое племя индейцев.
        Во Флориде в самых тяжёлых условиях жили негры.[3 - Об этом писал Майн Рид: «Сомнительно, чтобы во всей истории войн между белыми и индейцами можно было найти примеры жестокости, равной той, с которой белые относились к неграм. Многие из негров-рабов были искалечены, подвергались пытке, приговаривались к смерти, даже за простую обиду, нанесённую словом» (Майн Рид. Оцеола, вождь семинолов, М., Детгиз, 1959, стр. 51).] Хилдрет не мог остаться к этому равнодушным: свои основные произведения он посвятил негритянскому вопросу, занимавшему умы передовых общественных деятелей.
        Флоридская действительность побудила Хилдрета написать два произведения: повесть «Раб, или Воспоминания Арчи Мура» (1836) и историко-философский трактат «Деспотизм в Америке» (1840), проникнутых единым критическим пафосом, одной идеей — идеей разрушения рабовладельческого строя.
        Повести «Арчи Мур» суждено было занять значительное место в американской литературе, как первому художественному произведению, посвящённому острому конфликту современности — борьбе за освобождение негров.
        «Деспотизм в Америке» — политический памфлет, в котором автор опровергал рассуждения французского писатели Алексиса Токвиля о равенстве и свободе граждан американской республики, изложенные им в трактате «Демократия в Америке».[4 - Трактат Токвиля был напечатан во Франции в январе 1835 года; на английском языке он был издан в Нью-Йорке в 1838 году.] Токвиль воспринял характер американского общественного строя в ложном свете и за внешней видимостью демократических установлений не различил формалистического бездушия буржуазно-плантаторского государства, объявившего себя защитником гражданских свобод.
        Анализ исторического развития американских штатов позволил Хилдрету убедительно показать, как с момента основания европейских колоний на американском материке формировался деспотический строй, развитие которого протекало под знаком постоянной вражды между рабовладельцами и рабами. Каждая южная плантация превращалась в поле сражений, и состояние войны являлось неизбежным следствием общественной системы, поддерживаемой террором и насилием. Плантатор был жесток и неумолим; к негру он относился как к дикому зверю, Рабы не считались людьми, их сознательно держали в состоянии невежества. В экономическом отношении эта система пагубным образом сказалась на общем развитии производительных сил страны.
        Основная мысль памфлета сводилась к решительному осуждению существовавшего деспотизма и необходимости незамедлительного раскрепощения негров. «Здесь мы не вольны избирать свой путь. Сигнал к бою уже дан. Смелые и неукротимые устремляются на поле сражения. Мы можем сколько угодно кричать: «Мир! Мир!», но мира нет. На той или иной стороне,  — но нам придётся сражаться. Битва уже началась и скоро станет всеобщей. В такой борьбе нельзя оставаться нейтральным. Настало время решить, под какое знамя мы станем».[5 - R. Hildreth. Despotism in America, 1840, p. 51.]
        Первое издание «Деспотизма в Америке» вышло без подписи автора. Во втором, расширенном издании (1854) имя автора книги было опубликовано, и критика отметила, что подобного же рода взгляды в те годы выражал Авраам Линкольн — будущий президент Соединённых Штатов.
        В аболиционистских кругах памфлет Хилдрета встретил восторженный приём. Известный публицист Уэндел Филлипс писал тогда: «Воздействие рабства на политику государства самым глубочайшим и философским образом было исследовано Р. Хилдретом в его ценнейшем памфлете «Деспотизм в Америке» — труде, который может быть отнесён к числу самых выдающихся политических произведений разоблачительного характера». [6 - Цитировано по книге Д. Эмерсона «Ричард Хилдрет», стр. 85.]
        Будучи по призванию журналистом, Хилдрет откликался на самые различные события. В частности, он выступал против захвата Техаса Соединёнными Штатами, ибо это предоставляло южным плантаторам возможность расширить рабовладение ещё на новой значительной территории.
        В разгар борьбы за реформу американского банка Хилдрет опубликовал свой памфлет «История банков» (1837), содействовавший законодательному акту правительства о создании государственного казначейства.
        В 1840 году Хилдрет отправился в Британскую Гвиану и, поселившись в Демераре, начал издавать две газеты аболиционистского направления. Здесь же он продолжал работу над своими научными трудами и опубликовал «Историю христианской религии» и «Обозрение всеобщей истории». Из других трудов Хилдрета следует назвать трактаты «Теория морали» (1844) и «Теория политики» (1853).
        Вскоре после возвращения в Бостон (1844) Хилдрет принял энергичное участие в деятельности «Антирабовладельческой ассоциации Новой Англии». Изданный им памфлет «Что я могу сделать для отмены рабства» (1844) примыкал к общему потоку художественно-пропагандистских произведений, отражавших настроение передовой части американского общества, осуждавшей правительство, поддерживавшее плантационную систему. В 1845 году вместе с Лонгфелло и Уитьером Хилдрет задумал основать новый журнал, который должен был способствовать утверждению идей демократии, но это начинание, не нашедшее материальной поддержки, не увенчалось успехом.
        Основным научным трудом Хилдрета явилась его шеститомная «История Соединённых Штатов»[7 - Первые три тома «Истории Соединённых Штатов» были опубликованы в 1849 году, последующие — в 1852 году.], которая охватывает период от возникновения первых английских колоний до момента избрания президентом республики Джексона (1821).
        После выхода в свет этого обширного исторического труда Хилдрет собирался читать курс истории в Гарвардском университете (должность профессора там в то время была вакантной), но демократические взгляды историка не нравились ректору университета, и кандидатура Хилдрета была отвергнута.
        В 1854 году Хилдрет поселился в Нью-Йорке, где в течение нескольких лет работал в качестве журналиста в прогрессивной в то время газете «Нью-Йорк дейли трибюн». Следует отметить, что в «Трибюн» в те годы (1851 -1862) печатали свои статьи Маркс и Энгельс. Они, в частности, беспощадно разоблачали лицемерную политику господствующих классов США и Англии.
        В 1861 году президент Линкольн назначил Хилдрета консулом Соединённых Штатов в Триесте. К этому времени здоровье писателя было уже подорвано напряжённой работой, и после двух лет исполнения консульских обязанностей он вынужден был выйти в отставку. В старости больной писатель жил лишь на средства друзей. Умер Ричард Хилдрет во Флоренции 11 июля 1865 года.
        III

        В период, предшествовавший Гражданской войне (50-е годы XIX века), в американской литературе появляется ряд выдающихся произведений, нанёсших серьёзный удар рабовладельческому строю. В то время огромный успех выпал на долю «Хижины дяди Тома» Бичер-Стоу (1852). Этот роман завоевал признание читателей всего мира и был переведён на русский, китайский, французский, итальянский и многие другие языки. О книге Бичер-Стоу с восторгом отзывались Толстой, Герцен, Чернышевский, Диккенс, Жорж Санд, Гейне.
        Почти одновременно с выходом в свет «Хижины дяди Тема» Хилдрет публикует роман «Белый раб, или Записки беглеца» (Бостон, 1852), основательно переработав сюжет своей ранней повести «Арчи Мур». Роман Хилдрета пользовался большим успехом в Америке и был переведён на многие европейские языки. В России он был издан со значительными сокращениями, сделанными главным образом за счёт публицистических фрагментов.
        «Белый раб» полон откликов на исторические события, происходившие в США в течение первой половины XIX века. Эта книга даёт представление о некоторых особенностях социально-политической обстановки, сложившейся в южных рабовладельческих штатах и на Севере, где институт рабства фактически поддерживался законодательными актами правительства вплоть до гражданской войны 1861 -1865 годов.
        Мнимый характер американской демократии проявился с самых первых дней её существования. Из текста основных документов американской войны за независимость — Декларации независимости и конституции США — слово «раб» было исключено. Каждому штату, таким образом, предоставлялось право решать этот вопрос самостоятельно.
        Не случайно Хилдрет избрал эпиграфом к своему роману первую статью билля о правах штата Виргиния, повторяющую основные положения Декларации независимости о равенстве и свободе людей. Всем содержанием своего романа писатель доказывал, что американские рабовладельцы в своей ежедневной практике цинично попирали свои же собственные законы.
        Аболиционисты отлично понимали лицемерие северян в разрешении негритянского вопроса. Хилдрет, имея в виду принятые правительством законы о беглых рабах, с полным основанием и искренним пафосом убеждал читателей: «Пусть никто, однако, не поддаётся обману, когда при нём произносят эти полные лжи слова: «свободные штаты». Это название северных штатов не имеет под собой никакого основания. Какое право имеют эти штаты именоваться свободными после того, как они заключили с южными рабовладельцами соглашение, обязывающее их возвращать этим насильникам каждого несчастного беглого раба, который найдёт себе приют на их территории?»
        На многих страницах романа Хилдрет с чувством глубочайшего негодования опровергает распространённую легенду о непричастности господствующей клики северян к произволу их южных собратьев.
        Замысел автора — показать все стороны плантаторского строя — реализован широко и правдиво. Среди персонажей романа фигурируют люди различных склонностей. Несмотря на различия характеров изображённых лиц, суть политической системы остаётся одной и той же. Там, где господствует плантатор, негры лишены самых элементарных человеческих прав, обречены на изнурительный труд, жестокое избиение и смерть.
        Хилдрет разоблачает лицемерие рабовладельцев, выдающих себя за просвещённых сторонников свободы и прогресса. Так, за внешней учтивостью полковника Мура — «республиканца», готового на словах признать даже французскую революцию с её лозунгом «свобода, равенство и братство»,  — скрываются разнузданность и жестокость.
        Не менее колоритна фигура генерала Картера — богатого плантатора, утопающего в роскоши, но лишённого какого бы то ни было подобия чуткости и элементарной человечности. Картер держит рабов в беспрекословном повиновении. Правда, такое повиновение обращается в свою противоположность, как это показывает Хилдрет на примере Тома, рвущего оковы гнёта.
        Хилдрет очерчивает также образ «доброго» рабовладельца — майора Торнтона, поступки которого обусловлены прежде всего расчётом, желанием извлечь побольше дохода, добиться полной покорности от тех, кто на него работает it обеспечивает его паразитическое существование.
        Рисуя разнообразные портреты американцев Севера и Юга. Хилдрет весьма убедительно показывает американских собственников, увлечённых жаждой обогащения. Со страниц книги встают зловещие фигуры плантаторов, дли которых кнут является подлинным «символом веры», продажных судей, лицемерных конгрессменов, ханжей, изуверов с евангелием в руках и пистолетом за поясом, респектабельных джентльменов, одержимых расистским бешенством, совершенно разложившихся «белых бедняков», готовых ради наживы предать и продать кого угодно. Все эти люди лишены самых элементарных представлений о человеческой честности и морали. А между тем именно они были «деятелями» ранней поры капиталистической «цивилизации» и представителями так называемых «свободных штатов».
        Рабовладельческая система, по мнению Хилдрета, самым пагубным образом отражается на состоянии общественных правой, разрушает моральные устои, порождая многочисленные пороки, которые возводятся в норму человеческого поведения. Одни из эпизодов романа, где говорится о том, как Джимми Гордон предал Арчи Мура, характеризует степень морального убожества человека, управляемого инстинктом алчности.
        От взора писателя не ускользают те отрицательные поступки, которые совершают в силу сложившихся социальных условий и негры: так, пьянство становится единственным источником радости для рабов, а воровство — тем средством, при помощи которого негр стремится облегчить своё полуголодное существование.
        В своём романе Хилдрет показал, что американский Конгресс защищал права рабовладельческой аристократии, а отнюдь не свободу человеческой личности. Сошлёмся хотя бы на одну сцену. Вместе с другими невольниками Арчи Мур прибывает в Вашингтон. С глубоким волнением и надеждой он обращает свои взор на здание Конгресса. Здесь — самое сердце великого народа, место, где вся мудрость собрана воедино, чтобы создавать законы, которые должны обеспечить благополучие всего населения страны, законы, справедливые и равные для всех, законы, достойные свободного народа и великой демократии! Но вскоре иллюзии Арчи Мура рассеиваются, и щёлканье бичей надсмотрщиков заставляет его с особой остротой почувствовать, что этот «храм свободы» по сути дела является невольничьим рынком с его грубым насилием и произволом.
        В обличении угнетения и беззакония, царившего в Соединённых Штатах, Хилдрет не был одинок. Жесточайшая эксплуатация негров, физическое истребление коренных жителей Америки — индейцев, бесчеловечные законы, направленные против простых людей, продажная пресса, дикие нравы — всё это вызывало справедливое негодование прогрессивных деятелей всего мира, и в первую очередь демократических писателей России.
        Великий русский революционер и писатель А. Н. Радищев ещё в XVIII веке обличал в «Путешествии из Петербурга в Москву» государственный строй Америки, саркастически назвав её «блаженною страною, где сто гордых граждан утопают в роскоши, а тысячи не имеют надёжного пропитания, ни собственного от зноя и мраза укрова».
        А. С. Пушкин в статье «Джон Теннер» не только заклеймил позором американских рабовладельцев, но и дал убийственную характеристику буржуазного строя Америки в целом: «С изумлением увидели демократию в её отвратительном цинизме, в её жестоких предрассудках, в её нестерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы… такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами».[8 - А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах, т. VII, М., изд. АН СССР, 1958, стр. 435.]
        Подлинную суть американской буржуазной демократии вскрывали великие революционеры-демократы Белинский, Герцен, Чернышевский. В 1847 году в знаменитом «Письме к Гоголю» Белинский, осуждая бесчеловечное отношение к неграм, с гневом говорил о тех «оправданиях, какими лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр не человек».
        Чарлз Диккенс в романе «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита» (1844) в живых и правдивых сценах показал истинную суть принципов свободы в США, где утверждались законы, в соответствии с которыми «считалось более опасным и преступным обучить негра грамоте, чем сжечь его живым посреди города».[9 - Ч. Диккенс. Собрание сочинений, Гослитиздат, 1950, т. 10, стр. 438.]
        IV

        Свои наблюдения над американской жизнью Хилдрет изложил в виде воспоминаний мулата Арчи Мура. По жанровым признакам роман Хилдрета примыкает к широко распространённым в американской литературе «повестям рабов» — автобиографиям, написанным невольниками-неграми. Одна из таких повестей была опубликована в 1846 году под названием «Повесть о Льюисе и Мильтоне Кларк, сыновьих солдата революции, и страданиях, которые они перенесли во время более чем двадцатилетного рабства среди плантаторов Кентукки, одного из так начинаемых христианских штатов Северной Америки, продиктованная ими самими».
        Замечательный деятель негритянского народа Фредерик Дуглас является автором книги воспоминании «Моя жизнь в рабстве и на свободе» (1855).[10 - Первое издание автобиографии Ф. Дугласа вышло в 1846 году под другим названием.]
        Хилдрет несколько видоизменяет жанр автобиографической повести. Дополняя личные воспоминания героя изображением общественных нравов, зарисовками бытовых сцен, он вводит в роман целый ряд персонажей, с тем чтобы нарисовать наиболее полную и правдивую картину многострадальной жизни негров.
        Будучи убеждённым сторонником освобождения невольников, Хилдрет преследовал морально-поучительные цели. Он наивно полагал, что с отменой рабства начнётся новая эра счастливой жизни негритянского народа. Но история опровергла иллюзии Хилдрета.
        В 1865 году, после окончания Гражданской воины, американский Конгресс утвердил специальное добавление к конституции, в соответствии с которым уничтожалось невольничество негров в Соединённых Штатах. Однако этот закон фактически не отменял рабства. Буржуазия Севера, напуганная размахом рабочего и фермерского движения, заключает соглашение с остатками разбитой олигархии Юга. Негритянский парод, формально освобождённый, но не получивший земли, вновь оказывается во власти своих бывших хозяев, которые относятся к нему с тон же жестокостью.
        Хилдрет в известной степени идеализирует «свободную» Англию, противопоставляя ей рабовладельческую Америку. Он забывает при этом, что английские хлопчатобумажные фабриканты всеми средствами поддерживали рабство в США на всех этапах его существования. В статье «Антиинтервенционистские настроения» Маркс писал: «Единственный вклад Ливерпуля в поэтическую литературу Англии — это оды в честь работорговли».[11 - К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XII, ч. II, стр.312.]
        Сложные классовые противоречия буржуазного строя Америки отражены в романе односторонне. Писатель видит причину всех зол американской жизни только в рабстве. Он неправомерно отделяет угнетение негров от угнетения рабочего класса, фермеров, индейцев, не показывает их внутренней связи и не сознаёт, что существование буржуазной собственности неизбежно порождает всеобщий гнёт и нищету трудящихся. Если на Юге существовало рабство негров, то условия труда на заводах и фабриках Севера превращали рабочих в белых рабов.
        Газета «Оператив» в 1844 году писала: «В северных штатах поднялся большой шум против южного рабства. Возможно, порок рабства там гнусен. Но не таковым ли является он и здесь? Если южане имеют чёрных рабов, то разве мы не имеем белых рабов? И насколько лучше положение некоторых наших рабочих здесь, на Севере, чем положение рабов на Юге?»[12 - Цитировано в книге Ф. Фонера «История рабочего движений в США», М., изд. Иностранной литературы, 1949, стр. 310 -311.]
        Утопичность воззрений Хилдрета объясняется тем, что он, как и большинство аболиционистов, был увлечён идеями мирного реформирования буржуазно-плантаторского строя.
        Примыкая к основанной в 1854 году республиканской партии, Хилдрет не признавал в рабочем классе решающей силы, способной революционным путём разрешить негритянский вопрос. Несостоятельность идей писателя подтвердилась всем ходом освободительной борьбы негров, и поныне подвергающихся издевательствам и угнетению. Реформаторские идеи — наиболее слабое место в романе Хилдрета. Но положительное значение его книги состоит в том, что в ней правдиво описаны существовавшие в XIX столетии порядки, смело разоблачена система социального гнёта и насилия.
        Тридцать лет своей жизни Хилдрет посвятил пропаганде гуманистических идей. Он доказывал, что всевластная плутократия в его стране составила преступный заговор против прав человека и гражданских свобод. Писатель верил в торжество своих идей и связывал социальный прогресс с полным освобождением негров, с торжеством истинных принципов свободы. Хилдрет страстно и беспощадно осуждал правящую верхушку Америки, находящуюся в полном подчинении у плантаторов и капиталистов. Писатель заклеймил трусливых и беспринципных политиков, ставших рабами в силу унаследованного от предков низкопоклонства. «Белых рабов в Америке,  — говорит он,  — во много раз больше, чем чёрных». В этих словах, полных горечи и презрения, раскрывается смысл заглавия романа. На последних страницах книги Хилдрет прямо говорит о том, что под «белыми рабами» он подразумевает не только белокожих невольников вроде Арчи Мура, но и всех тех, кто спокойно взирает на совершающееся зло.
        Весь тон книги Хилдрета, гневные обличительные тирады, страстная полемика с противниками, пафос свободолюбия резко отличают его роман от «Хижины дяди Тома» Бичер-Стоу. В противоположность Бичер-Стоу Хилдрет показал в своём романе, что догматы христианства неприемлемы для облегчения участи угнетённых.
        «Горе тебе, христианство! Что пользы в твоей заботе о бедных, в любви к угнетённым, в твоём учении о том, что все люди — братья?
        Змий умеет извлечь яд из чуждой ему природы голубя.
        Тираном во все века и во всех странах удавалось использовать христианство как орудие при совершении своих преступлений, запугивать им свои жертвы и оправдывать творимое над ними насилие».
        «Белый раб» Хилдрета с полным основанием может быть отнесён к наиболее прогрессивным произведениям американской литературы XIX века, к тому её течению, которое представляло собою критический реализм. Поэтому буржуазная реакционная печать как при жизни писателя, так и после его смерти всячески стремилась очернить Хилдрета, принизить значение его романа.
        Так, распространённый в середине XIX века журнал «Библиотек юниверсаль де Женев» в статье, посвящённой «Белому рабу», утверждал, что этот роман является лишь подражанием «Хижине дяди Тома», и обвинял Хилдрета в том, что он якобы гораздо больше интересовался материальной выгодой, чем идеями своего произведения. Журнал отрицал литературные достоинства романа, возмущался призывающими к восстанию сценами, главный недостаток романа видел в том, что герой прямо противоположен герою «Хижины дяди Тома», преисполненному христианского смирения и покорности. Подобная оценка романа Хилдрета прочно укоренилась в буржуазном литературоведении. Вышедшая почти через восемьдесят лет после упомянутой статьи книга французского критика Люка «Антирабовладельческая литература в XIX веке — этюд «Бичер-Стоу и её влияние во Франции» слово в слово повторяет измышления женевского журнала о Хилдрете и его романе. Отличие состоит лишь в том, что здесь автор книги ещё больше обрушивается на «сомнительную моральную ценность романа, в котором напрасно будешь искать дух покорности и христианского милосердия».
        V

        В штате Виргиния, где происходят многие из описываемых Хилдретом событий, в 1859 году был казнён прославленный герой борьбы за освобождение негров — Джон Браун. Французский писатель Виктор Гюго, стремясь спасти жизнь Брауну, писал тогда в обращении к Соединённым Штатам Америки: «В южных штатах существует рабство, и эта чудовищная нелепость возмущает разум и чистую совесть жителей северных штатов. Некий белый человек, свободный человек по имени Джон Браун, задумал освободить этих рабов, этих негров. Если какое-нибудь восстание можно признать священным долгом человека, то прежде всего таковым является восстание против рабства». [13 - В. Гюго. Собрание сочинений. М., Гослитиздат, 1956, т. 15, стр. 341.]
        Виргиния была первой колонией, основанной в Америке англичанами. Плантаторы за сравнительно короткий срок разорили этот край до такой степени, что земледелие стало там почти невозможным. В результате варварской системы землепользования штаты Виргиния и Мэриленд превратились в питомник по разведению рабов.
        Именно этот процесс имел в виду Маркс, когда писал: «Отсюда быстрое превращение таких штатов, как Мэриленд и Виргиния, ранее применявших рабский труд для производства на экспорт, в штаты, разводящие рабов, чтобы экспортировать их затем даже в самые отдалённые южные страны».[14 - К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XII, ч. II, стр. 240.]
        Позорная торговля неграми подробно описана на страницах книги Хилдрета. Однако, рассказывая об ужасах рабства, Хилдрет в своём романе не сумел показать широкий размах борьбы, которую вели негры против своих притеснителей. Между тем восстания рабов на Юге не были случайными или неожиданными явлениями. История рабства негров в Америке говорит не только об индивидуальных актах сопротивления невольников. Летопись освободительной борьбы негритянского народа полна революционных событий, потрясавших устои рабовладельческой системы южных штатов. Из многочисленных организованных выступлений рабов укажем на восстание в Южной Каролине в 1822 году, возглавленное негром Вези. Это восстание носило массовый характер, его руководители сумели сплотить около девяти тысяч рабов Чарлстона и окрестных плантаций.
        В штате Виргиния в 1831 году произошло восстание негров под руководством раба Ната Тэрнера, увлечённого идеей освобождения своего народа. В течение шести недель шли бои между восставшими неграми и правительственными войсками. Повстанцы потерпели поражение лишь после того, как плантаторы призвали на помощь войска федерального правительства.
        Увлечённый пропагандой аболиционистских идей, Хилдрет не понимал, что рабство можно уничтожить только путём революционных действий народных масс. Правда, герой Хилдрета мулат Арчи Мур страдает не только за себя, но и за своих товарищей; он отвергает христианскую мораль послушания и не покоряется плантаторскому произволу. Но это герой-индивидуалист. Он далёк от мысли объединить вокруг себя и поднять на борьбу других невольников. Свой личный протест против рабства он облекает в форму абстрактных рассуждений о правах человека. Арчи Мур стремится облегчить свою участь и вырваться на свободу собственными усилиями. Этого ему удаётся достигнуть лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств. Но утопические мечты героя о возможности уничтожения бесправия негров мирными средствами терпят крах. После двадцати лет скитаний он возвращается в родные края и убеждается в том, что тирания рабовладельцев стала ещё более нестерпимой. Вместе с тем в описании скитаний Мура сказывается несомненная упрощённость сюжетного развития романа. Слишком легко достигает Мур осуществления своих надежд и чаяний.
        С чувством большой симпатии очерчен автором образ рабыни Касси. Касси — одна из тех женщин, которыми любовь овладевает навсегда и безраздельно. Связав свою судьбу с невольником Арчи, она поддерживает его в трудную минуту и претерпевает все мучительные унижения бесправной женщины. Вместе с тем и любовь Арчи окрыляет его, придаёт ему решимость действовать, совершать смелые подвиги, бороться за свободу жизни.
        Помимо Арчи Мура, или, как называет его автор, «белого раба», в романе действует и настоящий «чёрный раб» — негр Томас, На примере Томаса Хилдрет убедительно рисует процесс пробуждения сознания, процесс духовного роста раба, освобождающегося от двойного ига: плантаторов и церкви. Церковники-методисты проповедовали беспрекословное повиновение, терпение и покорность судьбе. Тем не менее глубоко религиозный Томас вырывается из этих тенёт. После того как умерла его жена, он пережил душевный кризис, бежал из неволи и стал борцом. В Томасе живёт неистребимое чувство ненависти к поработителям. В конце романа Хилдрет сталкивает судьбы двух своих героев. Когда-то они оба вырвались на свободу, убежав от жестокого хозяина, но по-разному сложилась их жизнь: Томас, защищая личную свободу и свободу своих собратьев, смело боролся с ненавистными ему рабовладельцами, Мур все эти годы жил вдали от родного края. Когда пойманного Томаса возводят на костёр, он гордо бросает вызов палачам и умирает как герой.
        Хилдрет писал свою книгу, привлекая исторический материал, отразивший борьбу негритянского народа. Так, один из невольников, захваченный во время восстания Габриеля в Виргинии (1800), проявил такое же мужество в своих показаниях перед судом, как и Томас: «Мне нечего больше говорить, кроме того, что сказал бы Джордж Вашингтон, если бы попал в плен к британским офицерам и предстал бы перед их судом. Я ставил на карту свою жизнь в надежде добыть свободу моим соотечественникам, добровольно жертвую собой ради их дела и прошу лишь об одной милости — немедленно свершить надо мной казнь. Знаю, что участь моя предрешена вами и моя кровь прольётся. К чему же тогда эта насмешка над правосудием?»
        Образ героя-бунтаря Томаса, заживо сожжённого по суду Линча, поднят Хилдретом на большую высоту. Этот образ вызывает глубокие симпатии читателя.
        VI

        Оригинальность Хилдрета как писателя состояла в том, что он, отражая типические явления американской действительности, сочетал в своём романе строгую документальность с элементами художественного вымысла. В этом жанре Бичер-Стоу написала свой второй аболиционистский роман «Дред, повесть о Проклятом Бо-лоте» (1856), где в отличие от «Хижины дяди Тома» ярко подчёркнута непримиримость негров к своим угнетателям, их страстное стремление к свободе.
        Рисуя образ главного героя книги — негритянского вождя Дреда, скрывающегося в зарослях «Проклятого Болота» вместе с восставшими невольниками, писательница положила в основу своего повествования исторические события, и в частности упомянутое выше восстание Ната Тернера. Многое в облике Дреда роднит его с мужественным героем романа Хилдрета — Томасом, что позволяет говорить об известном влиянии Хилдрета на творчество Бичер-Стоу.
        Не покидая незыблемой почвы точных данных, законов, деклараций, постановлений, Хилдрет в то же время свободно пользуется романтическим сюжетом. Он применяет приёмы приключенческого повествования. Но эти приёмы, обычные для американской романтической повести первой половины XIX века, не нарушают общего правдивого тона романа, не снижают его идейной и художественной значимости.
        Ведя повествование от первого лица, придавая роману художественную форму мемуаров, воспоминаний, автор и герой Арчи Мур как бы сливаются в одного героя, и за гневными возгласами Мура явственно проступает пафос писателя-публициста, насыщающего свою книгу страстными призывами к совести тех, кто повинен во всех несправедливостях социального строи. В романе Хилдрета дана общественная программа аболиционистов, все их идеи и рассуждения органически вплетены в романическую историю Касси и Мура; отсюда возникают как бы две стилевые манеры писатели: ораторская, эмоционально приподнятая, и художественно-повествовательная.
        Большой интерес представляют эпизоды романа, посвящённые вторичному путешествию героя по Америке, когда он уже в качестве свободного гражданина разыскивает свою семью. В этой части романа резкой критике подвергается не только рабовладельческий Юг, но и гордившийся своей демократией Север.
        Хилдрет приводит в романе отзывы буржуазной прессы, осуждавшей аболиционистов, выступивших в защиту человеческих прав негров. Ожесточённая борьба реакции против аболиционизма сопровождалась уничтожением свободы мысли, устного и письменного слова.
        Немало острообличительных страниц Хилдрет посвящает описанию деятельности так называемых Комитетов бдительности, которые жестоко преследовали «потрясателей основ». Эти самочинно созданные комитеты, состоявшие из невежественных плантаторов и их ставленников, решали судьбы всех либерально мыслящих людей Юга.
        В книге Хилдрета показано, что подъём общественного движения против рабства вызвал безумный страх среди представителей господствующих классов, которые объединили все реакционные силы в тщетных попытках приостановить распространение прогрессивных идей. «Законодатели,  — писал Хилдрет,  — под влиянием корысти и себялюбия идут по ложному пути, но глубокое внутреннее чутьё народа почти всегда безошибочно».
        «Белый раб» не утратил своего художественного и познавательного значения для нашего времени. Описанные Хилдретом типичные особенности американских политических нравов прошлого века во многом сохранились и поныне.
        Минуло почти сто лет после опубликования известной декларации Линкольна об освобождении негров, а их бесправие и насилие над ними всё ещё продолжаются, негры ведут борьбу за свои демократические права, наталкиваясь на ожесточённое сопротивление реакций. Этот исторический факт опровергает мнение тех, кто восхваляет достоинства так называемого «свободного мира» и американской демократии.
        За последнее десятилетие роман Хилдрета на русском языке выдержал три издания. В 1953 году он вышел на латышском языке. В том же году роман был опубликован в Германской демократической республике.
        В настоящем, заново отредактированном издании впервые даётся полный текст «Белого раба» в соответствии с английским оригиналом, опубликованным в Лондоне в 1852 году.

        М. Трескунов

        Все люди от природы одинаково свободны и независимы и наделены некими неотъемлемыми правами. У каждого из них есть право на жизнь и на свободу, право на приобретение собственности и владение ею. Каждому должна быть гарантирована личная безопасность и возможность отстаивать своё счастье. Какие бы соглашения люди между собой ни заключали, они не властны посягать на эти права и отнимать их у потомства.
    Билль с прозах штага Виргиния, ст. 1.

        Глава первая

        Если вы хотите увидеть, сколько зла человек, не задумываясь, не колеблясь, не чувствуя жалости, может причинить себе подобным, если вы хотите узнать, какие муки способен вынести смертный, какой горечью я каким негодованием может преисполняться его сердце и всё ещё биться.  — прочтите эти записки.
        Я собираюсь говорить здесь не об огорчениях какого-нибудь баловня, не о сентиментальных переживаниях и вздохах, а о настоящем, подлинном горе. И, может быть, рассказ о нём тронет до глубины душа даже того, кто изо дня в день сам причиняет людям страдания, подобные тем, которые выпали на мою долах Ведь и в самом деле, как бы на заглушала привычка к насилию все лучшие порывы души, как бы ни черствела сердце под влиянием предрассудков, привитых воспитанием, и тяги к наживе,  — человеческие чувства продолжают ещё теплиться в нём. Бывает же, что, услыхав о чьих-то чужих преступлениях, содрогнётся и тот, кто спокойно совершает их сам.
        Если я достигну хотя бы только одной этой цели, если слово моё проникнет сквозь двойную броню алчности и властолюбия, если повесть о моих страданиях воскресит перед внутренним взором тирана мрачные картины его гнусных деяний и заставит заговорить совесть хоть одного угнетателя,  — я буду удовлетворён. Слёзы радости, проливаемые освобождённым рабом, и раскаяние тирана — вот самое прекрасное приношение на алтарь свободы.
        Но, быть может, удастся и нечто большее; как ни трудно этому поверить, как ни слаба надежда… Кто знает, быть может слова мои встревожат сердце юноши, которым не завладели ещё безраздельно стяжательство и жажда власти, и чувство человечности, едва тлевшее в нём, вспыхнет со всею силой. Наперекор привычкам и предрассудкам, привитым ему с колыбели, наперекор расставленным всюду сетям богатства и кастовой розни, наперекор праздности и пристрастию к лёгкой жизни — соблазнам ещё более страшным, наперекор всем проповедям бездушных священников и всей лжи, которую сеют подлаживающиеся к духу времени софисты, невзирая на страхи и колебания слабых и нерешительных и не следуя дурным поучениям и дурным примерам,  — этот благородный и героический юноша взрастит, в своём сердце человеческие чувства и осмелится открыто заговорить о них.
        Он явится новым Саулом [15 - Саул — первый царь израильско-иудейского царства (II в, до и, э.). По библейскому преданию, Саул стал правителем Израиля для того, чтобы спасти народ от нашествия врагов.] среди пророков и возвестит страшные истины высокомерным, погрязшим в роскоши тиранам. Он найдёт в себе смелость говорить перед ними о свободе. В стане угнетённых он решительно выступит защитником прав человека!
        Он низвергнет цитадели предрассудков, рассеет иллюзии, созданные тщеславием и корыстью. Он отменит постановления, в которых нет и тени справедливости, но которые, однако, святотатственно рядятся в священные одежды закона! Он вырвет бич из рук господ и навсегда сорвёт оковы с рабов.
        Туда, где царила ненавистная подневольная работа, он принесёт радостный, свободный труд! Вся природа, ликуя, преобразится. Земля, которую уже больше не будут изнурять слёзы и кровь её сынов, пышно расцветёт и будет щедро одарять всех своими богатствами. Жизнь Перестанет быть пыткой, и слово жить для миллионов люден уже не будет значить — страдать.
        О ты, кто призван нести в мир милосердие, славный Освободитель, приди, приди скорей!
        Приди! Ведь если ты замедлишь со своим приходом, вместо тебя придёт другой, и он будет уже не только Освободителем, но и Мстителем!

        Глава вторая

        Округ, где я родился, был и, как я имею основания предполагать, остался и до сих пор одним из самых богатых и населённых районов Восточной Виргинии. Мой отец, полковник Чарлз Мур, был главой одного из самых знатных и влиятельных родов всей провинции. Это обстоятельство могло не играть особой роли в любом другом американском штате, но в Нижней Виргинии оно имело в те годы немаловажное значение. Природа и воспитание щедро наделили полковника Мура всеми качествами, которыми должен обладать человек его положения и звания. Это был аристократ до мозга костей, и аристократизм его чувствовался во всём — в манере говорить, во взгляде, во всех поступках. В каждом движении его сквозило сознание своего превосходства, которому мало кто способен был противостоять, а его личное обаяние, мягкость в обращении и любезность располагали к нему всех окружающих. Словом, среди всех соседей он слыл образцом того, каким должен быть виргинский джентльмен,  — комплимент, в их устах равноценный наивысшей похвале и не нуждающийся ни в каких дополнениях.
        Когда разгорелась американская война за независимость,[16 - Американская война за независимость (1776 -1783)  — война против феодально-монархического гнёта Англии, закончившаяся созданием США.] полковник Мур был ещё юношей. По рождению и по воспитанию своему он, как я уже говорил, принадлежал к аристократической партии, которая, будучи аристократической, была, разумеется, и консервативной. Но увлечения, свойственные юности, и чувство патриотизма были в нём так сильны, что он не мог противостоять их голосу. Поэтому он со всем рвением отдался делу свободы, и как его собственная политическая деятельность, так и то влияние, которое он имел на других, немало способствовали успеху этой борьбы.
        Он действительно был горячим сторонником свободы и ярым её поборником. Одно из моих ранних детских воспоминаний — это полковник Мур среди друзей и знакомых, в страстных словах ратующий за революцию, которая разразилась в те годы во Франции. Он очень убедительно доказывал правоту этой революции во все её периоды и всячески её оправдывал. И хотя я тогда почти ничего, или, вернее, просто ничего, не понимал из сказанного им, его ораторские способности и тот подъём, с которым он говорил, всё же производили на меня сильное впечатление. «Права человека» и «естественные права человека» были для меня в то время, разумеется, словами, лишёнными смысла. Но они так часто повторялись в моём присутствии, что неизгладимо запечатлелись в памяти и спустя многие годы ещё звучали в моих ушах.
        Полковник Мур был не только замечательным оратором — он считал себя обязанным действовать согласно своим принципам и приобрёл поэтому репутацию человека великодушного, честного и прямого. Немало способных молодых людей, из которых вышли потом выдающиеся деятели, получали от него покровительство и помощь. Он умел уладить большую часть разногласий в округе и бывал несказанно доволен, когда предотвращал своим вмешательством судебное дело или дуэль и не давал какой-нибудь пустой ссоре стать источником тяжёлых бед. Приветливость, доброжелательное отношение к окружающим, сочувствие к людям в их горе — вот качества, которые все за ним признавали.
        Если бы мне было дозволено выбирать себе отца, мог ли бы я найти человека более достойного? Но согласно законам и обычаям Виргинии, независимо от знания и происхождения отца ребёнок причисляется к той категории общества, к которой принадлежала мать, А моя мать, увы, была всего-навсего рабыней и наложницей…
        А между тем, видя её в первый раз, никто бы никогда не поверил, что она относится к этой несчастной, всеми презираемой касте. При всей униженности своего положения, она отличалась совершенно ослепительной красотой. Примесь африканской крови давала себя чувствовать, а тот особый оттенок, который эта кровь придавала её коже, ещё более подчёркивал яркость румянца, разливавшегося порою по её щекам. Длинные чёрные волосы, которые она умела укладывать с большой простотой и скромным изяществом, блеск её прекрасных тёмных глаз, живых и выразительных, удивительно гармонировали со всей её внешностью, которая могла бы остаться незамеченной где-нибудь в Испании или в Италии, но среди томных и бледных красавиц Восточной Виргинии сразу же бросалась в глаза.
        Это описание могло бы принадлежать скорее перу влюблённого, чем сына… Но красота моей матери была столь необыкновенной, что поражала меня даже и тогда, когда я был совсем ещё мал. Я иногда часами с восторгом глядел на неё, когда она держала меня на коленях, и глаза её то улыбались, то затуманивались слезами. Лицо её очень часто меняло своё выражение, каждый раз, однако, оставаясь всё таким же прекрасным. Для меня она была самой нежной из матерей; когда она глядела на меня, ласка, горечь и радость, одновременно светившиеся в её глазах, придавали какое-то особое обаяние её лицу, и, может быть, именно благодаря их неповторимому сочетанию красота её оставила этот глубокий след в моей детской памяти.
        Но не я один восхищался ею: моя мать славилась своей красотой по всей нашей местности, и полковнику Муру не раз предлагали за неё большие деньги; он, однако, всегда отказывался её продать; полковник гордился тем, что ни у кого нет такой хорошей лошади, такой красивой любовницы и таких породистых собак, как у него.
        Если судить о Муре по портрету, написанному мной, трудно поверить, что полковник мог иметь любовницу и незаконнорождённых детей. И многим людям, живущим в других уголках земного шара, это может показаться странным. Но люди эти, вероятно, вовсе незнакомые нравами, царящими в рабовладельческих штатах Америки.
        Полковник Мур был женат на женщине весьма достойной, и я могу утверждать, что он любил её и уважал. Она родила ему двух сыновей и столько же дочерей. Это отнюдь не мешало ему, как и любому другому плантатору, давать волю своим страстям и время от времени удостаивать вниманием ту или иную красивую невольницу, работавшую в Спринг-Медоу,  — так называлась его плантация. Многим из молодых невольниц такое внимание даже льстило. Но, как правило, у него не бывало более одной или двух любовниц одновременно.
        Мою мать полковник Мур удостаивал своим особым вниманием в течение нескольких лет. Она подарила ему шесть человек детей, но все, кроме меня, самого старшего, имели счастье умереть в младенчестве.
        От матери я унаследовал еле заметную примесь африканской крови и вместе с ней всё моё бесправие и рабство. Однако несмотря на то, что по рождению я был рабом, во мне был жив гордый дух отца, его тонкие чувства и пылкий темперамент. Что касается внешности, а также умственных способностей, то смею заверить, что никем из своих законных и признанных детей полковник не мог в этом отношении гордиться так, как мной.

        Глава третья

        Лучшее воспитание — это то, которое начинается с самого раннего возраста. Это правило было твёрдо усвоено и неукоснительно применялось в той части земного шара, где я на горе себе появился на свет. Так как в этой стране нередки случаи, когда один и тот же человек может быть отцом детей-господ и детей-рабов, становится совершенно необходимо соответствующим воспитанием как можно раньше подготовить тех и дру гих к столь различному положению. Согласно обычаю, к каждому юному хозяину, чуть ли не с минуты его рождения, прикрепляется мальчик-раб приблизительно одного с ним возраста. С той минуты как юный господин становится способен проявлять свою волю, он начинает сознавать свои права неограниченного деспота. Мне не было ещё и года, когда супруга полковника Мура подарила ему второго сына. И в то время, когда оба мы, ничего не ведая, ещё мирно спали в наших колыбельках, было уже предрешено, что я должен стать слугой моего младшего брата. Таким образом, с самого раннего детства я помню себя рабом мастера Джеймса.
        Нетрудно вообразить себе, какие последствия может иметь неограниченная власть, данная ребёнку над другим таким же ребёнком. Жажда власти, вероятно, одна из наиболее сильных человеческих страстей, и просто поразительно, с какой быстротою самый маленький ребёнок может превратиться в подлинного тирана.
        Примером этому был старший сын полковника Мура, Уильям, или мастер Уильям, как полагалось величать его в Спринг-Медоу. Он наводил ужас не только на своего собственного юного камердинера Джо, но и на всех местных детей. Бессмысленное и ничем не оправданное стремление причинять страдания, которое часто проявляют дурно воспитанные дети, для Уильяма стало настоящей страстью. И эта страсть, которую ничто не сдерживало, очень быстро превратилась в привычку.
        Достаточно ему было услыхать, что какого-нибудь провинившегося раба собираются наказывать, как Уильям всегда старался всё разузнать об этом и во что бы то ни стало присутствовать при экзекуции. Вскоре он усвоил все отвратительные повадки и гнусные выражения надсмотрщиков. Он никогда не расставался с длинною плетью и, если только кто-нибудь начинал перечить ему или противиться его прихотям, умел пустить эту плеть в ход. Надо сказать, что Уильям всё же как-то старался скрывать эти свои подвиги от отца. Полковник Мур, со своей стороны, предпочитал не замечать того, чего он никак не мог одобрить, но что ему, при его снисходительности, трудно было предотвратить пли загладить.
        Мастер Джеймс, к которому я был приставлен в качестве слуги, не походил на своего брата. Будучи от рождения слабым и болезненным ребёнком, он обладал мягким характером и нежной душой. Он искренне привязался ко мне, и я платил ему горячей дружбой и преданностью. Всегда, когда только представлялась возможность, Джеймс старался защитить меня от тирании своего брата. Ему приходилось для этого пускать вход слёзы и просьбы, а чаще всего и другие меры, которые на этого приятного юношу действовали вернее: Джеймс грозил пожаловаться отцу и рассказать ему о грубых и жестоких проделках Уильяма.
        Случалось, что юный мастер Джеймс начинал вдруг капризничать и упрямиться. Но я очень быстро перестал обижаться на него за эти вспышки раздражительности, объяснявшиеся его расстроенным здоровьем. Стараясь во всём потакать ему и прибегая к лести — искусству, которое дети в таком положении, как я, постигают почти так же легко, как и взрослые,  — я за короткое время подчинил его своему влиянию. Он был господин, а я — раб. Но пока мы оставались детьми, это различие было ещё не слишком заметно, и мне нетрудно было одерживать над ним верх. Ведь я был сильнее его и телом и духом.
        Мастеру Джеймсу минуло пять лет, и полковник Мур счёл необходимым приступить к обучению его грамоте. Моему маленькому хозяину с большим трудом удалось выучить буквы. Но составлять из них слова ему никак уже не удавалось. Мальчик был самолюбив, и учиться ему очень хотелось, однако способностей к учению у него не было. Пытаясь преодолеть эти трудности, он, как и всегда, прибег к моей помощи: ведь я был для него главной опорой и советчиком. Мы долго думали и наконец изобрели следующий план: я обладал отличной памятью, тогда как мой молодой хозяин запоминал всё очень медленно. Поэтому было решено, что приставленный к Джеймсу преподаватель обучит азбуке, а затем и чтению в первую очередь меня; я всё хорошенько запомню, а затем, в промежутках между играми, пользуясь каждым удобным случаем, буду постепенно передавать эти знания моему юному господину. План показался нам великолепным. Ни учитель, ни полковник Мур не возражали: полковник ведь хотел только, чтобы сын его научился читать, а учитель был в восторге от того, что таким путём мог свалить на мои плечи самую трудную часть своей задачи.
        Тогда и в голову никому не могло прийти, что будет издан этот варварский и гнусный закон — закон, запрещающий под страхом денежного штрафа и тюремного заключения обучать раба грамоте, Подобного закона не существует ни в одной стране, и он покрывает Америку позором на вечные времена.
        Мало того, что местные обычаи и гордое презрение тирана к рабу ведут к тому, что раба держат в беспомощном и бесправном невежестве,  — законы сами открыто становятся участниками этого проклятого заговора! Право же, я нисколько не сомневаюсь, что господа владельцы выкололи бы нам глаза — и это также на основании какого-нибудь хитроумно составленного закона,  — если б только могли изобрести способ заставить нас работать слепыми.
        Читать я научился без особого труда и через некоторое время научил читать и мастера Джеймса. Он часто болел, ему приходилось оставаться в комнате, и он лишь изредка мог принимать участие в бурных играх, которыми обычно увлекались его сверстники. Полковник Мур, желая развлечь сына, купил ему множество книг, по содержанию соответствовавших его возрасту, и чтение стало постепенно нашим любимым занятием.
        Время шло. Я по-прежнему помогал моему молодому хозяину в его занятиях. Хотя намерение обучить сначала меня, с тем чтобы я, в свою очередь, обучал потом хозяйского сына, вскоре было оставлено, меня так тянуло учиться и я так быстро всё схватывал, что мне не стоило никакого труда готовить каждый день уроки, содержание которых я узнавал от мастера Джеймса. Кроме того, он с юного возраста привык прибегать к моей помощи при малейших затруднениях. Таким путём мне удалось усвоить основные правила арифметики, приобрести кое-какие познания по географии и даже немного ознакомиться с латынью.
        Как тщательно ни скрывал я свои познания, но уже одно то, что я умею читать, выделяло меня среди других рабов и делало смешным в глазах моих хозяев. Моё самолюбие нередко от этого страдало. Правда, тогда во мне ещё не видели, как, по-моему, видят сейчас в каждом негре, умеющем читать и проявляющем проблески ума, страшное чудовище, которое изрыгает из себя мятеж и войну и бредит только тем, чтобы перерезать горло всем честным американским гражданам. На меня, пожалуй, смотрели скорее как на какой-то феномен, как на курицу с тремя ногами или на барана, которого природа наделила двумя парами глаз вместо одной, словом — как на какое-то странное существо, которое можно выставить напоказ, чтобы позабавить приезжих.
        Нередко случалось, что меня звали в столовую, когда после выпитой мадеры настроение у всех уже было приподнятым, и заставляли прочесть какую-нибудь статью из газеты, чтобы развлечь моим чтением подвыпивших гостей.
        Ко мне всё время приставали со всякими нелепыми и оскорбительными замечаниями, терзали и мучили насмешливыми и обидными вопросами, на которые я вынужден был отвечать,  — я знал, что, если я не отвечу, мне в лицо может полететь бокал, бутылка или тарелка.
        Особенно изощрялся мастер Уильям. Лишённый возможности избивать меня плетью, во всяком случае так часто, как ему бы этого хотелось, он вознаграждал себя тем, что избирал меня мишенью для самых грубых замечаний и насмешек. Он, между прочим, очень гордился придуманной им для меня кличкой «учёный негр», хотя, видит бог, лицо моё было вряд ли чернее, чем его собственное. А что касается души… мне хочется верить, что она была у меня белее.
        Вы скажете, что всё это пустяки. Может быть, оно и так. И всё же я немало помучился, прежде чем приучил себя сносить эти унижения. Может быть, мне несколько помогало в этом то удовольствие, которое я испытывал, когда, стоя, как мне полагалось, за спинкой стула моего хозяина, я слушал разговоры сидевших за столом гостей. Я имею в виду их разговоры, пока они не начали ещё пить вино; обычно же каждая их встреча кончалась шумной попойкой.
        Полковник Мур был человеком гостеприимным, и не проходило дня, чтобы за обедом у него не собирались друзья, родственники или соседи. Сам он был красноречивым и приятным собеседником; голос у него был тихий и вкрадчивый; говорил он всегда живо и остроумно. Многие из его гостей были людьми достаточно сведущими. Разговор обычно вертелся вокруг политики, но нередко переходил и на другие предметы. Полковник, как я уже сказал, был сам горячим демократом, или, выражаясь языком того времени, горячим республиканцем, ибо слово «демократ», с каким бы почтением к нему ни относились потом американцы, в те времена было чуть ли не бранным словом.
        Большинство людей, бывавших в доме полковника Мура, в вопросах политики единодушно держались либеральных взглядов. Я с жадностью и с восторгом прислушивался к их разговорам. Когда они говорили о равенстве людей и негодующе протестовали против угнетения и тирании, я чувствовал, как сердце моё наполняется волнением, но не понимал, откуда оно. В то время я никак не думал, что всё, что я слышу, может относиться ко мне. Меня пленяла красота самих понятий — свобода и равенство. Я глубоко сочувствовал французским республиканцам, о которых здесь часто говорили. Я был преисполнен ненависти к деспотизму австрийцев и англичан, к Джону Адамсу[17 - Джон Адамс — президент США (1797 -1801). В период его президентства были приняты реакционные законы об иностранцах и о подстрекательстве к мятежу. Эти законы имели целью терроризировать иностранцев и лишить рабочих и фермеров тех ограниченных прав, которыми они тогда пользовались.] и его чудовищному закону; своё собственное положение я ещё не умел осмыслить. Ко всему, что я видел вокруг себя, я давно привык, и в моих глазах таков был незыблемый он природы. Будучи
рождён рабом, я ещё не испытал и сотой доли страданий и унижений — непременной принадлежности рабства. Большим счастьем было для меня тогда общество моего юного хозяина, который видел во мне скорее товарища, чем раба. Благодаря его заступничеству, а также тому влиянию, которым пользовалась моя мать, по-прежнему остававшаяся любовницей полковника, со мной обращались много лучше, чем с остальными. Сравнивая своё положение с участью рабов, трудившихся на полях, я считал себя поистине счастливым и готов был забыть о тех невзгодах, которые иногда обрушивались на меня. А между тем они уже в ту пору могли дать мне почувствовать, какую горькую чашу приходится испить рабу. Но я был молод, и моя молодость и весёлый характер брали верх над этими мрачными предчувствиями.

        В те годы я ещё не знал, что полковник Мур — мой отец. Этот джентльмен обязан был своей высокой репутацией главным образом тщательному соблюдению всех внешних форм и правил приличия, которые так часто заменяют собой нравственные качества. Некоторые из этих правил, которые господствуют в Америке, имеют важное значение. Считается, например, что нет никакого преступления в том, что господин будет отцом каждого несчастного ребёнка, появляющегося на свет в его владениях. Зато серьёзнейшим нарушением приличий, чуть ли не тяжёлым преступлением считается, если отец признает таких детей или даже просто чем-нибудь улучшит их положение. Непререкаемый обычай требует, чтобы он обращался с ними точно так же, как с другими невольниками. Если он погонит их на полевые работы или продаст с молотка и они достанутся тому, кто больше за них заплатит, ну так что же! Если же он осмелится проявить к ним хотя бы искорку отеческой нежности, он может быть уверен, что ему не будет пощады от всюду проникающей клеветы. Все его слабости и непростительные грехи будут извлечены на свет божий, злостно преувеличены и выставлены
напоказ, как бы прогонят сквозь строй, и в представлении так называемых приличных людей имя его будет связываться с чем-то позорным, низким и отвратительным.
        Полковник Мур был слишком умён для того, чтобы когда-нибудь поставить себя в такое ложное положение. Он вращался в самом лучшем обществе и, хотя и разделял демократические идеи в политике, в глубине души оставался всё же убеждённым аристократом. Нарушить хотя бы одно из правил, установленных в его кругу, казалось ему столь же ужасным, как для светской красавицы отделать платье бумажными кружевами, а для какого-нибудь теперешнего фата — пользоваться за столом железной вилкой. Поэтому никого не должно удивлять, что я очень долго не знал, что полковник Мур — мой отец: ведь в его власти было от меня это скрыть.
        Однако если мне моё происхождение и было неизвестно, то для приятелей и гостей полковника оно не составляло тайны. Нужно сказать, что, помимо всего прочего, поразительное сходство, существовавшее между нами, не могло оставить на этот счёт никаких сомнении. Те же пресловутые правила приличия, которые не позволяли полковнику Муру питать ко мне родственные чувства, не позволяли его гостям развязать языки. Но после того как я узнал эту роковую тайну, в памяти моей сразу же всплыли злые шутки и странные намёки, которые к концу пиршества отпускали наиболее подвыпившие и уже не скрывавшие правды остряки. Все эти остроты, смысл которых был для меня всегда загадкой, вызывали, однако, неудовольствие как полковника Мура, так и более трезвых его гостей, я почти всегда вслед за этим следовало приказание мне и остальным рабам немедленно уйти из столовой. И долго ещё — вплоть до той поры, когда мне стала известна тайна моего рождения,  — для меня оставался непонятным этот, казалось бы, ничем не вызванный гнев моего хозяина.
        Тайну, которую отец не пожелал, а мать не посмела раскрыть мне, я легко мог узнать от моих товарищей. Но в те годы я, как и многие подобные мне слуги, гордился светлым цветом своей кожи и чуждался настоящих негров. Я старался держаться от них подальше и считал постыдным для себя поддерживать дружеские отношения с людьми, кожа которых была хотя бы немного темнее моей. Вот, оказывается, с какой готовностью рабы усваивают нелепейшие предрассудки своих угнетателей и сами таким путём добавляют новые звенья к цепям, которые не пускают их на свободу.
        Надо отдать всё же справедливость моему отцу: я не думаю, чтобы он был вовсе лишён отцовских чувств ко мне. Я убеждён, что, хоть и не признавая открыто присвоенных мне природой прав на какую-то привязанность с его стороны, он всё же в тайниках своего сердца не мог не считать их законными. В голосе его звучали нотки снисходительности и доброжелательства; чувства эти и вообще-то были ему свойственны, но, когда он обращался ко мне, они становились ещё более заметными. Во всяком случае, это не могло не отразиться и на моих чувствах. И хотя я видел в полковнике только своего господина, я искренне его любил.

        Глава четвёртая

        Я был семнадцатилетним юношей, когда моя мать внезапно заболела лихорадкой — болезнью, оказавшейся для неё роковой. Она сразу же почувствовала, что её ждёт, и заблаговременно, пока ещё болезнь окончательно не сломила её сил, послала за мной. Я застал её в постели. Она попросила ухаживающую за ней женщину оставить нас, а потом подозвала меня к себе и велела сесть как можно ближе. Мать сказала, что жить ей остаётся уже недолго и она считает себя обязанной раскрыть мне одну тайну, которая, быть может, впоследствии будет иметь для меня значение. Я просил её не медлить с рассказом и стал нетерпеливо ждать. Она начала с того, что вкратце рассказала о своей жизни. Мать её была невольницей, отцом же её был некий полковник Рэндолф, отпрыск одной из самых знатных семей Виргинии. С детства её приучили выполнять обязанности горничной, а когда она подросла, её продали полковнику Муру, который подарил её своей жене. Мать моя в то время была совсем ещё девочкой. С годами красота её стала заметнее, и тогда хозяин удостоил молодую невольницу своим вниманием. Вскоре он поселил её в хорошеньком отдельном доме с
потайными комнатами, имея в виду не только её удобства, но и свои собственные. Ей, правда, приходилось иногда немного заниматься шитьём, но так как никому не хотелось ссориться с любимицей хозяина, то и работой её особенно не обременяли и жилось ей спокойно. Но чувствовала она себя всё же глубоко несчастной.
        По её признанию, во многих своих невзгодах она была виновата сама. Она держала себя очень высокомерно с другими служанками, и те ненавидели её и никогда не упускали случая чем-нибудь задеть или унизить; она же как никто была чувствительна ко всем этим женским колкостям. Но несмотря на то, что она гордилась своей красотой и вниманием хозяина, характер у неё был совсем неплохой. Нелепое высокомерие и тщеславие, портившие ей жизнь, были порождены в ней, как потом и во мне, совершенно бессмысленным, хоть и очень распространённым предрассудком. Наше положение так резко отличалось от положения остальных рабов, что нам казалось, будто мы принадлежим к какой-то высшей касте. Это чувство собственного превосходства заставило мою мать в последние часы её жизни, когда её всю трясло в лихорадке и когда она открыла мне, кто мой отец, горделиво улыбнуться и сказать:
        — И с материнской и с отцовской стороны ты происходишь от знатных семейств Виргинии. В жилах твоих течёт кровь Муров и Рэндолфов.
        Увы, она как будто совсем забыла, что примеси хотя бы единой капли африканской крови, будь то даже кровь африканского царя или вождя, и крови этих знатных господ достаточно, чтобы опорочить всю мою блестящую родословную и обречь на пожизненное рабство в доме моего же родного отца…
        Тайна, открытая мне, в ту минуту не произвела на меня большого впечатления. Все мысли мои, все заботы были сосредоточены на умирающей: до последних минут своей жизни она была для меня самой нежной и любящей матерью.
        Состояние её ухудшалось с каждым часом. На третий день после нашего разговора моя мать умерла.
        Я горько оплакивал её кончину. Острота гори вскоре притупилась, но я никак не мог восстановить прежнее душевное равновесие. Беззаботное веселье, которое своими яркими лучами освещало мой путь, словно угасло.
        Мысли мои стали часто возвращаться к тайне, которую раскрыла моя мать. Мне не найти слов, чтобы рассказать, как подействовало на меня это открытие. Я даже не знаю, в нём ли одном было дело, или, может быть, моё тогдашнее состояние было вызвано другими причинами, более общего порядка. Возможно, что резкая перемена, проявившаяся в то время в моём характере и настроении, была связана также с тем, что я вступил в такой возраст, когда я уже из ребёнка становился взрослым. До этого дня все события как-то скользили мимо меня словно во сне, не задевая меня глубоко и не оставляя после себя следа. Случалось, что я грустил, был чем-нибудь огорчён. Но всё это быстро проходило, и подобно тому как солнце после дождя светит особенно ярко, лишь только исчезала эта минутная печаль, мальчишеское веселье проявлялось во мне ещё более бурно, и ни воспоминания о прошлом, ни страх за будущее его не омрачали. Но в этих порывах не было ни крупицы настоящей радости. Причиной их было какое-то беззаботное равнодушие ко всему. Так пот лунные лучи светят ярким, но холодным светом. И всё же это было несравненно лучше, чем
чувство, которое приходило теперь. Какая-то странная тоска наполняла всю мою душу, и я не знал, откуда она и как мне с ней справиться. Как будто какая-то тяжесть сдавила мне грудь; меня куда-то безудержно тянуло, но я не мог сказать куда, я чувствовал, что томлюсь, но не знал, что заставляет меня томиться. Временами я погружался в какое-то раздумье, и мне даже трудно было сосредоточиться. Если бы меня после долгих часов, проведённых в этой кажущейся задумчивости, спросили, о чём я думал,  — я не мог бы, пожалуй, ответить на этот вопрос.
        Но бывало и так, что мысли вдруг прояснялись и становились более чёткими. Я начинал понимать, кто я такой и какое будущее меня ожидает. Я был сыном свободного человека — и всё-таки был рабом! Природа одарила меня способностями, которым не суждено было проявиться, и я уже сейчас обладал знаниями, которые приходилось скрывать. Раб своего собственного отца, слуга своего родного брата — кто же я такой? Существо связанное, скованное и ограниченное во всём, пленник, не имеющий права удалиться за пределы видимости хозяйского дома без особого на то письменного разрешения! Мне суждено было стать предметом неизвестно чьей забавы, быть навсегда лишённым права сделать хоть что-нибудь для себя, ради собственного своего счастья! Я был обречён всю жизнь трудиться для других, ежеминутно ощущая гнёт, самый жестокий и унизительный, какой только можно себе представить.
        Сознание этого вскоре стало до такой степени мучительным, что я старался его в себе подавить. Но не всегда мне это удавалось. Невзирая на все усилия, эти ненавистные мне мысли снова и снова вспыхивали во мне и терзали меня.
        Мой юный хозяин между тем по-прежнему был добр ко мне. Я успел уже возмужать, а он всё ещё был ребёнком. Хроническая болезнь, задерживавшая его рост, в какой-то мере задерживала и развитие его умственных способностей. С каждым днём он всё больше подпадал под моё влияние, и с каждым днём я всё больше привязывался к нему. Да ведь и в самом деле на нём одном сосредоточились все мои надежды. Оставаясь подле него, я был защищён от наиболее жестоких страданий, связанных с рабством. В его глазах я был не слугой, а скорее поверенным и другом. Хоть он и назывался моим хозяином и преимущества, вытекающие из этого положения, были на его стороне, наши отношения складывались так, что он гораздо больше был подчинён моей воле, чем я — его. Нас связывали почти братские чувства; такие отношения, как у меня с ним, могли бы быть, скажем, у молочных братьев. Но между нами никогда не было сказано ни слова о возможности нашего родства, и он, как мне кажется, так и не подозревал этого до конца жизни.
        Я продолжал так же любить мастера Джеймса. Зато к полковнику Муру я стал теперь относиться совершенно иначе. Пока я считал себя обыкновенным рабом, его мнимая благосклонность пробуждала во мне горячую преданность и привязанность к нему, и, казалось, не было вещи, которой я бы не сделал ради такого снисходительного и доброго господина. Но с той минуты, как я узнал, что он мой отец, я почувствовал, что имею неотъемлемое право на ту благосклонность, которая до сих пор была в моих глазах проявлением великодушия и сердечной доброты. Мне даже начинало казаться, что я могу требовать от него гораздо большего, что моё происхождение даёт мне такие же права, какие были у моих братьев. Мне случалось читать библию, и вот теперь я с особенным интересом стал перечитывать историю рабыни Агари[18 - Согласно библейской легенде, рабыня-египтянка Агарь была наложницею Авраама и родила ему сына Измаила, с которым впоследствии поселилась в Аравийской пустыне.] и сына её Измаила. Когда я дошёл до того места, где ангел спасает их в пустыне, куда их прогнал жестокосердый Авраам, у меня как будто появилась дикая, странная
и смутная надежда, что в случае, если меня постигнет беда — какая, я не знал,  — я тоже найду и помощь и защиту. Но в то же время, наряду с этой несбыточной надеждой, какое-то новое чувство горечи закралось в мою душу. Я невольно сжимал кулаки, стискивал зубы и представлял себя Измаилом, который блуждает по пустыне, и мне казалось, что все ополчились против меня, а я один против всех.

        Несправедливость бессердечного отца всё больней и больней отзывалась во мне; моя любовь к нему превращалась в ненависть. Неслыханная жестокость закона, который делал меня рабом — рабом в доме родного отца, словно начертанная кровавыми буквами, представала перед моим едва ли не провидческим взором. Я был молод и, хотя сам ещё не подвергался истязаниям, трепетал перед будущим и проклинал свою родную страну и тот час, когда я появился на свет!
        Я старался по мере сил скрывать чувства, волновавшие мою душу, и, так как обман — один из тех способов самозащиты от тирании, пользоваться которым раб научается с малых лет, мне это хорошо удавалось.
        Мой молодой хозяин не раз заставал меня в слезах; иногда же, видя, что я погружён в раздумье, он жаловался на моё невнимание к нему. И каждый раз я успокаивал его, находя убедительные оправдания. По он подозревал, что я что-то скрываю от него, и часто говорил мне:
        — Ну, скажи мне, Арчи, что тебя так печалит?
        Я отделывался шутками и весёлым смехом рассеивал его подозрения.
        Слишком скоро суждено было мне лишиться моего доброго господина, нежная любовь которого была единственным, что скрашивало мне горечь рабства. Здоровье Джеймса, которое и всегда-то было очень плохим, внезапно резко ухудшилось. Ему приходилось проводить целые дни в комнате, а вскоре он уже не в силах был вставать с постели. Во время его болезни я ухаживал за ним с поистине материнской нежностью и заботой. Ни один хозяин не имел столь верного слуги — ведь ухаживал за ним не раб, а друг. Он чувствовал, с какой преданностью я служу ему, и ему не хотелось, чтобы около него был кто-нибудь другой. И лекарства и пищу он принимал только из моих рук.
        Но ни врачи, ни уход не могли уже спасти его. Он таял на глазах и с каждым днём слабел всё больше. Роковой час наступил. Родные и друзья собрались у его постели, все плакали, но никто не оплакивал его так горько, как я. В последнее мгновение он обратился к отцу с просьбой не забывать обо мне. Но человек, изгнавший из своего сердца всякий намёк на отцовские чувства, вряд ли способен был уделить внимание последней мольбе сына. Джеймс простился с близкими, он сжал своей рукой мою руку. Лёгкий вздох вырвался из его груди, и он умер в моих объятиях.

        Глава пятая

        В семье полковника Мура было известно, как горячо я любил моего молодого хозяина и как верно ему служил.
        К моему горю отнеслись с уважением, и целую неделю никто не мешал мне оплакивать мастера Джеймса.
        Чувства мои давно уже утратили ту жгучесть и остроту, которые я описывал в предыдущей главе. Наши настроения постоянно меняются; чрезмерная чувствительность, от которой я прежде страдал, во время болезни моего хозяина, когда я был всецело поглощён заботами о нём, прошла. После его смерти меня охватило тупое, безысходное горе. Каким угрожающим и мрачным рисовалось мне будущее! Конечно, теперь у меня было больше причин для волнения и горя. Ведь случилось именно то, чего я боялся. Не стало моего молодого господина, на которого я возлагал все надежды, и я не знал, что будет со мной. Но время страха и тревог ушло в прошлое. Я ожидал своей судьбы с каким-то тупым и беззаботным равнодушием.
        Хотя никто от меня этого не требовал, я продолжал прислуживать за господским столом. В течение нескольких дней я по привычке становился неподалёку от места, где должен был находиться стул мастера Джеймса, пока однажды вид этого опустевшего места не заставил меня расплакаться и перейти в противоположный угол комнаты. Казалось, никто не замечал даже моего присутствия; никто в те дни не давал мне никаких распоряжений. Даже мастер Уильям, и тот как будто старался быть не таким наглым, как обычно.
        Но долго так продолжаться не могло. На такую снисходительность хозяев мог рассчитывать только любимый раб. Считалось ведь, что рабам не полагается проявлять своё горе. Это может помешать им работать.
        Однажды утром, после завтрака, состоявшего из кофе и поджаренного хлеба, мастер Уильям принялся доказывать отцу, что в Спринг-Медоу слишком мягко обращаются с рабами. Мастер Уильям был тогда изысканно одетым, фатоватым молодым человеком. Несколько месяцев назад он окончил колледж и совсем недавно вернулся из Чарлстона, в штате Южная Каролина, где прожил всю последнюю зиму, с тем чтобы, как говорил его отец, «стряхнуть с себя наивность школьника». Там, по-видимому, он и проникся новыми понятиями, которые старался сейчас разъяснить отцу. По его словам, всякое снисходительное отношение к рабам способно вызвать у них лишь самомнение и заносчивость: доброты эти неблагодарные животные всё равно не умеют ценить, И тут же, оглядевшись кругом и словно подыскивая подходящую жертву, к которой он мог бы на практике применить теорию, так гармонировавшую со всем его душевным складом, он остановил свой взгляд на мне.
        — Ну, взять хотя бы Арчи!  — воскликнул он.  — Бьюсь об заклад и готов поставить сто против одного, что я сделаю из него образцового слугу. Он неглупый парень и ничем не испорчен, разве только чрезмерной снисходительностью покойного Джеймса. Отдайте его мне, отец! Мне до зарезу нужен ещё одни камердинер!
        Не дожидаясь ответа, он вышел из столовой; ему этим утром надо было попасть на бега, а затем ещё на петушиные бои. Полковник Мур остался за столом одна. Он заговорил со мной и прежде всего похвалил за преданность его умершему сыну. Когда он произнёс имя Джеймса, слёзы блеснули в его глазах и он несколько мгновений не в силах был говорить. Успокоившись, он продолжал:
        — Хочу надеяться, что теперь ты с такой же преданностью и любовью будешь служить и моему старшему, сыну.
        Эти слова сразу же встревожили меня. Я знал, что мастер Уильям — настоящий деспот. Сила предрассудков давно уже заглушила в нём те искорки добра, которые природа заложила в его душу. Судя по только что произнесённым им словам, за последнее время жестокость окончательно победила в нём все остальные чувства и он готов был возвести тиранию в систему и в целую науку. Известно мне было и то, что он с самого раннего детства относился ко мне с неприкрытой ненавистью и враждой. Мне казалось, что он уже изыскивает лучшие способы подвергнуть меня унижениям и истязаниям, от которых меня до сих пор ограждали любовь и заступничество его младшего брата.
        Мысль о том, что я попаду в его руки, наполняла меня ужасом и тревогой. Я упал к ногам моего хозяина и, пустив в ход всё красноречие, которому научили меня страх и тоска, заклинал его не отдавать меня мастеру Уильяму. Как ни старался я смягчись выражения, говоря о его старшем сыне и об ужасе, который вызывало во мне одно предположение, что я могу оказаться во власти Уильяма, мои мольбы только разгневали полковника. Он перестал улыбаться, лицо его потемнело и брови нахмурились.
        Я пришёл в отчаяние от мысли, что уже не смогу избежать грозившей мне тяжёлой участи, и отчаяние это толкнуло меня на безрассудный шаг: я позволил себе, хоть и в очень туманных и робких выражениях, намекнуть на предсмертные признания моей матери.
        Я даже осмелился какими-то полунамёками взывать к отцовским чувствам полковника.
        Казалось, он не сразу понял меня. Но когда он сообразил, что я имею в виду, лицо его потемнело, словно небо перед грозой. Потом он побледнел, а через мгновение весь залился краской, в которой и стыд и ярость как будто слились в одно. Я чувствовал, что погибаю, и, весь дрожа, ожидал неминуемого взрыва гнева. Но после нескольких мгновений борьбы полковник овладел собою. На лице его заиграла обычная улыбка. Не отвечая на мои слова и словно не поняв их, он только повторил, что не может отказать Уильяму в его просьбе и ему совершенно непонятно моё нежелание прислуживать его сыну; он сказал, что с моей стороны это просто глупо. Впрочем, он готов был предоставить мне выбор: стать камердинером мастера Уильяма или отправиться на полевые работы.
        Тон, которым всё это было сказано, и решительный вид полковника не допускали никаких возражений. Выбор предоставлялся мне, и я сам должен был решить свою судьбу. Однако ни то, ни другое решение не сулило мне ничего хорошего.
        Я знал, как тяжек труд рабов, занятых в поле, как плохо их кормят и как дурно с ними обращаются. Но даже и это казалось мне лучше, чем стать забавой жестокого мастера Уильяма.
        К тому же меня больно задело то пренебрежительное отношение, с которым была встречена моя просьба. Ни минуты не колеблясь, я поблагодарил полковника за его доброту и заявил, что готов идти работать в поле.
        Полковника Мура, по-видимому, несколько удивил мой выбор, и он с улыбкой, которая скорее походила на какую-то зловещую гримасу, приказал мне отправиться в распоряжение мистера Стаббса.
        Во всех штатах Америки, где существует рабовладение, к надсмотрщикам относятся примерно так, как в других странах, над которыми не тяготеет проклятие рабства, относятся к палачам. Деятельность последних, как бы она ни была полезна и необходима, никогда не заслуживает уважения; точно так же и деятельность надсмотрщика на плантациях всегда, должно быть, будет вызывать только ненависть и презрение. Молодая леди с аппетитом съедает кусочек хорошо поджаренного свежего барашка, но не может подавить в себе некоторой доли сентиментального отвращения к мяснику, зарезавшему невинное животное. Совершенно то же происходит с плантатором: он наслаждается роскошью, добытой подневольном трудом его рабов, и в то же время относится с полуосознанным отвращением к надсмотрщику, который стоит с бичом в руке и понукает людей, заставляя их работать. Это всё равно что хранитель краденых вещей: сам он ни за что не пойдёт на кражу, но весьма охотно положит деньги в карман. Вор, разумеется, есть вор, а надсмотрщик — надсмотрщик. Рабовладелец прикрывается почтенным званием плантатора, а укрыватель краденого выдаёт себя за
всеми уважаемого лавочника. Один стоит другого. Таким презренным плутовством люди обманывают не только друг друга, но зачастую и всех окружающих.
        Томас Стаббс был надсмотрщиком на плантации Спринг-Медоу; имя его, внешность и характер были мне хорошо известны, хотя я, к счастью, до сих пор почти не имел с ним дела.
        Стаббс был толстый, приземистый и неуклюжий человек лет пятидесяти. Маленькая круглая голова его, покрытая короткими густо спутанными волосами, вся уходила в плечи. Лицо его было странным образом испещрено пятнами коричневого, красного и желтоватого цвета. Солнце, виски и лихорадка, все по очереди, клеймили его лицо и, казалось, никак не могли поделить его между собой. Чаще всего его можно было видеть верхом на лошади. Он ехал, склонившись к луке седла и держа в руках плетёную кожаную плеть. Время от времени эта плеть опускалась на голову или на плечи какого-нибудь злосчастного раба. Речь его, или, вернее, сыпавшиеся из его уст окрики и приказания, была так густо уснащена ругательствами, что трудно бывало уловить смысл его слов. Каждая произнесённая им фраза либо начиналась, либо кончалась бранью. Всё же полную волю своей грубости Стаббс давал только тогда, когда бывал в поле один среди рабов. Стоило показаться полковнику Муру пли любому другому джентльмену, как лютый надсмотрщик мгновенно становился образцом мягкости и сдержанности и умудрялся даже, что было особенно удивительно, говорить так,
что из двух произнесённых им фраз ругательствами кончалась только одна.
        Осуществляя своё управление плантацией, мистер Стаббс давал волю не только языку. С такой же свободой он пользовался и своей плетью. Полковник Мур вырос в Европе и, как всякий человек, получивший воспитание за пределами страны рабства, терпеть не мог «излишней жестокости». И всегда, по меньшей мере раз в неделю, какая-нибудь особенно жестокая расправа управляющего выводила полковника из себя. Но, дав волю своему гневу, он успокаивался, и всё входило в обычную колею. Дело в том, что мистер Стаббс умел извлечь из плантации высокий доход. Нельзя же было пожертвовать таким человеком во имя одних только сентиментальных соображений, только для того, чтобы оградить рабов от его тирании.
        Нелегко дался мне, привыкшему к уюту господского дома и ласковым просьбам мастера Джеймса, переход под начало грубого, невежественного и жестокого деспота, каким был Стаббс. Кроме того, я совершенно не был приучен к повседневному физическому труду, и тяжёлые полевые работы первое время действовали на меня угнетающе. Но я решил не унывать. Я был крепко сложен и силён и тешил себя мыслью, что постепенно привыкну к новым условиям. Я знал, что мистер Стаббс был лишён каких-либо человеческих чувств, но зато у меня не было оснований предполагать, что он будет относиться ко мне с особенной враждебностью, которой я так боялся в мастере Уильяме. На основании слышанного о нём я склонен был считать, что мистер Стаббс не такой уж безнадёжно дурной человек, и готов был даже допустить, что, осыпая негров бранью и избивая их, он делает это не просто из стремления причинить страдания, а во имя пользы самого дела. Как все ему подобные, он, вероятно, и не представлял себе, чтобы можно было управлять плантацией иными способами. Я надеялся, что моё усердие оградит меня от побоев. Что же касается его ругательств, то я
решил попросту не обращать на них внимания, какими бы оскорбительными они ни казались другим рабам.
        Мистер Стаббс принял меня очень милостиво. Он слушал всё, что я говорил, а сам в это время жевал табак; перекатывая его со щеки за щеку, он не сводил с меня взгляда своих крохотных и блестящих серых глаз. Он не отказал себе в удовольствии обругать меня болваном и велел следовать за ним в поле. Мне сунули в руки мотыгу; рукоятка её была не меньше шести футов длиной; весь день я провёл за тяжёлой работой.

        С наступлением темноты мне разрешили уйти с поля, и мистер Стаббс указал мне жалкую лачугу, площадью в десять квадратных футов и высотой в пять. Ни пола, ни окон там не было, крыша протекала. Отныне эта лачуга становилась моим жильём, и мне приходилось ещё делить её с Билли, молодым невольником одних лет со мною. Я отнёс в своё новое жилище сундучок, в котором было сложено моё платье и те немногочисленные предметы, которыми может владеть раб. Мне выдали одеяло размером с большой носовой платок и недельный паёк, который состоял из корзинки немолотого маиса и фунта или двух подгнившего сала. У меня не было ни котелка, ни ножа, нм ложки — все эти предметы рабу предоставляется добывать любыми доступными ему способами. Я думал уже, что мне придётся поужинать одним солёным салом, но Билли, сжалившись надо мной, помог мне растереть маис и одолжил свой котелок, чтобы я мог сварить себе кашу. Таким образом, уже около полуночи мне впервые за шестнадцать пли двадцать часов удалось наконец утолить голод. Сундучок мой был достаточно велик и с успехом заменил мне стол, стул и кровать. Я продал кое-что из
одежды, которая всё равно мало подходила для моей новой жизни, и купил себе котелок, ложку и нож, то есть всё необходимое для моего несложного хозяйства.
        Положение моё было относительно сносно и, во всяком случае, ничуть не хуже положения остальных невольников, работавших в поле. Но никакой радости я в нём не находил, так как новые условия резко отличались от тех, в которых я жил до сих пор. Руки мои покрылись волдырями от мотыги, а поздно ночью, вернувшись домой и еле стоя на ногах после непривычной работы, я вынужден был ещё растирать зерно, варить себе еду на завтрашний день и думать о том, что с первыми лучами солнца я должен снова вернуться на плантацию.
        С первыми проблесками зари нужно было вставать и сразу же отправляться в поле. Но как ни тяжек был этот труд, всё же как-никак выбрал его я сам. Сделав этот выбор, я избежал более жестокой тирании и более горькой участи,  — я спасся от мастера Уильяма.
        В дальнейшем повествовании мне уже не придётся возвращаться к этому привлекательному молодому человеку. Поэтому да позволено мне будет вкратце ещё кое-что досказать о нём. Месяцев шесть или семь после смерти своего брата Уильям отправился на петушиный бой и там, напившись пьяным, ввязался в какую-то ссору. Ссора эта закончилась дуэлью, и Уильям первым же выстрелом был убит. Смерть сына была тяжёлым ударом для полковника Мура, и он долго не мог утешиться. Должен признаться, что я не разделял его горя. Я знал, что смерть Уильяма освободила меня от жестокого и мстительного хозяина. Что касается отца, то я и к нему не испытывал жалости. Не скрою, что в душе моей зародилось даже какое-то горькое злорадство: мне казалось справедливым, что этого человека, который осмелился попрать ногами самые священные узы, постигло такое жестокое горе.

        Глава шестая

        Я обязан был выработать столько же, сколько и рабы, с детства трудившиеся на поле, но я не жаловался и не увиливал: я был для этого чересчур самолюбив. Я старался изо всех сил, так что даже. Стаббс не только не мог ко мне придраться, но нередко хвалил меня, говоря, что я работаю здорово.
        Крыша лачуги, в которой мы жили с Вилли, была повреждена во многих местах и протекала; в дождливую пору нам приходилось довольно худо. Наконец мы всё же решили починить её, а для того, чтобы выкроить время, постарались в этот день управиться с работой пораньше.
        Работу мы с Билли закончили к четырём часам дня и потом направились в «городок», как мы называли группу хижин, где жили рабы. Дорогою нам повстречался мистер Стаббс. Он спросил, выполнили ли мы заданную нам работу. Мы ответили, что да. Проворчав сквозь зубы, что следовало бы увеличить наш урок вдвое, он приказал нам идти к нему домой и заняться прополкой сада. Билли беспрекословно подчинился; он слишком долго уже был под начальством Стаббса, чтобы ему могло прийти в голову его ослушаться. Что касается меня, то я, хоть и очень почтительно, но всё же позволил себе заметить, что, коль скоро мы выполнили свой урок, возлагать на нас добавочную работу не совсем справедливо. Мои слова привели мистера Стаббса в бешенство. Отчаянно ругаясь, он поклялся, что не только заставит меня прополоть свой сад, но и отстегает меня. С этими словами Стаббс соскочил с лошади и, схватив меня за ворот рубашки, принялся избивать хлыстом.
        С тех пор как я вышел из детского возраста, мне ни разу не приходилось подвергаться такому унизительному наказанию. Мне было больно выносить удары, обидно думать, что меня секут, но всё это было ничто по сравнению с острым и жгучим негодованием от сознания того, что со мной поступили несправедливо. Мне стоило неимоверных усилий сдержаться, не наброситься на моего палача и не повалить его наземь. Но, увы, я ведь был всего-навсего рабом! А всякое законное средство самозащиты, если только к нему прибегал не свободный человек, а раб, считалось уже нетерпимой дерзостью и бунтом. Я сжимал кулаки, стискивал зубы и старался, как мог, стерпеть унижение, которому меня подвергали. В конце концов мне было приказано отправиться в сад, и так как ночь была лунная, меня заставили проработать там почти до полуночи. Следующий за этим день был воскресенье. Воскресный отдых — это единственное благодеяние, которое в Америке хозяин милостиво предоставляет рабу. Тот же самый хозяин, не задумываясь, попирает ногами все другие догматы христианства, но считает, что, предоставляя своим рабам право отдохнуть в воскресный
день, он уже заслуживает того, чтобы его называли христианином. Может быть, он и вправе именовать себя им, но если это название так легко заслужить, то вряд ли оно вообще стоит того, чтобы его заслужить.
        Я решил воспользоваться свободным днём, чтобы пожаловаться полковнику на жестокое обращение мистера Стаббса. Полковник Мур принял меня очень холодно, хотя обычно он всех встречал с улыбкой, в особенности своих рабов. Но всё же, выслушав меня, он сказал, что ему всегда крайне неприятно бывает узнавать о том, что кто-либо из его слуг подвергся незаслуженному наказанию. Он ни под каким видом не потерпит ничего подобного у себя на плантации. После этого он отпустил меня, пообещав, что ещё сегодня повидается с мистером Стаббсом и разберётся в этом деле.
        В тот же вечер мистер Стаббс прислал за мной. Привязав меня к дереву у дверей своего дома, он нанёс мне сорок ударов плетью, предлагая при этом ещё разок сходить пожаловаться на него, если у меня на это хватит смелости.
        — Подумать только,  — восклицал он,  — чтобы я не мог расправиться с негром за дерзость и должен был, бы за это отчитываться!
        Дерзость! Какой удобный предлог для тирана!
        Когда несчастного раба изобьют плетью, будут всячески над ним издеваться, и поведение это нечем будет объяснить, всегда можно будет сослаться на его «дерзость». Это обвинение в глазах хозяина послужит оправданием любых издевательств и унижений, которым будет подвергнут беззащитный раб. Малейшее слово, даже взгляд, любой поступок, дающий возможность предположить, что раб отдаёт себе отчёт в совершаемой по отношению к нему несправедливости, называют дерзостью и жестоко за это все карают.
        Вторично я был избит плетью. Ударить свободного человека — значит нанести ему тягчайшее оскорбление. Но ведь и раб, на какую бы низкую ступень ни поставили его угнетатели, воспринимает такое оскорбление с мучительной остротой. К тому же не лишним будет заметить, что, как это ни кажется некоторым людям странным, каждый удар кожаной плети, нанесённый сильной рукой, действительно причиняет жгучую боль, особенно тогда, когда после каждого такого удара на теле выступает кровь.
        Пусть читатель сам представит себе то, чего нельзя передать словами: как горька участь человека, живущего под непрестанной угрозой этих мук и этого унижения. Когда воображение нарисует ему картину этого горя — а пусть он от всего сердца возблагодарит бога за то, что всё ограничилось только одним воображением,  — он уже начнёт понимать, хоть, может быть, пока ещё смутно, что значит быть рабом.
        Этот случай кое-чему научил меня. Я знал теперь, что раб лишён даже права пожаловаться и что единственный способ избежать повторения экзекуции — это молча вытерпеть её в первый раз. Отныне я старался не забывать полученного мною урока и усвоить себе хоть сколько-нибудь этой лицемерной покорности, столь необходимой в моём жалком положении.
        Покорность, всё равно, подлинная она или напускная, в глазах хозяина — наивысшее достоинство невольника. Покорным считается раб, готовый беспрекословно снести любые унижения. Покорный раб на самое гнусное и незаслуженное обвинение отвечает мягким голосом, с улыбкою на лице. Даже удары и пинки он принимает как милость и целует ногу, попирающую его. Вот таким, по мысли хозяина и его ставленников, должен быть раб.
        Такого рода покорность, однако, относилась к разряду добродетелей, которыми природа не слишком щедро меня одарила. Мне не так-то легко поэтому было отделаться от чувств, свойственных всякому человеку. Ведь речь шла о том, чтобы отказаться от дарованной мне, как человеческому существу, способности ходить выпрямившись, с поднятой головой и вместо этого научиться ползать, подобно самому презренному пресмыкающемуся.
        Дело это нелёгкое, но американский надсмотрщик — строгий учитель, и если я обучался недостаточно быстро, это было не по вине мистера Стаббса.

        Глава седьмая

        Тяжело было бы мне, да и скучно моему читателю, если бы я стал со всеми подробностями описывать то однообразное течение горестных происшествий, из которых складывалась тогда моя жизнь. Предыдущая глава позволяет судить о том, какие радости выпали мне на долю. Обо всём этом можно рассказать в нескольких словах, и этих нескольких слов достаточно, чтобы создать себе представление о жизни многих тысяч людей в Америке. Меня перегружали работой, плохо кормили, избивали при любом удобном случае. С тех пор как мистер Стаббс начал меня наказывать, он, не давая мне оправиться от одного избиения, сразу же подвергал меня другому. На моём теле до сих пор сохранились знаки, которые мне, вероятно, суждено унести с собой в могилу. Он имел обыкновение говорить, что всё это идёт мне на пользу, и, пересыпая свою речь ругательствами, клялся, что никогда не успокоится и не перестанет пороть меня, пока не выбьет из меня спеси.
        Настоящее становилось для меня нестерпимым… А на что я мог надеяться в будущем? Я жаждал смерти, и мне трудно сейчас отдать себе отчёт, до какой крайности я мог тогда дойти, если б не наступила перемена, которая в любую минуту может произойти с рабом без всякого его участия. На этот раз перемена принесла мне хоть некоторое временное облегчение.
        Неожиданно умер какой-то родственник полковника Мура, и полковник оказался наследником обширных владений в Южной Каролине. Но оставленное умершим завещание содержало кое-какие спорные пункты, которые могли послужить поводом для судебного процесса. При создавшемся положении личное присутствие полковника становилось необходимым. Он уехал в Чарлстон и взял с собою нескольких слуг. Двое из прислуги, проживавших в доме рабов незадолго до этого умерли. Неделю спустя после отъезда полковника миссис Мур прислала за мной: я должен был, по её желанию, заменить одного из недостающих слуг.
        Назначение это было для меня настоящим счастьем. Я знал, что миссис Мур — добрая женщина, не способная обругать или избить слугу, даже если он был рабом, за исключением разве тех случаев, когда она находилась в дурном расположении духа, что бывало не чаще одного или двух раз в неделю, если не считать периодов сильной жары, когда такие приступы дурного настроения могли продолжаться с неделю.
        К тому же я надеялся и на то, что моя преданность её любимому сыну Джеймсу расположит миссис Мур в мою пользу. Я не ошибся. Контраст между тиранией мистера Стаббса и моим новым положенном был так разителен, что я чувствовал себя почти счастливым. Ко мне вернулись веселье и прежняя беззаботность. Или я уже поумнел, или был слишком увлечён этим бездумным весельем и не хотел забивать себе голову мыслями о будущем, но я так наслаждался временным улучшением моей жизни, что перестал даже вспоминать о всех тяготах, связанных с моим положением.
        Как раз в это время в усадьбу вернулась старшая дочь полковника Мура, мисс Каролина; она провела несколько лет в Балтиморе у тётки, которая её воспитывала. Дочь полковника не отличалась ни красотой, ни обаянием, зато горничная её, Касси,[19 - Кассандра. (Прим. автора.)] которая в годы нашего детства была подругой моих игр, а сейчас, после столь долгого отсутствия, успела уже превратиться в женщину, была щедро одарена и тем и другим, была и хороша собой и мила.
        От одного из слуг я узнал, что Касси была дочерью полковника Мура и рабыни, которая в течение года или двух пользовалась такою же благосклонностью полковника, как и моя мать. Женщина эта, как говорили, была поразительно хороша собой и в своё время чуть было не стала соперницей моей матери. Но она рано умерла, и девочка осталась сиротою.
        Касси передалось всё внешнее обаяние как отца, так и матери. Она была невысокого роста, но обладала врождённой грацией и изяществом. Живая и гибкая, она могла бы служить примером для своей ленивой госпожи, целыми днями возлежавшей на диване. Нежный и чистый оливковый цвет её лица, переходивший на щеках в яркий румянец, был во много раз привлекательнее болезненной бледности аристократических красавиц Нижней Виргинии, а блеск и выразительность её глаз не имели себе равных.
        В те годы я, как и всякий уроженец Виргинии, ещё гордился светлой окраской своей кожи. И хоть я уже на собственном печальном опыте мог убедиться, что раб, будь он чёрным или белым, всегда остаётся рабом и господин, не считаясь с оттенком его кожи, с исключительным беспристрастием награждает его ударами плети, я всё же, точно так же как и моя покойная мать, считал, что принадлежу к привилегированной расе, и всегда ставил себя выше тех, чей цвет кожи был хоть сколько-нибудь темнее, чем мой. Это нелепое тщеславие мешало мне сблизиться с остальными слугами, женщинами или мужчинами; я ведь был значительно светлее их. Само собой разумеется, что моё поведение порождало недоброжелательство с их стороны, и последствия его мне нередко приходилось испытывать на себе; ничто, однако, не способно было излечить меня от моей глупости.
        В Касси африканской крови было, пожалуй, больше, чем во мне, но вопрос этот, как он мне раньше ни казался важным, терял своё значение по мере того, как я ближе узнавал её, и в конце концов я вообще перестал об этом думать. Мы часто бывали вместе, и её красота, живой характер и неизменно хорошее расположение духа с каждым днём производили на меня всё более сильное впечатление. Я полюбил её раньше, чем мне пришло в голову, что это любовь, Вскоре я понял, что она отвечает мне взаимностью.
        Как истинное дитя природы, Касси не знала всех приёмов кокетства, которыми не только дамы высшего общества, но даже их служанки умеют привлекать к себе поклонников. Мы любили друг друга, и очень скоро мы стали думать о том, чтобы пожениться. Касси посоветовалась со своей госпожой, и та дала своё согласие. Миссис Мур выслушала и меня с не меньшей благосклонностью. Для женщин нет большего удовольствия, как устраивать браки; даже тогда, когда влюблённые принадлежат к самому низшему сословию, они всё равно каждый раз бывают рады такому случаю.
        Было решено, что свадьба наша будет отпразднована в ближайшее воскресенье и в увеселениях примут участие все слуги дома. Священник-методист,[20 - Методисты — англо-американская религиозная секта.] случайно приехавший в эти места, охотно согласился благословить наш союз. Он, разумеется, сделал бы это и для кого угодно, но в данном случае он выразил ещё большую готовность потому, что Касси во время своего пребывания в Балтиморе была вовлечена в методистскую общину.
        Всё это меня очень радовало; казалось, что благодаря этому нашей свадьбе будет придана некоторая торжественность, необходимая при подобных обстоятельствах. Вообще-то говоря, к свадьбам рабов в Америке обычно относятся без всякого внимания. На них смотрят как на временное сближение, бракосочетание не сопровождается никакими церемониями. Брак между неграми-рабами законом не признаётся, и хозяева если и считаются с ним, то очень мало. Даже и сами вступающие в брак смотрят на него зачастую очень легко. Мысль о том, что мужа в любую минуту могут продать в Луизиану, а жену — в Джорджию, не очень-то способствует укреплению брачных уз. Да и, кроме того, одной уверенности в том, что дети от этого брака родятся рабами и будут обречены на безысходные страдания и лишения, совершенно достаточно, чтобы охладить самую горячую любовь. Подчиняясь природному инстинкту, раб производит на свет рабов, но рабство, за редкими исключениями, почти всегда оказывает столь же роковое влияние на семейную жизнь, как и на все добродетели вообще. Сознание непрочности супружеских отношений отравляет и губит их. Только отдельным,
избранным людям удаётся как-то возвыситься над этим: оставшись без всякой другой поддержки, они в собственном сердце находят силу противостоять тлетворному к гибельному влиянию рабства. Так эпидемия чумы или жёлтой лихорадки, бедствие гораздо менее страшное по сравнению с рабством, захватывая города и обрекая на смерть тысячи и десятки тысяч людей, наталкивается иногда на человека с железным здоровьем, которому сама природа помогает бороться со смертью.
        Наша свадьба была назначена на воскресенье, и вдруг, за два дня до неё, в пятницу, в Спринг-Медоу вернулся полковник Мур. Приехал он неожиданно, и меня его приезд отнюдь не обрадовал. С обычной для него снисходительной приветливостью полковник обратился к слугам, выбежавшим встречать его. Но, заметив среди них меня, он нахмурился и по лицу его скользнуло выражение неудовольствия. Казалось, моё присутствие среди домашних слуг неприятно его поразило.
        На следующий же день я был освобождён от обязанностей по дому и снова отправлен в поле под начальство мистера Стаббса. Само по себе это уже было для меня жестоким ударом, но это было ничто по сравнению с тем, что я пережил на другой день, когда, явившись в дом, попытался увидеться с моей невестой. Мне сказали, что она сопровождает полковника Мура и его дочь, которые отправились в гости к соседям. К этому было добавлено, что мне незачем больше беспокоиться и приходить в дом, так как мисс Каролина не желает, чтобы её камеристка выходила замуж за простого рабочего с плантации.
        Как описать отчаяние и тоску, овладевшие мной? Чувства мои тронут только того, кто привык всё близко принимать к сердцу, люди с холодной душой не поймут их. Меня разлучили с невестой, а сам я снова отдан во власть грубого и жестокого надсмотрщика! И всё это так внезапно и с таким явным намерением унизить и оскорбить меня…
        На этот раз мне снова пришлось пожинать печальные плоды моего глупого тщеславия, отдалявшего меня от товарищей по несчастью. Вместо того чтобы сочувствовать мне, многие из них открыто радовались моей беде, а так как я прежде ни с одним из них не был дружен и ни с кем не делился своими переживаниями, то теперь мне не у кого было искать участия и совета. Наконец я вспомнил о пасторе-методисте, который именно сегодня должен был приехать, чтобы обвенчать нас. Мне казалось, что и ко мне и к Касси он относился благосклонно и даже как будто радовался нашему счастью. Я надеялся найти у него нравственную поддержку и, кроме того, хотел избавить его от ненужного теперь путешествия в Спринг-Медоу и оградить от возможных оскорблений со стороны полковника, относившегося довольно неприязненно ко всякого рода проповедникам, а особенно к методистам.
        Я знал, что миссионер предполагал выступить в этот день на молитвенном собрании в четырёх или пяти милях от Спринг-Медоу, и решил, что, если мне это разрешат, я пойду послушать его. Я обратился к мистеру Стаббсу с просьбой выдать мне пропуск, иными словами — письменное разрешение на отлучку, без которого раб, выйдя за пределы плантации, рискует быть задержанным, избитым и возвращённым обратно первым же белым, который встретится ему в пути. В ответ на мою просьбу мистер Стаббс разразился потоком ругательств и заявил, что всё это шлянье ему уже надоело и в течение ближайших двух недель он не намерен никого никуда отпускать.
        Кое-каким людям с чувствительным сердцем, быть может, покажется жестоким такое положение, при котором невольнику, после того как он проработал на хозяина шесть дней сряду и наконец дождался благословенного седьмого дня, не дают даже и ненадолго уйти в другое место и заставляют его оставаться среди тех же полей — ежедневных свидетелей его трудов и страданий. А между тем очень многие управляющие, во имя поддержания дисциплины, яростно противятся всякого рода отлучкам своих подчинённых и в дни, предназначенные для отдыха, словно скотину запирают своих рабов под замок из опасения, что иначе они натворят бог весть что.
        В другое время это столь мелочное тиранство вывело бы меня из себя. Но я был так подавлен постигшим меня несчастьем, что почти не обратил на это внимания. Медленно, еле передвигая ноги, я направился к посёлку, где жили рабы, как вдруг навстречу мне, задыхаясь от быстрого бега, бросилась девочка, одна из тех, которые были приставлены к господскому дому. Я знал эту девочку, так как она была любимицей Касси, и подхватил её на руки. Отдышавшись, она торопливо стала рассказывать, что целое утро всюду искала меня: Касси поручила ей передать мне, что ей против воли пришлось утром уехать со своей госпожой, но что она просит меня не огорчаться и не беспокоиться, она любит меня по-прежнему.
        Я расцеловал девочку, осыпая её словами благодарности за принесённые ею добрые вести, и поспешил к себе домой. Жил я в удобной маленькой хижине, выстроенной по приказанию миссис Мур для меня и Касси. Сейчас я, однако, ждал, что в любую минуту меня могут лишить этого убежища.
        Полученные мною известия глубоко взволновали меня. Я метался по крохотной комнатке, не находя себе места. Сердце сильно билось, и всё тело моё было в жару. Я вышел из дома и стал расхаживать взад и вперёд по моему тюремному двору — разве границы плантации не подобны тюрьме для раба, не смеющего покинуть их? Я думал, что быстрая ходьба успокоит меня, и старался как мог совладать с волнением, полным то надежды, то страха; для меня это состояние было ещё мучительнее, чем уверенность, что непоправимое случилось.
        Наступил вечер. Я ждал возвращения кареты. Наконец до моего слуха донёсся отдалённый стук колёс. Я поспешил к господскому дому, надеясь увидеть Касси и, если возможно, поговорить с нею. Карета остановилась у крыльца. Я уже почти подошёл к ней, как вдруг у меня мелькнула мысль, что лучше было не попадаться на глаза полковнику. Я больше не сомневался, что этот человек относится ко мне враждебно и что всеми бедами, обрушившимися на меня в этот день, я обязан только ему. Подумав об этом, я остановился и, повернувшись, побрёл обратно к своей хижине, даже не успев взглянуть на мою любимую и не обменявшись с нею ни словом.
        Я повалился на кровать, но и здесь не находил себе покоя. Я поворачивался с боку на бок, но уснуть не мог. Было уже за полночь, когда я услышал лёгкий стук в дверь и нежный шёпот, от которого меня всего охватила дрожь. Я бросился к двери, распахнул её и сжал в объятиях Касси, мою жену…
        Из её слов я узнал, что с приездом полковника в доме всё изменилось. Мисс Каролина объявила ей, что полковник самого дурного мнения обо мне и что он был крайне недоволен, что в его отсутствие меня снова взяли работать в господский дом. Она добавила, что, узнав о нашей предполагаемой свадьбе, полковник Мур объявил, что Касси слишком красивая девушка, чтобы стать женой такого негодяя, как я, и что он сам позаботится о её судьбе. После этого мисс Каролина запретила своей служанке даже и думать обо мне, «Нечего плакать,  — сказала молодая леди в заключение,  — я всё время буду надоедать отцу просьбами, чтобы он не забыл о своём обещании. Мы найдём тебе хорошего мужа, а ведь любой женщине только «этого и надо».
        Так думала госпожа. У служанки, как я имел возможность убедиться, были более возвышенные представления о замужестве.
        Мне ещё не вполне было ясно, чем объяснить поступки полковника, Было ли это просто повой вспышкой досады и гнева по поводу того, что я так неуместно и бесплодно взывал к его отцовским чувствам? Или это противодействие нашему браку имело другие причины, такие, о которых я не мог спокойно помыслить? Разумеется, Касси я об этом не должен был говорить, это бы её испугало и заставило страдать. Впрочем, возможно, что на полковника повлияло и ещё одно обстоятельство: самого его оно нисколько не порочило, а моему и Касси самолюбию могло даже льстить. Но об этом говорить было нельзя, для этого надо было сначала раскрыть ей глаза на всё, а я не считал себя вправе этого делать.
        Касси знала, что она дочь полковника Мура; по ещё в начале нашего знакомства я понял, что она ничего не знала о том, что я его сын. Что же касается миссис Мур, то у меня есть все основания думать, что она отлично была осведомлена и о том и о другом; такие вещи никогда почти не могут укрыться от женского любопытства, а тем более от любопытства ревнивой жены. Как бы там ни было, но, зная всё, она не видела препятствий к моему браку с Касси. Не видел их и я. Разве я мог подчиняться правилам приличия? Вот они, мягкие слова, оправдывающие самую нечеловеческую жестокость! Во имя этого приличия мне отказывали в праве иметь отца, считая родственную связь между нами не существующей,  — и в то же время восставали против нашего брака с Касси единственно по причине этого родства?
        Но я знал, что Касси чаще руководствуется чувством, чем рассудком. Хоть она выросла и была воспитана в рабстве, она обладала способностью тонко чувствовать. Она принадлежала к секте методистов и, несмотря на беззаботную весёлость, всегда благочестиво выполняла всё, что требовала её религия. Я боялся ставить под угрозу наше счастье, мучая Касси сомнениями, которые считал излишними. Я и раньше никогда не говорил ей, кто мой отец, а теперь и подавно не склонен был заговаривать с ней об этом. Поэтому, выслушав её рассказ, я просто сказал ей, что, как бы ни была сильна ненависть ко мне полковника, я твёрдо знаю, что ничем не заслужил его нерасположения.
        Последовало минутное молчание. Я крепко сжал руку Касси и прерывающимся голосом спросил её, что она думает делать.
        — Я твоя жена,  — ответила она.  — И никогда никому, кроме тебя, принадлежать не буду!
        Я прижал её к своему сердцу. Мы опустились на колени и обратились к богу с горячей мольбой благословить наш союз. Это был единственный обряд, который мы имели возможность совершить. Но неужели, если бы двадцать священников благословили нас, объятия наши могли быть от этого горячее, а союз наш крепче?

        Глава восьмая

        Встречаться со мной моей жене удавалось только украдкой. Спала она в комнате своей госпожи, на ковре. Доски пола считаются в Америке вполне приемлемым ложем для невольника и даже для любимой хозяйской служанки.
        Ночью Касси приходилось по нескольку раз подниматься, чтобы выполнить какое-нибудь требование мисс Каролины, которая привыкла вести себя как избалованный ребёнок. В часы, когда Касси бывала у меня, её отсутствие могло быть обнаружено, и этим она подвергала себя большому риску. Стоило ей попасться, и ничто — даже могущество красоты, которую так ярко воспевают поэты,  — не спасло бы её от плети.
        Как ни кратковременны, как ни редки были посещения Касси, всё же их было достаточно для того, чтобы создать и поддерживать в моей душе чувство, удивительное своей новизной. Жена моя редко бывала со мной, но образ её всегда стоял перед моими глазами, делая меня нечувствительным ко всему, что не имело отношения к ней. Всё окружающее тонуло в каком-то блаженном сне. Тяжёлая работа в ноле уже не угнетала меня. Я даже не ощущал ударов плети, на которые не скупился надсмотрщик. Душа моя была так переполнена радостью, которую я черпал в нашей огромной любви и в ожидании встреч, что для тяжёлых переживаний в ней не оставалось места. Сила моей страсти была такова, что она брала верх над неудовлетворённостью и тревогой: едва только я прижимал к груди мою нежную подругу, как для меня наступали минуты блаженства. Я был счастлив. Большего счастья я не представлял себе, да и не хотел ничего другого.
        Упоение любовью с одинаковой силой охватывает господина и раба. Это чувство постепенно поглощает всё остальные и находит удовлетворение в самом себе. Я испытал это. Даже находясь в самом жалком положении, я всё же был безмерно счастлив, и переполнявшая меня страсть делала меня нечувствительным ко всему, кроме неё самой.
        Но человеку не свойственно долго пребывать в состоянии восторга. Состояние это скоро кончается, и за него чаще всего приходится расплачиваться слишком дорогой ценой,  — ведь за ним неизбежно следуют обманутые надежды и горькое отчаяние.
        И всё же я с радостью вспоминаю это время… То был один из немногих светлых периодов моей жизни, возвращаясь к которым, память моя старательно собирает разбросанные и еле заметные для глаза клочки прошлого — крохотные островки блаженства, затерянные среди бурного и мрачного океана.
        Прошло недели две с тех пор, как Касси стала моей женой. Была ночь, и я сидел у дверей моей хижины в ожидании её прихода. На безоблачном небе ярко светила луна. Весь во власти счастья, я смотрел на её сияние, любуясь красотой этой ночи и благодаря бога за то, что он не дал дурным страстям, которые так часто порождаются униженным положением, возобладать надо мной и погасить во мне все высокие и благородные чувства.
        Вдруг я увидел вдали человеческую фигуру. Я узнал бы её на любом расстоянии. Ещё мгновение — и вот я ужо держал в объятиях мою жену. Но, прижимая её к себе, я почувствовал, что она вся дрожит, а коснувшись щекой её лица, я заметил, что оно залито слезами.
        Тревога охватила меня, и я увлёк Касси в дом, умоляя сказать, что могло так взволновать её, Но вопросы мои только усиливали её волнение. Она склонилась головой ко мне на плечо и горько зарыдала. В течение нескольких минут она была не в силах произнести ни слова. Я не знал, что делать, что подумать. Я старался успокоить её, целовал её мокрые от слёз щёки и прижимал руку к её колотившемуся сердцу, как будто этим мог его успокоить. Наконец волнение Касси немного улеглось, но я не скоро ещё мог узнать из её прерывистых слов, что было причиной её страха.
        С самого дня своего приезда полковник Мур стал проявлять к ней исключительное внимание. Он часто делал ей разные мелкие подарки, часто искал случая заговорить с ней и каждый раз в полушутливой форме делал комплименты её красоте. Он позволял себе даже кое-какие недвусмысленные намёки; Касси делала вид, что не замечает их, однако полковник на этом не остановился и перешёл к словам и действиям, смысл которых стал уже настолько явным, что отделаться непониманием было нельзя. Его поведение задевало женскую скромность Касси, её любовь ко мне и её религиозные чувства. Бедняжка дрожала при мысли об участи, которая ей грозила. Но до этого дня она не решалась поделиться со мною своей тревогой. Ей не хотелось мучить меня рассказами об оскорблениях, которым она подвергалась, ведь она знала, что, несмотря на жгучую боль, с которой они отзовутся во мне, я буду не в силах отомстить за обиду.
        В этот день миссис Мур с дочерью уехали в гости к кому-то из соседей, оставив Касси дома одну. Она сидела в спальне своей госпожи, занятая рукоделием, как вдруг вошёл полковник Мур. Поспешно поднявшись, Касси хотела выйти из комнаты, но полковник приказал ей остаться и выслушать его. Он был совершенно спокоен и, казалось, не замечал её волнения. Он сказал, что не забыл о своём обещании найти ей хорошего мужа взамен «этого негодяя Арчи». Однако, какой утверждал, ему, несмотря на все старания, не удалось найти никого, кто был бы достоин её. Поэтому-то он и решил взять её себе.
        Слова эти были произнесены ласковым голосом; он, должно быть, считал, что она будет не в силах устоять перед ним. И в самом деле, мало кто из женщин, очутившись в положении Касси, стал бы ему перечить. Большинство их сочло бы за честь быть удостоенными внимания господина и было бы польщено нежными выражениями, в которые полковник счёл нужным облечь свою волю. Но моя бедная девочка ощутила лишь стыд и безмерный страх и готова была, по её словам, провалиться сквозь землю от ужаса и отчаяния. Рассказывая мне всё это, она заливалась краской, внезапно умолкала, вся дрожала; дыхание её прерывалось, она цеплялась за меня, словно спасаясь от страшного призрака, и наконец, приблизив губы к самому моему уху, она еле слышно прошептала:
        — Арчи! Ведь это же мой родной отец!
        Полковник Мур, как уверяла меня Касси, не мог не видеть, какое впечатление произвели на неё его слова. Но, не обращая на это никакого внимания, он принялся перечислять все преимущества, которые принесёт ей такая связь, и пытался соблазнить её перспективой праздной жизни и нарядами. Опустив глаза, Касси только тяжело вздыхала, и слёзы, которые она напрасно силилась удержать, хлынули из её глаз. В ответ на это полковник «недовольным и сердитым голосом посоветовал ей «не быть дурочкой». Одной рукой он взял её руку, а другой обнял за талию и сказал ей, чтобы она не злила его своим бесполезным упорством. Она в ужасе закричала и упала к его ногам. В это самое мгновение до её слуха донёсся стук приближавшегося экипажа; он показался ей небесной музыкой. Услыхал этот стук и полковник; он выпустил её из своих объятий.
        — Тебе всё равно не уйти от меня…  — пробормотал он и поспешно покинул комнату. Едва не лишившаяся чувств, Касси осталась лежать на полу, пока звук шагов мисс Каролины не заставил её прийти в себя. Она даже не помнила, как прошёл остаток дня. Голова у неё кружилась, в глазах плавал туман, и она ничего не чувствовала, кроме мучительной тяжести, сковавшей ей тело. Долго не решалась она выйти из комнаты своей госпожи и с нетерпением ждала часа, когда ей удастся убежать и броситься в объятия своего мужа и её единственного защитника.
        Защитника! Какое значение имеют право и обязанность мужа защищать свою жену от посягательств злодея, если оба они — и муж и жена — рабы этого человека?..
        Вот что рассказала мне Касси. Но, как ни странно это покажется читателю, слушая её, я не испытал никакого волнения. Несмотря на то что в эти минуты бедняжка вся дрожала и заливалась слезами в моих объятиях, рассказанное ею происшествие далеко не так поразило меня, как потом, когда я рассказывал его сам. По правде говоря, я был к этому готов, я этого ждал.
        Касси была слишком хороша собой, чтобы не пробудить сладострастных желаний в человеке, у которого привычка всегда потакать им подавила все добрые чувства и привела к тому, что он утратил всякий контроль над собой, в человеке, у которого не было совести и который не нашёл ей замены в страхе перед наказанием или перед презрением общества. Чего же ещё можно было ждать от деспота, уверенного, что, до каких бы крайностей он ни дошёл, он будет всё равно оправдан законом; и, больше того, каждый, кто осмелился бы призвать его к ответу перед лицом общественного мнения, был бы этим общественным мнением заклеймён как наглец, позволивший себе вмешиваться в чужие дела.
        Как ни мало отеческой ласки проявлял по отношению ко мне полковник Мур, особенно с того дня, когда он узнал, что мне ведомы связывающие нас узы, всё же сыновнее уважение не позволяет мне понапрасну бросать тень на его память. Несмотря на свою горячность и сладострастие, он от природы был человек добрый и честь его была вне всяких подозрений. Но понятие о чести бывает разное. У джентльменов одно понятие о ней, у воров — другое. И хотя в каждом из двух кодексов содержится ряд различных положений, с точки зрения нравственности ни тот, ни другой не выдерживает критики.
        Полковник Мур строго соблюдал кодекс морали, в понятиях которой он был воспитан. Он был не способен посягнуть на жену или дочь своего соседа. В полном соответствии с кодексом чести, принятым в Виргинии, такое посягательство было бы в его глазах жесточайшим оскорблением, смыть которое может лить кровь обидчика. Но во всём остальном для него не существовало ни преград, ни запретов. Становясь смелее от сознания полной безнаказанности там, где дело касалось рабов, он и в самом тяжком оскорблении, которое можно нанести женщине, видел лишь безобидную шутку, мелочь, рассказом о которой за четвёртой бутылкой вина можно позабавить застольных друзей, а никак не серьёзное дело.
        Всё это я хорошо знал. С самого начала я предвидел, что выбор полковника падёт на Касси и он попытается заставить её стать на место, которое когда-то занимали наши матери. Из этих-то тайных намерении, как я думал, и проистекало желание полковника противодействовать пашей женитьбе. Думая, что им могло руководить более благородное побуждение, я, совершенно очевидно, оказал ему чересчур много чести. Каждый день я ожидал, что услышу то, что мне рассказала Касси. Я ждал этого, по я был настолько упоён своим счастьем, что это страшное предчувствие не могло встревожить или расстроить меня. Поэтому теперь, когда мои опасения подтвердились, я не был особенно потрясён. Страсть придавала мне силу, и, сжимая в объятиях мою несчастную, трепещущую жену, я чувствовал себя выше всех страданий, выпавших на мою долю,  — даже в эти минуты я был счастлив.
        Это может показаться невероятным!
        Любите так, как я любил тогда, пли, если это вам более свойственно, умейте ненавидеть с такою силой, с какой я любил, умейте отдаться страсти, и до тех пор, пока она не ослабнет в вас, вы будете обладать неимоверной, почти сверхчеловеческой энергией.
        Решение было принято мною сразу,  — у несчастного раба есть одно средство уйти от грозящей ему беды — тяжёлое и опасное, но за которое он всё же хватается, хоть и рискуя этим ещё более ухудшить своё положение: средство это — побег.
        Приготовления были быстро закончены. Жена моя вернулась в господский дом и поспешно завязала в узелок кое-что из платья. За это время я постарался собрать те съестные припасы, которые оказались у меня под руками. Два одеяла, топор, котелок и ещё кое-какая мелочь завершили наше снаряжение. Когда моя жена вернулась, всё было уже готово. Мы пустились в путь, и наш верный пёс отправился с нами. Я не хотел его брать с собой, опасаясь, что он может навести на наш след, но мне никак не удалось от него отделаться. Если бы я его привязал, он своим воем поднял бы на ноги всех и за нами сразу же снарядили бы погоню.
        Нижняя Виргиния в те годы начинала уже испытывать на себе то бедствие, говоря по правде, вполне заслуженное, которое потом с ещё большей силой обрушилось на неё. Поля её были заброшены. Плантации, которые могли бы ещё, если бы они обрабатывались руками свободных людей, приносить обильный и богатый урожай, теперь покрылись густыми, почти непроходимыми зарослями. Одна такая одичавшая плантация находилась милях в десяти от Спринг-Медоу. Я бывал там несколько раз вместе с моим молодым хозяином, мастером Джеймсом, в те годы, когда у него ещё хватало сил ездить верхом. Он испытывал странное, почти болезненное влечение к пустынным, безлюдным местам. Туда-то я и решил направиться теперь.
        Тропинка, которая вела к этой плантации, и поля, тянувшиеся по обеим сторонам её, до такой степени заросли мелким ельником и ветки так тесно переплелись, что пройти было почти невозможно. Мне всё же удалось не сбиться с пути, но продвигались мы с таким трудом, что день забрезжил раньше, чем нам удалось достигнуть развалин прежнего господского дома.
        Дом этот, построенный когда-то с претензией на красоту, был очень велик, но сейчас окон в нём уже не осталось, двери были сорваны, а крыша во многих местах обвалилась. Двор весь зарос молодыми деревьями, и дикий виноград обвил стены дома. Тишина и запустение царили над всем. Конюшни, хлев и те лачуги, в которых когда-то помещались рабы, превратились в груды мусора, поросшие сорной травой.
        На некотором расстоянии от дома был крутой обрыв, обрамлявший глубокое ущелье. Неподалёку от этого ущелья из-под пригорка с шумом вырывался чудесный родник. Он был наполовину засыпан песком и сухими листьями, но вода его сохранила прохладу и чистоту.

        Близ родника виднелось небольшое низенькое кирпичное здание, служившее, по-видимому, когда-то сыроварней или ещё чем-то в этом роде. Дверей уже не было и половина крыши обвалилась, но остальная часть ещё держалась, и отверстия в тех местах, где крыша была сорвана, могли заменить окна, которых в этом здании вообще не было, давая доступ туда воздуху и свету…
        Это полуразвалившееся строение укрылось в тени развесистых старых деревьев, а молодые побеги так густо разрослись вокруг, что даже на расстоянии нескольких шагов его совершенно не было видно. Мы совершенно случайно наткнулись на этот домик, разыскивая родник, из которого я когда-то пил воду, но точное местонахождение которого я позабыл. Нам сразу же пришла мысль на время поселиться здесь. Мы поспешили очистить помещение от обломков, которыми оно было завалено, и приспособили его для жилья.

        Глава девятая

        Я знал, что в места, где мы теперь находились, никто никогда не заглядывает. Ходили слухи, что в господском доме водятся привидения, к тому же жилья поблизости не было, а заросли были почти непроходимыми,  — все эти обстоятельства могли уберечь нас от непрошеных гостей. Поблизости было расположено несколько плантаций. Мы находились в центре обширного участка земли, омываемого двумя реками, которые протекали на сравнительно небольшом расстоянии друг от друга; ноля, расположенные несколько ниже, обрабатывались. Но от этих полей нас отделяло четыре или пять миль, а Спринг-Медоу, ближайшая от нас усадьба, находилась, как я уже говорил, на расстоянии десяти или двенадцати миль.
        Я решил, что мы можем спокойно оставаться в нашем убежище и что благоразумнее всего будет переждать здесь, пока окончатся поиски, которые, несомненно, предпримут сразу же, как только обнаружат наш побег.
        Мы постарались устроиться как можно удобнее. Стояла самая жаркая пора лета, и отсутствие дверей и крыши не причиняло нам пока никаких неудобств. Набросав в угол груду сосновых веток, мы соорудили себе постель. Спалось нам на ней слаще, чем на пуховом ложе. Подобрав в большом доме какие-то обломки обшивки, я смастерил из них две табуретки и некоторое подобие стола. Воду мы брали в роднике; оставалось только позаботиться о пище. В лесу на кустах и деревьях было немало диких плодов и ягод, а в некогда роскошном фруктовом саду, хоть он и густо зарос разними дикими растениями, и теперь ещё созревали персики. Я умел ставить силки и ловить кроликов и всякую мелкую дичь, великое множество которой водилось в окрестных рощах.
        Родник, из которого мы брали воду, соединялся с другими и образовывал ручеёк, который неподалёку впадал в небольшую речку, где было много рыбы. Но главной нашей пищей был маис; на соседних плантациях он к этому времени уже почти совсем созрел, и я, не терзаясь никакими угрызениями совести, преспокойно собирал его там.
        В общем же, хотя оба мы и не привыкли к такому полудикому существованию, жизнь наша казалась нам очень приятной. Тем, кто всегда живёт в праздности, трудно себе представить, какая это радость для человека, долгое время изнемогавшего в подневольном труде, расслабить свои мышцы и наслаждаться покоем. Мне случалось теперь часами лежать в тени, предаваясь сладостным мечтам, упиваясь блаженным сознанием того, что я сам себе хозяин. Я приходил в восторг от мысли, что не должен никуда бежать по чужому зову и могу работать или отдыхать, когда мне это заблагорассудится.
        Пусть никто поэтому не удивляется, если освобождённый раб в первое время бывает склонен к безделью,  — для него это совершенно непривычное наслаждение. Труд в представлении раба неразрывно связан с принуждением и кнутом, и слова «не работать» всегда являются для него символом свободы.
        Однако несмотря на то, что обстоятельства складывались для нас как будто благоприятно, необходимо было позаботиться и о будущем. Мы с самого начала понимали, что наше убежище может служить нам только временно; а теперь приходилось думать о том, чтобы покинуть его. Жизнь вдвоём с Касси казалась мне блаженством, и я готов был бы до конца моих дней прожить в этом уединении; хоть у нас и не было тех радостей, которые даёт людям общество, зато мы были избавлены от многих тяжёлых страданий. Но оставаться там дольше было нельзя. Климат в Америке не приспособлен для отшельнической жизни. Наше теперешнее убежище было достаточно хорошо для летнего времени, но для зимы оно совершенно не подходило. Меж тем зима уже приближалась.
        Мы надеялись, что нам удастся перебраться в так называемые свободные штаты. Я знал, что к северу от Виргинии есть места, где рабства не существует. Если нам удастся уйти из окрестностей Спринг-Медоу, где меня хорошо знают, не так уж трудно будет пробраться и дальше. Мы считали, что цвет нашей кожи таков, что за рабов нас не примут и нам легко будет сойти за свободных виргинских граждан. Но полковник Мур, несомненно, всюду разослал объявления о нашем побеге и сообщил все наши приметы до мельчайших подробностей. Поэтому нам надо было вести себя очень осторожно. Я пришёл к заключению, что Касси необходимо изменить свою внешность. Надо было только подумать о том, как ей переодеться.
        В конце концов мы решили, что постараемся выдать себя за людей, направляющихся на Север, чтобы там искать счастья. Касси должна была переодеться в мужское платье и быть моим младшим братом. Убегая из Спринг-Медоу, я захватил с собой мою лучшую одежду, которую незадолго до смерти подарил мне мастер Джеймс. В таком платье мне легко было выдать себя за виргинского путешественника. Но у меня не было ни шляпы, ни башмаков, не было также и костюма, сколько-нибудь пригодного для Касси.
        К счастью, при мне была небольшая сумма денег, которой я также был обязан щедрости моего покойного молодого хозяина. Я бережно хранил её, в глубине души надеясь, что она мне когда-нибудь пригодится. Сейчас эти деньги были единственным, на что мы могли рассчитывать; они должны были не только покрыть все расходы в пути, но и доставить нам возможность приобрести всё необходимое.
        Но можно ли было позволить себе тратить эти деньги, не рискуя быть пойманным?
        В пяти или шести милях от Спринг-Медоу и приблизительно на таком же расстоянии от нашего убежища проживал некий мистер Джеймс Гордон. Он держал небольшую лавчонку, где покупателями были главным образом негры с соседних плантаций. Мистер Джеймс Гордон, или Джимми Гордон, как его запросто называли, был одним из тех «белых бедняков», которых немало в ту пору насчитывалось в Нижней Виргинии и которые, может быть, есть там и сейчас. Это была особая категория людей, и даже рабы говорили о них с каким-то пренебрежением, У Гордона не было ни земли, ни слуг. Отец его, такой же белый бедняк, как и он, не оставил ему никакого наследства. Он не обучался никакому ремеслу, так как там, где у каждого плантатора есть среди рабов свои ремесленники-рабы, свободному работнику рассчитывать не на что.
        Единственно, что оставалось человеку, находившемуся в таком положении, как Джеймс Гордон, это попытаться получить место управляющего у кого-либо из богатых соседей. Но в Виргинии желающих занять это место больше, чем плантаций, которыми приходится управлять. К тому же мистер Джеймс Гордон принадлежал к разряду людей беззаботных, ленивых и добродушных, которых в общежитии принято называть никчёмными. Он никогда бы не смог найти в себе неусыпную бдительность и усердие, которые так необходимы тем, кто имеет дело с рабами, ибо они норовят поменьше работать, а получить побольше. Гордон, конечно, как и всякий другой, был способен вспылить и наградить здоровыми тумаками любого негра, но ему чужды были постоянная строгость и холодная, систематическая жестокость, благодаря которым некоторые управляющие приобретают репутацию «образцовых дрессировщиков». Надо добавить, что на одной плантации, которой временно управлял Гордон, была обнаружена пропажа большого количества зерна, причём виновника найти так и не удалось. Крылась ли здесь недобросовестность, или же просто беспечность,  — вопрос этот остался
невыясненным. Во всяком случае, Гордон лишился места и после нескольких бесплодных попыток вновь поступить куда-нибудь решил наконец заняться торговлей. У Джеймса Гордона не было ни цента за душой, поэтому, разумеется, его торговые обороты были очень невелики. Главным образом он занимался торговлей виски, но торговал и обувью и кое-какой одеждой, которой негры старались пополнить жалкое обмундирование, полученное ими от хозяев. Плату он брал деньгами, но не брезговал также ни маисом, ни другими продуктами, не особенно интересуясь тем, откуда его покупатели всё это достают.
        Против этой-то категории людей и были направлены те строгие законы, в создании которых изощрялись виргинские законодатели. С их помощью они упорно боролись с теми, кто домогался звания «свободных граждан белой расы» и требовал причитающихся им прав.
        Законы эти, однако, в большинстве случаев не достигали цели, и хоть вести торговлю с неграми крайне опасно и решаются на это только люди, которым нечего терять,  — всё же число таких людей достаточно велико, чтобы служить для плантаторов неиссякаемой темой разговоров и жалоб, а для рабов — единственным источником их немногочисленных радостей. Им ведь не приходится ожидать чего-нибудь хорошего от своих господ, которым всякая щедрость чужда.
        По сути дела эти торговцы были попросту укрывателями краденого, и большая часть того, что приносилось им в оплату за проданные вещи, так или иначе похищалась с плантаций.
        Напрасно тирания вооружается всей строгостью законов, напрасно рабовладелец рассчитывает из подневольного груда и пота себе подобных извлечь пользу только для одного себя… Раб не в силах противиться власти, которую закон дал в руки господину. Плеть, эта эмблема власти и эмблема пытки, умеет подчинить себе самое смелое сердце и самую сильную волю. И вот оборотной стороной тирании становится обман; защищаясь от гнёта сильных, слабый прибегает к хитрости. Но можно ли винить несчастного раба, который в течение всего дня трудится ради выгоды своего владельца, за то, что он пытается ночью присвоить себе ничтожную часть добытого его же трудом урожая?
        Осуждайте его, если можете! Присоедините, если хотите, ваш голос к негодующим воплям хозяина, того самого хозяина, который не задумываясь похищает единственное достояние раба — его силы и труд! И он смеет, ещё говорить о краже! Он, рабовладелец, тот, кто изо дня в день доводит этот грабёж до такого совершенства, которое никогда не снилось грабителям и пиратам! Те ведь довольствуются добычей, которую им посылает случай, а рабовладелец с плетью в руке обирает свои жертвы до нитки, грабит их упрямо, день за днём! Больше того — он продаёт своё право на этот систематический грабёж, получает его в наследство от отца и надеется ещё передать его своим детям.
        Однажды я спас Джеймсу Гордону жизнь, и он постоянно выражал мне свою горячую благодарность за этот поступок. Произошло это несколько лет тому назад. Он ловил рыбу где-то близ Спринг-Медоу, как вдруг поднявшимся шквалом его лодку опрокинуло. До берега было недалеко, но Гордон не умел плавать, и ему грозила гибель. К счастью для него, мы с мастером Джеймсом прогуливались в это время по берегу и заметили человека, барахтавшегося в воде; я не раздумывая бросился в реку и успел схватить утопавшего. С тех пор мистер Гордон время от времени стал подносить мне мелкие подарки в память об этом случае. Поэтому я и надеялся, что он не откажет мне сейчас в помощи. Я решил купить у него шляпу и башмаки для себя, мужской костюм для Касси и попросить его указать дорогу, по которой нам следует идти. Нам предстояло встретить в пути множество препятствий; я знал это, но решил раньше времени не терзать себя бесплодными домыслами и всецело положился на судьбу.
        Нужно было прежде всего повидаться с мистером Гордоном и узнать, в какой мере я могу рассчитывать на его поддержку. Гордон жил в небольшом домике; там же помещалась и его лавка. Дом этот стоял на пересечении двух дорог, в пустынной местности, вдали от всякого другого жилья. Раньше полуночи я не решался показаться на проезжей дороге. Когда я добрался до дома мистера Гордона, была уже глубокая ночь. Приближаясь к нему, я не раз в сомнении останавливался: мне не хотелось ставить на карту свою судьбу, свободу и все надежды на будущее, уповая только на чью-то признательность, а тем более на признательность такого челоловека, как Джеймс Гордон. Я понимал, что риск очень велик, и сердце моё замирало при мысли о том, какому утлому чёлну я собираюсь доверить если не самую жизнь мою, то, во всяком случае, всё, что заставляет меня дорожить ею.
        Была минута, когда я готов был повернуть назад. Но я вспомнил, что другой надежды на спасение у меня нет. Или мистер Гордон поможет нам бежать, или мы погибли. Эта мысль словно подтолкнула меня. Собрав всю свою решимость, я шагнул к двери. Охранявшие дом сторожевые собаки подняли неистовый лай, но трогать меня они, по-видимому, не собирались. Я постучал, и вскоре мистер Гордон, показавшись в окне, прикрикнул на собак, а затем довольно недружелюбно осведомился, кто я такой и что мне от него надо. Я попросил его отпереть дверь, сказав, что у меня есть к нему дело. Полагая, что явился какой-нибудь запоздалый клиент, и предвкушая хорошую наживу, мистер Гордон поспешил исполнить мою просьбу. Он распахнул передо мною дверь. В эту самую минуту луч луны осветил моё лицо, и он сразу узнал меня.
        — Как, Арчи? Неужели это ты?  — воскликнул он в страшном изумлении.  — Откуда ты взялся в такой час?

        Я был убеждён, что ты по меньшей мере месяц назад успел убраться из наших краёв!
        Говоря это, он впустил меня в дом и тщательно запер дверь.
        Я сказал ему, что убежище моё не очень далеко отсюда и что теперь, доверяя его дружбе, я обращаюсь к нему с просьбой помочь мне бежать.
        — Всё что хочешь, Арчи, только не это!  — воскликнул Гордон.  — Ведь если только станет известно, что я помор беглому рабу,  — мне конец. Твой хозяин полковник Мур, майор Прингл, капитан Найт и ещё какие-то другие господа вчера только были здесь и угрожали мне, что если я не перестану торговать с их рабами, они разломают мой дом, а меня самого упекут куда-нибудь подальше. Если сейчас меня ещё уличат в том, что я помог тебе, Арчи, тогда я совсем пропал. Нет, с ума я ещё не сошёл!
        Я пустил в ход слёзы, лесть и мольбы. Я напомнил мистеру Гордону, сколько раз он заявлял о своей готовности помочь мне. Я сказал ему, что мне нужно только получить от него кое-какую одежду и точные указания относительно пути, по которому нам предстояло следовать.
        — Всё это так, Арчи, всё это так,  — бормотал Гордон.  — Ты спас мне жизнь, что верно, то верно. Услуга за услугу… Но дела твои, знаешь, дрянь, дела обстоят скверно. И какого чёрта вы вообще с этой девчонкой решили бежать? Никогда ни одна напасть без бабы не обходится. Вот и вчера полковника Мура и всех его дружков привела сюда эта завидущая старуха Хинкли. Она хочет выжить меня отсюда и сама начать торговать — ведьма проклятая!
        Мне и раньше было известно, что сердце у мистера Гордона не очень доброе, и я понимал, что пытаться чем-нибудь растрогать его — всё равно что метать бисер перед свиньями. Поэтому я просто ответил, что поздно уже рассуждать о причинах, которые заставили нас бежать, дело сделано, и сейчас весь вопрос только в том, чтобы нас не поймали.
        — Да, да, друг мой… понимаю, чертовски скверная история, и мне кажется, что ты и сам уже сожалеешь о том, что всё это затеял,  — твердил Гордон.  — Лучше бы вам вернуться. Отдерут вас, конечно. Ну, так надо уж потерпеть! Больше всего полковник Мур бесится из-за девчонки. Знаешь, Арчи, что, если б ты вернулся да сказал бы ему, где её найти, ты вышел бы почти сухим из воды. Тебе ничего не стоит свалить всё на неё!
        Я постарался скрыть гнев, вызванный этим гнусным предложением. К несчастью, нередко случается, что рабы выдают друг друга, а хозяева поощряют любую их низость и не скупятся, награждая их за предательство. Трудно было думать, что нравственный уровень мистера Гордона сколько-нибудь отличается от взглядов окружающих его людей. Я предпочёл поэтому промолчать и заметил только, что моё решение непоколебимо и я готов перенести что угодно, но только не возвращаться в Спринг-Медоу, Если он откажется помочь мне, добавил я, то я удалюсь и только прошу его по чести никому не говорить ни слова о моём посещении. Я попытался при этом пустить в ход ещё один довод: я намекнул, что у меня есть кое-какие деньги и что я собираюсь заплатить за вещи, которые получу у него, не торгуясь из-за цены.
        Не знаю, подействовал ли на Гордона этот намёк, или же здесь сыграли роль другие, более благородные побуждения, но настроение его вдруг переменилось.
        — Что до денег, Арчи,  — произнёс он с некоторой торжественностью,  — то между такими друзьями, как мы с тобой, о них и речи не может быть. Если ты продолжаешь стоять на своём, то, принимая во внимание услугу, которую ты мне когда-то оказал, я поступил бы дурно, если б не доставил тебе всё необходимое. Но не вылезешь ты из этого дела, нет, не вылезешь! Послушайся меня! Полковник клялся, что не пожалеет и пяти тысяч долларов, лишь бы удалось изловить вас. Он приказал отпечатать и повсюду расклеить объявления с таким заголовком: «Пятьсот долларов награды». Пройдём-ка со мной в лавку, и я покажу тебе это объявление. Пятьсот долларов! Н-да… Не тому, так другому достанутся эти денежки.
        Мне не понравился тон, каким были сказаны эти слова. Волнение, с которым мистер Гордон говорил об этих сотнях долларов, не сулило мне ничего хорошего. Чувствовалось, что мысль об обещанной награде сильно действовала на его воображение.
        Домик мистера Гордона состоял из двух комнат. Одна из них служила спальней, приёмной и кухней. Во второй помещалась лавка. Весь наш разговор происходил в спальне, освещённой только светом луны. Последовав его приглашению, я прошёл с ним в лавку.
        Гордон разжёг смоляную лучину и показал мне наклеенное против дверей объявление. Подойдя ближе, я прочёл следующее:

        НАГРАДА В ПЯТЬСОТ ДОЛЛАРОВ!

        В прошлую субботу вечером из дама нижеподписавшегося (плантация Спринг-Медоу) бежало двое рабов — Арчи и Касси. Задержавший их получит указанное выше вознаграждение.
        У обоих цвет кожи довольно светлый. Касси несколько более смуглая, чем её спутник. Рабу Арчи около двадцати одного года. Рост его — пять футов и одиннадцать дюймов: крепко сложен. Держится при ходьбе очень прямо. Красивый юноша. Улыбается, когда с ним заговаривают. Волосы каштановые, вьющиеся; глаза голубые; лоб высокий. Раб этот вырос в моей семье, где с ним всегда хорошо обращались. Какая на нём была одежда при побеге — неизвестно.
        Касси — девушка лет восемнадцати. Рост — пять футов и три дюйма или около этого. Отлично сложена. Красивое лицо. Волосы тёмные; глаза карие, блестящие. На левой шоке — ямочка, заметно обозначающаяся, когда она улыбается. Хороший голос; знает кое-какие песни. Особых примет нет, кроме родники на правой груди. Была камеристкой. Взяла с собой кое-какую одежду. Есть основание предполагать, что оба эти раба бежали вместе.
        Кто доставит их ко мне или сумеет задержать их так, чтобы я мог их потом захватить, получит обещанную награду. Доставивший одного из них получит половину обещанной суммы.
        Чарлз Мур.
        N. В. Думаю, что они направились по дороге в Балтимору, где одно время проживала Касси. Нет сомнения, что они попытаются выдать себя за белых.

        Пока я читал объявление, мистер Гордон заглядывал мне через плечо и сопровождал каждый пункт своими пояснениями. Ни само объявление, ни замечания Гордона не могли доставить мне особенной радости.
        Возможно, что Гордон это увидел; он поднёс мне рюмку виски и посоветовал взять себя в руки. Он и сам выпил со мной за удачу моего побега. Это проявление дружелюбия меня несколько успокоило. Должен признаться, что меня перед этим очень напугало выражение жадности, появившееся на лице Гордона, когда он заговорил о пятистах долларах. Виски — а за первым стаканчиком последовал и другой — казалось, оживило в нём чувство благодарности. Он поклялся, что готов помочь мне, чем бы ему это ни грозило, и попросил меня сказать ему, какие вещи мне нужны.
        Я отобрал себе из оказавшегося у него в лавке товара две шляпы и башмаки для себя и для Касси. Но Касси нужно было ещё достать мужское платье. Готовым платьем Гордон не торговал. Зато у него нашлось подходящее сукно, и он взялся заказать мастеру костюм. Я указал ему приблизительно размер, и мы условились, что я через три дня приду за своей покупкой. Он твёрдо обещал, что всё будет готово к назначенному сроку. Говоря по совести, я предпочёл бы приобрести костюм сразу и немедленно пуститься в путь. Но, к сожалению, эта оказалось невозможным. Касси необходимо было переодеться мужчиной, и было бы безумием не предусмотреть это. Я умолял Гордона быть аккуратным и приготовить костюм точно к назначенному дню. Возможность получить обещанные — пятьсот долларов да вдобавок ещё надежда заслужить благоволение полковника Мура и тем самым упрочить своё положение представляли чересчур большой соблазн, и благоразумнее было не подвергать ему мистера Гордона слишком долго. Я спросил его, сколько я ему должен за приобретённые вещи. Он взял грифельную доску и принялся что-то быстро подсчитывать, но вдруг остановился.
Он посмотрел сначала на доску, а потом — на сложенные покупки. На мгновение он словно заколебался.
        — Арчи,  — произнёс он наконец, повернувшись ко мне.  — Ты спас мне жизнь. Не хочу я брать с тебя денег.
        Я по достоинству оценил такое редкое великодушие. Все деньги, заработанные Гордоном, немедленно уходили на карты и выпивку. Он был не просто беден — он вечно находился в погоне за заработком, который дал бы ему возможность удовлетворить его порочные страсти. Деньги были для него тем же, чем виски бывает для пьяницы. Человеку в таком положении трудно было проявить бескорыстие. И после того как он дал такое веское доказательство своего желания помочь мне, от подозрительности моей не осталось и следа. Я пожелал ему спокойной ночи и направился в обратный путь со значительно более лёгким сердцем, чем шёл туда.
        Во время нашей беседы мистер Гордон пытался расспросить меня о месте, где мы скрываемся, но я счёл за лучшее уклониться от ответа. Несмотря на временное успокоение, я всё же продолжал оставаться настороже. Выйдя от мистера Гордона, я пошёл в направлении как раз обратном тому, которым должен был идти. Временами мне казалась, что кто-то следует за мной попятам. Луна уже готова была скрыться и лишь слабо освещала окрестности. Тропинка, по которой я шёл, пересекала густые заросли, и в них легко мог укрыться человек, которому захотелось бы меня выследить. Несколько раз я останавливался, напрягая слух. Но ничего не было слышно, и я вскоре откинул все опасения, сочтя их плодом моего разгорячённого воображения.
        Сделав порядочный крюк, я обходным путём добрался до покинутой плантации. Когда я вернулся, уже светало, Касси кинулась мне навстречу. Впервые со времени нашего бегства из Спринг-Медоу мы были так долго в разлуке. Я так радовался нашему свиданию, как будто мы не виделись целый год, а порыв нежности, с которым она бросилась в мои объятия и прижалась к моей груди, свидетельствовал о том, как сильно я любим. Последующие три дня были заполнены дорожными приготовлениями. Мы старались учесть все трудности, которые могли встретиться в пути. Минутами мы безмятежно наслаждались, предвкушая грядущее счастье.
        В назначенный день я направился к мистеру Гордону, На этот раз я приближался к его дому уже без трепета, быстрым, твёрдым шагом человека, уверенного, что его ожидает друг.
        Я постучал. Мистер Гордон распахнул дверь и, схватив меня за руку, попытался втащить меня в комнату, по в это самое мгновение я сквозь полуоткрытую дверь заметил, что он не один.
        Высвободив руку, я отступил назад.
        — Господи, мистер Гордон,  — проговорил я шёпотом,  — кто это у вас?
        Он ничего не ответил; но едва я успел произнести эти слова, как из соседней комнаты донёсся грубый голос мистера Стаббса.
        — Хватайте его!  — заорал он.
        Мне сразу стало ясно, что меня предали. Я бросился бежать и уже на бегу почувствовал, что чья-то рука опустилась мне на плечо. К счастью, у меня с собой была толстая палка. Быстро обернувшись, я одним ударом сбил моего преследователя с ног. Это был предатель Гордон. Я почувствовал искушение остановиться и вторично ударить его. Но мимо моего уха просвистела пуля, и в нескольких шагах от себя я увидел мистера Стаббса и ещё какого-то человека. Оба были вооружены пистолетами и целились в меня. Нельзя было терять ни минуты. Я снова пустился бежать, спасаясь от неминуемой смерти.
        Раздалось ещё несколько выстрелов, но пули не задели меня. Наконец мне удалось достигнуть высокого кустарника. Здесь опасность была уже не столь велика.
        Надо полагать, что я был более ловок, чем мои преследователи; и вскоре я оказался вне поля их зрения.
        Ещё с полчаса я всё же продолжал бежать. Наконец, совершенно обессиленный, я опустился на землю и постарался перевести дух и хоть сколько-нибудь собраться с мыслями.
        Ночь была безлунной, лёгкий туман застилал небо, звёзд не было видно, Я плохо понимал, где нахожусь, но постарался всё же угадать направление и двинулся к заброшенной плантации. Только сейчас я заметил, что, когда бежал, повредил себе ногу. Я не мог бы даже сказать, когда именно это случилось, но боль была очень сильна, и мне было трудно идти. Я тем не менее напряг все силы в надежде, что доберусь до нашего убежища ещё до наступления рассвета.
        Долго я кружил по совершенно неведомым мне полям и рощам. В конце концов я достиг ручья, вид которого показался мне знакомым. Утолив жажду, я побежал дальше уже значительно быстрее. До заброшенной плантации оставалось ещё миль пять или шесть, и мне приходилось следовать по извилистой дороге. Преодолев боль, я собрал все свои силы, надеясь вскоре оказаться подле Касси. Солнце давно уже взошло, когда я наконец добрался до источника. Касси ожидала меня в томительной тревоге. Моё опоздание очень напугало её, а моё изодранное платье, усталость и волнение, отражавшиеся на моём лице, нисколько её не успокоили.
        Бросившись к источнику, я наклонился над ним, чтобы напиться. В это мгновение Касси громко вскрикнула. Я поднял голову и увидел нескольких мужчин, спускавшихся вниз по склону обрыва. Не успел я выпрямиться, как двое из них напали на меня сзади. Двое других скатились вслед за ними по склону, и в то самое время, как я собирался вступить в бой с теми, кто схватил меня, и раньше даже, чем я успел отдать себе отчёт в степени грозившей мне опасности, я оказался во власти моих новых противников.

        Глава десятая

        Потом уже я узнал, что мистер Стаббс и его спутники, промахнувшись при стрельбе по мне и видя, что они не в силах состязаться со мною в беге, вернулись обратно в лавку Гордона. Они немедленно же послали за подкреплением, и вскоре к ним присоединились два помощника и, что было дли них особенно важно, Джаулер — пёс, прославившийся во всей округе своим необыкновенным чутьём и ловкостью в охоте за беглыми неграми.
        К ошейнику Джаулера привязали верёвку и пустили его по следу, другой же конец верёвки оставался всё время в руках у одного из моих преследователей. Собака медленно двинулась вперёд, не отрывая носа от земли. Стаббс и его банда не отставали от неё. Так как последнюю часть пути я поневоле шёл медленно, Джаулер и те, кто следовал за ним, выгадали довольно много времени и достигли источника почти одновременно со мной. Открыв наше убежище, они решили действовать наверняка. Разделившись на две группы и почти одновременно спустившись с обеих сторон ущелья, они захватили меня врасплох; об этом я уже рассказывал выше.
        Бедняжку Касси схватили вместе со мной, и не успели мы опомниться, как руки наши были связаны и мы оказались скованными цепью, концы которой плотно охватывали наши шеи. Касси не в силах была это перенести. Бедная девочка, почувствовав, как её щёк коснулись железные звенья цепи, горько заплакала. Не думаю, чтобы цепь была затянута туже, чем следовало, по когда я увидел слёзы на глазах моей жены, мне показалось, что петля, накинутая мне на шею, душит меня. Грубые шутки наших конвоиров ещё усиливали мои страдания и гнев. Хорошо ещё, что руки мои были связаны. Будь они свободны, я уверен, что нашёл бы способ прикончить хоть одного из них!
        Среди этой компании находился и мистер Гордон. Голова его была повязана окровавленным платком. Надо сказать, что он не только не делал попыток присоединить свой голос к хору наших истязателей, но даже старался как будто удержать их и оградить нас от оскорблений и насмешек.
        — Вот что, Стаббс, негодяй вы этакий, оставьте бедную Касси в покое!  — кричал Гордой.  — Разве не я их изловил? Разве не я должен за неё награду получить? Так вот, значит, она сейчас под моей защитой, да, под моей.
        — Хороша защита, нечего сказать!  — с грубым хохотом воскликнул Стаббс. Вслед за ним расхохотались и другие.  — Да, они, конечно, вам многим обязаны. Убирайтесь вы к чёрту со всеми вашими глупостями! А разговаривать и обращаться с этой девкой я буду так, как найду нужным! Управляющий я или нет?
        Тут он обрушил на бедную Касси новый поток непристойной ругани.
        Они оставили нас в покое, только когда Гордон обещал поднести Стаббсу и всей компании добрую кварту виски.
        Слово «виски» возымело магическое действие, и спутники Стаббса даже несколько замедлили шаг, чтобы, пропустив Гордона вперёд, предоставить ему возможность поговорить со мной наедине. Гордон сказал, что ему всё равно, услышат они или нет, о чём он будет говорить со мной, он требует только, чтобы ему не мешали.
        Меня это всё крайне удивило: Гордон предал меня, и мне было непонятно, как он, совершив столь гнусный поступок и повергнув меня в непоправимую беду, ещё проявляет ко мне какое-то доброжелательство. Однако Гордон был человек не злой. Он, правда, не имел сил устоять перед соблазном получить такую сумму, как пятьсот долларов, а также отказаться от связанных с этим преимуществ, но всё же не забывал, что обязан мне жизнью.
        Он подошёл ко мне и, откашлявшись, с заметным смущением попытался вступить со мной в разговор.
        — Здорово же ты меня ударил, Арчи!  — начал он.
        — Жалко, что ещё мало!  — ответил я.
        — Да ну ладно, не надо всё это так переживать, парень! Я ведь просто решил, что лучше уж мне самому, заработать пятьсот долларов, чем упустить их из рук. Я отлично знал, что удрать вам всё равно не удастся, и как бы ты на меня ни дулся, я сделал для тебя, милый ты мой, то, чего никто бы не сделал. Возьми себя в руки, и я тебе расскажу как всё было… Когда ты в ту ночь ушёл, я никак не мог заснуть и всё думал о твоём деле. И я решил: чёрт знает, что за дурацкую штуку придумал этот Арчи. Поймают его наверняка, дознаются, что я ему помог, и тогда солоно придётся и ему и мне. Его выпорют, а меня оштрафуют, засадят в тюрьму, а потом ещё вышлют из этого округа, как мне грозил полковник со своими приятелями. А главное, кто-то другой награду, получит, Конечно, Арчи мне жизнь спас, что верно, то верно. Так вот: если я избавлю его от порки и в то же время положу себе в карман пятьсот долларов — это будет лучший выход для нас обоих. На другой день я встал рано и отправился к полковнику Муру. Застал я его в самом скверном настроении. Он был взбешён тем, что ему ничего не удаётся узнать ни о тебе, ни о Касси.
        «Полковник,  — обратился я к нему,  — мне стало известно, что вы обещали пятьсот долларов награды тому, кто доставит вам обоих ваших беглых рабов».
        «Да,  — ответил он,  — сию же минуту деньги на стол выложу». Тут он посмотрел мне прямо в глаза, решив, должно быть, что я знаю, где вас надо искать.
        «Ну что же, толковник, я, пожалуй, мог бы вам быть полезным в этом деле, но только если вы мне одну, вещь обещаете».
        «А чего же ещё обещать,  — сказал полковник.  — Разве не хватит того, что я обещал заплатить пятьсот долларов? Что это всё значит?»
        «Я не о награде беспокоюсь,  — ответил я.  — Награда, что и говорить, неплохая, даже отличная. Вот что, полковник, заплатите мне всего четыреста пятьдесят долларов, по только обещайте, что пороть Арчи не будете; а те пятьдесят долларов я с вас требовать не стану».
        «Что за глупости!  — воскликнул полковник.  — Послушайте, какое вам дело, выдерут этого подлеца плетью или нет? Ваше дело — получить деньги — и всё!»
        «Джимми Гордон не такой человек, чтобы забыть оказанное ему благодеяние,  — возразил я полковнику.  — Этот парень спас мне жизнь; в этом месяце как раз исполнится три года, как это случилось. Если вы мне поручитесь честным словом, что не станете наказывать его за побег, я помогу вам разыскать его. Если вы не согласны, прощайте!»
        Полковник долго со мной торговался. Но видя, что я не уступаю, он обещал сделать всё, как я просил. Тогда я сказал ему, что ты приходил ко мне и должен ещё раз прийти. И он отправил со мной Стаббса и других молодцов, чтобы они помогли тебя захватить. Вот как было дело. А теперь, Арчи, не падай духом, будь пободрей — и всё образуется. Видишь, я постарался устроить всё получше для нас обоих.
        — Желаю вам, мистер Гордон, побольше радости от этого,  — проговорил я,  — желаю вам проиграть ваши пятьсот долларов в первый же раз, как вы карты в руки возьмёте, а это будет не позже чем завтра.
        — Ты не в себе, Арчи,  — ответил он,  — иначе ты бы так не говорил. Что ж, по совести говоря, меня это не удивляет. Но время пройдёт, и ты иначе рассудишь. По-моему, хватит с тебя и того, что ты голову мне разбил. Болит она у меня, будто треснуть хочет.  — Сказав это, мистер Гордон прервал разговор и присоединился к остальной компании.
        Хоть мне и не за что хорошо относиться к Джеймсу Гордону, я всё-таки должен сказать, что мало на свете людей, которые в данном случае поступили бы иначе, чем он. Пятьсот долларов были для него огромным соблазном. Кроме того, у него была уверенность, что он заслужит благоволение полковника Мура и с его поддержкой обретёт возможность прилично жить, насколько это вообще мыслимо в этой стране для человека, не имеющего средств. Он не только успокоил свою совесть рассуждениями о том, что если бы он меня не предал, то всё равно предал бы кто-нибудь другой, но даже заключил с полковником условие, которое было в моих интересах, и, по-видимому, сам себя убедил, что, предавая меня, тем самым даже оказывает мне известную услугу.
        В той части Америки, где существует рабство, найдётся не один джентльмен — я сознательно употребляю именно это слово, ибо хоть это и не вяжется с республиканскими принципами, нет другой такой страны, как Америка, где бы грань между джентльменом и простолюдином была проложена так резко,  — найдётся, как я сказал, не один джентльмен, который счёл бы для себя оскорблением быть поставленным на одну доску с Джимми Гордоном, и тем не менее в течение всей своей жизни он руководствуется теми же самыми соображениями, которые заставили этого человека совершить предательство.
        В тех штатах Америки, где существует рабство, многие джентльмены в глубине души отлично сознают и чувствуют, что, держа своих ближних в рабстве, они грубо, нагло и позорно нарушают все принципы справедливости и гуманности. Стоит только вдуматься в то, что собой представляет рабство, и нельзя не согласиться, что оно во много раз хуже пиратства и вооружённого разбоя.
        Рабство, согласно убеждению такого джентльмена, представляет собой неслыханное злоупотребление, которое оправдать никак нельзя, но… к сожалению, он сам владеет рабами и без них не может жить так, как пристало джентльмену. Впрочем, он обращается со своими рабами особенно мягко, так мягко, что даже, не задумываясь, будет утверждать, что те в своём рабстве много счастливее, чем могли бы стать, если б им даровали свободу.
        Когда видишь, как люди, казалось бы, образованные и неглупые тешат себя такими софизмами, начинаешь несколько снисходительнее относиться к бедному Джимми Гордону.

        Глава одиннадцатая

        Мы добрались до Спринг-Медоу уже после полудня. Полковник ожидал нас там с большим нетерпением. Однако ввиду того, что к обеду в этот день было приглашено много гостей, он был настолько занят приготовлениями к их приёму, что не мог сразу же уделить нам внимание. Тем не менее, узнав о нашем прибытии, он тут же приказал передать мистеру Гордону обещанные пятьсот долларов. Глаза торговца загорелись при виде толстой пачки банкнот, и он жадно схватил их. В эту минуту я пристально посмотрел на него, и наши взгляды встретились. Он изменился в лице. Кровь прилила к его щекам и сразу же отхлынула. Лицо его выражало стыд, раскаяние и презрение к самому себе. Он поспешно сунул пачку банкнот в карман и, не сказав ни слова, удалился.
        Касси и меня отвели в конюшню и заперли в тесную, тёмную и душную каморку, куда иногда складывали корм, а иногда сажали провинившихся рабов. Мы уселись на полу, так как в этом помещении не было даже скамейки, и несчастная Касси бросилась ко мне ка грудь. Горе и страх охватили её с новой силой, и она горько зарыдала. Я старался поцелуями осушить её слёзы и хоть как-нибудь её успокоить. Но мне это не удавалось, да а как мог я её успокоить? Чем больше я говорил, тем сильнее она заливалась слезами. Она прижималась ко мне всё теснее и теснее и судорожно меня обнимала.
        — Он убьёт нас, он разлучит нас навсегда!  — глухо и еле слышно шептала она. Это был её единственный и неизменный ответ на всё, что я ей говорил.
        Наше положение было действительно горестным. Если бы мы попали в руки обыкновенных разбойников или пиратов, мы могли бы лелеять хоть какую-нибудь надежду. Сознание, что он совершает насилие, возможно, пробудило бы совесть злодея; страх перед карающей силой закона, возможно, остановил бы его руку. В самом худшем случае нам могла грозить смерть, смерть быстрая и лёгкая. Но мы, несчастные, не смели надеяться на такой исход. Мы были беглыми рабами, пойманными и возвращёнными хозяину — хозяину, которого одна мысль о том, что мы, его живая собственность, решились на побег, наполняла яростью. Этот человек отлично знал, что и закон и общественное мнение безоговорочно на его стороне, на какие бы муки он ни обрёк нас, если только эти муки непосредственно не повлекут за собою смерть.
        Правда, мы бежали, чтобы спастись от величайшего оскорбления, которое может быть нанесено жене и мужу. Но это не могло служить не только оправданием, но даже и смягчающим вину обстоятельством. Рабам вообще не полагается бежать. Их долг — увы, какой позор, что слово это так осквернено!  — их долг — безропотно сносить все обиды, унижения и издевательства своего господина.
        Я всё крепче обнимал прижимавшуюся ко мне Касси. Как и она, я чувствовал, что мы в последний раз находимся вместе, и эта мысль наполняла сердце мучительной горечью, которую воспоминание о нашем безвозвратно минувшем счастье делало ещё нестерпимее. Я почти задушил её своими поцелуями. Но пламя, которым пылали её щёки, не было пламенем страсти. Предстоявшая нам скорая разлука не только грозила нашему будущему, но и не давала нам насладиться настоящим. Если бы не эта угроза разлуки, то что значили бы для меня все эти цепи и тюремные стены! От страха я перестал ощущать сладость её губ и нежность её тела, и хоть я и не в силах был оторваться от него, каждое прикосновение только усиливало её и моё страдание.
        Так прошло несколько часов. С самого утра мы ничего не ели, и никто не принёс нам даже кружки воды. Духота помещения, куда вовсе не проникал свежий воздух, ещё усиливала сжигавшую нас лихорадку, и мы изнемогали от жажды. С какой тоской вспоминал я прохладный ручеёк, чистый, благоухающий воздух и утраченную нами свободу!

        Под вечер мы услышали шум шагов, и вскоре я узнал голоса полковника и его управляющего. Распахнув дверь, они приказали нам выйти. Переход от полной тьмы к свету сначала совсем ослепил меня, но вскоре я разглядел, что наших тюремщиков сопровождал Питер, огромного роста детина с лицемерной и лукавой усмешкой, доносчик и шпион, предмет ненависти всех рабов, но любимчик мистера Стаббса и его неизменный помощник во всех делах.
        Лицо полковника горело. Должно быть, он только что выпивал. Это было на него не похоже. Хотя все его обеды неизменно кончались тем, что большинство гостей, один за другим, сваливались под стол, хозяин обычно отставлял от себя бутылку, ссылаясь на то, что врач запрещает ему пить, и единственным из всей компании вставал из-за стола, нисколько не опьянев. Сегодня он, видимо, поступил вопреки своим правилам. Полковник не сказал мне ни слова, мне не удалось даже встретиться с ним взглядом. Повернувшись к управляющему, он произнёс тихо, но голосом, в котором сквозило раздражение:
        — Это же чёрт знает что, как это вы могли, Стаббс, запереть их вместе? Я думал, что вы сумеете лучше выполнить мои приказания.
        Управляющий стал оправдываться, бормоча что-то нечленораздельное, но хозяин не удостоил его внимания и без всяких объяснений приказал ему связать меня.
        Управляющий отпер замок, скреплявший цепь у меня на шее, потом они сорвали с меня почти всю одежду. Достав верёвку, Стаббс связал мне руки, а свободный конец с помощью Питера прикрепил к деревянной перекладине над моей Головой. Он так сильно натянул при этом верёвку, что я почти повис на ней.
        После этого полковник Мур велел освободить от цепей и Касси. Он дал ей тяжёлую плеть.
        — А ну-ка, моя милая,  — сказал он ей,  — принимайся за дело.
        Несчастная Касси замерла от ужаса. Она не понимала, не в силах была понять эту изощрённую жестокость, эту дикую мстительность.
        Полковник повторил своё приказание. Взгляд и голос его наводили ужас.
        — Если хочешь спасти собственную шкуру,  — крикнул он,  — бей так, чтобы кровь выступала при каждом ударе! Я покажу вам обоим, как надо мной шутить!
        Касси наконец поняла, чего от неё требуют, и, взглянув на него с отчаянием и ужасом, без чувств упала на землю. Питера послали за водой. Её привели в чувство и заставили подняться. Полковник снова дал ей плеть и повторил своё приказание.
        Касси отбросила плеть с таким отвращением, словно это была ядовитая змея; она посмотрела ему прямо и глаза, вся заливаясь слезами, и голосом, в котором слышались и твёрдость и мольба, воскликнула:
        — Господин! Ведь это мой муж!
        Слово «муж» привело полковника в дикую ярость. Он совершенно перестал владеть собою. Ударом кулака он свалил Касси на землю и стал топтать её ногами. Потом, схватив плеть, которую Касси отшвырнула от себя, он принялся избивать меня так жестоко, что с каждым ударом ремень врезался в моё тело, а у моих ног образовалась целая лужа крови. Страдания мои превосходили всё, что может перенести человек, боль была такая, что я не в силах был удержаться от крика.
        — Он того гляди весь дом поднимет на ноги!  — со злобой проговорил мой палач. Вытащив из кармана платок, он сунул его мне в рот, а потом рукояткой плети стал заталкивать его дальше, в глотку. Заставив меня замолчать, полковник продолжил избиение. Сколько времени это длилось, я уже не знаю. Вскоре всё поплыло у меня перед глазами, голова закружилась, мысли спутались и глубокий обморок избавил меня от этой пытки.

        Глава двенадцатая

        Придя в себя, я увидел, что лежу на какой-то жалкой подстилке в углу тесной полуразрушенной хижины. Я был так слаб, что не мог даже пошевелиться. Потом уже мне сказали, что у меня была горячка. Какая-то глухая старуха, которая была настолько дряхлой, что вряд ли годилась на что-нибудь, кроме ухода за больными, сидела подле меня. Я узнал её и, забывая, что она не может меня услышать, осыпал её вопросами. Я хотел и в то же время боялся узнать, что сталось с моей бедной Касси, и все мои вопросы касались только её судьбы. Но напрасно я ждал ответа. Старуха сказала мне, что, как бы я ни кричал, она всё равно ничего не слышит. Кроме того, она стала уверять меня, что я ещё слишком слаб, чтобы разговаривать.
        Но меня не так-то легко было заставить замолчать. Я кричал всё громче, стараясь разными жестами пояснить смысл моих слов. Вскоре я понял, что тётушка Джуди и не собиралась удовлетворить моё любопытство. Видя, что она не в силах унять меня, она поднялась и вышла из хижины, оставив меня наедине с моими раздумьями. Они были не из приятных. Впрочем, я был так слаб, что мысли путались в голове и вряд ли я вообще о чём-нибудь мог связно думать.
        Мне потом рассказали, что я больше недели пролежал в бреду и горячке — последствиях пытки, которой меня подвергли и которая чуть было не положила конец моему жалкому существованию. Но теперь опасность миновала. Молодость и крепкое здоровье помогли мне поправиться и сохранили мою жизнь для новых страданий. Выздоровление шло быстро, и вскоре я уже был в состоянии ходить. Чтобы отбить у меня охоту воспользоваться этим приливом сил и предотвратить возможность моего побега, меня заковали в ножные и ручные кандалы. Каждый день на один час с меня снимали цепи и выпускали в поле, где я, под неусыпным надзором Питера, мог двигаться и дышать свежим воздухом. Но напрасно я пытался выведать у Питера хоть что-нибудь о судьбе моей жены. Он не знал или не хотел ничего о ней сообщить. Надеясь, что он, может быть, согласится за вознаграждение сообщить мне то, что я так жаждал узнать, я обещал подарить ему костюм, если он позволит мне проведать моё прежнее жилище. Мы отправились туда вместе. Я уже говорил, что щедрость миссис Мур и её дочери позволили мне, ввиду моего предполагавшегося брака с Касси, хорошо
обставить эту хижину. Её украшало множество вещей, которые обычно бывают недоступны для раба. Сейчас всё было разбито, разрушено и разграблено, У меня забрали всё. Сундук был взломан, всё платье моё похищено. Вне всякого сомнении, это было дело рук здешних рабов.
        Одно из самых сильных, а может быть, и самое сильное побуждение человеческой души — это страсть к приобретению. Раб может удовлетворить эту страсть только путём воровства, К тому же губительное влияние рабства таково, что в самом корне пресекает в человеке все его хорошие задатки. Если гнёт заставляет человека умного утратить разум, то по той же причине ещё чаще честный труженик становится негодяем. Злоба закрадывается в его душу, сердце его черствеет. Тот, у кого с самого рождения крадут его свободу и труд, единственное его достояние, становится себялюбивым, отчаянным и безразличным ко всему, кроме немедленного удовлетворения своих страстей. После того, как у него всё украли, он готов и сам обворовать кого угодно, даже своих же собратьев по несчастью.
        Увидев, что дом разграблен и что вся моя одежда исчезла, я поспешил ощупать карманы платья, где должны были находиться деньги. Оказалось, что и они также были украдены. Только тогда я вспомнил, что в тот момент, когда мистер Гордон и его сообщники схватили меня, мистер Стаббс осмотрел мои карманы и переложил их содержимое в свои собственные. Оставалось только примириться со всем случившимся: согласно кодексу морали, принятому в Виргинии, Стаббс был человеком уважаемым, который не мог совершить ничего предосудительного; нельзя же было оставлять в распоряжении такого бродяги и бездельника, каким я был в его глазах, сколько-нибудь значительную сумму денег. Но платье, исчезнувшее из моего сундука, было явно похищено рабами, а, согласно тому же виргинскому кодексу, рабы, совершившие эту кражу, были отъявленными негодяями и заслуживали порки. Всё это мне объявил мистер Стаббс, когда, встретив его на обратном пути, я пожаловался ему на разграбление моей хижины. Почтенный управляющий, выслушав меня, пришёл в неистовую ярость и, пересыпая свои слова отборными ругательствами, поклялся, что, если только вор
попадётся ему в руки, то он, Стаббс, разделается с ним как полагается.
        Однако несмотря на весь этот взрыв благородного негодования, мистер Стаббс ни единым словом не упомянул о моих деньгах, и я счёл за лучшее промолчать о них.
        Прошло ещё недели три, и я совершенно поправился. Зажили все кровоподтёки и раны на моей спине. Меня уже начинал тревожить возрос о том, как со мной собирается поступить полковник. Но вот однажды, когда я сидел возле своей хижины, ко мне подошёл посланный мистера Стаббса и передал мне его приказание подняться завтра с рассветом и приготовиться в дорогу. Управляющий не соизволил сообщить мне, куда меня отправляют и зачем. Но меня это не особенно интересовало. Что бы они ни предприняли теперь, сделать меня более несчастным они уже не могли. Это сознание поддерживало меня, и я взирал на будущее с каким-то тупым безразличием, которое сейчас, когда я вспоминаю об этих днях, удивляет меня самого.
        На следующий день утром мистер Стаббс заехал за мной. Он приехал, как всегда, верхом и в руке держал плеть. Он снял с меня ножные кандалы, а наручники оставил. Накинув мне на шею верёвку, он другой конец её привязал к своему поясу. Приняв, таким образом, все меры против возможного побега, он снова вскочил в седло и приказал мне следовать за ним.
        Я был ещё настолько слаб, что временами начинал отставать от него. Тогда мистер Стаббс, чтобы подбодрить меня, хлестал меня плетью. Набравшись смелости, я спросил мистера Стаббса, куда мы направляемся.
        — Узнаешь, когда прибудешь на место!  — ответил он.
        Ночь мы провели в какой-то таверне. Мы ночевали в одной комнате: Стаббс — на кровати, а я — на полу. Сняв с моей шеи верёвку, он связал мне ею ноги, так сильно затянув её, что она врезалась в тело и причиняла страшную боль, от которой я всю ночь не мог уснуть. Я несколько раз жаловался на боль, но мистер Стаббс сказал, чтобы я не беспокоил его своими дурацкими жалобами и не мешал ему спать. На следующее утро, когда он развязал верёвку, оказалось, что ноги мои у лодыжек сильно опухли. Он пожалел тогда, что оставил мои жалобы без внимания.
        — Но все вы,  — добавил он,  — такие лгуны и притворщики, что не знаешь, когда вам можно верить. Вот я и не захотел из-за всяких пустяков подниматься с постели.
        Мы снова пустились в путь. Я так устал после тягот вчерашнего дня и после бессонной ночи, что мистеру Стаббсу через каждые несколько шагов приходилось прибегать к плети, чтобы заставить меня тащиться дальше. Вместе с силами уходила моя бодрость и то внутреннее упорство, которое поддерживало меня до сих пор, и я плакал как ребёнок.
        Наконец мы достигли цели нашего путешествия: поздно вечером мы вступили в город Ричмонд. Я при всём желании не мог бы описать этот город, ибо сразу же по прибытии был отведён в тюрьму и, безопасности ради, посажен там под замок.
        Только теперь я узнал, что меня ожидает. Возмущённый моим неповиновением, полковник решил продать меня. Я не видел его больше с того самого дня, когда лишился чувств после его отеческих поучений. Нам больше уже не суждено было встретиться с ним.
        Похоже ли это на расставание отца с сыном?

        Глава тринадцатая

        На следующий день меня должны были продать. На этот день был назначен аукцион, и на продажу, кроме меня, было выставлено много других рабов. На меня надели кандалы и наручники и отвели на рынок. Весь живой товар был уже в сборе. Ввиду того что до начала торгов оставалось ещё некоторое время, я имел возможность разглядеть тех, кто меня окружал.
        Прежде всего моё внимание привлекли старик с белой как лунь головой и очаровательная девочка лет десяти или двенадцати — его внучка. Оба они были в железных ошейниках, скреплённых вместе тяжёлой цепью. Казалось бы, преклонный возраст одного и хрупкое сложение второй делали такую варварскую предосторожность излишней. Но хозяин, как я понял, решил продать их в порыве гнева, и все эти цепи надеты были на них в наказание, а совсем не потому, что опасались побега.
        Рядом с ними стояли мужчина и женщина, оба ещё совсем молодые. Женщина держала на руках ребёнка. Оба, и муж и жена, по-видимому сильно любили друг друга и трепетали при мысли о том, что могут попасть в руки разных хозяев. Стоило кому-нибудь из покупателей проявить интерес к одному из них, как женщина с горячностью начинала умолять его приобрести одновременно и её мужа и красноречиво перечисляла все достоинства их обоих. Мужчина стоял понурив голову, в мрачном молчании.
        Среди выведенных на продажу была и другая группа, состоявшая из мужчин и женщин. Их было человек восемь — десять. Они смеялись, болтали и проявляли такое безразличие к окружающему, словно всё происходившее не имело к ним никакого отношения и они были здесь обыкновенными зрителями. Какой-нибудь апологет тирании не преминул бы возрадоваться такому зрелищу и сделал бы отсюда вывод, что быть проданным с аукциона вовсе не так страшно, как может показаться некоторым чувствительным людям. Это обычный довод рабовладельца. Он похож на утверждение некоего философа, который, проходя мимо тюрьмы и увидев за решёткой приговорённых к смерти преступников, которые смеялись и шутили, пришёл к мысли, что ожидание виселицы есть нечто очень весёлое.
        Всё дело, однако, в том, что душевная выносливость человека очень велика и ничто не может до конца убить в нём надежду на счастье. Человек способен радоваться, даже стоя на краю бездны или находясь в тисках смерти. Если раб может петь за работой, то почему бы ему не смеяться, когда его, как быка, продают с торгов? Тиран убеждается в том, что, какому бы угнетению он ни подверг свою жертву, ему не погасить в ней способности радоваться жизни. И указывая вам на это свойство человеческой природы, он смеет ещё хвастаться тем, что дарует своему рабу счастье!
        И всё же, когда вас продают, вам обычно не до смеха. Первым на продажу был выведен человек лет тридцати, с красивым, открытым и выразительным лицом. До той минуты, когда его вывели на помост, он, по-видимому, не знал, что его собираются продать. Его хозяин, проживавший в поместье, расположенном поблизости от города, скрывал свои намерения от раба и привёз его в город, сказав, что хочет отдать его в наём кому-то из горожан. Сообразив наконец, что его продают, несчастный начал так дрожать, что еле мог устоять на ногах. Выражение бесконечного отчаяния и ужаса отразилось в его чертах. Главными покупателями, между которыми разгорелась ожесточённая борьба, были пожилой джентльмен, проживавший поблизости от города и, видимо, знавший этого беднягу, и какой-то фатоватый молодой человек, по словам окружающих — работорговец из Южной Каролины, прибывший сюда покупать рабов.
        Любопытно, но вместе с тем и мучительно было наблюдать, как во время торгов последовательно менялось выражение лица раба. Когда верх готов был одержать работорговец из Каролины, рот несчастного непроизвольно открывался, глаза готовы были выступить из орбит и весь он казался олицетворением отчаяния. Но когда надбавлял виргинец, лицо раба словно освещалось изнутри, Крупные слёзы скатывались по его щекам, и трепетный голос, которым он восклицал: «Господь да благословит вас, мастер!» — мог растрогать даже и самого жестокосердого человека. Его восклицания нарушали порядок торгов, но даже и плеть не могла заставить его замолчать. Он обращался к желанному покупателю, называя его по имени, уговаривая не отступать, клялся, что верно будет служить ему до последней минуты жизни, что будет работать на него сколько хватит сил, если только он согласится купить его и не позволит разлучить с женой и детьми, не даст увезти его в неведомые края, далеко от мест, где он родился и вырос; ведь он всегда, всегда хорошо вёл себя и никто о нём ничего дурного не скажет, Он, разумеется, ничего не имеет против другого
джентльмена,  — не забывал он при этом прибавить: несчастный отдавал себе отчёт, как опасно оскорбить человека, который мог стать его господином. Конечно, продолжал он, это также благородный джентльмен. Но он чужестранец, он, без сомнения, увезёт его далеко от родных мест, от жены и детей… И при этих словах голос несчастного срывался и замирал в глухом рыдании.
        Борьба приняла ожесточённый характер. Раб, из-за которого шёл спор, видимо был отличным работником. К тому же виргинец был явно тронут мольбами несчастного и позволил себе даже кое-какие намёки, касавшиеся работорговцев. Эти замечания привели его противника в ярость; ещё немного, и всё бы кончилось ссорой. Вмешательство присутствовавших её предотвратило, но торговец вне себя закричал, что этот рай достанется ему, сколько бы это ни стоило, хотя бы, как он заявил, ради того, чтобы научить этого парня, как надо вести себя. Раздались голоса, стыдившие работорговца; кричали, чтобы он перестал торговаться и не увозил бедного раба от жены и детей. Пересыпая свою речь насмешками к руганью, торговец отвечал, что такой пустяк его не остановит. Он тут же надбавил пятьдесят долларов сверх последней цены. Виргинец не мог себе позволить жертвовать из человеческих побуждений такими большими деньгами; он вынужден был сдаться и с явным сожалением отступил. Аукционист опустил молоток, и несчастный, до смерти перепуганный раб был передан слугам своего нового хозяина, который тут же приказал нанести ему двадцать
ударов плетью в наказание за грубость и «чисто виргинскую дерзость».
        Наглый и насмешливый тон, которым были произнесены эти слова, вызвал немалое возмущение присутствующих. Но работорговец стал расхаживать взад и вперёд, взявшись за рукоятку кинжала, и так как из карманов его торчали пистолеты, никто не решился помешать «священному праву собственности» вступить в законную силу. Аукцион продолжался.
        Наконец очередь дошла до меня. Чтобы легче проверить моё телосложение и крепость мышц, с меня стащили почти всю одежду и поставили на помост, на котором подлежащий продаже выставляется напоказ покупателям. Меня заставили поворачиваться, ощупывали руки, ноги, бёдра, и качества мои обсуждались на особом жаргоне вроде того, который в ходу у жокеев. По моему адресу сыпались самые разнообразные замечания. Один утверждал, что у меня «угрюмый и дикий вид»; другой клялся, что я «чертовски хитёр». Третий, наконец, считал, что «все эти рабы со светлой кожей — отъявленные негодяи», на что аукционист заметил, что ему вообще ни разу ещё не попадался раб, который, обладая хоть искрой разума, не был бы при этом негодяем.
        Меня осыпали вопросами о том, где я родился и вырос, что умею делать и почему меня решили продать. Я старался отвечать на все эти вопросы кратко и неопределённо. У меня не было ни малейшего желания удовлетворять их любопытство, и я вовсе не стремился быть проданным за особо высокую цену, хоть многие рабы и считают это для себя лестным. Это может служить доказательством того, что, в каком бы униженном и жалком состоянии ни находился человек, в нём продолжает жить неиссякаемая жажда превосходства над себе подобными.
        Мистер Стаббс молча стоял в стороне. Надо полагать, что у него были основания для такой сдержанности. Аукционист старался изо всех сил. По его словам, я был самым крепким, самым трудолюбивым, самым покорным парнем во всех Соединённых Штатах. Но все эти восхваления заставили собравшихся заподозрить, что у моего хозяина, должно быть, есть какие-то особые основания для того, чтобы продать меня. Один из покупателей решил, что я, вероятно, болен чахоткой. Второй высказал предположение, что я подвержен припадкам. Третий заявил, что я непослушен и что со мной «трудно справиться». Рубцы, покрывавшие мою спину, казалось подтверждали такое предположение. В результате я за очень дешёвую цену достался пожилому представительному джентльмену с приветливым лицом, к которому присутствующие обращались, называя его майором Торнтоном.
        Не успел молоток аукциониста опуститься на стол, как мой новый хозяин, подойдя ко мне, мягко заговорил со мной и приказал немедленно снять с меня цепи.
        Мистер Стаббс и аукционист принялись горячо отговаривать его от такого опрометчивого поступка. Они объявили майору Торнтону, что слагают с себя всякую ответственность за возможные последствия.
        — Хорошо,  — прервал их мой новый хозяин.  — Ответственность я беру на себя. Мне не нужен раб, которому захотелось бы от меня сбежать.

        Глава четырнадцатая

        Узнав, что я недавно перенёс горячку и не вполне ещё оправился, мой новый хозяин нанял для меня лошадь, и мы оба верхом отправились к нему в усадьбу. Плантация мистера Торнтона была расположена на довольно большом расстоянии от Ричмонда, в той части штата, которая относится к Средней Виргинии. По дороге майор Торнтон вступил со мной в разговор, и меня поразила разница между ним и всеми другими людьми, с которыми мне до сих пор приходилось встречаться.
        По словам моего хозяина, мне повезло, что я попал именно в его руки: он обращается со своими рабами во много раз лучше, чем все плантаторы по соседству.
        — Если мои рабы,  — добавил он,  — недовольны, если они не хотят слушаться и стремятся бежать — я продаю их и таким образом от них избавляюсь. Такие слуги мне не нужны. Но так как моим рабам отлично известно, что перемена не принесёт им выгоды, они остерегаются причинять мне неприятности. Будь только послушен, мальчуган, выполняй исправно свою работу и поверь, что и кормить тебя хорошо будут, и оденут прилично, и обращаться с тобой станут несравненно лучше, чем у любого другого хозяина.  — Вот какую лекцию прочёл мне в назидание майор Торнтон за те пять-шесть часов, в течение которых мы были в пути.
        Мы приехали в Окленд — так называлось поместье майора Торнтона — уже довольно поздно. Господский дом был выстроен из кирпича, а пристройка была деревянная. Дом, хоть и не очень большой, был удивительно чист, красив и выглядел гораздо более уютным и комфортабельным, чем дом среднего виргинского плантатора. Земля вокруг была тщательно возделана, и симметрично расположенные участки около дома были обсажены кустами и цветущими растениями, что в Виргинии представляло большую редкость и чего мне почти никогда не случалось видеть.
        Неподалёку от хозяйского дома, на небольшой возвышенности, виднелись маленькие домики, в которых жили рабы. Это были кирпичные строения, очень чистые с виду. Вопреки обыкновению, они не были вытянуты по прямой линии, а разбросаны в живописном беспорядке в тени развесистых дубов. Участки вокруг домиков были выполоты и тщательно расчищены. Всё кругом дышало довольством и говорило о заботе, которая была для меня столь же неожиданной, сколь и приятной. Во всех поместьях, где мне до сих пор приходилось бывать, жилища рабов представляли собой лишь жалкие, полуразрушенные лачуги с провалившейся крышей и земляным полом, тонувшие в гуще сорных трав, запущенные, грязные и неуютные. Изумил меня также и вид детей, резвившихся вокруг. Я привык до сих пор видеть детей рабов, бегающими по плантации голыми или, в лучшем случае, одетыми в изодранные и превратившиеся в лохмотья грязные рубахи. Здесь, в Окленде, дети были одеты в тёплое и вполне приличное платье; у них не было этою заброшенного, жалкого и голодного вида. Их весёлые лица и шумные игры исключали самую мысль о том, что эти ребятишки подвергаются
лишениям и страданиям, не ускользнуло от моего внимания и то, что и все возвращавшиеся с поля рабы были также очень хорошо одеты. Здесь и в помине не было мятых, потёртых и заплатанных курток, в которые обычно плантаторы одевают рабов.
        Майор Торнтон не был, собственно говоря, настоящим плантатором. Табачных плантации у него не было, и сам он любил называть себя фермером. Он засеивал свои поля пшеницей, по главной культурой в его хозяйстве был клевер, посевами которого он занимался с большим успехом. У него было человек тридцать пли сорок рабочих, включая детей и стариков; общее число его рабов составляло около восьмидесяти человек. Майор не держал надсмотрщика и сам руководил всеми работами. Он часто повторяй, что управляющий годен только на то, чтобы разорить хозяина. Мистер Торнтон был человек деятельный и изобретательный, и сельское хозяйство было его коньком — управлял он этим коньком очень неплохо.
        И в этом и во многом другом майор резко отличался от своих соседей. Нетрудно поэтому понять, что соседи его недолюбливали. Его никогда нельзя было встретить на бегах или на петушиных боях, не появлялся он и на политических собраниях, не участвовал в попойках, в карточной игре или в других увеселениях. Он любил говорить, что деньги достаются ему с большим трудом и он не может рисковать ими, держа всякого рода пари. Что же касается увеселений, то у него, по его словам, не было на них времени, да и удовольствия он в них не находил. Соседи мстили ему за то, что он презирал их любимые развлечения, уверяя, что он просто-напросто скряга. Они даже осторожно намекали на то, что он дурной человек и опасный сосед. При этом они горько жаловались, что недопустимая снисходительность майора к его рабам подстрекает их собственных рабов к неповиновению и недовольству. Поднимался даже вопрос, не предложить ли майору Торнтону покинуть эти края.
        Но майор Торнтон был человек решительный. Он хорошо знал свои права. И не менее хорошо он знал людей, с которыми ему приходилось иметь дело, а также и меры, какими на них можно воздействовать. Когда один из наиболее злобствующих и беспокойных соседей позволил себе нелестное замечание по адресу майора и это замечание дошло до его ушей, майор, не откладывая дела в долгий ящик, послал обидчику вызов. Вызов был принят, и майор с первого же выстрела всадил пулю прямо в сердце противника. Хотя с тех пор отношение соседей к Торнтону не изменилось, они всё же стали более воздержанны на язык и предоставили ему поступать во всём по-своему, не позволяя себе вмешиваться в его дела.
        Майор Торнтон воспитывался не для того, чтобы стать плантатором. Этим, по всей вероятности, и объяснялось, почему хозяйство он вёл не так, как другие, и поведением своим резко отличался от всех соседей. Он происходил, как говорят в Виргинии, из хорошей семьи, но отец его умер, когда мастер Торнтон был ещё ребёнком, оставив сыну очень небольшое состояние. Вначале Торнтону пришлось заняться мелкой торговлей, но уже через несколько лет он благодаря своей бережливости, смекалке и неустанному труду скопил довольно значительную сумму. В Виргинии коммерческая деятельность не считается почётной — во всяком случае, не считалась таковой в те годы, о которых идёт речь,  — и каждый человек, желавший создать себе положение, стремился стать землевладельцем. К тому времени, когда мистер Торнтон имел уже достаточное состояние для того, чтобы бросить торговлю и стать плантатором, тогдашний владелец Окленда, просадивший уже два поместья на лошадей, борзых собак и отчаянные кутежи, вынужден был продать с молотка и последнюю свою плантацию. Майор Торнтон приобрёл это поместье; оно совсем не походило тогда на
теперешний Окленд. Это были старые, безобразные, полуразвалившиеся постройки, которые ни на что уже не годились. Земля была совершенно истощена нелепой системой обработки, повсеместно распространённой в тех штатах, где существует рабство.
        Прошло всего несколько лет после того, как плантация перешла в руки Торнтона, и всё изменилось до неузнаваемости. Развалившиеся строения были снесены и заменены новыми, земли, прилегавшие к усадьбе, обнесены изгородью и красиво засажены. Обработанная умелыми руками, почва быстро вернула своё прежнее плодородие. Соседние плантаторы, поместья которых находились в таком же плачевном состоянии, как и поместье Окленд до того, как оно стало собственностью майора Торнтона, с удивлением и завистью следили за всем происходящим и не могли понять, в чём причина его успеха. Торнтон не делал из применяемых им методов никакой тайны. Человек он был общительный и любил поговорить, особенно если речь заходила о его системе обработки земли. Но сколько он ни повторял этого соседним плантаторам, сколько ни пытался втолковать им, какие преимущества имеет его система, последователей у него не нашлось. У него было три излюбленных довода, но ни один из них не возымел действия на его соседей. Ему так и не удалось внушить им, что единственно, чем можно поднять плодородие почвы,  — это посеять на ней клевер, что поместьем
лучше всего управлять самому и, наконец, что надо хорошо кормить рабов и только тогда можно быть уверенным, что они не станут грабить поля и воровать овец.
        Хотя майору Торнтону и не удалось найти последователей, сам он твёрдо продолжал идти по намеченному им пути. Введённые им новшества сказались главным образом в его обращении с рабами. «Человек с добрым сердцем,  — говорил он,  — бывает добр и к своему скоту». Не будучи сам потомственным плантатором, он возмущался при мысли, что к рабам можно относиться хуже, чем к лошадям.
        «Вам, полковник,  — сказал он как-то, обращаясь к одному из соседей,  — ничего не стоит связать негра я собственноручно нанести ему сорок ударов плетью. Вы с детства привыкли к этому, и вам это как будто даже легко. Но, как ни странно вам это покажется, мне легче было бы, если бы вместо этого отстегали меня самого. Иногда, правда, мне приходится браться за ремень, но я стараюсь всегда обойтись возможно меньшим числом ударов. Главным образом поэтому я и не нанимаю управляющего. Они только и умеют, что пускать в ход плеть да наручники. Ни о чём другом они не хотят и думать, а если б и нашлось желание, то у них не хватило бы умения — чёрт бы их всех побрал! Вы сами знаете: у каждого сеть свои странности. Я лично не терплю щёлканья бича и не желаю слышать его у себя на плантации, даже если бичом щёлкает возчик, погоняющий лошадь».
        В этой речи майор Торнтон вкратце изложил всю свою систему. Он был тем, чем вынужден быть любой рабовладелец по самому своему положению,  — тираном. Он не задумываясь заставлял людей работать на него и присваивал плоды их труда, а не в этом ли сущность тирании! Но даже будучи тираном, как и подобает быть всякому рабовладельцу, он умел оставаться в пределах благоразумия и хоть какой-то человечности, что, вообще говоря, среди рабовладельцев случается очень редко. Он не испытывал ни малейшего желания оставить свою собственность рабам, точно так же как не собирался дарить свои земли первому встречному, Заговори с ним кто-нибудь об освобождении негров или хотя бы об ограничении прав рабовладельцев, и он как и все его соседи, высмеял бы эту идею и счёл бы её нелепым и наглым посягательством на свои «самые священные права». Но всё же, на словах требуя всей полноты власти и всех преимуществ, какими обладает неограниченный деспот, он на деле, однако, проявлял известную, гуманность и благоразумную сдержанность, качества очень редкие среди плантаторов в их взаимоотношениях с рабами.
        Эти особые черты характера привели майора Торнтона к открытию, совершенно неожиданному для его соседей,  — во всяком случае, в те годы, о которых я рассказываю,  — а именно: он пришёл к заключению, что рабы не могут работать без пищи и что кормить их и предоставлять им приличное жильё так же необходимо, как давать лошадям овёс и содержать их в сухой и чистой конюшне.
        «Питайтесь посытнее, работайте получше» — было его излюбленным девизом. И право же, ни в одной стране, кроме Америки, в этом девизе не усмотрели бы «излишней и неуместной гуманности».
        Что же касается плети, то майор Торнтон, выражаясь его собственными словами, терпеть её не мог. Не знаю, может быть совесть мешала ему открыто применять наказание плетью, но мне это представляется не очень вероятным, ибо мне однажды пришлось слышать, как он ответил миссионеру, позволившему себе сделать какое-то замечание по этому щекотливому вопросу, что имеет такое же право высечь своего раба, как съесть свой обед. Может быть, в нём проявлялось врождённое чувство человечности, которого лишены только самые грубые натуры и которое до тех пор, пока оно не вытравлено в людях привычкой к насилию, не позволяет причинять другому страдание и вызывает сочувствие к пострадавшему. Может быть, были и другие причины, но, кроме тех случаев, когда он бывал разгневан, что случалось нечасто, майор Торнтон старался не брать в руки плеть.
        Но это ещё не всё. Кто-нибудь другой мог испытывать такое же отвращение к плети, как и Торнтон, но год или два, проведённые на плантации, и кажущаяся невозможность обойтись без неё там заставили бы его отказаться от излишней щепетильности. На свете очень мало людей, которых бы здравый смысл и жизненный опыт научили иному обращению с рабами. Майору Торнтону это, однако, отлично удавалось, и за те два года, когда я жил у него, телесные наказания применялись всего-навсего раз шесть или семь. Если кто-либо из его рабов совершал проступок, считавшийся особенно тяжёлым, как-то: побег, повторные кражи, попытка к бегству, отказ от работы, дерзость, неповиновение,  — майор Торнтон продавал его. И — странная непоследовательность, которую нередко приходится наблюдать,  — этот столь гуманный человек, который не терпел у себя на плантации бичевания раба, не задумываясь готов был оторвать этого раба от жены и детей и выставить на продажу, зная, что тот может попасть в руки самого жестокого хозяина.
        Мысль о том, что нас могут продать, всегда жила в нас, принуждая к труду и безоговорочной покорности, и действовала не менее сильно, чем на других плантациях плеть. Всем нам отлично было известно, что таких хозяев, как майор Торнтон, найдётся не много. Одна мысль о том, что нам придётся променять наши хорошенькие к опрятные хижины, нашу обильную пищу, добротную одежду и мягкое обхождение, к которому мы привыкли в Окленде, на грубое обращение и полуголодное существование, которое ожидало нас у большинства других владельцев,  — одна эта мысль приводила нас в ужас. Майор Торнтон прекрасно понимал это и умело поддерживал в нас этот благодетельный страх, раза два в году осуществляя на деле свою угрозу и продавая какого-нибудь провинившегося раба.
        Умел он также возбуждать наше рвение при помощи мелких подарков и наград. Он никогда не позволял себе требовать от нас какой-нибудь дополнительной работы и поддерживал в нас бодрое настроение, позволяя отлучаться куда угодно и свободно распоряжаться нашим временем, как только заданный урок бывал выполнен. Однако мы даже в свободное время лишь с большими предосторожностями решались ступать на территорию соседних плантаций: по горькому опыту мы знали, что кое-кто из ближайших к нам рабовладельцев с единодушием, достойным таких людей, как они, не решаясь открыто проявить свою неприязнь к майору, пользовался всяким удобным случаем, чтобы выместить свою злобу против него на его рабах. Да будет мне разрешено по этому поводу рассказать об одном происшествии, участником которого мне пришлось быть; оно может послужить не только яркой иллюстрацией виргинских нравов, но и подтверждением следующего неоспоримого положения: там, где закон направлен на угнетение одной части населения, он редко пользуется большим уважением и среди остальной части этого населения.
        Одним из ближайших соседей майора Торнтона был капитан Робинсон, человек, с которым у майора происходили частые столкновения. Однажды в воскресное утро, проходя по дороге, ведущей к Окленду, я повстречался с капитаном Робинсоном, который ехал верхом в сопровождении слуги. Капитан остановил меня и спросил, не я ли накануне принёс ему от «этого подлого негодяя Торнтона» наглое письмо, в котором речь шла об ограждении болотистых участков. Я ответил, что действительно накануне принёс письмо, в котором говорилось о разграничении участков, и передал его управляющему.
        — Хорошее письмецо, нечего сказать!  — воскликнул капитан.  — А известно ли тебе, что если бы мой управляющий знал свои обязанности, он спустил бы с тебя штаны и всыпал бы тебе за труды сорок ударов плетью?
        В ответ я позволил себе заметить, что всего-навсего передал послание хозяина, и несправедливо будет счесть это за провинность.
        — Заткни глотку, заткни свою поганую глотку, мерзавец!  — заорал он.  — Я научу и тебя и твоего хозяина, как оскорблять джентльмена! Том! Подержи-ка этого проходимца, пока я выколочу пыль из его новенькой куртки!
        Услышав приказание своего хозяина, верный слуга капитана Робинсона Том соскочил с лошади и схватил меня. Но так как я отчаянно сопротивлялся, да и сил у меня было больше, чем у моего противника, я справился бы с ним, если б его господин не сошёл с лошади и не поспешил ему на помощь. С ними двоими мне было уже не сладить; они повалили меня наземь и, сорвав с меня куртку, связали мне руки. Затем, снова вскочив в седло, капитан хлестал меня до тех пор, пока не порвал свою плеть. Удовлетворив свою ярость, он пришпорил коня и умчался. Том последовал за ним, даже и не подумав развязать меня. Когда они скрылись из виду, я принялся искать свою куртку и шляпу. И то и другое исчезло. Утащил ли их слуга, или хозяин — мне так и не удалось узнать. Я думаю, что взял их всё-таки слуга, потому что спустя некоторое время, в одно из воскресений, я видел, как он шёл на собрание методистов в синей куртке; я мог бы поклясться, что это была моя куртка.
        Узнав о происшедшем, мой хозяин пришёл в бешенство. Первым побуждением его было вскочить на лошадь, отправиться к капитану Робинсону и потребовать у него объяснений. Но он вспомнил, что на следующий день назначено совещание окружного суда, где должны были разбираться важные для него вопросы и где он будет иметь возможность повидаться со своим поверенным и посоветоваться с ним. Подумав немного, майор решил, что вообще благоразумнее будет отложить разговор с капитаном, пока он полностью не выяснит, каково отношение закона к этому вопросу.
        На следующий день мистер Торнтон взял меня с собой в город, и мы направились прямо к адвокату, которому я изложил дело во всех подробностях. После этого майор спросил, какого удовлетворения он вправе требовать согласно закону.
        Адвокат ответил, что закон в этом вопросе вполне ясен и наказание, которое должен понести обидчик, несомненно удовлетворит истца.
        — Нередко встречаешь людей,  — заметил адвокат,  — которые ничего в этом деле не смыслят и потому готовы утверждать, что в странах, где существует рабство, закон не ограждает раба от насилия со стороны свободных людей; они считают, что в рабовладельческих штатах свободный гражданин вправе, когда захочет, отстегать любого раба. Это или большое заблуждение, или преднамеренный обман. Закон подобного произвола не до-пускает, свою защиту он простирает одинаково как на свободных, так и на рабов, с этой точки зрения не делая между ними никакого различия. Если насилию подвергается свободный, он вправе предъявить к обидчику иск. Если насилию подвергся раб, иск за него предъявляем его законный покровитель и защитник — хозяин. Итак, майор Торнтон, дело совершенно ясно: вы вправе предъявить иск к капитану Робинсону, и я могу уверить вас, что решение суда будет целиком в вашу пользу… Надеюсь, вы можете доказать, что всё произошло именно так, как вы мне об этом сообщили.
        — Доказать?  — воскликнул мой хозяин.  — Ещё бы! Да вот и сам Арчи, с которым всё это произошло.
        — Да, сэр, разумеется… Но вы забыли, что показания раба против белого недействительны.
        — Но тогда что проку в вашем законе?  — с возмущением воскликнул майор Торнтон.  — Арчи был один, когда капитан накинулся на него и избил. Не можете же вы считать его таким дураком, что он решится возвести напраслину на белого? Как, сударь? Несмотря на защиту того самого закона, который вы так высоко ставите, капитан Робинсон может избивать моих негров сколько ему заблагорассудится, и я не буду вправе требовав удовлетворения? Если так, то пошёл он к чёрту, ваш закон!
        — Но поймите сами, сэр,  — возразил адвокат,  — поймите сами, как опасно и неудобно было бы разрешить рабам свидетельствовать против белых!
        — Вы правы,  — с иронической усмешкой согласился мой хозяин.  — Это и в самом деле было бы весьма неудобно для кое-кого из моих знакомых. Да, весьма неудобно… Ну что же, сэр, раз закон не может дать мне удовлетворения, я сам расправлюсь с обидчиком. Я не позволю так обращаться с моими слугами. Я отхлещу хлыстом этого мерзавца Робинсона, как только он мне попадётся на глаза, и дело с концом!
        С этими словами майор Торнтон поднялся и покинул кабинет адвоката. Я последовал за ним. Не успели мы сделать и нескольких шагов по улице, как моему хозяину неожиданно представился случаи осуществить свою угрозу: навстречу нам попался капитан Робинсон, у которого, по-видимому, также оказались дела в окружном суде.
        Не тратя времени на разговоры, майор ударил его хлыстом. Капитан Робинсон выхватил пистолет. Мой хозяин, отбросив хлыст, тоже схватился за пистолет. Капитан выстрелил, но промахнулся. Тогда прицелился мои хозяин.
        — Не стреляйте!  — закричал капитан.  — Я безоружен!  — Майор Торнтон на мгновение заколебался и опустил пистолет.
        Противники снова прицелились друг в друга и одновременно выстрелили. Капитан Робинсон упал, тяжело раненный, а выпущенная им пуля насквозь пронзила одного из присутствующих. Это был отпущенный на свободу негр — единственный человек, который сделал попытку разнять противников. Несчастный был убит наповал, а толпа в один голос решила, что «так ему и надо» и что незачем было этому проходимцу впутываться в ссору между джентльменами.
        Друзья капитана Робинсона подняли его и унесли домой. Мы же с майором Торнтоном с торжеством покинули поле битвы, и тем дело кончилось. Такие происшествия случаются довольно часто, но очень редко доходят до суда. Зато победитель сразу же завоёвывает славу и всеобщее уважение.

        Глава пятнадцатая

        На первый взгляд, легко предположить, что, попав к такому хозяину, как майор Торнтон, мне следовало только работать и чувствовать себя счастливым.
        Это предположение могло бы оказаться правильным, если бы я был лошадью или волом. Но, на моё несчастье, я был человеком, а ведь не одни только животные потребности управляют нашими действиями и не в них одних источник наших радостей и наших страданий.
        Нужно признать, что рабы на плантации майора Торнтона в большинстве своём то ли от природы не обладали чрезмерной чувствительностью, то ли отупели в условиях многолетнего бесправия и гнёта и были, по-видимому, вполне удовлетворены своей участью. Таких-то именно рабов майор Торнтон и предпочитал всем остальным. В этом вопросе он вполне сходился со своими соседями: чем меньше раб развит, тем он ценнее для своего хозяина. И наоборот, раба, проявившего какие-либо особые способности, следует считать негодяем пли мошенником.
        Мне не понадобилось много времени, чтобы заметить явное предпочтение, которое хозяин оказывает тупицам, и я принял все меры, чтобы подладиться под его вкус. Уже в самый короткий срок я стал его любимцем, и благосклонность майора проявилась в чрезмерной снисходительности, с которой ко мне стали относиться на плантации. Но и это не делало меня счастливым.
        Человеческое счастье состоит не в самом обладании какими-то благами, а в ожидании их и в погоне за ними. Для того, кто обладает богатством, властью и славой они, сами по себе — ничто. Увлечение борьбой, стремление к намеченной цели, трудности и их преодоление — вот что даёт радость.
        Моралисты, которые столько проповедовали о том, что человек должен быть доволен своим положением, обнаруживают удивительное незнание человеческой природы. Нет такого высокого положения, которое само по себе сколько-нибудь длительное время могло бы доставлять радость. И, с другой стороны, даже в самых жалких условиях, если существует хоть какая-нибудь надежда на улучшение, человек не будет чувствовать себя несчастным. Так уж создан человек, и только в этом подчас можно найти ключ к тысяче явлений в духовной жизни людей — явлений, кажущихся на первый взгляд противоречивыми и загадочными.
        Хотя люди и стремятся к разным целям, всех их и направляет и поддерживает одна и та же надежда на удачу. Желания одного, удовлетворяются только возвышением над себе подобными, славой, властью, миртовым или лавровым венцом; другому достаточно подняться из жалкой бедности до более сносного существования, или, если его притязания носят иной характер, до того, чтобы стать первым человеком в своей деревне или непререкаемым оракулом в округе. Как различны все эти цели!
        И однако человека влечёт к ним одна и та же сила — стремление к превосходству над обществом. Человек, которому окружающие условия дают возможность следовать своему влечению, пойти по им самим намеченному пути, независимо от того, достигнет он цели или нет,  — может считать, что ему выпала на долю вся положенная смертному полнота счастья. И наоборот, тот, кого судьба, случаи или другие неблагоприятные обстоятельства вынуждают подавлять и преодолевать побуждения и порывы сердца,  — какое бы положение он ни занял в обществе — это несчастный страдалец, вызывающий в нас только жалость. Для первого даже труд — наслаждение. Он подобен охотнику, которому радостей уже самый вид дичи и который поэтому не знает усталости. Желание даёт ему силы, надежда его воодушевляет. Эти восторги неведомы второму. Для него жизнь лишена цели: отдых тяготит его, а труд для него нестерпимо тяжек.
        Это вовсе не отступление. Тот, кто решился прочесть всё только что написанное мною, поймёт, почему даже у такого хозяина, как Торнтон, я не ощущал ни радости, ни счастья.
        Спору нет, меня хорошо кормили, хорошо одевали и не слишком утруждали работой. В этом отношении прав был, вероятно, мой хозяин, с гордостью утверждавший — и я впоследствии убедился в его правоте,  — что мне жилось гораздо лучше, чем многим свободным людям. Но в моей жизни не хватало одного условия, которое имел каждый вольный человек, и этого было достаточно, чтобы сделать меня несчастным: у меня не было свободы, которая позволила бы мне работать на себя, а не на хозяина, отстаивать моё собственное счастье, вместо того чтобы трудиться в поте лица ради его удовольствия и его выгод. Самый тяжкий жребий становится легче, когда есть свобода. Плохо знает человеческую природу тот, кто не понимает, что всякий, вышедший за пределы животного состояния, предпочитает мёрзнуть и голодать будучи свободным, чем быть сытым, одетым, но изнывать в неволе.
        Я был несчастен потому, что мне не на что было надеяться и у меня не было разумной цели, к которой следовало бы стремиться. Я был рабом, и закон лишал меня всякой возможности освободиться. Никакая сила в мире не могла улучшить моего положения, как никакая сила в мире не могла предотвратить того, чтобы я завтра же попал в руки нового хозяина — такого жестокого и своевольного, каким только может стать человек, лишённый жалости и давший волю самым низменным страстям, Будущее сулило мне одни лишь невзгоды. Я мог, как и многие мне подобные, погибнуть от холода и недоедания, от пули или под плетью надсмотрщика, мог даже быть повешен без суда и следствия. Но улучшить своё положение я не мог. Я был пожизненным узником, и, хоть в данное время я не страдал от отсутствия одежды и пищи, у меня не было никакой перспективы освободиться. В любую минуту мне грозила опасность перемены хозяина, возможность попасть под иго нового тюремщика, терзаться муками голода и постоянно трепетать от страха перед плетью. Я был лишён всех надежд и желаний, а ведь они-то и побуждают человека к деятельности. Я не смел мечтать о
том, что у меня будет хоть какая-нибудь самая жалкая хижина, что эту хижину, как бы убога она ни была, я смогу назвать своей, или что я стану владельцем одного-единого акра земли, пусть даже бесплодной и голой, но моей собственной. Я не имел права жениться (бедная моя Касси!), иметь детей, любовь которых стала бы опорой и утешением моей старости. Мои дети, вырванные из объятий матери, могли быть проданы работорговцу. Мать их могла подвергнуться той же участи, а я остался бы один, старый, снедаемый горем и безутешный. Всех этих побуждений, которые придают рукам свободного человека силу и наполняют сердце его радостью, для меня не существовало. Я трудился, но лишь для того, чтобы избежать плети. Необходимость постоянно подчиняться чужой воле лишала меня энергии, и поэтому каждый удар мотыгой стоил мне величайшего труда.
        Верно было и то, что хотя гуманность майора Торнтона, или, выражаясь точнее, понимание собственной выгоды, конечно ограждала его рабов от голода и холода, всё же тем из них, которых невежество и угнетение не довели ещё до полного отупения, приходилось испытывать другие, ещё более мучительные страдания. Если б нас не кормили досыта и мы бродили бы полуголодные, как невольники на соседних плантациях, мы, как и они, находили бы удовольствие в воровстве. Мы стали бы от этого только изобретательнее, мы напрягали бы все силы для того, чтобы с помощью кражи пополнить наши скудные рационы. Но, вообще говоря, воровство в Окленде было не очень распространено. Приманка была слишком скудной, а риск чересчур велик: уличённый в краже знал, что будет немедленно продан. Не деньги нас привлекали: на эти деньги можно было купить только еду и одежду, а еда у нас была готовая, и одевали нас достаточно хорошо. Единственная роскошь, которой нам, может быть, не хватало,  — это виски, но мы могли покупать его, не прибегая к краже. Майор Торнтон предоставлял каждому из нас в полное распоряжение маленький участок земли.
Так было принято всюду, но майор Торнтон давал нам также и время для обработки этих участков, чего никто, кроме него, не делал. Он даже старался поддерживать наше рвение, обещая покупать у нас наш урожай не по номинальной цене, как делали другие плантаторы, а по настоящей его стоимости.
        С грустью вынужден я признать, что слуги майора Торнтона, как и все рабы, имеющие хоть какие-нибудь средства и возможности, предавались пьянству. Хозяин зорко следил за тем, чтобы виски не влияло на нашу работу. Напиться до окончания рабочего дня значило совершить тяжёлый проступок. Но по окончании работы нам предоставлялось право пить столько, сколько мы хотели, лишь бы на следующее утро мы вовремя поднялись. Воскресный день был днём сплошного пьянства.
        До этого времени мне пить случалось очень редко, но в Окленде я стал жадно стремиться ко всему, что могло поддержать мой дух. Виски представлялось мне для этого подходящим средством. Кажущийся душевный подъём, который приносил с собой алкоголь, забвение настоящего и прошлого, которому он способствовал, и радужный ореол, в котором на мгновение представало будущее, привлекали меня всё чаще и чаще, и вскоре я уже не мог без этого обходиться. Жизнь стала для меня какой-то пустотой, тёмной и безысходной. Действия были под запретом, желания скованы цепями, надежда погасла. Я вынужден был искать утешения в туманных мечтах. Опьянение, принижающее свободного человека до состояния животного, позволяет рабу на миг ощутить своё человеческое достоинство. Вскоре виски стало для меня единственной радостью, и я предавался ему сверх моры. По вечерам, окончив работу, я запирался у себя и оставался с глазу на глаз с бутылкой. Я пил в одиночестве. Как ни приятно мне было возбуждение, вызываемое алкоголем, всё же я отдавал себе отчёт в том, что такое состояние, заставляя человека терять рассудок, низводит его до
уровня животного. Поэтому мне и не хотелось появляться в таком виде перед моими товарищами по несчастью. Случалось, однако, что все мои предосторожности оказывались тщетными. Сильно опьянев, я иногда забывал о своём решении, отодвигал тщательно задвинутый засов и сам начинал искать общества, которого перед этим так старательно избегал.
        В одно из воскресений я напился так, что совершенно утратил контроль над самим собой и своими поступками. Оставив своё жилище, я пустился на поиски собутыльников, в обществе которых надеялся продолжить свой разгул и насладиться им полнее. Но сейчас я не был уже в состоянии отличать один предмет от другого. Побродив некоторое время, я свалился в беспамятстве посреди проезжей дороги, ведущей к усадьбе майора.
        Я уже успел несколько прийти в себя и пытался разобраться в том, где я нахожусь и как сюда попал, как вдруг увидел майора — он ехал верхом в сопровождении каких-то двух господ. Как ни пьян я был, всё же я сразу заметил, что их состояние мало чем отличается от моего. Они так покачивались в сёдлах, что смотреть на них было забавно, и я ежеминутно ожидал, что они вот-вот скатятся со своих коней. Этими наблюдениями я занимался, лёжа посреди дороги, нисколько даже не отдавая себе отчёта в там, где я нахожусь, и не думая о том, что меня могут задавить. Всадники поравнялись со мной раньше, чем успели меня заметить. Я приподнялся и сел, и тогда пьяные приятели моего хозяина решили через меня перескочить. Майор Торнтон пытался удержать их. Ему удалось уговорить одного из джентльменов, но второго он не успел остановить, и тот, бранясь и утверждая, что игра слишком заманчива, чтобы он от неё отказался, пришпорил своего коня и попытался осуществить свой прыжок.
        Но коню, видимо, этот новый вид спорта пришёлся не по вкусу. Увидев меня на своём пути, конь взвился на дыры и сбросил пьяного всадника. Остальные соскочили со своих лошадей и бросились ему на помощь. Не успел он подняться на ноги, как принялся читать майору Торнтону проповедь на тему о том, как плохо он поступает, позволяя рабам напиваться допьяна и валяться на плантации, особенно же на большой дороге, где они только путают лошадей проезжих и где по их вине благородные джентльмены рискуют сломать себе шею.
        — Это я вам, вам говорю, майор Торнтон!  — восклицал он.  — Вам, который хочет ставить себя в пример другим! Будь вы благоразумны, вы приказывали бы каждый раз, как только один из этих проходимцев напьётся, всыпать ему сорок ударов плетью. Я у себя на плантации всегда так поступаю.
        Мой хозяин так любил говорить о своих методах ведения дела на плантации и о дисциплине среди своих рабов, что не очень-то интересовался, пьяны пли трезвы его слушатели. Такой случай жаль было упустить, и он потёр руки и заговорил полушутливо, но в то же время очень убедительно.
        — Дорогой друг!  — сказал он.  — Вы ведь отлично знаете, что, в полном соответствии с моей теорией, я позволяю моим рабам пить столько, сколько они захотят. Лишь бы от этого не страдала работа! Бедняги! Эта привычка подавляет в них всякие зловредные мысли и в короткий срок делает их такими тупицами, что с ними ничего не стоит справиться.  — Он на мгновение замолк, а затем добавил твёрдо, как нечто неопровержимое: — А главное, если на кого-нибудь из таких пьяниц найдёт блажь и он решит бежать, то он перед дорогой обязательно напьётся, и тогда его нетрудно будет поймать!
        Хоть я ещё не вполне освободился от действия виски и не мог сдвинуться с места, сознание моё всё же прояснилось, и я отлично понял сказанное хозяином. Не успел он кончить, как я, несмотря на то, что был пьян, твёрдо решил никогда больше не брать в рот виски. Я ещё не настолько отупел, чтобы по своей воле стать на путь падения и потери человеческого достоинства, решение моё было непоколебимо, и с этого дня я только в редких случаях позволял себе выпить немного вина.

        Глава шестнадцатая

        Как и всякий человек, раб тоже подвержен воздействию несчастных случайностей и капризам судьбы. Но, в отличие от других, он лишён того утешения, которое всегда обретается в борьбе с ними. Он связан по рукам и ногам, и мучения его в десять раз сильнее от горького сознания, что он ничем не может себе помочь, не может ничего предпринять, чтобы отвести нависшую над ним белу. Это сознание полного бессилия — самая тяжкая мука из существующих на свете; она родная сестра отчаяния.
        Майор Торнтон, силы которого были уже подорваны чрезмерной работой и разными излишествами, заболел лихорадкой. Болезнь его очень скоро приняла угрожающий характер. До этого он много лет вообще ничем не болел. Весть о том, что его жизнь в опасности, вызвала в Окленде не только беспокойство, но и ужас. Утром и вечером все мы сбегались к дому, спеша узнать, как он себя чувствует. Горе закрадывалось в сердца и отражалось на наших лицах, когда раздавался неизменно печальный ответ: «Всё так же!»
        Женщины в Окленде неизменно встречали то бережное отношение, какого всегда требует к себе слабый пол, но так редко получает. И вот теперь, когда майор Торнтон заболел, можно было убедиться, на какую благодарность бывает способно сердце женщины и как мало нужно, чтобы завоевать его самую горячую привязанность. Все невольницы на плантации старались каким угодно способом услужить своему больному хозяину. Все они наперебой готовы были исполнять самую неприятную работу по уходу за ним. И вряд ли кто-либо другой был во время болезни окружён такой бережной заботой и вниманием, как майор Торнтон.
        Однако все наши старания, заботы, горе и страхи ни к чему не привели. Лихорадка бушевала в нём с прежней силой, словно находя в его организме всё новые запасы горючего. Но все эти запасы в конце концов истощились, и через десять дней нашего хозяина не стало.
        Узнав о его смерти, мы только переглянулись и замерли в молчании. Беспомощные сироты, которых смерть лишила последней опоры, не могли бы острее переживать своё горе. Мужчины плакали, женщины испускали душераздирающие вопли. Старуха кормилица, вырастившая Торнтона, рыдала так, что её нельзя было ничем утешить. Да и было ей о чём горевать! После смерти отца Торнтона она была продана, и вырученные деньги пошли на покрытие долгов покойного. Но майор Торнтон выкупил её на первые же заработанные им деньги, назначил её домоправительницей и окружил самой нежной любовью. Зато и она любила его, как собственное дитя, и оплакивала «своего дорогого сыночка Чарли», как она называла его, со всем исступлённым отчаянием вдовы, потерявшей единственного ребёнка.
        Все мы присутствовали на похоронах и проводили нашего господина до самой могилы. Глухой звук земли, ударяющейся о крышку гроба, мучительно отзывался в наших сердцах, и, когда церемония закончилась, мы долю ещё стояли вокруг его могилы и плакали. Не сомневайтесь в искренности нашего горя; ведь оплакивали мы самих себя!
        Майор Торнтон не был женат и не оставил после себя детей, которых закон мог бы утвердить в правах наследства. Не знаю, собирался он или нет составить завещание; его внезапная смерть, во всяком случае, не дала ему времени осуществить это намерение, даже если оно и было. Все его владения стали достоянием множества дальних родственников, к которым, как мне всегда казалось, он не питал особенно нежных чувств. Мне ни разу не приходилось встречать никого из них в Окленде, да и вообще ни один из слуг не помнил, чтобы кто-нибудь из этих «родственников» хоть раз наведался туда. И вот мы стали собственностью людей, которые никогда нас не видели и которых мы тоже не видели никогда.
        Все эти законные наследники были столь же бедны, сколь и многочисленны; они очень торопились обратить в деньги всё имущество покойного, с тем чтобы как можно скорее произвести между собою делёж.
        В самый короткий срок было получено разрешение не то суда, не то какого-то другого правомочного учреждения, и повсюду были расклеены объявления, оповещавшие жителей о предстоящей распродаже рабов. Аукцион должен был состояться в здании окружного суда. Все необходимые приготовления были поручены агенту, временно управлявшему поместьем по доверенности наследников. Наследники сочли за лучшее не ставить нас в известность о предстоящих событиях, и всё хранилось в строжайшей тайне, чтобы кому-нибудь из нас не вздумалось бежать.
        Накануне аукциона нам приказали собраться в назначенном месте. Всех здоровых мужчин и женщин сковали цепью и надели на них наручники. Нескольких стариков и маленьких детей погрузили на тележку. Остальных — мужчин, женщин и детей — всех вперемешку потали вперёд, как скот. Три здоровенных парня верхом на лошадях, держа в руках привычные им длинные плети, исполняли одновременно роль погонщиков и проводников.
        Я не стану рассказывать о нашем горе. Мне не хочется повторять давно уже известную повесть. Кому не приходилось слышать о торговле невольниками, происходящей на африканском побережье? Чьё сердце не обливалось кровью при описании отчаяния и ужаса несчастных жертв? То же самое происходило сейчас и с нами. Многие из нас родились и выросли в Окленде, и все считали Окленд своим родным домом, нет, более того — надёжным убежищем, где мы были ограждены от оскорблений и произвола. Нас лишали этого приюта, не дав даже приготовиться к такому изгнанию, и скованными гнали на невольничий рынок, где нам предстояло быть проданными с торгов тому, кто предложит наивысшую цену.
        Можно ли после этого удивляться, что нам не хотелось туда идти? Если бы мы покидали Окленд по собственной воле, уходя оттуда в поисках счастья, то и тогда нам нелегко было бы порвать узы, связывавшие нас с этим местом. Каково же должно было быть наше горе, если нам приходилось уходить отсюда при таких тяжёлых обстоятельствах?
        Но ни слёзы мужчин, ни вопли женщин, ни крики несчастных, насмерть напуганных детей не могли нам помочь. Конвоиры щёлкали бичами и смеялись над нашим отчаянием. Наш печальный поезд продвигался медленно; многие из нас с горькой болью оглядывались назад. Мы шли молча, и наши печальные размышления нарушались только проклятиями, окриками и грубым хохотом погонщиков.
        Ночевали мы возле дороги. Погонщики по очереди то спали, то несли охрану. На следующий день мы добрались до места, где должна была происходить продажа, и в назначенный час аукцион начался. Народу было не очень много, и покупатели вели себя на ред-кость сдержанно. Среди присутствующих было много соседей нашего покойного хозяина. Один из них вслух заметил, что среди нас есть здоровенные ребята, но он лично ни за что не купил бы невольника с плантации Торнтона, потому что майор совершенно испортил всех рабов своим баловством; достаточно взять себе одного такого раба, чтобы посеять смуту и недовольство в целой округе. Эта речь, вызвавшая громкое одобрение присутствующих, произвела то самое действие, на которое и рассчитывал оратор. Аукционист добросовестно выполнял свои обязанности. Он красноречиво восхвалял наше прекрасное сложение, здоровье и силу.
        — Что же касается чересчур снисходительного отношения, к которому они привыкли,  — сказал он в заключение,  — то строгая дисциплина и добрая плеть быстро приучат их вести себя как надо. А то, что говорит сейчас этот джентльмен о своём хозяйстве, позволяет думать, что именно ему-то и следовало бы приобрести рабов покойного майора.
        Эта выходку аукциониста вызвала лёгкие смешки. Но торги от этого особенно не оживились. Всех нас продали по очень умеренной цене. Большинство молодых мужчин и женщин, а также многие из детей были приобретены специально приехавшими работорговцами. Очень трудно было сбыть стариков. Кормилица майора Торнтона, которая, как я уже говорил, при его жизни управляла всем домашним хозяйством, пользовалась в Окленде особыми привилегиями, была продана за двадцать долларов. Её купил какой-то старик, прославившийся своим бесчеловечным отношением к рабам. Когда молоток аукциониста в последний раз опустился на стол, покупатель многозначительно усмехнулся.
        — Надеюсь,  — сказал он.  — что эта старуха ещё в состоянии держать мотыгу. Что ж, одно лето она у меня, во всяком случае, ещё проработает.  — Несчастная женщина с минуты смерти своего хозяина ни разу даже головы не подняла. Но чувство обиды за то, что её так дёшево оценили, заставило бедняжку забыть своё горе, забыть даже и о тяжкой участи, которая ей предстояла. Повернувшись к своему новому господину, она крикнула ему, что у неё ещё достаточно сил и бодрости, и стала уверять его, что из всех покупателей именно он сделал самое выгодное приобретение. Тот только захихикал и ничего не ответил. Но на его лице легко было прочесть всё, что он думал; ясно было, что он решил поймать несчастную старуху на слове.
        Несколько самых слабых и дряхлых рабов так и не нашли себе покупателей. За них вообще никто никакой цены не предлагал. Я так и не знаю, какая судьба их постигла.
        Торговец, купивший большую часть детей, отказался от участия в торгах на их матерей, которые по возрасту своему уже не были способны рожать. Расставание этих несчастных с детьми сопровождалось душераздирающими сценами. Бедные крошки, только накануне покинувшие места, где они родились и росли, сейчас, когда их отрывали от матерей, которые выносили и выкормили их, кричали так неистово, как только могут кричать дети в безысходном горе.
        Матери тоже плакали, но они старались себя сдерживать. Была среди них пожилая женщина, как она говорила, мать пятнадцати детей. При ней оставалась только девочка лет десяти — двенадцати. Все другие были давно распроданы, рассеяны по всей стране, и матери ничего не было известно о них? И вот сейчас ей предстояло расстаться с самой младшей, из всех, это был её последний ребёнок. Девочка с выражением безмерного ужаса цеплялась за платье матери. От её криков не могло не содрогнуться даже самое ожесточённое сердце.
        Новый хозяин схватил её, хлестнул плёткой и приказал «прекратить этот страшный рёв». Работорговец — даже и тогда, когда старается приобрести внешность джентльмена,  — всегда остаётся варваром, независимо от того, занимается он своим ремеслом на побережье Гвинеи или в самом сердце Виргинии.
        Покончив с покупкой, наш новый хозяин стал приготовляться со своим гуртом в дорогу. Это был агент крупной фирмы по торговле рабами. Главная контора фирмы помещалась в Вашингтоне, в том самом городе, где заседало федеральное правительство — в столице Соединённых Штатов. Туда-то он и собирался препроводить нас. Общее количество закупленных им рабов составляло около сорока человек — мужчин, женщин и детей, всех почти поровну. Нас скрепили попарно, надев железные ошейники, от которых спускались такие же цепи, в свою очередь спаянные с общей тяжёлой железной цепью, связывавшей вместе всю пашу колонну. Кроме того, рука каждого из нас с помощью особых наручников была прикреплена к руке соседа, и эти наручники, в свою очередь, соединялись между собой общей цепью. В обычных условиях, вероятно, удовлетворились бы ошейниками и прикреплёнными к ним цепочками, но наш новый хозяин столько наслышался от собравшихся на торги соседей майора Торнтона о том, что мы люди «очень опасные», что счёл лучшим принять все «разумные» меры предосторожности.
        Шествие двинулось в путь. Хозяева, которым помогали нанятые на этот случай надсмотрщики, ехали верхом по бокам колонны, вооружённые, как и подобает, длинными бичами. Это был тяжёлый, медленный и утомительный переход. Шли мы без всякой охоты; несчастные, не привыкшие к таким усилиям дети изнемогали под тяжестью цепей. Все мы ослабели от недостатка пищи; наш новый хозяин был человек расчётливый и старался всячески сократить путевые издержки.
        Я не стану утруждать читателя описанием нашего однообразного и учительного путешествия. Скажу только, что после нескольких дней ходьбы мы переправились через величественную и широкую реку Потомак и ночью достигли столицы федерации, или, вернее, того места, где её должны были выстроить, так как в те годы Вашингтон был всего-навсего большой деревней; дома были разбросаны по обширному участку и нередко отделялись друг от друга пустырями, поросшими бурьяном. Но всё же в нём и тогда можно было предугадать величие и богатство будущей столицы. Ещё её достроенный Капитолий высился перед нами, освещённый луной; в здании этом можно было уже почувствовать его будущее великолепие. В окнах виден был свет — возможно, что там заседал Конгресс. Вид этого здания произвёл на меня сильное впечатление.
        «Здесь,  — подумал я,  — самое сердце великого народа, место, где вся его мудрость собрана во едино, чтобы создавать законы, которые должны обеспечить благополучие всего населения страны,  — законы, справедливые и равные для всех, законы, достойные свободного народа и великой демократии!»
        В ту самую минуту, когда я мысленно произносил эти слова, железный обруч, охватывавший мою шею, коснулся места, где кожа была содрана. И когда я рванулся от боли, лязг цепей сразу же напомнил мне, что «справедливые и равные для всех законы свободного народа и великой демократии» не могли спасти миллион[21 - Число рабов в Соединённых Штатах Америки ко времени первого английского издания этой книги уже равнялось трём с половиной миллионам человек. Не лишним будет отметить, что федеральное правительство, согласно конституции, лишено права вмешиваться в вопросы о рабовладении в отдельных штатах. В пределах того или иного штата все вопросы разрешаются законодательной властью данного штата. Как бы то ни было, рабство всё ещё существует в округе Колумбия, куда входит Вашингтон. В отношении законодательства город этот находится в полном подчинении у Конгресса. Надо надеяться, что народ свободных Штатов не испугается неистовых и наглых рабовладельцев и уничтожит рабство всюду, где это будет в его власти. (Прим. автора.)] людей от ужасов угнетения и рабства. Щёлканье бичей наших надсмотрщиков заставило нас
с особой остротой почувствовать, что даже у стен этого храма свободы — нет, под самыми сводами этого храма — не нашлось никого, кто бы возмутился этой бесчеловечной, позорной и гнусной тиранией и положил бы ей конец. Что же это за свобода, если столица свободного государства стала невольничьим рынком? Что же это за свобода, если она в самом здании высшего законодательного собрания страны терпит, чтобы её нагло попирали представители рабовладельческой аристократии?
        Мы проследовали вверх по улице, тянувшейся вдоль Капитолия, и добрались до помещения торгового дома «Братья Сэвидж и К^0^». Они-то и были нашими новыми хозяевами. Площадка в пол-акра была окружена оградой высотой в двенадцать футов, щедро утыканной вверху железными остриями и осколками стекла. Посредине площадки виднелась невысокое кирпичное строение с маленькими окнами, прикрытыми решёткой. Массивная дверь запиралась на крепкие замки и засовы.
        Таков был торговый дом «Братья Сэвидж и К^0^». Здесь, под самыми стенами Капитолия, помещалась их главная тюрьма, сюда сгоняли рабов, которых компания скупала во всех концах страны. А когда собиралось достаточное количество рабов, их переправляли партиями или грузили на суда и отправляли на Юг. Торговый дом «Братья Сэвидж и К^0^» имел, разумеется, возможность, точно так же как и все остальные работорговцы, пользоваться местной городской тюрьмой. Но размах их коммерческих операций был таков, что городская тюрьма оказалась для них слишком мала,  — и тогда они выстроили собственную. Тюрьму эту возглавлял опытный тюремщик, и она ничем особенно не отличалась от любой другой. В дневное время рабам разрешалось прогуливаться по двору, но с наступлением сумерек их всех, без разбора, загоняли в тюремное здание. Это было тесное, плохо проветриваемое помещение; там иногда скоплялось огромное количество людей. В течение всего времени, которое нам пришлось пробыть там, мы буквально задыхались от духоты и зловония. По утрам я выходил во двор с чувством мучительной жажды, весь дрожа как в лихорадке.
        Штаты Мэриленд и Виргиния гордятся тем, что первыми потребовали прекращения торговли неграми в Африке и вывоза их оттуда. Эти штаты и в самом деле, по-видимому, способствовали проведению этой меры. Но у них были на это свои весьма веские основания. Они добились одобрения всего человечества благодаря тому самому постановлению Конгресса, которое одновременно закрепило за ними монополии на всю внутриамериканскую торговлю рабами. Торговля эта значительно превосходит африканскую, но в то время как та считается пиратством, торговля рабами на собственной территории производится как законное, справедливое и даже почётное дело.
        Колумбийский округ, в котором расположен и город Вашингтон, находится между Виргинией и Мэрилендом. В силу своего удачного географического положения, а также в силу разных других причин он постепенно стал центром торговли живым товаром. Честь эту, однако» ему приходится делить с Ричмондом и Балтиморой, главными городами Виргинии и Мэриленда. Земли в обоих этих штатах разорены и совершенно истощены нелепой и устарелой землевладельческой системой, применяющейся всюду, где плантации велики и где пользуются рабским трудом. Произрастает на этих плантациях то же, что и в свободных штатах к северу и к западу от них, и опасность конкуренции и полного вытеснения продуктов, привезённых с Юга, продуктами, добытыми свободным трудом, растёт с каждым днём.
        Многим из виргинских плантаторов не удаётся уравновесить свой бюджет иначе, как прибегая ежегодно к продаже одного или двух негров. Это называется «съесть негра» — выражение, достойное «гуманных» рабовладельцев.
        Значительное число землевладельцев уже не надеется на выручку за свои урожаи. Они стараются, правда, хотя бы частично покрыть текущие расходы за счёт доходов с плантаций, но сколько-нибудь значительную прибыль они ожидают только от «разведения» рабов для продажи их на южных рынках. Южные рынки поэтому всегда «получают» достаточное количество виргинских рабов, так же как лошадей и мулов они получают из Кентукки.
        Но в Америке, так же как и в Африке, торговля невольниками влечёт за собой серьёзное бедствие — опустошение края. Этому же способствует непрерывная эмиграция; целые округа в Нижней Виргинии постепенно превращаются в пустыню, и такая же угроза нависает над первыми англо-американскими поселениями; места эти становятся столь же дикими и заброшенными, какими они были когда-то. Некогда пышные поля теперь покрыты густыми и почти непроходимыми чащами, куда уже возвращаются олени и другие животные — исконные обитатели этих мест.

        Глава семнадцатая

        Нас загнали во двор тюрьмы, и за нами захлопнулись тяжёлые ворота, крепко обитые железными гвоздями. После этого принялись отпирать тяжёлые дверные замки. Когда дверь распахнулась, нас без всяких церемоний втолкнули внутрь помещения. Бледный луч луны проскользнул туда сквозь узкую решётку на окнах, но прошло некоторое время, прежде чем мне удалось хоть что-нибудь различить. Когда наконец мои глаза стали привыкать к темноте, я увидел, что меня со всех сторон окружают люди; их было не менее сотни. Мужчины и женщины, большей частью в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, в невообразимой тесноте валялись на голом полу.
        При нашем появлении многий из них поднялись с мест, окружили нас и засыпали вопросами о том, кто мы и откуда. Казалось, эти люди готовы были радоваться всему, что нарушало однообразие их жизни в заключении. Но мы так устали, что нам было не до разговоров. Мы повалились на пол и, несмотря на тяжёлый, зловонный воздух, вскоре же крепко уснули. Сон — лучшее утешение страдальцев, милосердие его сказывается в том, что он охотнее смыкает вежды угнетённых, чем угнетателей. Вряд ли кто-нибудь из владельцем торгового дома «Братья Сэвидж и К^0^» спал в эту ночь таким глубоким и спокойным сном, каким спала самая несчастная из его новых жертв..
        Настало утро, дверь тюрьмы распахнулась, и мы получили разрешение бродить взад и вперёд по двору. Нам роздали скудные порции маисовых лепёшек — это был весь завтрак, который считали возможным уделить нам наши богатые, но скупые хозяева. Утолив голод, я сел на землю и стал приглядываться к тому, что меня окружало, Заключённые собирались небольшими группами — по двое или по трое, а иногда и более многочисленными. Мужчин было, вообще говоря, больше, чем женщин; но это соотношение сразу же изменилось, так как с нами прибыло немало женщин. Они явно пользовались успехом, и им предлагали вступать во временную связь, на срок, который суждено будет пробыть вместе в этой тюрьме. Большинство женщин, которых мы здесь застали, уже успели заключить такого рода брачные союзы.
        Все эти ухаживания, если только их можно так назвать, были в полном разгаре, когда вдруг один из присутствующих, молодой долговязый парень с очень смешной физиономией, притащил откуда-то скрипку и после краткого вступления заиграл что-то весёлое. Его мгновенно окружила плотная толпа заключённых, которые тут же, разбившись на пары, пустились плясать. Музыкант, всё больше увлекаясь, с каждой минутой ускорял темп, а танцоры среди общего хохота, крика и буйного веселья, напрягали все усилия, чтобы поспевать за музыкой.
        Так вот, едва только иссякает естественный источник радости, люди начинают прибегать к искусственному возбуждению. Очень часто мы поём и пляшем не потому, что нам так уж весело, а потому, что мы благодаря этому надеемся постепенно развеселиться. Такая внешняя весёлость нередко является проявлением настоящей радости. Гораздо чаще, правда, за ней скрываются усталость и боль, мучительный трепет истерзанного сердца.
        Не все, однако, присоединились к танцующим. День был воскресный, а часть рабов считала грехом плясать не только в воскресенье, но даже и в будни. Более серьёзные люди столпились в противоположном углу двора. Всё внимание здесь сосредоточилось на молодом негре со спокойным и кротким лицом. Взобравшись на опрокинутую бочку, он вытащил из кармана книжечку псалмов и запел. Голос у него был мягкий, и пение его звучало довольно приятно. Кое-кто из собравшихся стал подтягивать, и исполняемый хором псалом почти заглушил пиликанье скрипки и хохот танцующих. Я заметил также, что некоторые из танцующих время от времени бросали задумчивые взгляды в сторону поющих и ещё до того, как была прочитана половина псалма, несколько женщин перестали танцевать и тихо прокрались к толпе, окружавшей проповедника. Допев псалом, молодой негр принялся громко молиться. Он складывал руки и воздевал их к небу. Слова молитвы он произносил с таким жаром и проникновенностью, что ему мог бы позавидовать настоящий священник, обращающийся к своим прихожанам с обитой бархатом церковной кафедры. Слёзы текли по щекам многих из его
слушателей, а вздохи и стенания почти совершенно заглушали голос проповедника. Возможно, что это было просто ответное пение, столь же притворное и фальшивое, как гнусавые моления причетника в англиканской церкви, и всё же здесь эти вздохи и стопы казались проявлением более искреннего чувства — невольной данью красноречию и пылу оратора.
        За молитвами последовала проповедь. В основу её была положена притча об Иове.[22 - Иов — библейский персонаж, благочестивый человек, терпеливо перенёсший самые тягчайшие испытания.] Проповедь была посвящена общеизвестным призывам к терпению. Однако, как и все неграмотные и невежественные ораторы, проповедник вскоре потерял нить и стал перескакивать с предмета на предмет, не умея связать одно с другим. Иногда в словах его всё же проскальзывала разумная мысль, но она тут же тонула в целом море нелепостей, Это была какая-то пёстрая мешанина из библейских текстов и самых неожиданных собственных умозаключении, но всё произносилось с большой убеждённостью и подъёмом и не могло не производить сильного впечатления на слушателей. В самый короткий срок он довёл их до состояния такого исступления, которого не было даже у группы танцующих на противоположной стороне двора. Число их таяло с каждой минутой, пока в конце концов даже и сам музыкант, отложив в сторону скрипку, вместе с последними своими приверженцами не примкнул к рядам поклонников артиста, который так далеко превзошёл его в искусстве покорять
аудиторию.
        Проповедник продолжал говорить, и слова его всё чаще прерывались возгласами: «Господи помилуй!» и «Аминь!», становившимися всё более пронзительными и громкими. Многие из присутствующих в страшном возбуждении — настоящем или в какой-то мере наигранном — бросались плашмя на землю, испуская дикие крики и вой, словно в них вселился дьявол. Так заразительно было это массовое безумие, этот дикий бред, что даже и я, простой зритель, с трудом удержался, чтобы не поддаться ему и не начать вопить вслед за остальными. Общее возбуждение дошло до предела, и оратор уже почти совершенно изнемог от исступлённой жестикуляции, когда вдруг, с неимоверной силой топнув ногой, он провалился в бочку, дно которой оказалось пробитым этим ударом. Пытаясь выбраться, он налёг на край и, опрокинув бочку, во весь рост растянулся на земле в самой гуще своих слушателей.
        Эта несчастная случайность вызвала внезапный поворот в настроении собравшихся. Крики и стоны сменились раскатами неудержимого хохота, и вместо благоговейного ужаса и торжественности присутствующих охватило неудержимое веселье. Выбравшись из толпы, скрипач схватил свой инструмент и заиграл что-то очень весёлое. Я забыл, как называется эта песенка, но отлично помню, что в музыке звучала явная насмешка над его злополучным соперником. Все снова яростно закружились в танце, в то время как проповедник, сопровождаемый немногими оставшимися ему верными слушателями, постарался возможно скорее исчезнуть. Танцующие становились всё шумливее, а музыкант не выпускал скрипки из рук до тех пор, пока они окончательно не обессилели — настолько, что не могли уже шевельнуться.
        Люди, родившиеся и выросшие в рабстве, больше походят на детей, чем на взрослых. Их развитию ставятся искусственные препятствия. В интересах хозяина держать их в состоянии отупения. Тирания враждебна всякому умственному и духовному росту; ведь именно невежество униженных и беспомощных людей — лучший оплот власти угнетателей.
        Вскоре я познакомился с многими из моих товарищей по тюрьме. Мы рассказывали друг другу о пережитых невзгодах. Кое-кто находился здесь уже в течение двух недель, некоторые — ещё дольше. Я заметил, что большинству из них это заключение представлялось подобием праздника. Им нечего было делать, и это временное безделье казалось им верхом человеческого счастья. Тот факт, что они находились в заключении, не смущал их, потому что они имели право прогуливаться по двору, само сидение в четырёх стенах для них было ничуть не тяжелее, чем работа на плантации, где им запрещено было сделать хоть один шаг за пределы ограды. Над ними не было надсмотрщика, ежеминутно угрожавшего наказанием. Они могли вволю спать и плясать. Словом, у них было всё, кроме виски, но даже и его они изредка раздобывали. Они как будто старались заглушить в себе всякие воспоминания о прошлом, всякие опасения за будущее и, откинув все заботы, всласть наслаждались настоящим.

        Глава восемнадцатая

        Дней через десять или двенадцать после моего прибытия в вашингтонскую тюрьму торговый дом «Братья Сэвидж и К^0^» отобрал из находившегося в его распоряжении живого товара подходящую партию для отправки на невольничий рынок в Чарлстон. В числе отобранных пятидесяти человек оказался и я. Нас погрузили на корабль, направлявшийся в этот порт. Капитана звали Джонатан Осборн; он был бостонским гражданином, и корабль его «Две Сэлли» принадлежал одному уважаемому и богатому коммерсанту, также гражданину Бостона.
        Граждане северных штатов американской федерации произносят очень красивые речи по поводу рабства и горячо осуждают жестокости, творимые рабовладельцами. Тем не менее, пока существовала дозволенная торговля невольниками, которых вывозили из Африки, северные негоцианты охотно занимались ею; эти же самые негоцианты, нисколько не колеблясь, предоставляют свои суда и для внутриамериканской торговли живым товаром, которая ничуть не менее отвратительна и низка.
        Государственные деятели Севера допустили существование рабства даже и там, где никакие статьи конституции не препятствуют его отмене. Юристы и суды северных штатов в точности и со всею строгостью выполняют конституционное обязательство возвращать южным хозяевам несчастных, которые, спасаясь от их жестокости, устремляются в «свободные штаты», напрасно надеясь найти здесь защиту и помощь, а население северных штатов спокойно смотрит на то, как южные рабовладельцы, грубо попирая все конституционные законы и предписания, держат в заключении, подвергают пыткам и казнят без суда и следствия даже и самих северян, если им кажется, что эти строгости хоть в какой-либо степени могут способствовать поддержанию их рабовладельческой тирании. Более того — немало северных аристократов в своей беспредельной ненависти к демократии, делая вид, что возмущаются происходящим на Юге, на самом деле завидуют положению своих южных собратьев. А между тем северные штаты Америки имеют дерзость громко утверждать, что на них не лежит позорное пятно рабства. Это пустая, лживая болтовня. Они сами участвуют в этом преступлении;
кровь рабов обагряет их руки и капает с их одежды!
        Перед тем как нас вывели из тюрьмы, нам надели наручники — это ведь неотъемлемая эмблема рабства. Затем нас отвели на набережную и погрузили в трюм корабля. Теснота была такая, что мы с трудом могли шевельнуться, а лечь или даже сесть как следует и вовсе было нельзя. Как только погрузка закончилась, корабль снялся с якоря и поплыл вниз по течению. Раза два в день нам разрешали подняться на палубу и минуту-другую подышать свежим воздухом. Сразу же затем нас снова сгоняли вниз, в трюм. Помощник капитана был славный молодой человек, стремившийся, казалось, облегчить наши страдания, насколько это зависело от него. Но капитан был подлым деспотом, как будто специально созданным для того недостойного дела, которым он занимался.
        Мы находились в пути уже дня два и приближались к бухте, когда я сильно заболел — у меня началась лихорадка; это случилось поздно вечером, люки были закрыты, и в тесном трюме, большая часть которого была завалена ящиками и бочками, было нестерпимо душно. Я принялся стучать в потолок, умоляя дать мне глоток воды и вынести меня на свежий воздух. На палубе в это время дежурство нёс помощник капитана. Он спустился узнать, что случилось, и приказал открыть люки и вынести меня на палубу. Я с жадностью накинулся на поданную мне воду. Она была тёплая и солоноватая, но я весь горел в лихорадке, и эта вода показалась мне чудеснейшим напитком. Я выпил всё до последней капли и стал просить дать мне ещё воды. Но помощник капитала, опасаясь, очевидно, что это может мне повредить, отказал в моей просьбе. Свежий воздух был мне нужен не менее, чем вода. Помощник капитана дал мне надышаться вволю. Всеми порами я впитывал вечернюю прохладу. Внезапно по трапу поднялся капитан.
        Едва только он увидел, что люки открыты, а я лежу на палубе, как, сжав кулаки и с лицом, искажённым яростью, он бросился к своему помощнику.
        — Как вы смели,  — заорал он,  — ослушаться моего приказа и оставить после захода солнца люки открытыми?
        Помощник пытался оправдаться, ссылаясь на то, что я внезапно заболел и просил о помощи. Не слушая его, капитан ринулся ко мне и ударом ноги швырнул меня головой вниз в отверстие трюма. Я свалился прямо на лежавших там моих товарищей. Не поинтересовавшись даже узнать, не сломал ли я себе шею, капитан приказал закрыть люки. К счастью, я не очень сильно ушибся, хотя чуть было не раскроил себе голову об одну из балок. Между тем выпитая вода и свежий воздух, которым я успел подышать, успокоили жар, и вскоре мне стало немного легче.
        На следующий день, миновав мысы Чезапикского залива, мы вышли в просторы Атлантического океана.
        Корабль взял курс на юго-восток и шёл полным ходом, как вдруг неожиданно налетел сильнейший шквал. Разыгрался шторм. Нас бросало из стороны в сторону. Страшные толчки особенно тяжело отзывались на несчастных пленниках, запертых в тёмном трюме. При каждом раскате грома нам казалось, что судно вот-вот развалится на части. Шторм усиливался. Шум и суматоха, царившие на палубе, стон снастей, крики матросов, скрип рангоута и треск разрывающихся парусов — всё это ещё усиливало охвативший нас ужас. Вскоре мы заметили, что трюм заливает водой. Сигнал тревоги возвестил, что корабль получил пробоину. Наконец открыли люки и выпустили всех на палубу. С нас сняли наручники и заставили выкачивать воду.
        Я не мог понять, был ли то вечер или утро… Шторм свирепствовал уже давно, а с тех пор, как поднялась буря, нас не выпускали на палубу. Знаю только, что было не очень темно. Над океаном разливался какой-то тусклый зловещий свет, которого было, однако, достаточно для того, чтобы мы могли со всей ясностью представить себе грозившую нам опасность. Этот свет был страшнее мрака. Где-то в отдалении вздымались огромные чёрные волны с голубоватыми пенистыми гребнями. Словно поднявшиеся из бездны чудовища, они готовы были обрушиться на корабль и вблизи были так же страшны, как и вдали. Мы то погружались в бездонные пропасти между целыми горами воды, готовой захлестнуть нас, то взлетали на гребень волны, откуда открывался вид на окружавшую нас со всех сторон ревущую и бушующую водную стихию. Для тех, кто до этого дня не видел моря, это было страшное зрелище. С ужасом вглядываясь тогда в беспредельное водное пространство, я и не подозревал, что впоследствии эта водная стихия станет моим самым верным и надёжным другом.
        Нам грозила неминуемая гибель. Фок-мачта сломалась и упала за борт. Корабль почти остановился на правом галсе со всеми рифами, взятыми на грот-марселе. Эти морские термины не были мне тогда ещё знакомы. Я узнал их лишь много времени спустя. Но вся эта сцена так ярко запечатлелась в моей памяти, что и сейчас ещё стоит у меня перед глазами.
        Несмотря на все наши старания, трюм продолжат наполняться водой. Капитан понял, что спасти корабль не удастся. Решив, что необходимо его покинуть, он приступил к приготовлениям. Он и его помощники вооружились саблями и пистолетами. Кое-кому из матросов дали в руки кортики. Волной сорвало и снесло за борт баркас, но матросам удалось захватить шлюпку и спустить её на воду с подветренной стороны. Почти весь, экипаж уже успел спуститься в шлюпку, а мы ещё стояли растерянные, не отдавая себе ясного отчёта в происходящем. Но едва только мы поняли, что нас собираются покинуть, мы словно обезумели и бросились к шлюпке, требуя, чтобы нас взяли на борт. Там, однако, предвидели, что мы сделаем такую попытку, и заранее подготовились к отпору. Нас встретили выстрелами из пистолетов; некоторые были тяжело ранены: одни — пулями, другие — ударами ножей, которыми отбивались матросы. В то же время они кричали нам, чтобы мы немного подождали, что нас возьмут в шлюпку, как только всё будет приведено в порядок.
        На мгновение мы замерли, не зная, как поступить. Матросы воспользовались этой минутой и спрыгнули в шлюпку.
        — Отваливай!  — крикнул капитан.
        Матросы налегли на вёсла, и шлюпка ушла в море, раньше чем мы успели прийти в себя.
        В отчаянии мы стали кричать; это были уже не крики, а вопли — мы поняли, что нас бросили. Трое или четверо несчастных в порыве безумия кинулись в воду, надеясь догнать шлюпку. Всех почти тут же захлестнули волны, и они скрылись в пучине. Только один из них уцелел. Это был человек геркулесовского сложения; он изо всех сил боролся с неминуемой смертью: всё время выплывая над волнами, он наконец поравнялся с кормою шлюпки. Протянув руку, он ухватился за руль. Капитан, стоявший у руля, выхватил пистолет и выстрелил ему в голову. Страшный вопль на минуту заглушил шумы буря. Всё это длилось лишь мгновение — пловец погрузился в воду, и больше мы его уже не видели.
        Немыслимо представить себе, какой ужас и какая растерянность царили на покинутом корабле. Обезумевшие от страха женщины то дико кричали, то шептали слова молитвы. Несколько человек, смертельно раненных, лежали на палубе, истекая кровью. Казалось, прилетевшая на крыльях бури смерть требовала жертв.
        Корабль продолжал двигаться по воле ветра, его то я дело обдавало тучей пены и брызг, а время от временя налетавшая волна окатывала нас с головы до ног и заливала палубу. Мне стало ясно, что, если мы не возьмёмся за насосы, бриг вместе со всеми нами неизбежно пойдёт ко дну. Собрав вокруг себя тех из моих товарищей, которые, казалось, сохранили какой-то остаток самообладания, я постарался разъяснить им положение. Но все до такой степени обомлели от страха, что не хотели или просто не могли ничего понять.
        Наконец я прибегнул к последнему средству — кинувшись к насосам, я громко закричал:
        — К насосам, друзья! К насосам! Иначе мы погибли!  — Это были слова, которыми капитан и его помощники до своего бегства всё время подбадривали и подгоняли нас. Несчастные, приученные к повиновению, невольно подчинились этой команде. Присоединившись ко мне, они схватились за насосы и принялись откачивать воду.
        Если даже это и не могло спасти нас, важно было, что сама попытка чем-то помочь беде отвлекала наше внимание от ужасов, которые нас окружали; мы продолжали выкачивать воду; в конце концов один насос сломался, а другой засорился и также выбыл из строя. Но шторм за это время успел стихнуть, и судно, вопреки всем опасениям, продолжало держаться на поверхности.
        Постепенно становилось светлее. Покрывавший небо густой тёмный покров раздвинулся, и громады серых туч поплыли по небу. Минутами сквозь тучи пробивалось солнце. Мы долго спорили, стараясь понять, садится оно или восходит, и наконец сообща решили, что сейчас утро и с восхода солнца прошло часа четыре или пять.
        Как только женщины немного пришли в себя от страха, они старались чем могли облегчить страдания несчастных; им перевязали раны и перенесли их на шканцы. Среди них был один с особенно тяжёлым ранением. Пуля пробила ему грудь. Жена подхватила его, когда он был ранен, вынесла из свалки и с этой минуты, словно совершенно забыв об ужасах нашего положения, все силы и внимание сосредоточила только на том, чтобы облегчить его муки. Уложив его голову к себе на колени, она старалась уменьшить страдания, которые причиняла ему всё ещё сильная качка. Но все старания и любовь бедной женщины не могли уже помочь несчастному: силы его иссякли, и вскоре он умер у неё на руках. Когда она увидела, что всё было напрасно, её горе, которое она так долго силилась сдержать, прорвалось со всею силой. Другие женщины окружили её, стараясь хоть как-нибудь её успокоить. Но несчастная была безутешна.
        Кое-кто рискнул спуститься вниз и проверить, что сталось с припасами, хранившимися в кладовых. Всё оказалось в той или иной степени попорченным морской водой. Но нам удалось извлечь оттуда несколько ящиков с сухарями, которые не очень пострадала, и мы наделись досыта.
        Мы ещё не кончили есть, как вдали показался какой-то корабль. Когда он приблизился, мы стали махать обрывками парусов и громко кричать, взывая о помощи. Подойдя к нам ближе, корабль приостановился и слупил шлюпку. Когда её команда поднялась к нам на борт, она была поражена ужасной картиной, представившейся её глазам. Выйдя вперёд, я рассказал офицеру о том, что случилась: я сообщил, что мы — рабы, которых везли из Вашингтона на продажу в Чарлстон, что экипаж бросил и шхуну и груз. Я рассказал также, что нам, вопреки ожиданиям, удалось удержать корабль на поверхности, но что насосы вышли из строя и трюм снова начал заполняться водой.
        Офицер отправился к себе на корабль и вскоре вернулся. Вместе с ним прибыли капитан и корабельный плотник. Посоветовавшись между собой, офицеры решили разместить на нашей шхуне часть своего экипажа и плыть по направлению к Норфолку — ближайшему порту, куда они держали путь. Плотник взялся заделать пробоины и починить насосы. Из находившегося на нашем судне дерева матросы кое-как смастерили временную мачту, отдали рифы на грот-марселе, и наш бриг медленно двинулся вперёд, подгоняемый попутным ветром.
        Корабль, подавший нам помощь, носил название «Аретуза» и причислен был к порту Нью-Йорк. Управлял им капитан Джон Паркер. Чтобы иметь возможность в случае необходимости оказать нам помощь, он убавил паруса и замедлил ход. Ещё до наступления темноты вдали показалась земля, и мы приняли на борт лоцмана. Утром мы вошли в гавань Норфолк. Не успел корабль пристать к берегу, как нас поспешно выгрузили и заключили в городскую тюрьму.

        Глава девятнадцатая

        Мы пробыли в тюрьме около трёх недель. Никто за это время не счёл нужным сообщить нам, почему нас здесь держат и что собираются делать с нами дальше. Наконец мы узнали, что капитан Паркер и его экипаж требовали, чтобы — наш корабль и его груз были отданы им в собственность как морской приз в качестве компенсации за труды по спасению корабля. Суд постановил, чтобы «спорная собственность» была продана с аукциона, а выручка разделена между владельцами и спасителями. Для нас всё это было китайской грамотой. Я и представления не имел, что означает «приз», «компенсация» и тому подобное. Не думаю, чтобы и остальные понимали это больше моего. Никто, разумеется, не потрудился дать нам какие-либо объяснения. С нас достаточно было знать, что мы будем проданы. А как и кому — какое дело могло быть до этого рабам?
        Так как меня уже дважды продавали с публичных торгов, вся эта процедура была мне хорошо знакома и я отнёсся к ней равнодушно. Мне надоело сидеть в тюремном заключении. Я знал, что буду продан, и, раз этого нельзя избежать, считал, что чем скорее это случится, тем лучше.
        Аукцион выглядел совершенно так же, как все аукционы, где продаются рабы. На этот раз была лишь одна особенность, которая достойна того, чтобы быть упомянутой: ещё не оправившиеся раненые (жизнь двоих из них была ещё в опасности) были поставлены на продажу наравне с остальными.
        — Товар попорченный,  — заявил аукционист.  — Придётся отдать его подешевле.
        Всех четверых решено было продать вместе.
        — Совсем как ломаные сковороды: — весело заметил один из зрителей.  — Но я лично не любитель торговать ломаными сковородами, ранеными невольниками и больными лошадьми.
        Кто-то посоветовал случайно присутствовавшему на торгах врачу приобрести этот «повреждённый товар».
        — Если случится, что они умрут,  — добавил мудрый советчик,  — то они уже никому не будут нужны, а вы и трупы сумеете использовать.
        Немало других столь же тонких и блестящих острот сыпалось со всех сторон, и толпа покупателей встречала их одобрительным хохотом, который не очень вязался со стонами раненых и с их искажёнными от боли лицами. Раненых принесли к месту аукциона на носилках и положили на пол. Сколько здесь было страдания и горя!
        Шумное веселье дошло уже до высших пределов, когда внезапно оно было прервано появлением высокого джентльмена, внешность и манеры которого резко выделяли его среди большинства присутствующих. Нахмурившись, он резко заметил, что, по его мнению, вовсе не смешно продавать людей, лежащих на смертном одре. Он сразу же назвал цену, значительно превышавшую ту, которую перед этим предлагали, и аукционист объявил, что невольники остаются за ним. Я лелеял надежду, что тот же покупатель купит и меня. Но, отдав все нужные распоряжения относительно переноски раненых, он удалился.
        Возможно, у меня и не было особых оснований сожалеть о том, что я не достался ему. Этот джентльмен, насколько я могу судить, сделал только то, что могли сделать и многие другие покупатели, поддавшись минутному порыву гуманности. Этот порыв был вызван отвращением к грубому поведению присутствовавших, но вряд ли ему суждено было продержаться долго и вряд ли этот джентльмен стал бы относиться к своим рабам лучше, чем его соседи. Каждый человек может быть подвержен таким неожиданным вспышкам добросердечия и гуманности, но они отнюдь не способны спасти от повседневного пренебрежения к чувствам и правам тех, кому не позволено защищать себя и кто не находит защиты ни в общественном мнении, ни в законе.
        Меня купил агент мистера Джеймса Карлтона, владельца плантации Карлтон-холл, расположенной в одном из округов Северной Каролины, и вместе с несколькими другими вновь приобретёнными рабами меня отправили на плантацию нашего нового хозяина.
        После четырёх или пяти дней пути мы прибыли в Карлтон-холл, Господский дом, как и большинство таких домов на американских плантациях, был довольно невзрачным и не отличался ни особой роскошью, ни комфортом. Недалеко от господского дома помещался невольничий посёлок — жалкие, полуразрушенные хижины, расположенные как попало и почти совершенно скрытые от глаз густо разросшимся бурьяном.
        Вскоре после нашего прибытия нас провели к хозяину, который внимательно, по одному осмотрел нас и пожелал узнать, что каждый из нас умеет делать. Узнав, что я был приучен к работам по дому, и сказав, что ему нравится моя внешность и мои манеры, он объявил, что назначает меня камердинером вместо прежнего своего лакея Джона. Джон, по его словам, стал таким неисправимым пьяницей, что пришлось отправить его на полевые работы.
        У меня были все основания быть довольным: рабам, занятым в доме, обычно живётся лучше, чем полевым рабочим, их лучше кормят и одевают. Да и работа у них менее тяжёлая. Им всегда перепадают кое-какие крохи с господского стола, а так как вид грязных лохмотьев в столовой был бы неприятен для взоров хозяина и его гостей, то домашних слуг принято одевать прилично хотя бы для того, чтобы удовлетворить тщеславие их господина. Каждый хозяин любит похвастать тем, что у него много слуг, А когда их много, то и работа для каждого из них не слишком обременительна. Удовлетворительное питание, чистая одежда и не слишком тяжёлая работа — всё это вещи, которыми не приходится пренебрегать. Но есть ещё одно обстоятельство, которое делает положение домашнего слуги более сносным, чем положение полевого рабочего. Даже мужчины, а женщины и дети подавно, не могут постоянно соприкасаться с живым существом, будь то собака, кошка или даже раб, и не почувствовать в конце концов какого-то участия к его судьбе. Случается, что таким путём тот или иной слуга становится настоящим любимцем и к нему хоть в какой-то мере начинают
относиться как к члену семьи. Такого рода исключительные случаи и приковывают к себе внимание кое-каких софистов, заставляя их упорно закрывать глаза на чудовищные стороны рабства, на все присущие ему ужасы и вместо этого расточать ему похвалы. Но даже и положение домашнего слуги, хоть оно и значительно более терпимо, чем положение всех остальных рабов, бесконечно унизительно и тяжело. Если и существуют гуманные хозяева и добросердечные хозяйки, то ведь гораздо чаще хозяин оказывается капризным тираном, а хозяйка — женщиной придирчивой и сварливой. Несчастный слуга с утра до вечера должен выслушивать одни только грубости и брань, за которыми в любую минуту может последовать наказание плетью. Да и брань эта для человека, не потерявшего ещё чувства достоинства, часто переживается мучительнее, чем сопровождающие её удары. И самое страшное, что никакой надежды на улучшение нет. Господин и госпожа, даже и не пытаясь сдерживать себя, вымещают своё дурное настроение на рабе. Раб принадлежит им, и они вправе обращаться с ним так, как им заблагорассудится. Он не может постоять за себя, и никто не встанет на
его защиту.
        Мистер Карлтон, разделяя едва ли не целиком взгляды своих собратьев-плантаторов, отличался от большинства из них в одном отношении: он был ревностным пресвитерианином [23 - Пресвитериане — последователи протестантского вероучения, возникшего в Великобритании; они отвергают епископскую власть и признают исключительно пресвитера (священника).] и вообще человеком по-настоящему религиозным. Что он ответил бы, если бы кто-нибудь решился сказать ему, что держать людей в рабстве — великий грех против религии и нравственности? Признал ли бы он истину, столь, казалось бы, неоспоримую для всякого, в ком живы человеческие чувства? Боюсь, что нет. Весьма вероятно, что ответ его полностью совпал бы с тем, который могли бы дать другие плантаторы, которые не считают себя особенно благочестивыми. В глубине души отдавая себе отчёт в своём преступлении, но решив ни за что не признаваться в нём, он вспылил бы и разразился бы горячей речью в защиту «священных прав собственности» — значительно более священных в глазах рабовладельца, чем свобода и справедливость. Он долго и возмущённо ратовал бы против «дерзкого
вмешательства в чужие дела» — а кстати сказать, такого вмешательства в большинстве случаев боятся именно те люди, чьи дела не выдерживают слишком тщательной проверки.
        Мистер Карлтон, как я уже говорил, хоть он и был ревностным пресвитерианином, исповедовал примерно такие же взгляды и убеждения, как и большинство его соседей. Поэтому в его характере, в его поведении и даже в его манере говорить было немало самых неожиданных противоречий. Он представлял собой странную смесь пуританина и бреттера — другими словами, человека, который склонен любое недоразумение или спор разрешать с помощью пистолета — приём довольно обычный и практикуемый весьма широко в южных штатах Америки. При всей своей набожности мистер Карлтон так часто грозился «пристрелить на месте» любого не согласного с ним, как будто был профессиональным убийцей, которому это ничего не стоит.
        Ввиду того, что я имел честь прислуживать мистеру Карлтону за столом и счастье ежедневно выслушивать его речи, я вскоре разобрался в его характере, насколько вообще можно было разобраться в характере, полном такого множества вопиющих противоречий.
        Утренняя и вечерняя молитва была возведена в обычай, неукоснительно соблюдавшийся в его доме. Мистер Карлтон молился усердно, долго, преклонив колени. С особым рвением он обращался к всевышнему с просьбой распространить повсюду святое евангелие; он усердно молил сделать так, чтобы все люди, дети единого бога, елико возможно скорее приобщились к единой вере.
        При этом, однако, не только рабов, трудившихся на плантации, никогда не звали к участию в этой общей молитве, но даже и невольникам, непосредственно обслуживавшим дом, не позволялось молиться вместе с хозяевами. Двери дома во время молитвы господ запирались изнутри, и, простираясь ниц перед создателем, благочестивый мистер Карлтон ни на мгновение не забывал о своём неизмеримом превосходстве над другими; поэтому даже домашним слугам не было доступа в покои, где их хозяин беседовал с богом.
        Однако, несмотря на всё это, мистер Карлтон, видимо, горячо принимал к сердцу интересы религии и, казалось, готов был пожертвовать ради неё всем своим состоянием.

        В местности, где он проживал, священников было совсем мало, и преданность вере довольно часто вынуждала мистера Карлтона самого выступать с проповедями. Чуть ли не каждое воскресенье он выезжал читать проповеди в соседние деревни. В окрестностях Карлтон-холла на расстоянии десяти миль в окружности было три церкви, Это были жалкие, маленькие, полуразрушенные здания, скорее напоминавшие заброшенные сараи, чем храмы божьи. Мистер Карлтон все эти церкви отремонтировал почти исключительно на собственные средства и время от времени выступал со своими проповедями в каждой из них. Но он вовсе не считал, что выступать с благочестивыми наставлениями надо обязательно в церкви. Летом он нередко устраивал молитвенные собрания где-нибудь в роще под сенью деревьев или у прохладного ручейка, а зимой — то у себя в доме, то в доме у кого-нибудь из соседей. Обычно он мог быть уверенным, что слушателей соберётся достаточно. Местность вокруг не была слишком густо населена, и развлечений здесь было мало. Люди рады были любому предлогу — лишь бы собраться вместе, и их не слишком беспокоило, приглашают ли их на
проповедь, или на пирушку. Нельзя при этом не признать, что мистер Карлтон был недурной оратор, а сила и темперамент, которые он вкладывал в свои речи, способны были увлечь его многочисленную аудиторию.
        Эта аудитория в большинстве своём состояла из рабов. Не желая допускать их к участию в молениях, происходивших в кругу его семьи, мистер Карлтон не возражал против их присутствия на его открытых выступлениях, так как их было немало и они значительно увеличивали число слушателей, придавая этим религиозным собраниям известную eclat[24 - Пышность (франц.).]. Случалось даже, что в конце проповеди он оказывал рабам честь, произнося несколько слов, обращённых непосредственно к ним, Тон его при этом резко менялся. Обращение «дорогие братья», так часто повторявшееся в начале его проповеди, сразу отбрасывалась. В голосе слышалось снисходительное пренебрежение, и он сухо и коротко уведомлял тех из своих слушателей, которых «господь создал на то, чтобы быть слугами», что вечное спасение они могут обрести, только проявляя покорность, трудолюбие и терпение. Он решительно предостерегал их от лжи и посягательства на чужую собственность — «грехи, которым вы особенно подвержены». И далее он многословно распространялся на тему о безумии и греховности помыслов тех из них, кто недоволен своим положением.
        Все эти поучения шумно одобрялись присутствующими хозяевами, которые считали их основанными на священном писании и как раз подходящими для того, чтобы наставлять слуг на путь истинный. Слуги внимали ему, и лица их изображали покорность, которая, однако, была деланной. И если принять во внимание, каким истинам поучал Карлтон, то не приходится удивляться, что большинство из обращённых в его веру рабов были лицемерами и ханжами, которым религия служит лишь прикрытием для их плутовских проделок. Один из соседей мистера Карлтона был поистине прав, говоря, что у большей части рабов в этой стране нет никакой религии и что те, которые называют себя верующими, ещё хуже всех остальных. Да и может ли быть иначе, когда рабам под видом высокой религии преподносят тиранию в квадрате, проповедь уничижения? Тирания эта не довольствуется отдельными человеческими жизнями и требует, чтобы в жертву ей постоянно приносилась половина всего общества.
        Горе тебе, христианство! Что пользы в твоей заботе о бедных, в любви к угнетённым, в твоём учении о том, что все люди — братья? Змий умеет извлечь яд из чуждой злу природы голубя. Тиранам во все века и во всех странах удавалось использовать христианство как орудие своих преступлений, запугивать им свои жертвы и оправдывать творимое над ними насилие. И никогда не оказывалось недостатка в продажных священнослужителях и лживых пророках, готовых поддерживать тиранов, рукоплескать и вторить им!
        Хотя истины, проповедуемые мистером Карлтоном, были далеко не по душе рабам, которые инстинктивно им противились, они всё же охотно приходили его послушать. Эти собрания вносили какое-то разнообразие в их монотонную будничную жизнь, давали им возможность встречаться с рабами других плантаций и после проповеди веселиться всем вместе. На мой взгляд, эта возможность развлечься была самым лучшим плодом трудов и усилий моего благочестивого хозяина. Попадались, кстати сказать, кое-какие господа, которые боялись всяких сборищ рабов, видя в них очаг недовольства и даже заговоров. Джентльмены эти резко осуждали такого рода собрания, с ханжеским лицемерием жалуясь на то, что они якобы служат поводом к не подобающему для воскресных дней времяпрепровождению.
        Мистер Карлтон был председателем какого-то библейского общества и, как мы уже говорили, пылал желанием способствовать возможно более широкому распространению библии. Тем не менее, как я вскоре узнал, кроме меня, ни на самой плантации, ни по соседству не было ни одного раба, умеющего читать. Мало того — мистер Карлтон был ярым противником обучения рабов грамоте.
        Если задуматься над этим обстоятельством, то каждому станет ясно, что существующая в Америке рабовладельческая система является самой жестокой из всех, когда-либо существовавших тираний, что это чудовищное зло, о котором страшно даже и помыслить. Мистер Карлтон был убеждён — а большинство его сограждан думают так же, как и он,  — что библия содержит в себе божественное откровение, ведущее человека к вечному блаженству. Следуя этому убеждению и проникнувшись идеей человеколюбия, они образовали ряд обществ,  — а мистер Карлтон был председателем одного из них,  — жертвовали значительные суммы во имя преуспевания этих обществ — и мистер Карлтон был одним из самых щедрых жертвователей,  — с тем чтобы священное писание распространялось как можно шире и это содержащее непогрешимые истины руководство стало достоянием каждой семьи. Но проявляя такое рвение ради того, чтобы все люди стали обладателями этого неоценимого сокровища, они решительно отказывают в нём тем, кто по закону всецело был подчинён их опеке. Они отказывают в этом сокровище своим рабам, хотя господь бог, если воспользоваться их же любимым
выражением, назначил их быть единственными защитниками этих рабов. Таким образом, эти люди, по их собственному признанию, сознательно и нарочито ставят своих рабов под угрозу вечного пребывания в геенне огненной. Они сознательно подвергают их этой чудовищной участи из страха, что они, научившись читать, узнают о своих правах и о средствах, которыми этих прав следует добиваться.
        Где и когда человечность попиралась с большим бесстыдством? В других странах тирания покушалась на земное счастье людей и ради поддержания своего господства пускалась на самые крайние меры жестокости. Но где и когда в истории можно найти упоминание о тиранах, которые решились бы открыто, во всеуслышание, признаться, что они готовы скорее подвергнуть свои жертвы ужасу вечных мук, чем дать им возможность приобрести хоть крохи знаний, ибо эти знания, чего доброго, могут поколебать несправедливо захваченную тиранами власть? Можно ли равнодушно взирать на дьявольский цинизм, с которым делается это признание, и верить, что так поступают люди? И люди, в других отношениях даже как будто и благодушные, люди, которые привыкли разглагольствовать о свободе, о нравственности, о религии и которые даже позволяют себе говорить о справедливости и гуманности?
        Будь я склонен к суеверию, я решил бы, что это не люди, а какие-то воплощения дьявола, исчадия ада, принявшие человеческий образ, чтобы тем самым легче скрыть своё участие в тайном заговоре против людей. Я подумал бы так, если бы не знал, что сила, толкающая одних людей к превосходству над другими, сила, из которой вырастает вся наша цивилизация, на которой зиждется весь прогресс,  — что эта самая сила, если предоставить её самой себе, без главенства над нею иных, более высоких чувств, может развратить человека и толкнуть его на самые страшные и отвратительные поступки. А если к самой последней форме этой разнузданной страсти присоединится ещё и низменный страх и жестокость сочетается с трусостью, то приходится ли удивляться, что человек становится существом, достойным ненависти и презрения! Или, может быть, жалости? Душевнобольного вряд ли можно считать ответственным за те злодеяния, на которые его толкает безумие, даже и тогда, когда виновник этого безумия он сам.
        Какой бы дьявольской ни была тирания, которая для поддержания захваченной ею власти готова пожертвовать и земным и вечным счастьем своих жертв, вне всякого сомнения она отлично приспособлена для выполнения своей цели — длиться вечно. Но надо сделать и ещё один шаг. Рабовладельцам следовало бы помнить, что всякое знание вообще опасно и что нет возможности хоть сколько-нибудь приобщить рабов к христианству и в то же время уберечь их от некоторых опасных идей. Что из того, что закон запрещает учить их чтению? Слово сказанное таит в себе такую же опасность, как и слово написанное, а катехизис — это только видоизменённая библия. Пускай же они доводят начатое ими дело до славного конца! Пускай они запретят всякую религиозную проповедь! Им придётся в конце концов это сделать. Я хочу сказать им, что прошло то время, когда проповедники поучали одному только послушанию, вроде того как это делал мистер Карлтон. Повеяло новым духом, и этот дух проникнет всюду, куда религия проложит свои пути. В наши дни уже больше нельзя называть раба братом во Христе, не признав за ним сначала прав человека!

        Глава двадцатая

        Хоть я и недолго находился у мистера Карлтона, мне стало уже ясно, что его расположение легче всего было заслужить, восхищаясь его проповедями и неукоснительно присутствуя на всех молитвенных собраниях, на которые допускались рабы. Никому, может быть, в такой степени, как мне, не было чуждо лицемерие. Но хитрость и обман — единственное оружие раба, и и давно научился тысячам увёрток, к которым, как я ни презирал их, я всё же бывал вынужден прибегать.
        Здесь, в Карлтон-холле, это умение пришлось очень кстати. Я пустил в ход даже лесть и так быстро завоевал благоволение хозяина, что вскоре сделался его доверенным слугой. Это была почётная должность — я был теперь на плантации самым важным лицом после управляющего. Я должен был непосредственно обслуживать хозяина, сопровождать его верхом, когда он ехал на собрание, нести за ним его плащ, его библию, заботиться о его лошади: мистер Карлтон был не тому же ещё и любителем лошадей и неохотно доверял своего коня неумелым и небрежным конюхам соседей.
        Хозяин мой довольно скоро узнал, что я умею читать и писать: по неосторожности я сам раскрыл ему эту тайну, которую тщательно скрывал. Сначала от выказал некоторое неудовольствие, но, не имея возможности отнять у меня эти знания, он решил извлечь из них выгоду. Ему приходилось много писать, и он стал использовать меня в качестве переписчика. Таким образом, я стал чем-то вроде его секретаря, и мне, когда хозяин бывал занят, поручалось даже выдавать пропуска. Это ещё усилило мой авторитет среди остальных рабов, и вскоре на меня стали смотреть как на второго после хозяина человека на плантации.
        Мистер Карлтон был по природе человек добрый и, по сравнению с другими плантаторами, гуманный, но его вспыльчивость и неумение или нежелание владеть собой подчас тяжело отзывались на тех, кто непосредственно от него зависел. В такие минуты не следовало только перечить ему — и тогда вспышки эти быстро проходили. Казалось, он сам упрекал себя за них и после этого проявлял к окружающим особую снисходительность. Я очень скоро научился улавливать неожиданные смены его настроения, и его благоволение ко мне росло с каждым днём.
        Свободного времени у меня оставалось довольно много, и я старался не терять его даром. Мистер Карлтон был большим любителем книг, чего нельзя сказать про других плантаторов Северной Каролины. Его библиотека насчитывала несколько сот томов. Она вызывала восхищение во всей округе и немало способствовала укреплению за её владельцем репутации человека весьма просвещённого и учёного. Хозяин доверял мне, и я получил свободный доступ в это святилище. Большинство книг имело то или иное отношение к богословским вопросам, но попадались среди них и более интересные, и я получил возможность потихоньку, делая вид, что я занят чтением одной только библии, удовлетворять жажду знаний, которая была у меня с детства и которой я не утратил, несмотря на все тяготы и унижения рабства. В общем, я имел основание считать, что после смерти моего первого хозяина в Карлтон-холле мне жилось лучше, чем где бы то ни было.
        Хорошо, если бы и к остальным рабам мистер Карлтон относился так же, как ко мне. Им, да и мне самому было бы тогда легче переносить неволю. Тем из рабов, которые исполняли работу по дому, не приходилось правда, особенно жаловаться, если не считать невзгод и страданий, всегда присущих положению раба. Даже и самое снисходительное отношение хозяина не в силах устранить эти страдания. Но полевые рабочие — а их было человек пятьдесят — находились в совершенно ином положении.
        Мистер Карлтон, как и большинство американских плантаторов, ничего не понимал в сельском хозяйстве, да и не испытывал ни малейшей склонности им заниматься. Он никогда не вникал в дела плантации. Молодость он провёл очень бурно, а после своего обращения целиком посвятил себя религии. Вполне понятно, что хозяйственные дела плантации и всё с ними связанное было целиком отдано в руки управляющего. Мистер Уорнер, так звали этого управляющего, был человек почтенного вида, неглупый и хорошо знающий своё дело, но вместе с тем до жестокости требовательный, вздорный и, если ходившие о нём рассказы были правдой, не очень-то порядочный. Условия, на которых он был нанят, хотя и явно разорительные как для плантатора, так и для самой плантации, были самыми обычными в Виргинии, а также в Северной и Южной Каролине. Вместо регулярно выплачиваемого денежного вознаграждения он, согласно условию, имел право на определённую долю урожая. В его интересах поэтому было любой ценой добиться возможно большего урожая. Какое дело ему было до того, что земля истощается, а рабы валятся с ног под тяжестью непосильного труда! Ни
земля, ни рабы не принадлежали ему, и если по прошествии десяти — двенадцати лет — столько времени примерно он мог рассчитывав пробыть в Карлтон-холле — то и другое пришло бы в полную негодность и потеряло цену, прибыль всё равно досталась бы ему, а убыток лёг бы целиком на его хозяина. И дело уже к этому и шло. Земли, входившие в состав плантации мистера Карлтона, никогда, по-видимому, не обрабатывались как следует, а мистер Уорнер довёл систематическое истощение земли до крайних пределов. Поля одно за другим «забрасывались», то есть оставлялись незагороженными, необработанными, зарастали сорными травами и превращались в пастбища для окрестного скота. Из года в год все новые земли доводились до такого же состояния, пока наконец на всей плантации не осталось ни клочка сколько-нибудь пригодной земли.
        Тогда мистер Уорнер заговорил о своей отставке, и мистеру Карлтону только настойчивыми просьбами удалось добиться от управляющего согласия остаться ещё на год. При этом ему была обещана несколько большая доля урожая, так как последний к этому времени уменьшился.
        Рабы, которые испытывали на себе действие той же системы, доводились до полного изнеможения. Непосильная работа, плохое питание, так же как и чрезмерная строгость и произвол, превратили всю эту массу рабов в издёрганных и почти непригодных к работе людей. Человека два-три, а то и больше, постоянно оказывались в побеге, скрываясь в соседних лесах, а это влекло за собой ещё большие неприятности и новые строгие меры.
        Мистер Карлтон отдал распоряжение, чтобы рабам обязательно выдавалась определённая порция маиса и особенно мяса, что в этой части света расценивалось как большая щедрость. Даже если бы нам полностью выдавали эту порцию, надо полагать, что здоровенный детина получал бы приблизительно вдвое меньше мяса, чем съедала за обедом младшая дочь мистера Карлтона, девочка лет десяти — двенадцати. Если, однако, верить рабам, то ни весы мистера Уорнера, ни его мерки не отличались точностью, и всё, что ему удавалось урвать от нашего пайка, шло на увеличение его доли с годового дохода плантации.
        Раз или два рабы пробовали жаловаться мистеру Карлтону, но он не удостаивал их жалобы вниманием. В ответ он говорил только, что мистер Уорнер — человек честный и к тому же христианин (именно это и послужило ему в своё время лучшей рекомендацией в глазах мистера Карлтона) и все эти лживые обвинения вызваны враждебностью, которую рабы обычно питают к надсмотрщикам, так как те принуждают их выполнять свой долг.
        Может быть, дело обстояло именно так, опровергнуть этого я не могу. Знаю только, что слухи о недобросовестности нашего управляющего были широко распространены по всей округе, и даже если Уорнер и не был мошенником, то мистер Карлтон своим неограниченным доверием, которое не позволяло ни в чём его заподозрить, способствовал тому, чтобы он стал таковым.
        Не знаю, выдавался ли положенный паёк полностью или нет, но несомненно только одно: рабов неимоверно перегружали работой и с ними очень грубо обращались. Мистер Карлтон всегда становился на сторону своего управляющего и неизменно твердил, что управлять плантацией, не прибегая к строгости и не пуская в ход плети, невозможно. И всё же сердце у него было как будто доброе, и он бывал огорчён, когда ему случалось узнавать о каких-нибудь особенных жестокостях своего управляющего. Но мистер Карлтон много времени проводил вне дома и поэтому не всегда бывал осведомлён о том, что творилось у него на плантации. А кроме того, ловкий управляющий, щадя чувствительность хозяина, под страхом самых тяжёлых мер наказания (применять которые он не стеснялся), строжайше запретил рассказывать в господском доме о том, что делалось на плантации. Этот хитроумный и весьма распространённый на плантациях способ позволил мистеру Уорнеру делать всё, что ему хотелось. Мистер Карлтон, в сущности говоря, ни в какой степени не управлял своей плантацией и знал о ней не больше, чем о любой другой плантации в округе.
        В юности мой хозяин проиграл немало денег на бегах, за карточным столом и вообще швырял деньгами где и как попало. Приобщившись к религии, он прекратил эти траты, но взамен их появились другие. Суммы, которые уходили на покупку библий, на восстановление церквей и на другие благочестивые дела, были очень значительны. Доходы его в последние годы постепенно уменьшались, но денег он тратил не меньше. Неизбежным последствием такого поведения явились долги. По мере того как таяло состояние моего хозяина, богател его управляющий. И земли и рабы закладывались и перезакладывались. В последнее время мистера Карлтона нередко беспокоили чиновники из канцелярии шерифа. Все эти трудности не могли тем не менее заставить мистера Карлтона расстаться со своей пастырской деятельностью, которой он теперь отдавался, кажется, с ещё большим увлечением, чем прежде.
        Я находился у него уже месяцев семь или восемь и успел завоевать его расположение. И вот в один из воскресных дней мы с утра отправились в посёлок, находившийся милях в десяти от Карлтон-холла. Хозяин мой за то время, что я жил у него, ни разу ещё не выступал там с проповедями. Собрание должно было происходить на открытом воздухе. Место было выбрано удачно — на невысоком холме, в тени старых дубов. Широко раскинувшиеся ветви деревьев, образовывали над головами шатёр, под которым росла только мягкая зелёная трава, часто встречающаяся в этих местах. Чуть ниже вершины холма чьи-то заботливые руки расставили грубо сколоченные скамейки. К стволу одного из самых высоких деревьев было прислонено какое-то довольно нескладное сооружение — небольшой помост, на котором стояли два стула и который должен был, по-видимому, служить кафедрой для проповедника.
        У самого пригорка стояло множество верховых лошадей и по меньшей мере десять — двенадцать экипажей; скамьи почти целиком были заняты многочисленной публикой. Число рабов при этом значительно преобладало над числом белых. Рабы стояли отдельными группами, большинство из них нарядились в праздничные одежды и имели вполне приличный вид. Среди них были, однако, и грязные оборванцы и немало подростков с соседних плантаций, которым нечем было даже прикрыть свою наготу.
        Мой хозяин был рад увидеть перед собой такую многочисленную аудиторию. Сойдя с лошади у подножия холма, если только это возвышение можно было назвать холмом, он передал м" не поводья и оставил коня на моё попечение. Я стал искать подходящее место, где бы можно было привязать лошадей. Зная, что собрание начнётся не скоро, я стал прохаживаться взад и вперёд, приглядываясь к людям и лошадям. Внезапно моё внимание привлёк подъехавший щегольской экипаж. Лошади стали. Слуга соскочил с запяток и торопливо откинул подножку. В глубине кареты сидела пожилая дама, а рядом с ней девушка лет восемнадцати — двадцати. Спиной к кучеру сидела ещё одна женщина, и я подумал, что это, вероятно, их горничная, хотя хорошенько разглядеть её не мог.
        Моё внимание на минуту было отвлечено в сторону. Когда я снова повернулся к экипажу, то увидел, что обе дамы поднимаются по склону холма, а горничная стала что-то доставать из кареты, и я видел только её спину. Но вот она обернулась, и я узнал её… Это была Касси!.. Это была моя жена!
        Я бросился к ней и заключил её в объятия. Она сразу же узнала меня. Вскрикнув от радостной неожиданности, она зашаталась и, верно, упала бы, если б я не поддержал её. Но, придя в себя, она попросила меня отпустить её; она сказала, что госпожа послала её за веером и ей нужно поскорее отнести его. Она велела мне подождать, обещав мне, что если ей удастся получить разрешение, она тотчас же вернётся. Бегом поднялась она на пригорок и догнала свою госпожу. По её выразительным жестам я мог догадаться, как она молила об этом разрешении. Ей позволили вернуться, и не прошло минуты, как она уже снова была подле меня. Снова прижал я её к своему сердцу, и снова она ответила мне жарким поцелуем. Мне ещё раз дано было почувствовать, что такое счастье.
        Взяв Касси за руку, я повёл её к маленькой рощице по ту сторону дороги. Здесь, скрытые густыми ветвями молодых деревьев, мы были защищены от посторонних взглядов. Усевшись на поваленном дереве, мы без умолку стали расспрашивать друг друга.
        Когда первое волнение улеглось, Касси потребовала, чтобы и подробно рассказал обо всём, что мне пришлось пережить за время нашей разлуки. Каким огнём горели её глаза, как бурно вздымалась её грудь, когда она слушала меня! Когда я в рассказе касался печальных событий, слёзы текли по её щекам, которые то вспыхивали, то бледнели. Всё сколько-нибудь утешительное или радостное вызывало на её устах улыбку нежного сочувствия, от которой оживала душа.
        Только те, кому дано было любить, как мы любили, только те, кого разлучали так, как разлучали нас, не оставив никакой надежды на свидание, и кто встретился благодаря простой случайности или по воле провидения, только те могут представить себе, каким волнением было охвачено моё сердце, когда я сжимал руку жопы, когда я ощущал возле себя её присутствие, когда я был согрет лаской женщины, которая была так же дорога мне, как может быть дорога жена самому гордому и самому свободному из людей.
        Когда я кончил, Касси снова крепко обняла меня, называя меня своим мужем. Слёзы всё ещё текли из её глаз, но это были слёзы радости. Несколько минут она сидела в глубокой задумчивости. Казалось, она никак не могла поверить, что всё это — и слышанный рассказ, и супруг, нежно сжимавший её руку, и сама наша нежданная встреча — действительно не обман и не сон. Но мои поцелуи заставили её очнуться и вспомнить, что и я с таким же нетерпением жду её рассказа обо всём пережитом.

        Глава двадцать первая

        Казалось, бедняжке было нестерпимо тяжело возвращаться к тому страшному дню, когда мы были разлучены, как нам тогда казалось, навсегда. Она колебалась, будто стыдясь чего-то. Ей слишком больно было говорить о том, что последовало за нашим расставанием.
        Я сжалился над ней, и, как ни горячо было моё любопытство,  — если то, что я чувствовал в те минуты, можно назвать столь легковесным словом,  — я почти хотел, чтобы всё случившееся в этот промежуток времени было обойдено молчанием. Меня терзали мучительные сомнения, самые мрачные картины рисовались моему воображению, и я боялся её признаний.
        Но, спрятав лицо своё у меня на груди, Касси проговорила голосом, который заглушали рыдания:
        — Супруг мой должен знать всё…  — И она начала свой рассказ. Она была тогда, по её словам, ни жива ни мертва от ужаса, а после первого же удара, нанесённого ей полковником, упала, потеряв сознание.
        Придя в себя, она увидела, что лежит на кровати в совершенно незнакомой ей комнате. С трудом, так как всё тело её ныло от боли, она поднялась с постели. Комната была обставлена хорошей мебелью, постель завешена нарядным пологом, в углу стоял туалетный столик — одним словом, всё здесь свидетельствовало о том, что комната принадлежит избалованной женщине. Но она не походила ни на одну из комнат в усадьбе Спринг-Медоу.
        В этой комнате было две двери. Касси попыталась открыть их, но они были заперты снаружи на засов. Она выглянула в окно, надеясь угадать, в какой части поместья она находится. Но ей удалось увидеть только одно: дом был окружён деревьями. Окна снаружи были прикрыты решётчатыми ставнями, которые были так искусно закрыты, что она не в силах была их растворить. Касси поняла, что она стала пленницей, и её самые страшные догадки подтвердились.
        Проходя мимо туалетного столика, она нечаянно взглянула в зеркало: лицо её было смертельно бледно, волосы в беспорядке рассыпались по плечам, а взглянув на платье, она увидела, что оно испачкано кровью: но была ли это её собственная кровь, или кровь её мужа — она не знала. Касси опустилась на край кровати. Голова у неё кружилась, и она не могла с уверенностью сказать, спит она или видит всё это наяву.
        Вскоре одна из дверей открылась, и в комнату вошла женщина. Это была мисс Ритти,[25 - Генриетта. (Прим. автора.)] как звали её слуги в Спринг-Медоу, хорошенькая смуглолицая мулатка, которая удостоилась в то время чести стать любовницей полковника Мура и пользовалась всеми преимуществами этого положения. Когда Касси услышала, что ключ поворачивается в замке, сердце её сильно забилось, но лишь только дверь распахнулась, она рада была увидеть перед собой женщину, да к тому же знакомую. Касси бросилась навстречу вошедшей и, схватив её за руку, стала молить о защите. Та со смехом спросила её, чего она, собственно, так боится. Касси сразу даже не нашлась, что ответить. После некоторого колебания она спросила у мисс Ритти, где она находится и что с ней собираются сделать.
        — Ты находишься в очень приятном месте,  — был ответ,  — а когда придёт господин, ты можешь спросить у него, что с тобой будет дальше.
        Всё это было произнесено с таким многозначительным хихиканьем, что для Касси уже не могло оставаться сомнений в том, что её ожидает недоброе.
        Хотя мисс Ритти и уклонилась от прямого ответа, Касси всё же начала догадываться, куда её поместили. Она вспомнила, что мисс Ритти занимала маленький домик, тот самый, где обычно жили кратковременные фаворитки полковника. Дом был окружён деревьями, почти скрывавшими его от глаз, и слугам редко приходилось бывать там.
        Мисс Ритти считала себя влиятельной особой, да и мы, слуги, привыкли считать её таковой. Иногда она удостаивала своим посещением кого-нибудь из рабов, но сама принимала гостей неохотно. Касси всё же довелось раза два у неё побывать. Передняя часть дома состояла из двух комнат, где, по-видимому, и жила Ритти, но комнаты, помещавшиеся позади, стояли запертыми, и слуги шёпотом передавали друг другу, что ключ от этих комнат хранится у самого полковника Мура и даже Ритти может проникнуть туда только тогда, когда он приходит сам. Возможно, конечно, что это была просто болтовня. Во всяком случае, Касси помнила, что окна этих комнат снаружи были защищены от непрошеных глаз решётчатыми ставнями. Значит, не могло быть сомнений: она сейчас находилась именно в этом доме.
        Она сказала всё это мисс Ритти и спросила, сообщено ли её госпоже о том, где она находится, Мисс Ритти не могла ответить на этот вопрос.
        Касси осведомилась, взяла ли её хозяйка другую горничную.
        Мисс Ритти ничего не было известно и по этому по полу.
        Касси потребовала, чтобы её отпустили к её госпоже.
        Мисс Ритти объявила, что это невозможно.
        Касси попросила, чтобы её госпоже сообщили о том, где она находится, и добавила, что очень хотела бы повидаться с ней.
        Мисс Ритти ответила, что рада была бы услужить Касси, но сказала, что она редко бывает в господском доме; а в последний раз, когда ей пришлось быть там, миссис Мур встретила её так неприветливо, что она твёрдо решила без самой крайней необходимости больше туда никогда не заглядывать.
        Испробовав, таким образом, все пути, бедная Касси бросилась на кровать и, зарывшись головой в подушку, залилась слезами.
        И тогда настал черёд мисс Ритти. Тихонько похлопав бедняжку по плочу, она стала уговаривать её не падать, духом. Затем, подойдя к комоду, она выдвинула ящик, достала из него платье — «восхитительное платье», как она поспешила объявить, и посоветовала Касси встать и надеть его, так как скоро придёт хозяин. Этого-то Касси и боялась; если уж никак нельзя было избежать этого посещения, надо было попытаться отсрочить его. Она сказала мисс Ритти, что чувствует себя совсем больной и ни с кем говорить не может. Решительно отказавшись разглядывать платье, она стала умолять, чтобы ей позволили спокойно умереть.
        Когда она заговорила о смерти, мисс Ритти в ответ только расхохоталась. Всё же эти слова Касси как будто несколько встревожили её, и она принялась расспрашивать Касси о том, что с ней.
        Касси ответила, что того, что она выстрадала, ни одному человеку не вынести, что у неё болит голова, что сердце её разбито и чем скорее смерть избавит её от нестерпимых мук, тем лучше. После этого она набралась смелости и, решившись произнести моё имя, попыталась узнать, что со мной. Мисс Ритти, покачав головой, сказала, что ничего обо мне не знает и ничего сообщить не может.
        В эту минуту дверь распахнулась и вошёл полковник Мур. Вид у него был какой-то растерянный и виноватый.
        От румянца на его лице, когда она видела его в последний раз, теперь не осталось и следа. Он был бледен и мрачен. Она никогда не видела его таким и вся задрожала. Полковник приказал Ритти выйти и подождать в передней комнате, так как Ритти могла ему ещё понадобиться. Он запер дверь на задвижку, подошёл к Касси и сел к ней на постель. Она в страхе вскочила и убежала в другой конец комнаты. Полковник презрительно усмехнулся и приказал ей подойти к нему и сесть с ним рядом. Она повиновалась. Как он ни был ей противен, она знала, что ей больше ничего не остаётся делать. Одной рукой сжав её руку, другой он охватил её стан. Она отшатнулась от него и снова попыталась убежать, но полковник в нетерпении топнул ногой и в грубых выражениях приказал ей вести себя смирно.
        С минуту он молчал. Затем, переменив тон, он с обычной приветливой улыбкой заговорил мягким и вкрадчивым голосом, которым умел говорить только он один. Он начал с лести, нежных слов и щедрых обещании. Он упрекнул её, но на этот раз без резкости, в том, что она не ценит его доброе отношение и прячется от него. Затем он заговорил обо мне. Но тут он повысил голос, кровь прилила к его лицу, и, казалось, он вот-вот выйдет из себя.
        Касси перебила его, заклиная сказать ей, что со мной.
        Полковник ответил, что я нахожусь в достаточно хороших условиях — гораздо лучших, чем я заслуживаю, но ей незачем больше думать обо мне, ввиду того что он решил отправить меня далеко за пределы округа, как только я буду в состоянии перенести дорогу; пусть же она не надеется, что ей когда-либо придётся встретиться со мной.
        Касси стала просить и умолять его продать нас вместе. Он сделал вид, что крайне удивлён этой просьбой, и осведомился, почему, собственно, она желает этого. Касси ответила, что, по её мнению, после всего случившегося ей лучше будет покинуть его дом. Кроме того, если её продадут, у неё останется надежда, что её может купить то лицо, которое купит её мужа. Слово «муж» привело полковника в ярость. Он объявил ей, что никакого мужа у неё нет и никакого мужа ей не надо. Он сам будет для неё лучше всякого мужа.
        Он добавил, что ему наскучили её глупости, и, многозначительно поглядев на неё, посоветовал ей не быть глупенькой, не плакать, не хныкать, стать послушной девушкой и подчиниться воле хозяина. Разве раба не обязана повиноваться своему господину?
        Касси стала уверять его, что она больна, что ей совсем плохо. Она умоляла его оставить её в покое. Не обращая внимания на её слова, он обнял её, говоря, что она всё выдумывает и никогда ещё не была так хороша, как сейчас.
        Она вскочила, но он схватил её в свои объятия и потащил к кровати.
        Но даже в эту страшную минуту Касси не потеряла присутствия духа. Она сопротивлялась изо всех сил, и ей удалось вырваться из его ненавистных объятий; тогда, собрав всю свою решимость, она посмотрела ему прямо в глаза и, хотя слёзы застилали ей взгляд, постаралась овладеть своим голосом.
        — Господин! Отец!  — проговорила она.  — Чего вы хотите от собственной дочери?
        Полковник Мур пошатнулся, словно сражённый пулей. Лицо его залила жгучая краска. Он попытался сказать что-то, но слова замерли на его устах. Замешательство его, однако, длилось всего несколько мгновений. Он овладел собой и, не обращая внимания на её вопрос, сказал только, что раз она действительно больна, то он не желает больше беспокоить её. С этими словами он отпер дверь и ушёл.
        Касси слышала, как он о чём-то разговаривал с мисс Ритти, которая вскоре вошла в комнату. На Касси посыпались вопросы о том, что говорил и как вёл себя полковник. Заметив, что Касси не расположена отвечать, Ритти расхохоталась.
        — Можешь не говорить!  — воскликнула она.  — Я всё равно всё время подслушивала и подсматривала в замочную скважину. Не понимаю, чего ты так ломаешься? Будь ты молоденькой девочкой, это было бы естественно. Но чтобы так себя вела замужняя женщина в твои годы — этого я просто не понимаю!
        Вот какого целомудрия, какой нравственности можно ждать от рабыни!
        Касси было не до споров, она ответила молчанием на недвусмысленные советы Ритти. Но пока та говорила, у Касси затеплилась надежда: у неё мелькнула мысль, что, быть может, ей удастся объяснить Ритти, как опасно для неё появление рядом с пен соперницы и как неразумно поэтому с её стороны самой помогать в этом деле. Ведь Ритти не могла желать, чтобы кто-нибудь, вытеснив её, занял то положение, которое, по-видимому, было ей по душе. Она начала думать, что ей, может быть, удастся убедить в этом Ритти и та согласится помочь ей бежать из Спринг-Медоу. И Касси сразу же решилась. Следовало, однако, действовать с большой осторожностью, чтобы, ничем не задевая тщеславия этой женщины, в то же время сыграть на её страхе и тем самым использовать все преимущества создавшегося положения.
        Касси принялась шаг за шагом осуществлять это намерение, рисуя дело так, как Ритти, по-видимому, совершенно себе его не представляла.
        Сначала Ритти держалась очень самоуверенно, уповая на свою красоту и стараясь показать, что ничего не боится, но вскоре стало ясно, что, несмотря на свой заносчивый тон, она очень обеспокоена. Да и в самом деле, достаточно было посмотреть на Касси, чтобы видеть, какая опасность ей грозит.
        Касси рада была увидеть, какое впечатление производят её слова, и в ней с каждой минутой крепла надежда, что ей ещё раз удастся бежать.
        Это было жалкое средство, и трудно было думать, что оно поможет. Но что ей оставалось делать? Каким иным путём могла она избежать участи, против которой восставали все её чувства женщины и христианки? Другого выхода не было, и она должна была сделать эту попытку, положившись во всём на волю провидения.
        Она объяснила Ритти, каковы её намерения и какая ей нужна помощь. Её новая союзница одобрила её решение. Ну, разумеется, если полковник Мур действительно её отец, то это меняет дело, и притом ведь Касси методистка, а всем известно, что члены этой общины придерживаются очень строгих правил.
        Тем не менее, хотя мисс Ритти и готова была приободрить её и восхищаться её планом, она не проявляла ни малейшего желания оказать Касси сколько-нибудь значительную помощь при осуществлении побега. Замысел этот, хоть он как будто и вполне соответствовал интересам Ритти, мог быть раскрыт, и достаточно было полковнику узнать об её участии в этом деле, чтобы она впала в немилость.
        Касси предлагала самые разнообразные планы, но у Ритги на всё находились возражения. Она предпочитала вытерпеть что угодно, лишь бы её не заподозрили в том, что она действует наперекор желаниям своего господина. Не придумав ничего, что было бы выполнимо, они решили оттянуть время и объявить полковнику, что Касси очень серьёзно больна. Это, впрочем, едва ли не было правдой: лишь энергия отчаяния помогла Касси преодолеть весь ужас пережитого за последние сутки и остаться на ногах.
        Ритти взялась убедить полковника, что ему лучше всего оставить Касси в покое и подождать, пока она хоть немного поправится. Она должна была взять на себя переговоры с ней и уверить полковника Мура, что скоро сумеет убедить Касси согласиться на его предложение.
        Всё как будто шло хорошо, но не успели они окончательно обсудить задуманный план действий, как услышали в соседней комнате звук шагов полковника. Ритти бросилась к дверям, и ей удалось уговорить его уйти, не пытаясь увидеться с Касси. Полковник похвалил Ритти за усердие и обещал, что последует её совету. На следующий день произошло событие, которого ни Касси, ни Ритти не могли предвидеть, но которое оказалось благоприятным для их плана: полковнику Муру пришлось по неотложным делам поехать в Балтимору. Перед отъездом полковник заглянул к Ритти. Он строго наказал ей неотступно следить за Касси и сделать всё возможное, чтобы она к его приезду была более сговорчивой.
        Это был самый благоприятный момент для побега. Касси быстро обдумала всё, что ей предстояло сделать. Необходимо было прежде всего оградить Ритти от всяких подозрений; это было не менее важно, чем самый побег. К счастью, представлялась возможность разрешить оба вопроса сразу. Было только два способа бежать: через окно или через дверь. Но о побеге через дверь не приходилось думать; ключ хранился у Ритти; предполагалось, что она неотлучно находится в передней комнате и спит там же. Следовательно, нужно было выбраться через окно. Рамы и окнах не поднимались кверху, как обычно в здешних домах, а открывались вовнутрь. Решётчатые ставни были прибиты снаружи к оконнице и, по-видимому, не открывались вовсе. Следовательно, их нужно было сломать или разрезать, а так как они были из соснового дерева, то это не могла составить особого труда.
        Ритти принесла два столовых ножа и принялась вместе с Касси разрезать перекладины, хоти и собиралась впоследствии уверить хозяина, что, ничего не подозревая, всё время крепко спала, а Касси между тем вырезала ставни ножом.
        В день отъезда полковника к вечеру всё было уже подготовлено, и Касси собиралась бежать, как только наступит подходящий момент. Она условилась с Ритти, что та сообщит о побеге только на следующий день и как можно позже. Это опоздание она должна была объяснить тем, что ей с трудом удалось разыскать управляющего и что она долго колебалась, не будучи вполне уверена, хочет ли полковник посвящать управляющего в эту историю. Во всяком случае, она надеялась, что никакая настоящая погоня не будет предпринята до приезда полковника.
        Касси была готова в любую минуту двинуться в путь. Её терзала мысль, что она покидает меня здесь. Но так как Ритти не хотела или не могла ничего сообщить ей обо мне и понимая, что, находясь вдали друг от друга и не имея возможности сноситься между собой, мы никакой поддержки друг другу оказать не сможем, Касси с полным основанием решила, что я не стану возражать, если она изберёт то единственное средство, которое могло спасти её от ужасного насилия.
        Ритти из своих запасов уделила ей столько продовольствия, сколько могло понадобиться на несколько дней пути. Стемнело, медлить было нечего; Касси расцеловалась со своей новой подругой; та была, по-видимому, сильно обеспокоена тем, что пускает её одну в такую опасную дорогу. Прощаясь, Ритти отдала беглянке все деньги, которые у неё были. Их было немного, но Касси такое неожиданное великодушие глубоко тронуло.
        Касси вылезла в окно, окончательно простилась с Ритти и, собрав всю свою решимость, направилась кратчайшим путём, через поле, к большой дороге. По пороге этой мало кто ездил, если не считать обитателей Спринг-Медоу или двух-трёх соседних плантаций, а в такой час на ней вряд ли можно было встретить кого-нибудь, разве что сбежавшего на ночь с плантации раба» который, как и она, больше всего хотел бы остаться незамеченным. Ночь была безлунная, но яркого света звёзд было — вполне достаточно, чтобы не сбиться с пути. Касси нисколько не боялась заблудиться. Ей не раз приходилось ездить со своей госпожой в небольшой посёлок, где находилось здание местного суда. Туда-то она и решила направиться для начала.
        По дороге она не встретила ни души. Ничто ещё не указывало на приближение утра. Кругом царила тишина, только изредка нарушаемая пением петуха или лаем сторожевого пса. В посёлке этом ничего не было, кроме полуразрушенного здания суда, кузницы, таверны, двух или трёх лавок и нескольких разбросанных и беспорядке домов. Он был расположен на перекрёстке двух дорог. Одна из этих дорог, как ей было известно, выходила на проезжую дорогу, которая вела в Балтимору. Касси мечтала попасть в этот город, где у неё было много знакомых и где она надеялась найти поддержку и работу. Но вряд ли она сумела бы добраться туда теперь; до Балтиморы было миль двести или триста. Она даже не знала твёрдо, по какой из этих двух дорог ей нужно идти. Она не решалась обратиться к кому-нибудь с вопросом или хотя бы попросить кружку воды, она даже боялась просто попасться людям на глаза: её могли задержать как беглую и вернуть хозяину, от которого она спасалась.
        Пораздумав немного, она избрала одну из дорог и решительно зашагала по ней. Казалось, потрясения, пережитые за последние два дня, вселили в неё какую-то нечеловеческую силу: она прошла уже около двадцати миль, но не ощущала ни малейшей усталости. Проблески приближавшегося рассвета напомнили ей, что продолжать путь было небезопасно. Подле дороги она заметила небольшую рощу. Молодые деревья и трава были ещё влажны от росы. Углубившись немного я чашу, она увидела, что кустарник и трава настолько высоки, что скроют её там от глаз прохожих.
        Покинутая всеми, лишённая покровительства людей, она опустилась на колени, моля всевышнего оказать ей поддержку и помощь.
        Немного подкрепившись едой — поесть досыта Касси не могла, так как ей приходилось экономить свои скудные запасы,  — она нарвала листьев и, устроив себе из них постель, легла и крепко уснула. Три последние ночи Касси почти совсем не спала; теперь она отоспалась за всё время и проснулась только к концу дня.
        Когда стемнело, она снова тронулась в путь и шла так же решительно и твёрдо, как накануне. Дорога часто разветвлялась — Касси не знала, какое направление ей избрать; она действовала так, как подсказывал ей разум, или, вернее, чувство, и утешала себя мыслью, что, правилен или нет её выбор, она, во всяком случае, удаляется от Спринг-Медоу.
        В течение ночи она дорогой несколько раз встречала людей. Они проходили или проезжали мимо, не обращая на неё внимания; некоторых она сама замечала издали и пряталась в кустах, выжидая, пока они минуют её. Не всегда ей удавалось так легко отделаться: несколько раз её останавливали и расспрашивали. Но, к счастью, она умела придумывать удовлетворительные ответы. Цвет её кожи при тусклом вечернем освещении не давал заподозрить в ней невольницу, а отвечая на вопросы, она старалась не сказать ничего лишнего. Правда, один из встреченных ею мужчин покачал головой и, казалось, был не совсем удовлетворён её ответами. Другой, натянув поводья, глядел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Третий сказал ей, что она выглядит подозрительно. Однако никто из них не решился задержать её.
        Но, в общем, таких встреч было немного. В Виргинии не принято селиться очень близко от края дороги. Плантаторы предпочитают строить свои жилища несколько поодаль, дорога же проходит по возвышенным и пустынным местам, и глазам путника всюду открывается печальная картина запущенности и безлюдия. Едва только стало светать, Касси, как и накануне, укрылась в густой заросли кустарника и дождалась там вечера, когда снова можно было двинуться дальше.
        Так она шла четыре дня, или, вернее, четыре ночи. Все запасы её к этому времени иссякли. Она брела, не зная точно куда, и надежда добраться до Балтиморы, вначале придававшая ей силу, теперь почти угасла. Она не знала, что предпринять. Двигаться дальше без всякой помощи было невозможно. Хоть она, может быть, и могла бы сойти за свободную женщину, всё же стоило ей начать просить еды или искать проводника, как внимание людей, к которым она стала бы обращаться, было бы привлечено и смугловатым оттенком её кожи и тем, что она путешествует одна. Может возникнуть подозрение, что она беглая, её задержат, посадят а тюрьму и будут держать до тех пор, пока подозрения не подтвердятся.
        Уже пятую ночь Касси была в пути; измученная голодом и усталостью, она медленно продвигалась вперёд, размышляя о своей горькой судьбе, как вдруг дорога, круто спустившись с холма, привела её на берег широкой реки. Моста не было видно, но у самого берега стоял паром, и тут же на берегу виднелся домик паромщика, служивший, видимо, и таверной.
        Касси на мгновение заколебалась: она не могла перебраться на противоположный берег, не позвав паромщиков или не подождав, пока они покажутся, а это значило подвергнуться опасности быть в чём-то заподозренной. Для неё это было страшнее всего. Но не менее опасно было и возвращаться назад в поисках другой дороги. Любая дорога, за исключением той, которая вела в противоположную сторону, должна была вывести её к берегу реки. Двигаться дальше без пищи было невозможно, и ей всё равно неизбежно пришлось бы обратиться к кому-нибудь за помощью и пойти на тот риск, которого она так старалась избежать.
        Касси уселась на краю дороги, решив дождаться утра и тогда поискать счастья. Около дома было маисовое поле. Золотистые початки покачивались на тонких стеблях. Огня у неё не было, и развести его не было возможности; неспелые зёрна, вкусом напоминавшие сладковатое молоко, помогли ей утолить голод.
        Она выбрала место, откуда могла наблюдать за всем, что происходило возле домика паромщика. Едва только начало светать, как дверь дома распахнулась и на пороге показался какой-то мужчина. Это был негр. Она смело направилась к нему и сказала, что очень торопится и ей необходимо немедленно переправиться на противоположный берег. Паромщик удивился, увидев одинокую путешественницу, да ещё в такой ранний час. Но, поглядев на неё и немного подумав, он пришёл к заключению, что ему представляется возможность честным путём заработать немного денег. Пробормотав довольно невнятно, что ещё очень рано, а паром начинает ходить только после восхода солнца, он всё же предложил перевезти её за полдоллара на лодке. Она сразу согласилась, а молодой негр, вместо того чтобы отдать деньги хозяину, по всей вероятности оставил их у себя в кармане и поэтому потом ни словом не обмолвился о столь ранней путешественнице.

        Они уселись в лодку, и паромщик взялся за весло, Касси сидела, не решаясь ни о чём его спрашивать, чтобы каким-нибудь неосторожным словом не выдать себя; видя, что ей не хочется говорить, паромщик не стал беспокоить её расспросами. Переехав на ту сторону реки, Касси поднялась на берег и прошла ещё мили две. Когда окончательно рассвело, она снова укрылась в кустах.
        Ночью она опять двинулась дальше, хотя совсем уже ослабела от голода. Башмаки её порвались, ноги распухли и сильно болели, и вообще она чувствовала себя плохо. Шла она не по большой дороге, а по какой-то просёлочной, вившейся по заброшенным, пустынным полям. Дорога казалась безлюдной; за всю ночь ей навстречу не попалось ни одного человека; не видно было и никакого жилья. Напрягая последние силы, она всё же продолжала продвигаться вперёд, хотя совсем уже пала духом и обессилела. Наконец начало светать, но несчастная Касси уже больше не пыталась спрятаться, как делала это в предыдущие дни. Она продолжала идти, в надежде наткнуться на какое-нибудь человеческое жильё. Она была так измучена, что готовилась уже поставить на карту свою свободу и перестала, кажется, бояться, что её отправят обратно в Спринг-Медоу и ей придётся покориться ужасной участи, которая её там ждала,  — лишь бы не умереть сейчас от голода и усталости.
        Печально, что самая благородная решимость и лучшие порывы души так часто вынуждены бывают уступать место низменным потребностям нашей человеческой природы. Жалкий и неразумный страх смерти — страх, которым всегда так умело пользовались тираны,  — заставляет иногда человека, ещё совсем недавно героически храброго, опускаться до трусости и малодушной покорности раба…
        Касси прошла ещё немного вперёд, как вдруг заметила у края дороги небольшой и невзрачный на вид домик. Это была невысокая бревенчатая постройка, почерневшая от времени и кое-где даже обвалившаяся. В трёх маленьких оконцах не хватало доброй половины стёкол, и отверстия были заткнуты старыми шляпами, разным тряпьём и обломками досок. Дверь, казалось, вот-вот сорвётся с петель. Двор не был огорожен, если не считать изгородью высокие сорняки, которые окружали его со всех сторон. Всё в целом создавало впечатление крайней заброшенности и запустения.
        Касси робко постучала, и грубый женский голос предложил ей войти. Всё помещение состояло из одной комнаты. Войдя, Касси увидела перед собой женщину средних лет, босую и грязно одетую. Нечёсаные волосы прядями свисали вокруг обожжённого солнцем худого лица. Она стояла у расшатанного стола и, по-видимому, была занята приготовлением к завтраку. Одну из стен этой комнаты занимал огромный очаг, в котором тлел огонь, и на горячей золе пеклись маисовые лепёшки. У противоположной стены стояла низкая кровать, на которой спал какой-то человек, должно быть хозяин дома. Он спал так крепко, что его не в силах были разбудить даже визг и крик полудюжины ребят, неумытых, нечёсаных, полуголых. Они дрались между собой и толкали друг друга, но при виде незнакомки сразу притихли и спрятались за спиной матери.
        Женщина указала Касси на какую-то грубо отёсанную табуретку или скамейку; стульев в комнате не было. Касси села, и хозяйка вперила в неё пронзительный взгляд и стала с явным любопытством расспрашивать, кто такая её неожиданная гостья и что ей надо. Немного придя в себя и собравшись с мыслями, Касси рассказала хозяйке, что направляется из Ричмонда в Балтимору, чтобы проведать больную сестру, а так как она женщина бедная и близких у неё нет, то она вынуждена была отправиться пешком. Она заблудилась и всю ночь брела наугад, не зная, где находится. Касси сказала, что изнемогает от усталости и голода, и попросила покормить её, дать ей отдохнуть и объяснить, какой дорогой ей следует идти дальше. При этом Касси вытащила кошелёк, давая этим хозяйке понять, что у неё хватит денег, чтобы заплатить за всё.
        Хозяйка, несмотря на свой неприветливый вид, была явно тронута этим жалостным рассказом. Она сказала Касси, чтобы та оставила свои деньги при себе,  — здесь ведь не таверна, и у неё хватит средств, чтобы накормить бедную женщину, никакой платы ей не нужно.
        Касси была так слаба, что у неё не было сил разговаривать. Да и кроме того, она вся дрожала при мысли, что выдаст себя каким-нибудь неосторожным словом. Но, увы, лёд был сломан, и противостоять любопытству хозяйки было уже немыслимо. Она засыпала Касси градом вопросов, и каждый раз, когда Касси колебалась или выказывала хоть тень смущения, женщина впивалась в неё острым взглядом своих серых глаз, ещё больше усиливая растерянность несчастной беглянки.
        Когда лепёшки, которые пеклись на горячей золе, поспели и все приготовления к завтраку закончились, женщина стала грубо трясти мужа за плечо и крикнула ему, чтобы он поторопился. Это супружеское приветствие разбудило спящего. Приподнявшись, он уселся на кровати, обводя всё вокруг мутным взглядом. Воспалённые веки и нездоровая бледность лица указывали на то, что он ещё не отоспался после вчерашней попойки. Женщина, видимо, сразу угадав, что ему нужно, поспешно принесла графин с виски и налила ему изрядную порцию этого крепкого напитка. С явным удовольствием опорожнив стакан, муж протянул его жене, которая налила его до половины и с жадностью всё выпила. Затем, повернувшись к Касси и заметив, что по утрам никакое дело не спорится, пока не хлебнёшь спиртного, она предложила гостье последовать её примеру и, казалось, была немало удивлена её отказом.
        Муж принялся неторопливо одеваться и уже почти закончил свой туалет, когда наконец заметил, что в комнате находится посторонняя женщина. Тогда он подошёл к ней и поздоровался. Жена поспешно отвела его в сторону и шёпотом принялась что-то многозначительно ему рассказывать. Время от времени они оглядывались на Касси, и та, понимая, что речь идёт о ней, испытывала непреодолимое смущение, которого по неопытности не могла скрыть. По окончании этого семейного совета женщина предложила Касси присесть к столу и позавтракать с ними.
        Завтрак состоял из горячих маисовых лепёшек и холодной грудинки. Это ведь неплохая еда, а Касси после её долгого голодания она показалась вкуснее всего, что ей когда-либо приходилось есть. Да, действительно вкусна, должно быть, та похлёбка, за которую человек способен продать дарованное ему при рождении право на свободу!
        Она ела с жадностью, которую ей трудно было скрыть, и хозяйка даже была — немного обеспокоена быстротой, с которой всё исчезало со стола. Когда завтрак был окончен, хозяин принялся расспрашивать незнакомку. Он задал ей несколько вопросов о Ричмонде, желая узнать, встречала ли она там таких-то и таких-то лиц, которые, по его словам, проживали в этом городе.
        Касси никогда не бывала в Ричмонде и знала об этом городе только понаслышке. Ответы её, разумеется, были не очень вразумительными. Она краснела, опускала голову, лепетала что-то невнятное, и хозяин окончательно смутил её, объявив, что она, несомненно, сама вовсе не из Ричмонда, как она утверждает. Он добавил, что, судя по её ответам, она ничего не знает об этом городе и все её уверения напрасны: цвет кожи её выдаёт,  — ясно, что она беглая невольница. При этих его словах кровь прихлынула ей к лицу, и она почувствовала, что теряет сознание. Напрасно она пыталась разубедить его, протестовала, молила. Её испуг, растерянность и тревога только утвердили её хозяев, у которых она теперь была в плену, в их предположении. Они, казалось, радовались своей добыче, а её отчаяние и ужас доставляли им особое наслаждение; они забавлялись ею, как кошка пойманной мышью.
        Хозяин заявил Касси, что если она действительно свободная женщина, то у неё нет ни малейшего основания беспокоиться. Если при ней нет необходимых бумаг, ей в крайнем случае придётся посидеть в тюрьме, пока не вышлют документы из Ричмонда. Вот и всё.
        Это было больше, чем могла вынести несчастная Касси. Откуда ей было добыть доказательства того, что она не рабыня? А если она попадёт в тюрьму, её, вне всякого сомнения, вернут полковнику Муру, и несчастная Касси станет жертвой его похоти и гнева. Надо было во что бы то ни стало избежать такой участи, и ей для этого представлялся только один путь.
        Она призналась, что она действительно рабыня и бежала от своего хозяина, но решительно отказалась при этом назвать его имя. Он жил, по её словам, очень далеко отсюда, и бежала она от него не под влиянием недовольства или нежелания повиноваться, а потому, что нельзя было дольше терпеть его несправедливость и жестокость. Она готова была на всё, лишь бы не оказаться снова в его руках. Если они согласны оградить её от такого несчастья, если они оставят её жить в своём доме, она обещает верно служить им до последнего дня своей жизни.
        Супруги переглянулись. Эта мысль, видимо, пришлась им по душе. Они отошли в сторону, чтобы посоветоваться между собой. Если б не страх навлечь на себя неприятности за то, что они дали приют беглой невольнице, они, не задумываясь, согласились бы на это предложение. После короткой борьбы алчность и жажда власти одержали верх, и Касси стала собственностью мистера Проктора — так звали хозяина этого дома,  — и притом собственностью, добровольно признавшей право хозяина владеть ею, а такой собственностью, пожалуй, никто из его соотечественников похвастать не мог.
        Чтобы не вызвать подозрений у соседей, было решено, что Касси выдадут за свободную женщину, которую мистер Проктор взял к себе в услужение. Так как мистер Проктор имел счастье владеть всей премудростью грамоты,  — а такие люди среди белых бедняков в Виргинии встречались довольно редко — он выдал Касси бумаги, которые тут же составил. Эти бумаги должны были вывести её из затруднения, если к ней станут приставать с разными назойливыми вопросами.
        Касси считала себя счастливой уже потому, что ей удалось избежать возвращения в Спринг-Медоу. Вскоре, однако, она поняла, что новое положение сулит ей мало радости. Мистер Проктор происходил из семьи, которая ещё сравнительно недавно владела значитель-ным состоянием и была окружена всеобщим уважением. Но частое дробление при переходе в руки наследников некогда большого поместья, о котором никто по-настоящему не заботился и которое все постепенно разоряли, праздность, расточительность и неумелое хозяйничанье привели к тому, что уже отцу мистера Проктора досталось в наследство всего-навсего несколько невольников и земельные владения, хоть и довольно обширные, но совершенно истощённые и разорённые, После его смерти рабов продали для покрытия долгов, а землю снова поделили между многочисленными наследниками. В результате мистеру Проктору досталось всего несколько акров бесплодной земли.
        Несмотря на недостаток средств, мистеру Проктору в юности привили те же привычки к безделью и распущенности, которые сызмала свойственны большинству молодых джентльменов в Виргинии. Принадлежавшая ему земля была так плоха и так мало на что годилась, что ни одному из многочисленных кредиторов даже не пришло в голову оспаривать его права на неё. Но эта земля всё же позволяла ему числиться исконным землевладельцем, а следовательно, и избирателем. Опираясь на эти права, он глядел на всякого человека, добывающего хлеб собственным трудом, с таким же кичливым презрением и сознанием своего неизмеримого превосходства, как любой богатый аристократ в американских штатах. Он был так же надменен, так же ленив и вёл такой же распутный образ жизни, как самые богатые из его соседей, и так же, как они, он всё своё время отдавал азартным играм, вину и болтовне о политике.
        К счастью, для мистера Проктора, жена его оказалась очень достойной женщиной. Ей не приходилось хвастать своим патрицианским происхождением, и когда её супруг, как это с ним нередко случалось, пускался в разглагольствования о древности своего рода, она прерывала его замечанием, что считает себя нисколько не хуже, хотя её предки, как всем известно, были самыми настоящими бедняками. Если бы исконной борьбе между аристократией и демократией суждено было разрешиться по образцу семьи Прокторов, то победа, вне всяких сомнений, должна была бы остаться за плебеями, ибо в то время, как муж её ничего почти не делал, кроме того что пьянствовал, развлекался и клался по окрестностям, миссис Проктор пахала, сеяла, сажала и собирала урожай. Если бы не её энергия и деловитость, мистер Проктор со своими аристократическими замашками довёл бы и себя и всю семью до такого разорения, что в конце концов стал бы только в тягость своим соседям.
        Касси была для них ценным приобретением. Новая хозяйка, по-видимому, решила извлечь побольше выгоды из её пребывания в их доме. Прошло немного времени, и бедная женщина дошла до полного истощения от непосильной работы. Раза два, а то и три в неделю мистер Проктор возвращался домой совершенно пьяный. В такие дни он буйствовал, осыпал жену и детей бранью, а подчас и безжалостно избивал их. Касси не могла рассчитывать на лучшее обращение. И в самом деле, его необузданная пьяная грубость перешла бы все границы, если б миссис Проктор со свойственной ей решимостью не умела сдержать его. Вначале она пускала в ход ласку и лесть, стараясь по-хорошему успокоить его; если же это не помогало, она силой укладывала его в постель, а потом брала палку и не давала ему встать.
        Благотворное воздействие миссис Проктор не раз бывало необходимо и для того, чтобы защитить Касси от посягательств, которые страшили её больше любых, самых грубых выходок пьяницы: когда она оставалась €дна, мистер Проктор преследовал её самыми гнусными предложениями. Ей удавалось избавиться от него, только пустив в ход угрозы, что она пожалуется миссис Проктор. Но на этом дело не кончилось. Когда Касси решилась наконец осуществить свою угрозу, миссис Проктор выслушала её жалобу, поблагодарила за всё, что она ей сообщила, и сказала, что поговорит с мистером Проктором. В глубине души она, однако, ни на минуту не способна была допустить, чтобы невольница могла обладать хоть искрой той добродетели, которой хвалятся свободные женщины в Виргинии, считая себя единственными её обладательницами. Она не верила словам Касси, не считая возможным, чтобы её служанка в самом деле могла дать отпор приставаниям и домогательствам такого обаятельного мужчины, каким мистер Проктор был в её глазах. Её охватила неистовая ровность, и с тех пор для неё стало особым наслаждением всячески истязать Касси. У миссис Проктор,
при всех со достоинствах, была одна маленькая слабость. Это была вредная привычка, которую она привила себе, видимо, в угоду своему супругу: миссис Проктор считала необходимым ежедневно выпивать глоточек виски, что, но её словам, предохраняло от лихорадки. Случалось, что она нечаянно удваивала дозу, и тогда свойственная ей и в обычное время резкость доходила до крайних пределов. В такие минуты она не скупилась на слова и на удары, в которые она вкладывала всю свою ярость. Трудно было сказать, что было страшнее, язык её или кулаки, по когда то и другое соединялось вместе, то вынести их было не под силу даже святому.
        Несчастная Касси не могла придумать выход из своего бедственного положения и совсем было пала духом, когда вдруг, совершенно неожиданно для неё самой, вмешательство двух соседей мистера Проктора вывело её из этого тупика. Это были такие же праздные люди, как и он сам. Как и он, они также происходили из хороших семей. Один из них к тому же получил прекрасное воспитание и находился в родстве кое с кем из высокопоставленных людей штата. Однако разгульная жизнь, которую они оба вели, давно уже свела на нет всё их состояние, полученное в наследство от родителей, так что им пришлось самим изыскивать средства к жизни: объединившись в какое-то подобие товарищества, они играли на скачках и за карточным столом.
        Оба эти дельца состояли в самых приятельских отношениях с мистером Проктором и знали, что он держит у себя в доме свободную цветную женщину, но они и понятия не имели о том, что Касси беглая рабыня.
        В полном единодушии с большинством виргинцев они считали, что самое существование отпущенных на свободу рабов равносильно общественному бедствию, постепенно подрывающему «священные права собственности», а за эти права истинные сыны свободы готовы были бороться всеми доступными средствами. Движимые, вне всякого сомнения, благородными патриотическими чувствами, эти ретивые граждане решили, что окажут услугу государству, а вместе с тем и набьют свои карманы деньгами, если займутся искоренением этого общественного зла — во всяком случае, в той мере, в какой дело касалось Касси. Они прибегли для этого к средству, которое было вполне в духе виргинских законов и не встретило бы возражений ни в одном из государственных деятелей этого штата. Короче говоря, они решили захватить Касси и продать её как невольницу.
        Похищение людей, промысел, неразрывно связанный с системой рабства, в плантаторских штатах Америки доведён до такой же степени совершенства и так же широко распространён, как конокрадство в некоторых других странах. Надо сказать, что похищение рабов — дело довольно рискованное и грозит искателям лёгкой наживы значительными неприятностями. Но если они ограничивают свою деятельность похищением свободных людей, то они почти могут быть уверены в безнаказанности. Возможно, разумеется, что они причиняют некоторый ущерб отдельным лицам, но зато, как ясно вытекает из речей многих наиболее популярных в Америке политических деятелей, они приносят большую пользу обществу: по мнению этих господ, единственное, что надо сделать, чтобы Соединённые Штаты превратились в земной рай,  — это добиться того, чтобы в стране не было отпущенных на волю рабов, и, несомненно, такого рода высокими мыслями об общественном благе и руководствовались новые друзья Касси. Во всяком случае, они, как и все остальные, оправдывали себя софизмами, которые измыслила тирания, чтобы угнетать слабых.
        Как Касси потом удалось узнать, эти господа разработали следующий план: они предложили мистеру Проктору принять участие в попойке, и когда, после нескольких глотков виски, он совершенно опьянел, сообщили его жене, что её муж тяжело заболел и ей надо немедленно прийти к нему. Невзирая на разные домашние неполадки, мистер и миссис Проктор были нежно любящей парой, и женщина, сильно встревоженная полученным известием, немедленно же пустилась в путь.
        Заговорщики, следовавшие по пятам за своим посланцем, притаились около дома в кустах и оттуда наблюдали за миссис Проктор, пока она не скрылась из глаз. Тогда они бросились в поле, где работала Касси, связали её по рукам и ногам, уложили в стоявшую наготове крытую повозку и умчались, погоняя вовсю лошадей. Они ехали целый день и целую ночь. Рано утром они остановились в небольшом посёлке, где встретились с работорговцем, который с партией невольников направлялся в Ричмонд. Наши джентльмены-воры быстро договорились с джентльменом-торговцем и, получив от него деньги, отдали Касси в его распоряжение.
        На торговца, по-видимому, произвели сильное впечатление и горе и красота Касси, и он проявил по отношению к ней удивительную доброту и внимание, которые она не ожидала встретить в человеке его профессии. Платье её и башмаки были поношены и изодраны,  — он купил ей новые, и так как она была страшно утомлена и измучена пережитым испугом и бессонной ночью, он даже согласился пробыть лишний день в деревне, чтобы дать ей время хоть немного отдохнуть и прийти в себя, прежде чем они двинутся в Ричмонд.
        Но вскоре ей стало ясно, что всеми этими благодеяниями он осыпает её неспроста. Когда, после первого дня пути, они остановились для ночлега, ей было объявлено, что она должна разделить ложе со своим хозяином, и были даны указания, когда именно и куда она должна прийти. Но Касси не выполнила этого приказа. Наутро хозяин пожелал узнать, чем объясняется проявленное ею неповиновение. Когда Касси ответила, что считает такое приказание бессовестным, хозяин, грубо расхохотавшись, заявил, что не нуждается в её проповедях. На этот раз он готов ей простить, но пусть она не пробует повторять такие штуки.
        Вечером приказание было повторено, и она снова отказалась выполнить его. Хозяин, проведя первую половину ночи за выпивкой и игрой в весёлой компании, с которой познакомился в таверне, вернулся к себе. Не застав Касси на месте, он пришёл в неистовую ярость и бросился искать её. К счастью для Касси, он был так пьян, что уже не видел, куда идёт. Отойдя всего несколько шагов от таверны, он налетел на сложенный там штабель дров и сильно расшибся. На его крик из таверны выбежали люди. Его отнесли в комнату, уложили в кровать и сделали ему примочки.
        На следующее утро он поднялся поздно. Не успел он встать на ноги, как решил отомстить Касси за всё — и за ушибы, полученные по её вине, и за её отказ. Опираясь одной рукой на палку, а в другой держа плеть, кашляя, он подошёл к дверям таверны. Всем своим рабам он приказал выстроиться перед домом. Двоих самых сильных из них он заставил держать Касси за руки, а сам стал избивать её плетью. Крики несчастной привлекли внимание праздных бездельников и шелопаев, из которых главным образом и состоит население виргинских деревень. Кое-кто из собравшихся осведомился о причине этой экзекуции, но дело представилось им настолько маловажным, что никто из них не счёл даже нужным дождаться ответа на свой вопрос. Но общему мнению, хозяин был просто пьян и изобрёл такой способ, чтобы протрезвиться. Во всяком случае, будь он пьян или трезв, всё равно никому и в голову не пришло вступиться: в их глазах это означало бы нарушить его «священные и незыблемые права». Присутствующие взирали на это зрелище равнодушно, а может быть, и с некоторым одобрением, большинство как будто даже развлекалось этим зрелищем, словно
уличные мальчишки, для которых составляет удовольствие помучить несчастную кошку.
        В самый разгар этой процедуры к таверне внезапно подкатил богатый экипаж. В нём сидели две дамы. Едва успели они увидеть, что здесь происходит, как, охваченные жалостью, столь свойственной душе женщины, что даже рабовладение и тирания с их отврати-дельными привычками не всегда способны вытравить её, они обратились к мучителю с просьбой прекратить истязание несчастной женщины и рассказать им, в чём она провинилась.
        Негодяй нехотя опустил плеть и довольно грубо ответил, что эта женщина — наглая тварь, недостойная внимания таких благородных дам, и что она заслужила наказание: оно пойдёт ей только на пользу.
        Ответ, однако, не удовлетворил приезжих. Когда они вышли из экипажа, несчастная Касси рыдала и едва могла говорить, Волосы рассыпались у неё по плечам, и свисали на лоб, а по щекам ручьями стекали слёзы, Но несмотря на её растерзанный вид, внешность её поразила обеих дам. Они заговорили с Касси и поняли, что она получила приличное воспитание и хорошо знала обязанности камеристки. Касси сказала нм также, что её теперешний хозяин — работорговец. Приезжие дамы, как выяснилось, возвращались из поездки на Север. В дороге одна из сопровождавших их служанок умерла от горячки. Дамы ехали к себе домой, в Каролину, и младшая из них стала просить свою мать купить Касси, с тем чтобы та заменила им умершую горничную. Мать не могла решиться купить совершенно незнакомую им женщину, которую прежний её хозяин, неизвестно по каким причинам, нашёл нужным продать. Но когда слёзы и мольбы Касси присоединились к просьбам дочери, миссис Монтгомери, как звали старшую из дам, не стала больше противиться и спросила у торговца, сколько он хочет за эту женщину. Торговец назвал цену. Цена была очень высокая, но миссис
Монтгомери принадлежала к той категории людей, которые, раз задумав совершить доброе дело, уже не отступают от своего намерения. Она увела Касси в дом, приказала внести туда сундуки и предложила торговцу немедленно составить акт о продаже. Как только сделка была совершена, она поднялась вместе с Касси в свою комнату я вскоре же снабдила её одеждой и обувью, более подходящими для её нового положения, чем грубое платье и тяжёлые башмаки, которыми она была обязана бескорыстной щедрости своего последнего хозяина.
        Касси была уже одета, деньги уплачены, и акт о продаже находился в руках миссис Монтгомери, когда неожиданно к дому подъехал её брат, сопровождавший их в путешествии. Он стал высмеивать сестру за её, по его словам, нелепую страсть вмешиваться в отношения хозяев с их слугами. Он довольно резко поговорил с ней, укоряя за неосторожность, якобы проявленную ею яри этой покупке, и за высокую цену, которую сорвал с неё торговец. Потом, покачав головой и улыбнувшись, он уже более миролюбивым тоном добавил, что когда-нибудь нелепая доверчивость и щедрость доведут её до беды. Миссис Монтгомери очень благодушно отнеслась к насмешкам своего брата. Приказано было подать карету, и все уехали вместе.
        Дамы, которых Касси сопровождала на молитвенное собрание, и были миссис Монтгомери с дочерью. Жили они в каких-нибудь десяти милях от Карлтон-холла. Вот уже шесть месяцев, если не больше, как мы с Касси, не ведая этого, находились так близко друг от друга.
        О своей госпоже Касси говорила с большой любовью. Её благодарность не знала границ. Казалось, ей доставляло особую радость служить своей благодетельнице, которая была к ней всегда мягкой и доброй, что так редко встречается даже у людей, способных иногда на порывы великодушия.
        Окончив свой рассказ, Касси обхватила мою шею руками, прижалась головой к моей груди и, глубоко вздохнув и подняв ко мне залитое слезами лицо, прошептала, что зато теперь она чувствует себя совершенно счастливой. Иметь такую госпожу и против всех ожиданий встретиться с любимым мужем, которого она считала потерянным навек, чего ещё она могла желать?..
        Увы! Бедняжка забывала, что мы рабы, что нас завтра же могли опять разлучить, что мы могли попасть в руки новых хозяев и ещё раз испытать страдания и горе!

        Глава двадцать вторая

        Мы не успели сказать друг другу и половины того, что хотели, как по движению толпы на склоне холма угадали, что утреннее богослужение окончено. Никогда ещё проповедь моего хозяина не казалась мне такой короткой. Мы поспешили к своим господам, ожидая их приказаний. Приближаясь к импровизированному амвону, я увидел мистера Карлтона, беседовавшего с двумя дамами. Оказалось, что это и были миссис Монтгомери и её дочь. Мы с Касси остановились в нескольких шагах от них. Миссис Монтгомери, оглянувшись и увидев нас обоих, подозвала Касси и, указывая на меня, спросила, не это ли и есть её муж, встреча с которым привела её сегодня утром в такое волнение.
        Этот вопрос, заданный миссис Монтгомери довольно громко, привлёк внимание её собеседника. Мой хозяин, казалось, был несколько удивлён, увидев меня в этой новой роли.
        — В чём дело, Арчи?  — спросил он.  — Что всё это значит? Впервые слышу, что ты женат! Не станешь ли ты утверждать, что эта хорошенькая девушка — твоя жена?
        Я ответил, что это действительно моя жена, хотя мы уже два года, а то и больше, не виделись и ничего друг о друге не знали. Я добавил, что никогда не говорил ему об этом только потому, что утратил всякую надежду когда-либо увидеться с моей женой. Наша встреча сейчас была чистой случайностью.
        — Ну что же, Арчи!  — сказал мистер Карлтон.  — Если это твоя жена, тогда ничего не поделаешь. Только теперь ты, наверное, половину времени будешь пропадать в Поплар-Грове. Так ведь, кажется, называется ваше поместье, миссис Монтгомери?
        Она подтвердила это, а затем, после короткого молчания, заметила, что, по её мнению, хозяева слишком мало считаются с брачными союзами своих слуг. Для неё лично эти браки, что бы там ни говорили, священны. Если Касси и я в самом деле женаты и я парень порядочный, то она не станет возражать, чтобы я приходил в Поплар-Гров так часто, как это разрешит мистер Карлтон.
        Мой хозяин заявил, что вполне ручается за моё добронравие. Повернувшись ко мне, он приказал привести лошадей. Я торопился как только мог, но когда я вернулся, оказалось, что миссис Монтгомери уже уехала, и вместе с ней Касси. Мы вскочили на лошадей, и только на полпути к Карлтон-холлу мой хозяин вдруг вспомнил, что я только что встретился с женой, с которой долго был разлучён. У него явилась мысль, что, быть может, нам было бы приятно провести вместе несколько лишних минут. Он поздравил меня полушутя-полусерьёзно (словно не был уверен, что раб может поверить в искреннее расположение к нему хозяина) и беспечным тоном добавил, что я, надо полагать, буду не прочь провести вторую половину дня в Поплар-Грове.
        Я знал, что мистер Карлтон человек очень добрый, и давно привык не считаться с его деланно пренебрежительным тоном, и хоть мне и не очень нравилась форма, в которую было облечено его предложение, оно настолько обрадовало меня, что я стремительно за него ухватился. Вынув из кармана карандаш, мой хозяин тут же написал мне пропуск и даже указал, какой дорогой мне ближе проехать. Пришпорив коня, я поскакал в указанном направлении и вскоре догнал экипаж миссис Монтгомери, который и проводил до самого её.
        Это была одна из тех красивых усадеб, которые иногда, хоть и очень редко, встречаются как в Виргинии, так и в Каролине и могут служить доказательством того, что жители этих штатов, как бы пренебрежительно ни относились они к красоте, способны всё же почувствовать эту красоту в архитектуре и любят комфорт. К дому вела широкая аллея развесистых вековых дубов. И дом и пристройки были, по-видимому, очень старые, но содержались в полном порядке. Состояние парка и всех живых изгородей свидетельствовало о тщательном уходе за насаждениями.
        Когда дамы вышли из кареты, я приблизился к ним. Я сказал миссис Монтгомери, что мой господин разрешил мне навестить жену и что, если с её стороны не последует возражений, я очень хотел бы провести здесь вторую половину дня.
        Миссис Монтгомери ответила, что Касси такая славная девушка, что нельзя не уважить её просьбу. Она добавила, что, если я буду вести себя прилично, она никогда не станет возражать против моих посещений. Миссис Монтгомери задала мне несколько вопросов по поводу нашего брака и обстоятельств, которые нас разлучили. Её мягкий голос и дружелюбный тон убедили меня в том, что Касси была права: миссис Монтгомери была хорошая и добрая женщина.
        Нет сомнения, всюду в рабовладельческих штатах можно встретить приветливых женщин и добрых хозяек. Но как мало пользы способна принести их доброта! Она помогает только в отдельных случаях. Она не может изменить жалкий удел раба и облегчить страдания многих тысяч несчастных, которые не слышат голоса более нежного, чем грубый окрик надсмотрщика, и не знают ничего мягче плети.
        С домашними слугами в Поплар-Грове обращались очень приветливо и снисходительно, и все они были очень привязаны к семье миссис Монтгомери. Но, как это часто случается, положение рабов, занятых в поле, было совсем иным. Прошло около трёх лет с тех пор, как после смерти мужа, который всё завещал ей, миссис Монтгомери вступила во владение имуществом и стала единственной хозяйкой поместья. Её справедливость и природная доброта помогли ей и в деле управления плантацией руководствоваться теми же гуманными принципами, которые она применяла у себя дома. При жизни её мужа невольничий посёлок был расположен на расстоянии трёх с лишним миль от господского дома. Рабам не разрешалось являться в дом без вызова; и миссис Монтгомери видела их совсем редко, очень мало знала об их жалобах и нуждах и почти ничего не понимала в ведении хозяйства на плантации. Большую часть своего времени она тратила на посещение родных, живших в Виргинии, или на поездки в северные города. А когда она бывала дома, явное нежелание мужа, чтобы она вникала в дела плантации, удерживало её от всякого вмешательства в хозяйственные вопросы.
        После смерти мужа, когда и земля и рабы стали её личной собственностью, миссис Монтгомери не могла уже мириться с мыслью, что она ничего не предпринимает для улучшения жизненных условий более ста живых существ, которые с утра до ночи на неё трудятся. Она решила совершенно изменить всю систему управления плантацией. С этой целью миссис Монтгомери прежде всего приказала перенести невольничий посёлок возможно ближе к дому, с тем чтобы она могла ежедневно бывать там, знать нужды и желания своих слуг и помогать им.
        Её поразило, как плохо их кормили и одевали и как много заставляли работать. Миссис Монтгомери приказала увеличить паёк и облегчить их труд. До неё дошли слухи о целом ряде жестокостей, творимых управляющим. Она прогнала управляющего и пригласила нового. Рабы, узнав, что госпожа проявляет участие к их судьбе, засыпали её градом просьб и всевозможных жалоб. Одному необходимо было одеяло, другому — котелок, третьему — башмаки. Каждый из них просил о каком-нибудь пустяке, отказать в котором было бы жестоко, но за каждой просьбой, которую она удовлетворяла, следовал десяток других, таких же пустяковых, но вполне законных. К концу года все эти, казалось бы, небольшие расходы составили довольно значительную сумму, поглотившую чуть ли не половину доходов с плантации. Наряду с этим не проходило дня, чтобы миссис Монтгомери не осаждали жалобами на чрезмерную строгость нового управляющего. Рабы постоянно приходили к ней с мольбами отменить то или иное взыскание, которое управляющий на них наложил. После того как два пли три раза управляющий за свои жестокости получил выговор от хозяйки, его это ещё больше
озлобило. Посыпались новые жалобы. Разобраться в том, кто прав и кто виноват, миссис Монтгомери была не в силах. Управляющий утверждал одно, рабы говорили другое. Миссис Монтгомери уволила второго управляющего. Третий в возмущении отказался от места сам: такая мягкость, по его словам, была ему противна. Четвёртый, решив не перечить своей великодушной хозяйке, предоставил рабам делать всё, что им вздумается, и работать сколько хотят. Получив позволение ничего не делать, рабы, разумеется, этим воспользовались и почти совсем забросили труд. С тех пор как плантация перешла в руки миссис Монтгомери, урожай с каждым годом неизменно уменьшался; в этом же году урожая, можно сказать, вовсе не было.
        Друзья миссис Монтгомери решили, что настало время вмешаться. Её любимый брат, с мнением которого она привыкла считаться, уже и раньше предостерегал её от опасностей, грозивших ей на том пути, который она себе избрала. Сейчас он счёл необходимым заговорить с ней более решительно и заявил ей, что все нелепые новшества, на которые она пустилась во имя воображаемого благополучия и счастья её рабов, неизбежно доведут её до разорения. Для чего, собственно, ей надо быть более гуманной, чем все её соседи? И что может быть глупее, чем обречь себя и своих детей на нищету во имя каких-то, как он выразился, сентиментальных и неосуществимых идеалов?
        Миссис Монтгомери горячо защищалась. Она ссылалась на свой долг по отношению к несчастным, которых бог отдал под её защиту. Она решилась даже намекнуть на то, что грешно жить в богатстве и роскоши за счёт подневольного труда, и в проникновенных словах выразила своё возмущение нестерпимой грубостью управляющих и телесными наказаниями, которым они подвергают рабов. Брат возразил, что всё это очень мило, очень великодушно, вполне соответствует правилам человеколюбия и тому подобным прекрасным вещам и, пока всё это остаётся словами, он ничего не может возразить против сказанного ею. По сколько бы по всем этом ни было человечности и доброты, ни маиса, ни табака такими методами вырастить нельзя. Говорить она может, разумеется, всё, что ей угодно, но если они желает жить на доходы с плантации, то должна управлять ею так, как управляют другие. Все её друзья, знающие толк в этих делах, скажут ей одно и то же: если она хочет получать урожай, нужно нанять дельного управляющего, дать ему в руки плётку и предоставить ему полную свободу действий. Если она решится пойти таким путём, то она ещё сможет называться
хозяйкой своей плантации; если же она будет упорствовать в своих заблуждениях, то сама превратится в рабу собственных слуг. Вся эта филантропия приведёт её к необходимости продать рабов, чтобы покрыть долги, и обречёт её на полную нищету.
        Все эти красноречивые доводы произвели на миссис Монтгомери сильное впечатление. Она не могла отрицать, что плантация почти перестала приносить доход, с тех пор как перешла в её владение, и чувствовала, что, несмотря на все её усилия помочь рабам, они всё так же недовольны ею, работают ещё хуже и вовсе не хотят её слушаться. И тем не менее уступать она не собиралась. Она продолжала твердить, что её взгляды на взаимоотношения между хозяевами и рабами продиктованы справедливостью и гуманностью и что это должно быть ясно для каждого, в ком живы совесть и нравственное чувство. Она настаивала на том, что система, которую она пыталась применить, правильна и что ей нужен только разумный управляющий, способный провести эту систему в жизнь. Возможно, что в её словах была какая-то доля правды. Если бы ей удалось встретить такого человека, как майор Торнтон, и поручить ему управлять своей плантацией, она, быть может, и добилась бы успеха. Но таких людей и вообще-то мало, а в рабовладельческих штатах Америки их и вовсе не найти. Обычно американские управляющие — люди исключительно невежественные,
несговорчивые, тупые и упрямые. Что могла сделать вынужденная прибегать к их помощи женщина, против которой, во всеоружии своих предрассудков, ополчились все её соседи и родные? Положение день ото дня ухудшалось. Наличные деньги, оставленные ей мужем, иссякли, и дела её вскоре так запутались, что она была вынуждена обратиться за помощью к брату. Но брат её категорически отказался от какого-либо вмешательства, если она не передаст ему целиком управления всем её имуществом. После короткой и бесплодной борьбы ей пришлось согласиться на эти тяжёлые условия.
        Не теряя ни часу, он принялся наводить порядок на плантации. Хижины рабов, по его приказанию, были перенесены на старое место, и одновременно снова было введено в действие правило, согласно которому никто из рабов не смел являться в господский дом без вызова. Была восстановлена также прежняя норма выдачи пищи и одежды. И, наконец, был приглашён новый управляющий, поставивший решительным условием, чтобы миссис Монтгомери никогда не выслушивала жалоб на него и ни в какой степени не вмешивалась в его методы управления плантацией.
        Не прошло и месяца после этого возврата к прежнему положению, как около трети рабов оказалось в побеге. Брат миссис Монтгомери объявил ей, что удивляться тут нечему: по его словам, этих негодяев так избаловали, что они теперь не в состоянии подчиняться строгой дисциплине, которая необходима на каждой плантации. После долгих поисков, неприятностей и большой затраты сил и средств бежавшие, за исключением одного или двух человек, были пойманы, и в Поплар-Грове при новом управлении постепенно восстановилась рутина старого порядка: условия работы стали непосильно тяжёлыми, и плеть была снова пущена в ход. Несмотря на все принимаемые меры, слухи о чрезмерно жестоких наказаниях всё же время от времени достигали ушей миссис Монтгомери, и она в порыве негодования восклицала, что предпочла бы самую большую нищету богатству и роскоши, которыми она обязана плети надсмотрщика. Но сразу же после этих вспышек благородного негодования миссис Монтгомери, успокоившись, уже готова была признаться самой себе, что безумием было бы отказываться от роскоши, к которой она привыкла с детства. Она старалась не видеть того,
что делается вокруг, забыть о несправедливостях и жестокостях, которые в душе она осуждала, но воспрепятствовать которым не могла, или, вернее, не решалась. Она покинула дом, где её всюду преследовал призрак насилия, творившегося при её попустительстве, и за которое — как бы ни пыталась она перед собой оправдаться — она чувствовала себя ответственной. И в то время как рабы её изнемогали от работы под палящим солнцем каролинского лета и стонали под бичом безжалостного управляющего, госпожа их старалась заглушить воспоминания об их мучениях, развлекаясь в Саратоге пли Нью-Йорке.
        Часть года она всё же бывала вынуждена проводить в Поплар-Грове, и там, какие бы меры она ни принимала, ей не всегда удавалось оградить себя от тяжёлых впечатлений. Ярким примером таких столкновений её с действительностью может послужить случай, разыгравшийся при первом моем посещении дома миссис Монтгомери. Один из её полевых рабочих выпросил у управляющего, который, кстати сказать, был правовернейшим пресвитерианином, пропуск и разрешение отправиться на молитвенное собрание, устроенное мистером Карлтоном. Миссис Монтгомери увидела его там и, когда собрание окончилось, решилась послать с ним записку кому-то из соседей. Случилось так, что управляющий плантацией миссис Монтгомери находился по делу у того самого соседа, к которому раб был послан своей хозяйкой. Увидев его, управляющий грубо спросил, как он осмелился явиться сюда, если пропуск ему был выдан лишь на то, чтобы отправиться на собрание и прямо оттуда вернуться обратно на плантацию. Напрасно несчастный ссылался на приказание своей госпожи. Управляющий заявил, что это не имеет значения, так как миссис Монтгомери не вправе распоряжаться
людьми, занятыми в поле. И чтобы истина эта лучше запечатлелась в памяти раба, управляющий тут же раз десять хлестнул его плетью.
        У раба хватило смелости отправиться к своей госпоже и пожаловаться ей. Возмущение миссис Монтгомери не имело границ, но условия, заключённые с братом, лишали её возможности вступиться. Она сделала рабу хороший подарок, признала, что он был наказан несправедливо, и попросила его вернуться к себе и никому ничего не рассказывать. Она прибегла к этой унизительной просьбе в надежде оградить несчастного от новой кары. Но управляющий, как мне стало известно впоследствии, всё же узнал обо всём происшедшем.
        Желая отстоять свой авторитет и укрепить дисциплину, он приказал выпороть непокорного ещё сильнее, чем в первый раз.
        В рабовладельческой системе коренится столько зла и все её проявления настолько чудовищны, что действия, продиктованные самым искренним доброжелательством по отношению к рабу, приводят только дальнейшему нагромождению на его голову всевозможных горстей и бед. На такой гнилой почве нельзя возвести сколько-нибудь крепкое здание. Позорна сама система рабства. Кстати сказать, доброжелательство, гуманность, отзывчивость рабовладельца сильно походят на доброжелательство грабителя, который, обобрав проезжего, достаёт из его же чемодана и «великодушно» жертвует ему какую-нибудь часть одежды, предлагая несчастному прикрыть свою наготу. Есть ли что-нибудь более нелепое, чем эта гуманная жестокость и великодушная несправедливость? Единственная мера, которая способна принести пользу рабу и без которой все остальные ничего не стоят и даже вредят, это — дать рабу свободу!

        Глава двадцать третья

        Я уже говорил, что по воскресеньям рабы отдыхают. Если рабам с двух разных плантаций разрешили сочетаться браком, то воскресенье обычно единственный день, когда разбросанные в разных местах члены семьи имеют возможность встретиться. Многие плантаторы, хвастающиеся совершенством заведённой у них дисциплины, решительно воспрещают такие браки и в тех случаях, когда у них на плантации число рабов мужского пола превышает число женщин, готовы предпочесть, чтобы у женщины было пять-шесть мужей, чем позволить своим рабам «портиться», проводя время на чужих плантациях.
        Встречаются также и другие хозяева, столь же горячие сторонники дисциплины, но похитрее, чем их соседи. Они запрещают своим рабам жениться на женщинах, принадлежащих другим владельцам, но зато женщинам они охотно позволяют подыскивать себе мужей, где и как им вздумается. Рассуждают они очень просто: когда муж приходит проведать свою жену, то он всегда старается принести ей что-нибудь — чаще всего съестное, а это приношение он ворует с хозяйских полей, С подарком его лучше принимают, и приход его становится настоящим, праздником. Всё, что при этом приносится на плантацию,  — чистая прибыль, и таким путём можно часть своих рабов подкармливать за счёт соседей.
        Я уже сказал, что воскресенье — день, когда рабы навещают друг друга. Но я по воскресеньям не отдыхал. Обычно мне в этот день приходилось сопровождать хозяина в его поездках на молитвенные собрания. Зато мистер Карлтон отпускал меня в четверг, сразу же после обеда. Таким образом, мне удавалось не реже раза в неделю видеться с Касси.
        Год, последовавший за этим, был самым счастливым в моей жизни, каковы бы ни были те муки и унижения, которые даже при самых благоприятных условиях влечёт за собой положение раба. Я с радостным чувством вспоминаю всегда этот год, и воспоминание это согревает мне душу даже в часы, когда она переполняется другими, горькими и тяжёлыми воспоминаниями.
        В этом же году у Касси родился ребёнок. Наш сын унаследовал красоту матери. Нужно быть таким же любящим и нежным отцом и мужем, каким был я, чтобы понять мои чувства, когда я прижимал милого малютку к своей груди.
        Нет, никто не поймёт, что я чувствовал, это может быть понятно только тому, кто сам, как я, стал отцом раба. Отцом раба! Так неужели же правда, что это крохотное существо, в котором воплотились мои надежды и мои желания, этот залог нашей взаимной любви, что это дорогое-дорогое дитя моё не принадлежит мне?
        Разве не долг мой и не право моё — а это право и этот долг для меня дороже жизни — беречь это беспомощное существо со всей отеческой нежностью и любовью, для того чтобы, став взрослым, сын мой вознаградил меня за все мои заботы и, в свою очередь, поддержал меня и обласкал, когда я буду дряхлым стариком?
        Быть может, это мой долг, но права этого у меня нет. У раба нет никаких прав. Жена его, его сна, труд, кровь его, сама жизнь и всё, что придаёт цену этой жизни, ему не принадлежат. Он пользуется всем этим тогда, когда этого хочет его господин. Раб ничем не может владеть, и если какие-то вещи кажутся ему порою собственностью, то это самообман — они принадлежат ему только с разрешения хозяина.
        Моего сына, этого милого крошку, могут вырвать из моих объятий, он завтра может быть продан первому встречному, и я не буду иметь права этому воспрепятствовать! А если даже этого не случится, если беспомощность его вызовет жалость и его не вырвут из объятий отца, не отнимут от груди матери в том возрасте, когда он не в состоянии ещё осознать своё несчастье, то всё равно — какая тяжкая судьба ожидает его! Ему нечего ждать от жизни, ему не на что надеяться в ней, ведь, выросши, он станет рабом!
        Рабом! Сколько томов надо исписать, чтобы выразить всё, что кроется в этом слове! Оно говорит о цепях, о плети и пытках, о подневольном труде, о голоде, о безмерной усталости, о страданиях, которые терзают наше измученное тело. Оно говорит о высокомерии власти, о наглых приказаниях, о ненасытной алчности, о прихотях тщеславия, о кичливой роскоши, о холодном равнодушии и презрительной бесцеремонности, с которыми властелин смотрит сверху вниз на свою жертву. Оно говорит о тех, кто просыпается от неизменного страха, о подлой и льстивой хитрости, о предательстве и о мести. Оно говорит об оскорблении человеческого достоинства, о нравственном падении, о попранном милосердии, о разорванных узах, некогда соединявших в одну семью мать, отца и ребёнка, о сломленной воле, о разбитых надеждах, о святотатственно затушенном факеле знания. Оно говорит о человеке, лишённом всего возвышенного и благородного, о человеке, которого низводят до положения животного, отнимая у него душу.
        И вот такая судьба станет и твоим уделом, дитя моё, мой сын! Да сжалится над тобой небо, ибо люди всё равно не смилостивятся к тебе!
        Первый порыв инстинктивной бездумной радости, вспыхнувшей в моей душе, когда я взглянул на мальчика, навсегда угас, едва только я достаточно овладел собой, чтобы вспомнить о том, что его ждёт в жизни, С какими разнородными, непрестанно менявшимися чувствами глядел я на него, когда он спал у груди своей матери или, проснувшись, отвечал улыбкой на её ласки. Это был прелестный мальчуган, мой милый, милый крошка! И тем не менее я не в силах был даже на мгновение заглушить в себе горькую мысль об участи, ожидавшей его… Я знал, что, став взрослым, он отплатит мне за мою любовь заслуженными проклятиями, проклятиями за то, что я, его отец, заставил его влачить жизнь, из которой всё самое ценное выжжено клеймом рабства.
        Я уже не испытывал в обществе Касси той радости, которой прежде полны были наши встречи, или, вернее, радость, которую я не мог погасить в своём сердце, смешивалась с едкой болью. Я любил жену не меньше, чем прежде. Но рождение ребёнка добавило свежую горечь в чашу неволи. Стоило мне взглянуть на сына, как перед мысленным взором моим вставали страшные картины. Казалось, передо мной раздвигается завеса будущего. Я видел своего сына обнажённым, истекающим кровью под плетью надсмотрщика. Я видел его несчастным, трепещущим, раболепствующим, чтобы избежать наказания. Я видел его жалким и униженным, потерявшим веру в свои силы. Иногда же он представлялся мне в гнусном образе раба, удовлетворённого своей участью.
        Я не в силах был это вынести. И вот однажды безумие охватило меня. Я вскочил, выхватил ребёнка из объятий матери и, нежно его лаская, в то же время стал искать способа, как погасить эту жизнь, которую я же ему дал, ведь ей суждено было стать продолжением моего существования, исполненного мук.
        Вероятно, глаза мои в эти мгновения горели безумием и на лице отражалась владевшая мною мрачная решимость, потому что жена моя, несмотря на всю кротость свою и доверчивость, не могла разделить то дикое неистовство, которое охватило меня, и своим материнским инстинктом, казалось, угадала моё намерение. Поспешно поднявшись, она взяла ребёнка из моих дрожащих рук и, прижав его к своей груди, бросила на меня взгляд, полный страха,  — взгляд, ясно говоривший о том, что жизнь матери неразрывно связана с жизнью ребёнка.
        Этот взгляд обезоружил меня. Руки мои бессильно повисли, и я погрузился в какое-то мрачное оцепенение. У меня не хватило сил превратить своё намерение в действие. Но я не был убеждён, что, отказавшись от него, я выполнил свой отцовский долг. Чем упорнее я думал об этом — а мысль эта так овладевала мной, что я не мог уже ничем от неё отвлечься,  — тем сильнее становилось убеждение, что ребёнку лучше умереть.
        И пусть это убийство принесло бы гибель моей душе — я так любил моего сына, что даже и это меня не страшило.
        Но что будет с матерью?
        Мне хотелось убедить её. Но я понимал, насколько бесцельно противопоставлять мои рассуждения чувствам матери. И я знал, что одна только слезинка, скатившаяся по её щеке, один только взгляд, подобный тому, который она бросила на меня, когда я вырвал ребёнка из её объятий, опрокинут все мои самые бесспорные доводы.
        Словно бледный свет звезды, пробивающийся сквозь мглу покрытого грозовыми тучами ночного неба, мозг мой озарила мысль — ничего не страшась, ни перед чем не останавливаясь, освободить моё дитя от всех грозящих ему страданий. Но этот едва забрезживший свет теперь погас: ребёнок должен был жить… У меня не было права отнять у него жизнь, которую я ему дал. Нет! Не было, хотя бы каждый день этой жизни и навлекал на мою проклятую голову всё новые проклятия, да ещё какие! Проклятия моего сына! Увы, это была ядовитая стрела, которая впилась мне в сердце и осталась в нём… Роковая, смертельная рана, спастись от которой было нельзя.

        Глава двадцать четвёртая

        Однажды в воскресенье утром — ребёнку было тогда около трёх месяцев — в Карлтон-холл неожиданно приехало двое незнакомых людей. В связи с их приездом хозяин мой весь день был занят какими-то срочными делами, и ему пришлось пропустить религиозное собрание, назначенное им на этот день. Я об этом не жалел: я получил возможность проведать жену мою и ребёнка.
        Стояла осень. Летняя жара спала. Утро выдалось ясное. Воздух был необыкновенно мягким и благоуханным. Леса ласкали глаз необычайным разнообразием красок, яркостью едва ли не превосходящих весенние. Я ехал верхом, направляясь в Поплар-Гров. Окружающая красота и какая-то особенная прозрачность неба наполняли мою душу тихой радостью. Как нужна мне была сейчас эта радость после многих неприятных и тяжёлых минут, пережитых за последнюю неделю!.. Каждое повое унижение, которого я не мог избежать в моём положении раба, я переживал теперь вдвойне болезненно — за себя и одновременно за своего ребёнка, предвидя его будущее. Когда я выезжал из дому, на душе у меня было как-то невесело, но сама езда и чудесный осенний воздух успокоили меня и влили в меня бодрость, какой я давно не испытывал.
        Касси встретила меня улыбкой и ласками, которыми женщина так щедро осыпает любимого мужа. Хозяйка накануне подарила ей новое платье для ребёнка, и она нарядила в него малыша к приезду отца. Касси принесла ребёнка и положила его мне на колени. Она восхищалась его красотой; обняв меня, она глядела на него и пыталась в чертах сына уловить сходство с отцом. Вся во власти материнской любви, она готова была совсем позабыть о будущем. Своими нежными ласками и маленькими хитростями женской любви она старалась сделать так, чтобы и я о нём позабыл. Но ей это плохо удавалось. Вид ребёнка, который улыбался, не ведая своей участи, снова повергал меня в глубокую печаль. В то же время мне больно было убивать надежду и радость моей жены, и, стараясь показать ей, что её усилия не пропали даром, я напускал на себя веселье, которому моя душа была чужда.
        День был так хорош, что нам захотелось пойти погулять. Мы бродили по полю и роще, по очереди неся ребёнка на руках. Касси жаждала поделиться со мной тысячью мелочей, подмеченных ею в характере ребёнка и свидетельствовавших о его быстром развитии. Она говорила с увлечением и горячностью, которые всегда свойственны матерям. Я почти ничего ей не отвечал. Я знал, что стоит мне заговорить, и я уже не смогу больше владеть собой, а я не хотел омрачать её весёлость, дав волю горьким чувствам, кипевшим в моей душе.
        Часы шли незаметно, и солнце уже склонялось к закату. Мне было приказано вернуться к ночи, и пора было уходить. Я прижал к груди моего сына и, поцеловав Касси в щеку, пожал ей руку. Но она не удовлетворилась таким холодным прощанием и, обвив мою шею руками, стала страстно меня целовать. Эта горячность так сильно отличалась от её обычной сдержанности, что просто поразила меня. Неужели она в эту минуту предчувствовала всё, что случится, что должно было произойти? Неужели её осенила мысль, что это наше последнее свидание, наше прощание перед разлукой?

        Глава двадцать пятая

        В Карлтон-холле, когда я вернулся туда, царило общее смятение. Я вскоре же узнал, чем оно было вызвано. Вот что мне рассказали: около года назад мистер Карлтон начал испытывать сильные денежные затруднения, и это вынудило его в какой-то мере поинтересоваться положением своих дел вообще. Оказалось, что у него много долгов, о которых он и понятия не имел. Его многочисленные кредиторы, которых давно уже кормили обещаниями, потеряли наконец терпение и стали проявлять настойчивость. Всё кончилось тем, что мистер Карлтон вынужден был прибегнуть к решительным мерам. Казалось, самое лучшее, что он мог сделать, это занять сразу у кого-нибудь крупную сумму. Он так и поступил: он занял денег у ростовщиков в Балтиморе, а в обеспечение выдал нм закладную на всех своих невольников, включая сюда домашних слуг, в том числе и меня. Деньги, которые ему удалось таким путём добыть, пошли прежде всего на то, чтобы приостановить возбуждённое против него дело. Оставшейся суммы, едва хватило, чтобы удовлетворить наиболее требовательных кредиторов. Деньги под закладную были взяты сроком на один год — не потому, что мистер
Карлтон собирался из собственных средств немедленно погасить свой долг, а потому, что он надеялся за это время занять где-нибудь значительную сумму на более длительный срок и тогда освободиться также и от закладной.
        Время шло, а надежды его никак не оправдывались. Срок возврата полученной суммы наступил, а мистер Карлтон между тем всё ещё только вёл переговоры о новом займе. Случилось это уже около месяца тому назад. Вернувшись в тот памятный день в Карлтон-холл, я узнал, что прибывшие поутру неизвестные были агентами балтиморских ростовщиков; они явились в Карлтон-холл с целью вступить во владение, заложенным имуществом. К моменту моего возвращения агенты успели уже захватить всех рабов, которых им удалось застать на месте. Не успел я войти в дом, как также был схвачен и помещён под надёжную охрану. Приезжие сочли такие меры предосторожности необходимыми, так как опасались, что рабы разбегутся и попрячутся по укромным углам.
        Мой бедный хозяин был страшно растерян и расстроен. Напрасно пытался он добиться хотя бы кратковременной отсрочки, напрасно искал способов как-нибудь с ними договориться. Агенты заявили, что у них нет полномочии на какие-либо уступки,  — им было поручено привезти деньги или, если таковых не окажется, то немедленно переправить рабов в Чарлстон, в Южную Каролину, где в те годы происходил наиболее оживлённый торг невольниками и где легче всего было сбыть такой товар с рук.
        О немедленном взносе денег и речи быть не могло. Но мистер Карлтон не терял надежды, что через несколько дней получит если и не всю сумму, о которой он вёл переговоры, то хотя бы ту часть, которой его обещали ссудить на короткое время и которая была необходима для того, чтобы откупиться от закладной. Агенты согласились дать ему отсрочку на сутки, но тут же предупредили, что дольше ждать не будут. Мистер Карлтон вынужден был признать, что за такой короткий срок ничего не успеет сделать, и решил, что не стоит даже и пытаться. Он готов был пожертвовать рабами, работавшими в поле, но ему очень хотелось отстоять хотя бы домашних слуг. Он обратился к агентам с просьбой оставить ему хотя бы одного из слуг, чтобы было кому постелить ему постель или приготовить обед.
        Агенты ответили, что им, разумеется, очень не хочется ставить его в неприятное положение, но они ничего поделать не могут. Со времени, когда была выдана закладная, кое-кто из поименованных в списке рабов успел умереть, некоторые другие вряд ли действительно стоят столько, во сколько их оценили, да и кроме того цена на рабов значительно снизилась за последнее время и грозит ещё большим снижением. Они сильно сомневаются даже, покроет ли вырученная от продажи сумма весь долг мистера Карлтона. Желая, однако, в пределах своих полномочий пойти навстречу почтенному мистеру Карлтону, они предлагают ему уплатить наличными за тех слуг, которых он хотел бы себе оставить, и согласны вместо этих рабов принять деньги.
        У мистера Карлтона не было при себе и пятидесяти долларов, но он немедленно бросился к соседям, пытаясь занять у них хоть немного денег. Однако всюду, куда он ни приезжал, уже знали о случившемся. Всем было известно, что, кроме этой закладной, у него было ещё много других долгов, и на него смотрели как на человека разорившегося; в силу этого большинство его соседей вовсе не были расположены ссужать его деньгами, тем более что у многих из них дела шли не лучше, чем у него. Потратив на разъезды почти целый день, он собрал всего несколько сот долларов, полученных им при условии, что он выдаст новую закладную на рабов, которых ему удастся выкупить. Мистер Карлтон вернулся домой незадолго до моего прихода и был занят отбором тех рабов, которых решил оставить себе. Увидев меня, он сказал, что я всегда был добрым и верным слугой и ему очень жаль расстаться со мной, но у него не хватит денег на то, чтобы выкупить нас всех, а он должен отдать предпочтение своей старой кормилице и её семье. Дело было не в том, что он нуждался в их услужении, но старуха эта долгое время была любимой служанкой в доме, дети её
выросли и получили воспитание у него в семье, и он считал, что совесть обязывает его сделать всё возможное, чтобы удержать их при себе.
        Агенты выпустили отобранных мистером Карлтоном рабов. Остальных они посадили под замок, предупредив, что они должны быть готовы на следующее утро тронуться в путь.
        У меня всё же оставалась ещё надежда: я полагал, что если миссис Монтгомери узнает о случившемся, она попытается купить меня. Я сказал об этом мистеру Карлтону, но он ответил, чтобы я не особенно на это рассчитывал: у миссис Монтгомери и так слуг больше, чем ей нужно. Тем не менее он обещал послать ей записку и сообщить о том, в каком положении я оказался. Записку отправили с одним из слуг, и я с нетерпением стал ждать ответа.
        Посланный наконец вернулся. Оказалось, что миссис Монтгомери с дочерью с утра уехала к своему брагу, жившему милях в десяти от Поплар-Грова, и отсутствие её, как полагали, продлится дня три. Я вспомнил, что утром, когда был у Касси, слышал о её предполагаемом отъезде, по потом среди поднявшейся суматохи совершенно забыл об этом.
        Итак, последняя надежда была потеряна. Это было для меня тяжёлым ударом. До этой минуты я ещё мог себя обманывать. Я должен был уже привыкнуть ко всяким невзгодам, по сейчас произовило самое ужасное. Правда, я уже однажды был разлучён с женой, по тогда физические страдания, горячка и бред облегчили мне эту разлуку. А кроме того, на этот раз меня отрывали не только от жены, но и от сына. Ничто теперь не заглушало моей боли. Я отчётливо, со всей остротой ощущал моё страдание. Сердце моё разрывалось от бессильной злобы; оно колотилось так, словно готово было выскочить из груди. Голова была в огне. Мне хотелось плакать, но слёзы не слушались меня — казалось, что ужас иссушил их.
        Первой мыслью моей было попытаться бежать. Но новые хозяева наши до тонкости изучили своё ремесло и заранее приняли все меры предосторожности. Всех нас собрали вместе и заперли. По отношению ко многим из рабов эти меры были излишними: они были так истерзаны придирками управляющего мистера Карлтона и так устали от них, что готовы были радоваться любой перемене. Когда мистер Карлтон зашёл проститься с нами и стал выражать нам своё сочувствие по поводу постигшего нас несчастья, кое у кого из рабов хватило смелости ответить ему, что они вовсе не считают это несчастьем: хуже обращаться с ними, чем обращался управляющий, поставленный мистером Карлтоном, никто не будет. Мистера Карлтона такое смелое признание, видимо, неприятно поразило, и, быстро попрощавшись с нами, он тут же ушёл.
        Едва только начало рассветать, как нас построили для отправки. Продовольствие и маленьких детей погрузили на повозку. Нас, взрослых, сковали попарно цепями, и мы двинулись в путь в обычном порядке.
        Дорога была дальняя, и мы провели в пути около трёх недель. Надо признать, что в дороге к нам отно сились довольно мягко. Через два или три дня пути женщин и подростков освободили от цепей, и то же снисхождение несколькими днями позже было оказано кое-кому из мужчин; те же из нас, которые казались более подозрительными, были оставлены в цепях. Проводники наши, казалось, стремились доставить нас на место в возможно лучшем состоянии и таким образом поднять на нас цену на рынке: переходы были не слишком длинные, всем выдали обувь, кормили нас досыта. Ночёвки устраивались на краю дороги; мы разжигали костёр, варили кашу, а затем строили из веток шалаши, в которых укладывались спать. Многие из моих товарищей уверяли, что с ними отроду так хорошо не обращались. Они шли смеясь и распевая, скорее даже напоминая собой людей, путешествующих для собственного удовольствия, чем рабов, которых гнали на продажу. Рабу так непривычна всякая доброта, что какого-нибудь пустяка достаточно, чтобы привести его в восхищение. Достаточно лишний раз покормить его, чтобы он полюбил своего надсмотрщика.
        Когда я слышал все эти песни и смех, мне становилось ещё грустнее. Заметив это, спутники мои всячески стремились развлечь меня. Никогда ещё не было у меня таких милых товарищей, и я находил какое-то облегчение даже в их неумелых попытках отвлечь меня от мрачных мыслей. В Карлтон-холле я пользовался среди рабов большою любовью — я ведь положил немало труда на то, чтобы завоевать её. Давно уже я отказался от нелепых предрассудков и глупого тщеславия, которые когда-то создавали преграду между мной и моими товарищами по несчастью и вызывали с их стороны заслуженную неприязнь ко мне. Жизнь многому научила меня, и я не был уже способен стать на сторону угнетателей и разделять их ложное убеждение в своём природном превосходстве. Убеждение это основано на предвзятых мыслях и на самом грубом невежестве и давно уже отвергнуто всеми светлыми и передовыми умами, но оно до сих пор остаётся незыблемым символом веры для всей Америки и главной, я сказал бы даже — единственной, основой, на которой зиждется весь несправедливый институт рабства в этой стране. Я старался завоевать расположение и любовь моих
товарищей, живя их жизнью, проявляя интерес ко всем их горестям и заботам. Не раз, пользуясь тем привилегированным положением, в которое меня поставил мистер Карлтон, я оказывал им разные мелкие услуги. Случалось, правда, что я переходил границы дозволенного и навлекал на себя серьёзные неприятности тем, что сообщал мистеру Карлтону о жестокостях его управляющего. Несмотря на то, что эти попытки не всегда достигали успеха, несчастные товарищи мои испытывали ко мне чувство горячей благодарности.
        Заметив, что я опечален, спутники мои прервали некие и, сказав мне несколько слов сочувствия, продолжали беседовать между собой вполголоса, по-видимому для того, чтобы их весёлый разговор не оскорблял моих чувств. Меня очень тронуло их внимание, но мне не хотелось, чтобы моё горе омрачало те немногие светлые часы, которым, быть может, не суждено было повториться в их тяжёлой жизни. Я сказал им, что их веселье одно только и способно рассеять мою грусть, и хотя сердце моё разрывалось от муки, я попытался улыбнуться и сам затянул песню. Все стали подтягивать, послышался смех. Шумное веселье их позволило мне снова погрузиться в молчание.
        Я пребывал во власти самых естественных человеческих чувств. Я любил жену и ребёнка. Если бы смерть вырвала их из моих объятий пли мы были бы разлучены какой-то роковой и неотвратимой силой, я бы, разумеется, оплакивал их утрату, но к моей печали не примешивались бы другие, более горькие переживания. Но если самые дорогие сердцу узы, связывающие мужа с женой и отца с сыном, неожиданно со всею жестокостью разрываются по прихоти какого-то кредитора, да ещё кредитора чужого человека, если тебя заковывают в цепи, вырывают из дома, где ты жил, волокут на продажу лишь во имя того, чтобы покрыть долги человека, называющего себя твоим господином… Эта мысль поднимала в моей груди волну горькой ненависти и жгучего возмущения против законов страны, допускающих подобные порядки, и против людей, которые терпят эти законы. Эти неистовые и дикие метания, раздиравшие мне сердце, были для меня ещё тягостнее, чем печаль от внезапной разлуки.
        Но как ни тяжки подчас наши переживания, в конце концов они всегда улягутся сами. И после того как минует период полного отчаяния, душевный мир человека стремится прийти в привычное для него состояние равновесия, Вспышки неистовой, но бессильной ярости вначале как-то совсем сломили меня. Но постепенно чувства мои смягчались, пока наконец не перешли в тупую, но уже постоянную тоску. Лишь изредка под влиянием внешнего мира я на мгновение забывал о ней, но затем она с новой силой овладевала моей душой.

        Глава двадцать шестая

        Мы прибыли наконец в Чарлстон, столицу Южной Каролины. Нам там дали несколько дней отдохнуть после нашего длинного пути. Как только усталость, от которой мы еле передвигали ноги, прошла, нам выдали новое платье и привели нас в приличный вид: надо ведь было, чтобы мы произвели хорошее впечатление на покупателей. Затем нас отвели на невольничий рынок и выставили напоказ. Женщины и дети были в восторге от своей новой одежды. Казалось, они наслаждались новизной своего положения, и, глядя, с каким усердием они стараются найти себе нового хозяина и быть проданными за наиболее высокую цену, можно было подумать, что все деньги от продажи достанутся им самим. Как и большинство моих спутников, я был куплен генералом Картером. Это был один из самых богатых плантаторов в Южной Каролине, который владел поистине княжеским состоянием. Нас немедленно отправили на одну из его плантаций, расположенную поблизости от города.
        Южнокаролинская низменность простирается от берега Атлантического океана на 80 —100 миль в глубь страны и составляет более половины всего штата. За одним только исключением, которое я сейчас назову, это едва ли не самое пустынное и угрюмое место на свете. Это высохшие песчаные земли, где на протяжении десятков миль растут одни только сосны. Равнине этой местные жители дали выразительное название — Пайн Бэренс, что означает; пустыня, поросшая соснами. Большие, почти совершенно ровные пространства поднимаются всего на каких-нибудь несколько футов над уровнем моря. Разбросанные тут и там высокие стволы деревьев, подобно стройным колоннам, рвутся ввысь. Верхушки их представляют собой переплетение узловатых ветвей, покрытых длинными колючими иглами, которыми назойливо шуршит морской ветер, так что кажется, что это плещется водопад или морские волны набегают на скалы. У подножия этих деревьев не видно другой растительности, кроме вечнозелёных пальметто или редкой высохшей травы, которой летом питаются полудикие стада и среди которой зимой они совсем пропадают от голода. Стволы сосен почти не заслоняют
собою этот пейзаж, нудное однообразие которого прерывается только непроходимыми болотами с густыми зарослями лавров, водяных дубов, кипарисов и других высоких деревьев. Лохматый чёрный мох обвивает их широко раскинувшиеся ветви и побелевшие стволы и ниспадает вниз длинными траурными гирляндами — символами тления и смерти. Пересекающие эту равнину широкие реки в обычное время мелководны, но зато весной и зимой, в период проливных дождей, они вздуваются, выходят из берегов, и благодаря этому болотистые пространства становятся ещё обширней, а ядовитые испарения заражают воздух, сея вокруг лихорадку. Но даже и там, где местность становится холмистой, почва на большом пространстве остаётся такой же бесплодной; повсюду видны одни только разбросанные в беспорядке песчаные бугорки. Местами там не растёт даже и сосна, и на сухой и бесплодной почве лишь изредка попадаются чахлые каменные дубы,  — но и то далеко не везде, иногда это просто пустыня, по которой ветер гонит пески. Однако и эту бесплодную землю можно возделать, а инициатива и предприимчивость, которые приносит с собою свобода,  — залог того, что
когда-нибудь это так и будет, В настоящее время дорогостоящее и разорительное рабовладельческое хозяйство использует лишь маленькие участки земли, главным образом на берегу реки. Вся остальная земля остаётся в первобытном диком состоянии, и почти ничто не нарушает её томительного однообразия.
        Это описание наше ни в какой мере, однако, не относится к той части побережья, которое простирается от устья реки Санти до устья Саванны и вдаётся местами на двадцать — тридцать миль в глубь страны. Эти реки разделены множеством мелких островков, известных под названием «морских островов», славящихся своим хлопком. Берег, отделённый от этих островков бесчисленными узкими проливами, весь изрезан множеством маленьких бухточек; некоторые из них довольно глубоко вдаются в материк. Со стороны океана островки эти обрывисты, а противоположная сторона их, обращённая к материку, чаще всего покрыта болотами. Некогда здесь рос роскошный вечнозелёный дуб, дерево, не имеющее себе равных по красоте. Земля здесь рыхлая, но она много плодороднее иссушенной песчаной почвы материка. Плотины ограждают эти земли от морских приливов и отливов, а поле разделено многочисленными дамбами и канавами для стока воды. Земли — всюду, куда есть доступ свежей воде,  — заняты рисовыми плантациями, все остальные отведены под хлопок; встречающаяся здесь разновидность хлопка отличается особенно длинным волокном, а по крепости и
мягкости может даже соперничать с шёлком.
        Эти прелестные места представляют собой разительный контраст со всей остальной южнокаролинской низменностью. Всюду, куда достигает глаз, видны только ровные, великолепно обработанные поля, которые во всех направлениях пересечены ручейками и реками. Плантаторы в большинстве случаев живут в хороших домах, построенных на живописных пригорках в тени заботливо посаженных деревьев и кустарников; живут они в этих домах только зимой, а летом их покидают, спасаясь то ли от скуки и однообразия, постоянных спутников безделья, то ли от гнилого климата, который близость рисовых плантаций делает ещё более вредным для здоровья. Вся местная аристократия на лето перебирается обычно в Чарлстон или едет в северные города и на курорты, чтобы поражать там местных жителей и приезжих своим безумным расточительством и головокружительной роскошью.
        Плантации на всё это время целиком отдаются в руки управляющих и надсмотрщиков. Они вместе со своими семьями составляют тогда почти всё свободное население края.
        Рабов здесь в десять раз больше, чем свободных граждан, и все богатства этого живописного края идут только на то, чтобы доставить нескольким сотням семейств возможность жить в ослепительной роскоши и безделье, превращающем их в бесполезный груз для общества и в обузу для самих себя. А для того чтобы они имели эту возможность, сотни тысяч человеческих существ должны жить в условиях безмерного унижения и нужды…

        Наш новый хозяин, генерал Картер, среди этих американских вельмож был одним из самых богатых. Плантация, куда нас направили, носила название Лузахачи и, несмотря на свои большие размеры, составляла лишь часть его обширных владений.
        Мне, прибывшему из Виргинии, и природа и обычаи этой местности казались странными и непривычными. И товарищи мои и я были приучены к тому, что нам ежедневно вдобавок к нашему маисовому рациону выдавалась небольшая порция мяса, а та ничем не приправленная каша, которую мы получали здесь, была безвкусной и малопитательной. Мы были здесь новыми людьми и, не зная местных обычаев, не могли прибегнуть к приёмам, которые помогают здешним рабам пополнить свой скудный и недостаточный паёк. Нам оставался только один путь: обратиться с нашими просьбами к самому хозяину, рассчитывая, что он великодушно их удовлетворит. Случилось так, что недели через две после вашего прибытия генерал Картер прискакал в сопровождении нескольких друзей из Чарлстона в Лузахачи, чтобы взглянуть, каков урожай. «Мы решили использовать этот приезд и попросить генерала немного улучшить наше питание. При этом, однако, мы заранее условились, что будем как можно скромнее в наших требованиях, чтобы не получить отказа.
        Посоветовавшись между собой, мы решили попросить, чтобы в кашу для вкуса прибавляли немножечко соли. К этой роскоши нас приучили в Карлтон-холле. В Лузахачи нам выдавали один только маис, по мерке в неделю. Товарищи попросили меня обратиться к хозяину от имени всех нас, и я с готовностью обещал им выполнить их поручение.
        Когда генерал и его спутники приблизились к нам, я пошёл один им навстречу. Генерал грубо спросил, почему я оставил работу и что мне надо. В ответ я объяснил ему, что я — один из рабов, недавно купленных им. Я добавил, что некоторые из нас родились и выросли в Виргинии, другие же в Северной Каролине, что мы не привыкли есть ничем не приправленную кашу и просим его оказать нам милость и распорядиться, чтобы нам выдавали немножечко соли.
        Генерал, казалось, был очень удивлён моей дерзостью и пожелал узнать, как меня зовут.
        — Арчи Мур,  — ответил я.
        — Арчи Мур?  — воскликнул он с иронией.  — С каких это пор рабов называют по имени и фамилии? Ты — первый из всех моих рабов, у которых хватило нахальства так назвать себя! Да ты, оказывается, большой наглец! Это сразу видать по твоим глазам. Так вот, покорнейше попрошу вас, мистер Арчи Мур, в следующий раз, когда я буду иметь честь разговаривать с вами, удовольствоваться одним именем Арчи.
        Я добавил к своему имени фамилию Мур с того дня, как оставил Спринг-Медоу. Так часто делают в Виргинии, и там это не считается предосудительным. Но в Южной Каролине плантаторы в своей тирании по отношению к рабам и в теории и на практике превзошли всех американцев. Для них нестерпимо всё, что может поставить раба хоть сколько-нибудь выше их пса ила их лошади.
        И слова генерала и тон его были оскорбительны, но меня это не остановило. Я смолчал, а потом попробовал в самых почтительных выражениях повторить мою просьбу.
        — Все вы наглые бездельники, да к тому же ещё ничем не довольные!  — ответил генерал.  — И так вы меня кругом объедаете. Хватит с вас и того, что я вам маис покупаю. А если вам нужна соль, то в пяти милях отсюда морской воды сколько угодно. Никто вам не мешает соль из неё добывать.
        Проговорив это, генерал повернул лошадь и вместе со своими спутниками поскакал дальше, громко хохоча над своей удачной шуткой.

        Глава двадцать седьмая

        В числе рабов мистера Карлтона, ставших теперь собственностью генерала Картера, был один по имени Томас, с которым я подружился, ещё находясь у нашего прежнего хозяина. Это был чистокровный африканец, с правильным и красивым лицом, прекрасно сложенный и сильный, и к тому же человек, во многих отношениях весьма примечательный.
        Его физическая сила, неутомимость и способность переносить лишения были необычайны. Но его нравственная сила была ещё больше. Страстный и порывистый по натуре, он — что было большой редкостью среди рабов — умел подчинить себе свои страсти и во всём, что он говорил и делал, был кроток как ягнёнок. Дело в том, что ещё ребёнком он подпал под влияние неких методистов, которые жили и работали по соседству. Их проповеди производили на него такое сильное впечатление и он так проникся их идеями, что, казалось, самые изначальные и сильные человеческие страсти были вырваны с корнем из его груди.
        Эти красноречивые учителя вселили в его от природы гордую и возвышенную душу убеждение в необходимости беспрекословно повиноваться и терпеливо сносить страдания. Убеждение это, которое называют священным словом «религия», нередко оказывается более могущественной опорой тирании и более верным средством держать в подчинении суеверного и дрожащего от страха раба, чем бич и оковы.
        Его учили — и он в это верил,  — что бог создал его рабом и что он обязан подчиняться хозяину и довольствоваться своей судьбой. Каким бы жестокостям он ни подвергался со стороны своих повелителей,  — его долг сносить всё безропотно и молча. Если хозяин ударит его по одной щеке, говорили ему, он должен подставить другую. Для Томаса это не были пустые слова, которые входят в одно ухо и выходят в другое. Нет, никогда не встречал я человека, у которого вера способна была так подчинить себе все страсти.
        Природа создала его для того, чтобы он стал одним из тех сильных духом, которые внушают страх тиранам и стоят в первых рядах борцов за свободу, а методисты превратили его в приниженного раба, покорного и безропотного. Он считал своим долгом быть верным хозяину. Он никогда не брал в рот виски; он готов был голодать, но никогда бы ничего не украл и скорее согласился бы, чтобы его выпороли, чем произнести слово лжи. Этими качествами, столь редкими у раба, он заслужил благоволение управляющего. Тот относился к Томасу с особым доверием, часто оставлял ему ключи и поручал раздачу пищи. Томас настолько аккуратной честно выполнял порученное ему дело, что даже и придирчивый управляющий ни в чём не мог упрекнуть его. За все десять лет, проведённые им в Карлтон-холле, Томаса ни разу не пороли. Но самым замечательным было то, что Том не только пользовался расположением управляющего, но сумел завоевать и хорошее отношение к себе своих товарищей. Это был человек беспримерной мягкости и доброты.
        Не было вещи, которой бы он не сделал, когда надо было помочь кому-нибудь в несчастье; он делился с голодными своим пайком и работал за тех, у кого не хватало сил выполнить дневной урок. К тому же он был настоящим духовным отцом для всех рабов и проповедовал и молился едва ли не лучше самого хозяина. Я не сочувствовал его религиозному рвению, но я искренне любил его, восхищался им, и мы с давних пор уже были близкими друзьями.

        Томас был женат на женщине по имени Анна, весёлой, миловидной и приветливой, и нежно любил её. Он был безмерно счастлив, что его не разлучили с ней при продаже, и склонен был рассматривать эту удачу как особую милость провидения. Никогда я не видел в человеке такой благодарности, такой радости, как в Томасе, когда он узнал, что жена его одновременно с ним приобретена генералом Картером. Это было всё, чего он хотел. Он сразу же перенёс на нового хозяина всю свою преданность, отдавал ему все свои силы и всё усердие и считал это своим долгом. В то время как я и остальные мои товарищи с самого прибытия в Лузахачи не переставали жаловаться на чрезмерную тяжесть работы и на недостаточность и плохое качество питания, Томас ни разу не высказал неудовольствия и работал с таким увлечением и энергией, что вскоре прослыл одним из лучших работников на всей плантации.
        Жена Томаса всего несколько недель назад родила. Ребёнка, по существующему в Южной Каролине обычаю, приносили к матери в поле, чтобы она могла тут же покормить его грудью. Каролинские плантаторы, такие расточительные, когда речь идёт об их удовольствиях, становятся удивительно расчётливыми и скупыми, когда дело касается их рабов.
        Однажды в жаркий летний день Анна взяла своего ребёнка из рук совсем маленькой девочки, которой было поручено за ним смотреть, села под деревом и покормила его грудью. Выполнив свой материнский долг, она медленно и, может быть, не слишком охотно направилась обратно к месту своей работы. В эту минуту в поле верхом прискакал управляющий мистер Мартин. Это был лихой детина, один из тех, которых на плантациях называли «муштровщиками». Он зорко следил за тем, чтобы в Лузахачи во время работы никто от неё не увиливал. Когда кто-нибудь шёл шагом, для него это было признаком лени; он требовал, чтобы раб, если ему надо было переходить с одного участка поля на другой, бежал туда бегом. Возможно, что Анна забыла об этом; во всяком случае, в ту минуту она не выполнила этот нелепый приказ. Управляющий в ярости подскакал к ней, заорал, что она дрянь и лентяйка, и начал изо всех сил бить её хлыстом. Случилось так, что Томас работал неподалёку. Он всё это видел, и, казалось, он сам с удесятерённой силой ощущал боль от ударов, сыпавшихся на спину Анны. Такого испытания никакая религия с её ложной основой не могла
бы выдержать. Он сделал движение, по-видимому с тем чтобы помочь Анне. Мы были в это время рядом и пытались остановить его, убеждая, что он и сам попадёт в беду, но крики и плач жены сделали его глухим к нашим уговорам. Он кинулся вперёд и, прежде чем управляющий успел опомниться, вырвал из его рук хлыст и спросил, по какому праву он позволяет себе истязать женщину, которая ни в чём не провинилась.
        Для мистера Мартина такое своеволие, или, как он говорил, «дерзость», было полной неожиданностью. Натянув поводья, он заставил лошадь податься немного назад, а затем, видимо придя в себя, выхватил из кармана пистолет и взвёл курок: он прицелился в Томаса, который, бросив хлыст, пустился бежать. Мистер Мартин выстрелил, но рука его так дрожала, что он промахнулся, а Томас, перескочив через изгородь, скрылся в густой заросли.

        Обратив в бегство мужа, управляющий обрушился теперь на его жену, которая стояла рядом, вся дрожа от ужаса и плача. Он весь кипел от ярости и гнева и решил излить свою злобу на несчастную женщину. Подозвав надсмотрщика и ещё двух или трёх других мужчин, он приказал сорвать с неё одежду.
        Окончив эти приготовления, он приступил к истязанию. Плеть при каждом ударе впивалась в тело женщины, и каждый раз, когда несчастная поднимала свои и израненные, окровавленные руки, кровь стекала с них ручьями; крики её были ужасны.
        Я должен был, казалось бы, уже привыкнуть к подобного рода зрелищам, но сердце моё защемило и у меня потемнело в глазах. Мне хотелось схватить это чудовище за горло, швырнуть его на землю… Не знаю, как я совладал с собой… Знаю лишь одно: только низменная и подлая натура раба может довести человека до того, что он будет видеть, как истязают женщину, и не вступится за неё…
        Потеряв сознание, Анна упала, но Мартин всё ещё не унимался и продолжал её избивать. Управляющий приказал нам соорудить носилки из прутьев и потом перенести её к нему в дом. Не успели мы переступить порог его дома, как он надел на шею несчастной женщины принесённую им тяжёлую цепь; другой конец этой цепи он прикрепил к балке под потолком. Обморочное состояние Анны, по его словам, было чистейшим притворством; он считал, что если он её не привяжет, она немедленно удерёт вслед за своим мужем.
        Затем нам приказали пуститься в погоню за Томасам: мы разошлись в разные стороны, делая вид, что усердно ищем его во всех местах, где только можно было укрыться. Но, за исключением надсмотрщиков и ещё двух или трёх подлецов, надеявшихся заслужить милость управляющего, никто, разумеется, особенно не старался найти его. Почти сразу же за изгородью, ограждавшей возделанные поля, начиналось болото, поросшее камышом, кустами и каучуковыми деревьями. Пробираясь между кустами, я вдруг увидел Томаса. Он стоял, прислонившись к стволу большого дерева. Когда я приблизился к нему, он положил руку мне на плечо и спросил, что управляющий сделал с его женой. Я постарался, как мог, скрыть от него правду и ничего не сказал об истязании, которому подвергли Анну. Но я попытался дать понять Томасу, в каком бешенстве сейчас мистер Мартин, и посоветовал моему другу не показываться ему на глаза, пока тот не успокоится. Я обещал, что приду вечером и принесу ему еды, и заверил его, что, если он будет вести себя спокойно, его вряд ли кто-нибудь здесь разыщет.
        Вскоре нас всех созвали и велели нам вернуться к работе. Я поспешил как можно скорее справиться со своим уроком и направился к себе, чтобы приготовить немножко еды и отнести её несчастной Анне.
        Я застал Анну там, где мы её оставили,  — в прихожей, закованной в цепи. Судя по её стонам, она уже пришла в сознание настолько, что могла ощущать боль. Она жаловалась, что цепь, охватывающая её шею, причиняет ей острую боль и мешает дышать. Склонившись к ней, я попытался хоть сколько-нибудь ослабить цепь, но в это время на пороге появился управляющий. Он резко спросил меня, что я здесь делаю и по какому праву вмешиваюсь в дела этой девки; затем он грубо приказал мне убираться вон. Я хотел оставить ей принесённую мною еду, но он не позволил, со злостью добавив, что если она денёк-другой и поголодает, то это научит её лучше вести себя.
        Я взял мою корзиночку и с тяжёлым сердцем ушёл оттуда. Как только стемнело, я отправился к Томасу, но боясь, чтобы управляющий или кто-нибудь из его шпионов не выследили меня, я пошёл туда кружным путём. Томас находился неподалёку от того места, где я его оставил.
        Он так настойчиво расспрашивал меня о своей жене, что на этот раз я не решился скрыть от него всего, что ей пришлось вынести, и сказал ему, где она находится сейчас. Он был потрясён; по временам он начинал плакать как ребёнок, но потом пытался овладеть собой и только твердил вполголоса какие-то тексты из священного писания и слова молитвы. Но ему и это не удавалось, и в порыве отчаяния, позабыв о своих религиозных принципах, он со всею страстью начал громко проклинать жестокого управляющего; в словах его слышалась угроза мести; потом он снова овладел собой и стал винить себя в том, что сам пробудил ярость Мартина; мысль, что его любовь и стремление защитить Анну только ухудшили её положение, жестоко его мучила. Прилив негодования снова захватил его целиком. Лицо его дёргалось, грудь судорожно вздымалась. Он бормотал про себя проклятия и угрозы и, казалось, в них одних находил успокоение.
        Придя в себя, он стал советоваться со мной, что ему делать дальше. Я знал, что управляющий сильно разгневан, я сам слышал, как он говорил о том, что, если подобное проявление непокорности не будет примерно наказано, оно повлечёт за собой такие же, поступки среди рабов на соседних плантациях. Тем не менее я был уверен, что мистер Мартин ни за что не осмелится убить Томаса. Здесь, и только здесь, существовала граница, которую не смел преступить никакой управляющий. Но я знал и то, что мистер Мартин не только считает себя вправе, но и хочет подвергнуть непокорного раба истязаниям в тысячу раз более мучительным, чем предсмертная агония. Я считал поэтому, что Томасу следует бежать. Ведь даже в том случае, если его поймают, наказание, которое он понесёт, будет не более жестоким, чем то, что предстоит ему сейчас, если он сдастся добровольно.
        В первую минуту мой совет, казалось, пришёлся ему по душе. В глазах его сверкнули отвага и решимость, которых я до сих пор в нём не видел. Но это длилось лишь мгновение.
        — А что будет с Анной?  — проговорил он.  — Я не могу её покинуть. А она… нет, даже если бы она была здорова, у бедняжки никогда не хватит смелости бежать со мной… Нет, Арчи, нет! Я не могу покинуть жену…
        Что я мог ему ответить?
        Я хорошо понимал весь ужас его положения и глубоко ему сочувствовал. Я не мог не согласиться с тем, что он говорил. Любые доводы здесь были бессильны. Да я и не пытался приводить их; я молчал.
        В течение нескольких минут он казался погружённым в свои мысли. Взор его был устремлён в землю. Наконец, словно очнувшись, он объявил мне, что решение его непоколебимо: он отправится в Чарлстон и попытается обратиться с жалобой к генералу Картеру.
        То немногое, что мне приходилось слышать о генерале Картере, не позволяло, особенно рассчитывать на его справедливость и великодушие. Но Томасу этот план был по душе, и, зная, что другого выхода у него нет, я не стал возражать. Подкрепившись принесённой мною едой, он решил немедленно двинуться в путь. За время нашего пребывания в Лузахачи ему лишь раз пришлось ходить в Чарлстон. Но он принадлежал к людям, которым достаточно один раз где-нибудь побывать, чтобы потом без труда отыскать это место, и я не сомневался, что он сможет добраться до города.
        Вернувшись к себе в хижину, я стал думать о Томасе и о том, как мало вероятия, чтобы он добился успеха; уснуть я не мог. Как только рассвело, я отправился на работу. Моё волнение словно подстёгивало меня, и я справился со своим делом значительно раньше моих товарищей. Когда я возвращался к себе, мимо меня промчалась карета. В ней сидел генерал Картер, а на запятках, где полагается стоять выездному лакею, сидел закованный в цепи Томас.
        Когда экипаж подкатил к дому управляющего, генерал немедленно послал за мистером Мартином, который взял плеть и, сопровождаемый своей охотничьей собакой, с самого утра ушёл в лес на поиски беглеца. Генерал приказал, чтобы все рабы собрались перед домом.
        Наконец появился и мистер Мартин.
        — Взгляните-ка,  — едва увидев его, громко крикнул генерал.  — Я привёз вам беглеца. Представьте себе: этот наглец явился ко мне в Чарлстон и позволил себе жаловаться на вас! Однако из его же собственных слов видно, что виноват он; он позволил себе неслыханную дерзость. Вырвать хлыст из рук управляющего! До чего же дойдёт дело, если эти негодяи станут оправдываться в подобном неповиновении! Дай им только волю — они всем нам перережут глотку! Ну, я ему даже не дал договорить и заявил, что готов простить многое, но только не дерзость по отношению к управляющему. Я был бы не так строг, если бы дело касалось лично меня. Но задеть моего управляющего!.. Потому-то я и поспешил привезти его к вам, хоть и рискую схватить лихорадку, ночуя здесь в такое время. Надо хорошенько выпороть этого негодяя. Слышите, мистер Мартин? Я приказал созвать сюда всех рабочих, чтобы они присутствовали при наказании. Это пойдёт им на пользу..
        Мистер Мартин как тигр накинулся на свою добычу… Мне не хочется описывать здесь ещё одну страшную сцену истязаний, обычным орудием которых в Америке ежедневно служит плеть. Пусть тот, кто пожелает создать себе о них более ясное представление, пробудет полгода на любой из американских плантаций — он быстро поймёт, что дыба была совершенно ненужной выдумкой: надо только уметь пользоваться плетью, и тогда плеть вполне её заменит.
        Хотя тело Томаса было совершенно истерзано и он несколько раз во время избиения лишался сознания от потерн крови,  — он выдержал пытку как герой. У него хватило сил не просить пощады, и он не издал ни одного стона. Не прошло и нескольких дней, как он уже был на ногах и работал как всегда.
        Но не так обстояло дело с его женой. Она и вообще-то была слабого здоровья, а после родов ослабела ещё больше. Перенесённые пытки, голод и цепи — всё это вместе взятое так повлияло на неё, что она серьёзно захворала. Через некоторое время ей как будто стало лучше, но потом болезнь её перешла в затяжную нервную горячку; она совершенно обессилела, ничего не ела и даже потеряла волю к выздоровлению. Всё это передалось и её малютке, он таял на глазах и в конце концов умер. Мать ненадолго его пережила; недели через полторы умерла и она. Томас, разумеется, всё это время вынужден был продолжать свою работу. И вот однажды вечером, вернувшись с плантации, он нашёл её мёртвой.
        Один из надсмотрщиков, человек очень подлый и главный доносчик мистера Мартина, был в то же время единственным лицом в Лузахачи, которому дозволялось произносить проповеди и устраивать представления, которые невежественные и суеверные рабы называют церковной службой. Этот человек явился к убитому горем мужу Лины и предложил свою помощь в устройстве похорон. У Томаса было достаточно здравого смысла, чтобы не уподобиться многим своим единомышленникам и не поддаться на удочку такого ханжества. Он уже давно и хорошо знал этого негодяя и лицемера и глубоко презирал его. Он отказался от его услуг и, указав на меня, добавил: «У меня есть друг, и мы с ним её, бедную, похороним». Он как будто хотел ещё что-то сказать, но при упоминании о жене он не выдержал, голос его дрогнул, глаза наполнились слезами и он замолчал.

        Было воскресенье. Проповедник вскоре же ушёл. Несчастный Томас весь день просидел подле тела жены. Я оставался с ним и, понимая, что утешать в таком горе бесполезно, старался говорить поменьше.
        Под вечер в хижину пришёл кое-кто из наших товарищей и почти все слуги из господского дома. Мы подняли тело Анны и понесли на кладбище. Кладбище это было живописно расположено на отлогом склоне холма в тени высоких деревьев; по-видимому, оно существовало уже давно. Многочисленные холмики, частью совсем ещё свежие, частью едва заметные, указывали на места захоронений.
        Пока мы копали яму. Томас стоял, склонившись над телом жены. Когда неглубокая могила была выкопана, мы в молчании стали по краям, ожидая, что Томас прочтёт заупокойную молитву или пропоёт гимн. Но напрасно пытался он произнести знакомые слова — голос его сделался хриплым и перешёл в какое-то бессвязное бормотание. Он только покачал головой и попросил нас опустить тело в могилу. Мы исполнили его просьбу и тут же забросали могилу землёй.
        Начинало темнеть, и рабы, принимавшие участие в похорон ах, поспешили вернуться домой. Томас всё ещё оставался стоять у могилы. Я взял его за руку и пытался увести его оттуда. Он отстранил мою руку.
        — Её убили,  — проговорил он вдруг, поднимая голову,  — её убили!
        В эту минуту он взглянул на меня. Глаза его горели негодованием. Ясно было, что чувства одержали в нём верх над всей искусственной сдержанностью, к которой его приучили с детства. Я разделял его горе и пожал ему руку, чтобы он это чувствовал. Он ответил мне таким же пожатием и, помолчав, добавил:
        — Кровь за кровь! Разве не так, Арчи?
        Он сказал это твёрдо и спокойно, но в голосе его звучало что-то зловещее. Я не знал, что ответить, да он и не ждал ответа: хоть вопрос и был обращён ко мне, относился он, по-видимому, только к нему, самому.
        Я взял его под руку, и мы молча ушли.

        Глава двадцать восьмая

        В Южной Каролине принято предоставлять рабам с первого дня рождества и до Нового года нечто вроде каникул. Им в этот период разрешается даже удаляться на известное расстояние от плантации, где всё напоминает им о непосильном труде и страданиях, и бродить по окрестностям всюду, где им захочется. Странное впечатление производит в такие дни проезжая дорога. Рабы всех возрастов — мужчины, женщины и дети — в огромном числе сбегаются сюда со всех прибрежных плантаций, разодетые в лучшее платье, которое им удаётся раздобыть. Они собираются группами вокруг маленьких ларьков, где продают виски, шумят, толпами идут по дороге. Подобное оживление и всю эту суматоху можно увидеть в этих краях только во время рождественских праздников.
        Лавочки, торгующие крепкими напитками, существуют только благодаря недозволенному обмену виски на ворованные рис и хлопок. Перед этой коммерцией бессильны и бешеная злоба плантаторов и жестокие наказания, которые угрожают виновнику. Эту запрещённую меновую торговлю ведёт значительная часть местной белой аристократии, и она является главным, если не единственным источником её существования. В Каролине дело обстоит так же, как и в Нижней Виргинии. Потомки разорившихся белых отличаются своей грубой неотёсанностью и невежеством. Они ленивы, распущенны и порочны, и пороки их ещё отвратительнее именно в силу этого невежества, грубости и нищеты. Земли у них нет. В лучшем случае они владеют каким-нибудь бесплодным, истощённым полем, которое не хотят, да и не умеют обработать и которое не даёт никакого дохода. Ремёсел они не знают никаких и не хотят заниматься даже торговлей. Физический труд они считают унизительным для свободного человека, трудиться, по их мнению, должны одни лишь рабы. Эти так называемые «белые бедняки» пали так низко, что стали посмешищем в глазах рабов. Богатые же плантаторы и боятся
их и ненавидят. Только своему праву на участие в голосовании обязаны они тем внешним уважением, которое пока ещё проявляют по отношению к ним. Это право, которого богатая аристократия охотно лишила бы их, одно только и служит им защитой. Если б не оно, их давно бы безжалостно растоптали и закон поставил бы их едва ли не на одну ступень с рабами.
        Однажды во время рождественских праздников, вскоре после того как я прибыл в Лузахачи, я стоял вместе с другими рабами у одной из лавок, расположенных на большой дороге. Мы смеялись, болтали, пили виски, развлекаясь каждый по-своему. Внезапно мимо нас по большой дороге проехал верхом какой-то человек в рваной одежде. Выглядел он очень плохо, и лицо у него было того мертвенного зеленовато-бледного цвета, который характерен для «белых бедняков» Нижней Каролины. Ехал он на тощей кляче, все рёбра которой были видны. Всадник погонял её очень длинным бичом, орудуя им с изяществом и ловкостью настоящего надсмотрщика. Я заметил, что все стоявшие вокруг меня сняли шляпы и поклонились ему, когда он проезжал мимо. Что касается меня, то я шляпы не снял, так как не видел во внешности этого человека ничего такого, что способно было бы внушить мне уважение к его персоне. Мне в то время ещё не был известен каролин ский обычай, требующий, чтобы раб почтительно относился к любому свободному человеку. Поэтому я и не счёл нужным снять шляпу. Проезжий заметил, что я ему не поклонился. Остановив свою клячу, он впился в
меня острым взглядом своих маленьких глазок. Цвет моей кожи, видимо, заставил его на мгновение усомниться, не свободный ли я человек. Но моё платье и общество, которое меня окружало, убеждали его в том, что перед ним раб. Он спросил, кто я такой, и, узнав, что я принадлежу генералу Картеру, направился ко мне, размахивая своим бичом. Подъехав ко мне вплотную, он стал спрашивать, почему я не поклонился ему, и тут же, не дожидаясь ответа, несколько раз хлестнул меня по спине. Негодяй был явно пьян, и первым моим побуждением было вырвать из его рук бич, но я не дал воли своему гневу. Хорошо, что я сдержался: любая попытка сопротивления белому человеку, даже если он пьян и если он напал первый и без всякого повода, согласно «справедливым и равным для всех» законам Каролины, могла стоить мне жизни.
        Я узнал, что этот проходимец был одно время управляющим какой-то плантацией, но его выгнали за мошенничество. После этого он открыл кабачок где-то за полмили отсюда. Как он рассказал владельцу лавки, возле которой мы стояли, кабачок этот посещался гораздо меньше, чем он ожидал, и он, нападая на меня, стремился, видимо, выместить на ком-нибудь свою пьяную злость и досаду. Звали его Кристи. Он был в родстве с мистером Мартином, но недавно между ними произошло столкновение, после которого они окончательно поссорились. Кристи, как мне рассказали, ранил Мартина кинжалом, а Мартин выстрелил в него из своей двустволки. Не ограничившись этим выстрелом, мистер Мартин принялся ещё более жестоко мстить своему бывшему приятелю: он задумал положить конец меновой торговле рисом, виски и хлопком между Лузахачи и кабачком мистера Кристи. Прежде на всю эту торговлю Мартин смотрел сквозь пальцы, Кристи же она была выгодна, потому что виски он сильно разбавлял водой, а в обмен получал рис и хлопок с плантаций генерала Картера.
        Узнав всё это, я пришёл к заключению, что торгаш в какой-то мере в моих руках, и решил отомстить ему за нанесённые мне удары. Правда, я должен был для этого взять на себя роль доносчика и соглядатая. Но что делать — у раба нет других средств, чтобы покарать обидчика. Сразу же по возвращении домой я пошёл к управляющему и под большим секретом рассказал ему, что кабатчик Кристи скупает у рабов краденое, рассчитываясь с ними водкой.
        Мистер Мартин ответил, что ему об этом давно известно и он обещает мне пять долларов, если я помогу ему поймать Кристи с поличным. Мы быстро договорились, и вот однажды, лунной ночью, я направился к кабачку Кристи, неся на плечах тюк хлопка, выданный мне по распоряжению управляющего.
        Кристи сразу же узнал меня и стал шутить, вспоминая, как он меня отхлестал. Стараясь не возбудить его подозрений, я делал вид, что меня этот случаи так же веселит, как и его. Кристи охотно согласился обменять мой хлопок на виски, считая виски по доллару за кварту. Через несколько дней я вторично отправился к нему; на этот раз мистер Мартин и один из его друзей спрятались поблизости за дровами, откуда нм всё было видно и слышно.
        Покупка у рабов риса, хлопка и вообще чего бы то ни было, если на это нет разрешения хозяина, считается, согласно законам, существующим в Каролине, одним из тягчайших преступлений. Кристи судили, признали виновным и приговорили к штрафу в тысячу долларов и годичному заключению в тюрьме. Всё его небольшое состояние ушло на уплату штрафа, я что он делал после отбытия срока — я уже не знаю.
        Среди присяжных, вынесших ему приговор, было несколько человек, которых подозревали в том, что она занимались теми же делами, что и Кристи, но страх, а может быть, также и желание избавиться от конкурента заставили этих негодяев громче всех требовать его осуждения.
        Мистер Мартин был очень доволен услугой, которую я ему оказал. Он полагал, что я теперь охотно буду продолжать таскать для него каштаны из огня. Всячески поощряя меня, он решил использовать меня как соглядатая и доносчика. Как в большом, так и в малом тирания всегда опирается на организованную систему доноса и сыска, при которой самые разложившиеся элементы среди угнетённых становятся орудием в руках угнетателей.
        Расположение и снисходительное отношение управляющего способны значительно облегчить ярмо раба. Надо помнить также, что приманки, которыми пользуется власть, настолько соблазнительны, что даже среди свободных людей можно найти сотни тысяч трусов, которые становятся покорными исполнителями воли тиранов и готовы принести в жертву самые драгоценные права своих ближних. Чего же остаётся тогда ждать от тех, кого упорно и последовательно унижали? Приходится ли удивляться тому, что именно среди угнетённых легче всего находятся люди, которые соглашаются стать слепыми и безжалостными орудиями угнетения?
        Надеясь воспользоваться расположением мистера Мартина в добрых целях, я тщательно скрывал от него, какое отвращение у меня вызывают обязанности, которые он возлагал на меня. Не раз, в то время как он был убеждён, что я предан ему душой и телом, я мешал осуществлению его планов, успевая предупредить тех, кого он рассчитывал поймать с поличным. Мистер Мартин, хоть он и пользовался неограниченной властью над судьбами сотен людей, был человек крайне невежественный и к тому же неумный. Будь он наблюдательней, он легко мог бы разгадать многие мои уловки. Но я так хорошо разыгрывал свою роль, что доверие его ко мне росло с каждым днём. Вскоре я имел случай в этом убедиться. Однажды, приехав в поле, где я работал вместе с другими, он нашёл, что работа двигается недостаточно быстро. Подозвав нашего надсмотрщика, он выхватил из его рук бич, служивший символом его власти и одновременно орудием для поддержания её. Потом он позвал меня. Хлестнув меня раз двадцать или тридцать, как в таких случаях полагалось, мистер Мартин вручил мне бич, заявив, что назначает надсмотрщиком меня; он тут же велел мне показать
своё умение обращаться с плетью, поупражнявшись на спине моего предшественника.
        В Каролине все работы на плантации производятся под постоянным наблюдением надсмотрщиков, которых управляющий выбирает из числа рабов. Сам я управляющие, заразившись от своих господ высокомерием и любовью к роскоши и лени, не желают утомлять себя чрезмерным трудом и разъезжать по плантации под палящим солнцем. Рабов распределяют по группам. Каждая группа поручается надсмотрщику, назначенному на этот пост за подлое умение пресмыкаться перед управляющим и готовность, с которой он выжимает все соки из таких же, как он, и предаёт любого из своих товарищей. Надсмотрщик облечён такой полной и неограниченной властью, какой обладает разве только сам хозяин. Он получает удвоенный рацион, сам не работает, и единственной его обязанностью является наблюдение за группой рабов, среди которых он расхаживает, вооружённый своей грозной плетью.
        Стоит показаться управляющему, как все надсмотрщики собираются вокруг него и ждут его приказаний. Каждый из них отвечает за работу небольшой группы рабов, и для того чтобы он твёрдо знал, как добиваться успеха в работе, самому надсмотрщику прежде всего дают основательно почувствовать, что такое плеть, которой ему в дальнейшем надлежит пользоваться. Если управляющий часто, следовало бы даже сказать — всегда, злоупотребляет своей неограниченной властью, то надсмотрщик в этом отношении заходят ещё дальше, чем он. Он в точности подражает вызывающим манерам и надменному тону управляющего, а власть его ещё больше от того, что он постоянно находятся среди работающих. Он ведь такой же раб, как и все остальные, и само собой разумеется, что у рабов его распоряжения вызывают ещё большую враждебность, чем всё, что исходит от управляющего или другого белого,  — те ведь стоят рангом выше их и поэтому вправе рассчитывать на повиновение. К тому же надсмотрщик отнюдь не удовлетворяется тем, что может удовлетворить управляющего,  — хорошо выполненной работой. У него есть ещё целое множество собственных прихотей и
притязаний, которые рабам приходится исполнять. Фактически он является полновластным хозяином всего, чем его подчинённым случается владеть. Он так же свободно распоряжается всеми женщинами на плантации, как управляющий и сам хозяин. Но даже если он случайно и оказался бы склонен к некоторой снисходительности, то опасение, что его сместят и на него ляжет ответственность за все упущения его подчинённых, удержит его и заставит вместо этого быть грубым, придирчивым и жестоким.
        Господь свидетель, что, заняв место надсмотрщика, я делал всё, что было в моих силах, чтобы облегчить страдания моих подчинённых. Вся моя группа состояла из бывших рабов Карлтона, с которыми я жил долгое время и которых вправе был считать моими друзьями и товарищами по несчастью. Не раз, заметив, что тот или иной из них готов упасть от непосильного труда, я отбрасывал бич, схватывал мотыгу и, вместо того чтобы понукать их, старался ободрить их и помочь им справиться со своей работой. Так я поступал не раз, хотя мистер Мартин, когда он заставал меня за таким занятием, неоднократно высказывал мне своё неудовольствие, говоря, что делать этого не следует и что этим я подрываю уважение к надсмотрщикам.
        Но я ни в коем случае не намерен здесь восхвалять себя и без колебаний хочу рассказать всю правду. Я думаю, что нет вообще человека, который бы пользовался неограниченной властью и ни разу её не превысил. Само сознание, что другие люди находятся в моих руках, делало меня нетерпеливым и наглым. И несмотря на всю мою ненависть, на кровную, проверенную жизнью ненависть к тирании, сам же я, едва только плеть попала мне в руки, поймал себя на том, что веду себя как тиран.
        Власть опасна, она опьяняет человека. Человеческая природа не справляется с ней. Эту власть следует непрестанно сдерживать и ограничивать, иначе она неминуемо вырождается в деспотизм. Даже святость семейных уз, скреплённая, как это бывает всегда, могущественным влиянием обычая и привычки, не может служить достаточной гарантией, что глава семьи не будет злоупотреблять своими неограниченными правами. До какой же степени нелепо, смешно и наивно ожидать от неё чего-нибудь другого, кроме злоупотреблений там, где эта власть не подлежит никакому контролю ни человеческой совести, ни закона!

        Глава двадцать девятая

        После смерти жены мои друг Томас сильно переменился: исчезли его бодрость и жизнерадостная приветливость, он стал печалей и угрюм. Старательность и прилежание, никогда не покидавшие его в поле, уступили теперь место мрачному отвращению к труду, и он всеми способами отлынивал от работы. Если бы он находился под началом другого надсмотрщика, то небрежность и лень навлекли бы на него, вероятно, всякие беды. Но я был горячо привязан к нему, жалел его и щадил по мере моих сил.
        Жестокая несправедливость, жертвой которой Томас сделался в Лузахачи, видимо изменила все его взгляды и убеждения. Он избегал разговоров на религиозные темы, и я, зная это, не заводил их, но у меня были все основания предполагать, что он отошёл от религии, которая внушалась ему с детства и так долго руководила всеми его поступками. Он стал потихоньку совершать какие-то обряды языческого ритуала, которому научился от матери. Мать его была похищена и привезена сюда с африканского побережья и, по его словам, ревностно хранила все суеверия своего родного края. Случалось, что он как-то дико и бессвязно начинал вдруг утверждать, будто ему являлся дух его покойной жены» что он дал этому духу какие-то обещания, и мне даже порой казалось, что рассудок его иногда омрачается.
        Во всяком случае, он весь переменился. Это был уже не тот прежний покорный и послушный раб, удовлетворённый своей участью и готовый отдать работе все свои силы. Вместо того чтобы действовать в интересах хозяина, как раньше, он теперь, казалось, прилагал все старания, чтобы принести как можно больше вреда. На плантации было несколько рабов, непокорных и смелых, которых он прежде сторонился. Но теперь он с каждым днём всё больше сближался с ними и вскоре завоевал их доверие. Они поняли, что он одновременно и храбр и осторожен и, что ещё более ценно, справедлив и не способен ни на какое предательство. Они чувствовали также его умственное превосходство и очень скоро признали его своим вождём. К ним присоединились и другие, руководствовавшиеся менее благородными целями и стремившиеся только чем-нибудь поживиться. Прошло немного времени, и они стали делать набеги по всей территории плантации.
        Томас и в этой роли проявил себя как человек не совсем обыкновенный. Всё, что он предпринимал, делалось на редкость обдуманно и ловко. А если товарищам ого грозило наказание, он готов был прибегнуть к последнему средству, свидетельствовавшему об его исключительном благородстве. Физическая сила и душевное спокойствие его были таковы, что он мог выдержать то, что мало кому удавалось. Он мог вынести даже истязание плетью — пытку, как я уже говорил, не менее страшную, чем дыба. Когда другого ничего не оставалось делать, Томас готов был защитить своих товарищей, взяв всю вину на себя, и своим признанием ограждал более слабых от пытки. Такое великодушие и для свободного человека должно было считаться наивысшей добродетелью,  — какого же восхищения оно достойно, если его проявляет человек под ярмом рабства!
        Благодарение богу, тирания не всемогуща.
        Как бы она ни пригибала рабов к земле, как бы ни топтала их ногами, ни держала их всеми известными ей способами в отупении и невежестве, ей не удаётся угасить в них дух мужества. Дух этот тлеет и тайно горит в их сердцах, и настанет час, когда он вспыхнет ярким пламенем, которое ни подавить, ни угасить невозможно!..
        Пока я пользовался доверием мистера Мартина, я имел возможность оказывать Томасу значительные услуги, предупреждая его о подозрениях управляющего, об его намерениях и планах. Только недолго удалось мне сохранить это доверие — не потому, что мистер Мартин стал сомневаться во мне — уж очень легко было отводить подозрения такого тупицы, как наш управляющий,  — но лишь потому, что у меня, по его мнению, не было тех способностей, какие должны быть у настоящего надсмотрщика. Наступило самое нездоровое в этих краях время года. Большинство рабочих моей группы прибыли сюда из более северных районов и ещё не успели привыкнуть к вредному воздуху рисовой плантации. Они тяжело болели лихорадкой, и случалось, что несколько человек одновременно выбывали из строя.
        Всё это я объяснил мистеру Мартину, и он, как мне показалось, был удовлетворён моим объяснением. Но однажды он прискакал в поле верхом. Настроение у него в этот день было прескверное, и, по-видимому, он был несколько возбуждён только что выпитым вином. Увидев, что в поле работает меньше половины всех моих людей, а работа даже и наполовину не выполнена, мистер Мартин пришёл в дикую ярость.
        Он спросил меня, что это значит. Я ответил, что рабочие больны. Он обрушился на меня с проклятиями, крича, что сейчас не время болеть. Ему надоело, говорил он, слушать о каких-то там болезнях; ему отлично известно, что всё это одно притворство, и он не позволит, чтобы его водили за нос.
        — Если кто-нибудь из них ещё раз пожалуется на болезнь,  — сказал он в заключение,  — ты, Арчи, высеки его хорошенько, и пусть немедленно приступает к работе!
        — А если они в самом деле больны?  — спросил я.
        — Мне дела нет, больны они или нет!  — заорал управляющий.  — Если они притворяются, то они ничего, кроме плети, не заслуживают, если же они в самом деле больны, то маленькое кровопускание пойдёт им только на пользу.
        — В таком случае,  — заявил я,  — вам следовало бы назначить другого надсмотрщика. Я для этого человек неподходящий.
        — Заткни глотку, наглая тварь!  — накинулся на меня Мартин.  — Кто тебе позволил вступать в пререкания и спорить со мной? Подай-ка сюда плеть, болван!
        Я повиновался, и мистер Мартин избил — меня так же, как в тот раз, когда вручал мне плеть. Так кончилась моя деятельность надсмотрщика, и хотя я при этом лишался двойного рациона и должен был вернуться в поле и наравне со всеми выполнять свою работу, я не могу сказать, что жалел об этом. Так тяжело и горько было выполнять эти позорные обязанности, за которые обычно брались одни только подлецы.
        С этого дня я теснее сошёлся с кучкой рабов, сплотившихся вокруг Томаса, и стал самым деятельным участником во всех их предприятиях. Ограбления полей, совершаемые нами, стали принимать такой широкий размах, что мистеру Мартину пришлось поставить регулярную охрану из надсмотрщиков, которым помогали наиболее надёжные, с его точки зрения, рабы. Они бродили ночью по плантации, и делать налёты на поля теперь стало опасно. Все эти меры администрация поторопилась принять после одного случая, повлёкшего за собой настоящее следствие, которое, впрочем, не привело ни к каким определённым результатам. Однажды ночью почти одновременно вспыхнул пожар в разных местах плантации — загорелся роскошный дом генерала Картера, вспыхнули и, несмотря на все усилия спасти их, сгорели дотла его прекрасно оборудованные рисовые мельницы. Несколько рабов, в том числе и Томас, были подвергнуты особой пытке, чтобы выяснить, не участвовали ли они в поджоге. Эта жестокость ни к чему не привела: все они упорно отрицали свою вину, заявив, что ничего не знают. Я уже говорил, что Томас полностью доверял мне. Тем не менее и он ни
словом не обмолвился мне об этом поджоге. Впрочем, я знал, что он принадлежит к людям, умеющим хранить тайну, и в глубине души не сомневался, что это дело не обошлось без его участия.
        Одно было мне ясно: не погоня за добычей руководила действиями Томаса, а какое-то иное, более могучее чувство. После смерти жены он иногда напивался, но случалось это редко, а в обычное время трудно было сыскать человека более нетребовательного и умеренного в еде и питье. Когда-то он тщательно следил за своей одеждой. Теперь он стал одеваться небрежно, почти неряшливо. Общество товарищей его тяготило. Ни с кем, кроме меня, он близко не сходился; но даже и со мной ему не всегда хотелось бывать. К своей доле добычи Томас относился как-то пренебрежительно, словно не зная, что с ней делать. Чаще всего он просто делил её между своими товарищами.
        Кто-то из нас предложил однажды расширить поле действия наших набегав и выйти за пределы Лузахачи. Томас в первую минуту отнёсся к этому предложению довольно равнодушно. Но так как продолжать прежние набеги на нашу плантацию было опасно, а привычка к грабежу у его товарищей была уже очень сильна, то отказаться от него они не хотели. Томас понимал это. Ему пришлось уступить, и в ближайшие же ночи мы под его руководством совершили несколько нападений на соседние поместья.
        Дело зашло так далеко, что всполошились все управляющие, поля и земли которых значительно пострадали от грабителей.
        Подозрения управляющих прежде всего пали на их собственных невольников, и на несчастных посыпались бесчисленные кары. Несмотря на все жестокости, набеги, однако, продолжались. Томас с такой ловкостью умел разнообразить свои приёмы и выбирать всё новые места, что нам долго удавалось избегать всех засад и ловушек, в которые нас пытались заманить.
        Однажды ночью, когда мы находились среди рисового поля и уже почти успели наполнить наши мешки, тонкий слух Томаса уловил какой-то шорох: кто-то крадучись приближался к нам. Томас решил, что это охрана, которая в последнее время, вместо того чтобы коротать часы, потягивая виски или пиликая на скрипке, забеспокоилась и стала выполнять кое-какие из возложенных на неё обязанностей. Томас знаком приказал нам спокойно отступать, придерживаясь заранее намеченного им порядка. Поле с одной стороны граничило с широкой и очень глубокой рекой, от которой его ограждала высокая насыпь. Мы добрались до реки, где, укрытая береговым кустарником и деревьями, стояла наша лодка. Один за другим мы осторожно перебрались через насыпь, стараясь всё время скрываться в тени кустов; все мы успели сесть в лодку и ждали только Томаса, который как всегда, когда мы отходили, оставался позади, охраняя нас от возможных нападений. Внезапно послышались какие-то крики и шум, указывающие на то, что погоня заметила Томаса, а может быть, и успела захватить. Два выстрела, быстро последовавшие один за другим, только усилили охвативший
нас испуг. Мы поспешно оттолкнулись от берега и, направив лодку по течению, быстро и бесшумно удалились от места, причём крики всё ещё были слышны, но становились всё глуше и, по-видимому, постепенно удалялись от реки. Изо всех сил налегая на короткие вёсла, мы быстро неслись по течению и вскоре очутились в маленькой бухточке, где мы обычно прятали нашу лодку. Вытащив её на берег, мы тщательно укрыли её в высокой траве. Затем, оставив в лодке мешки с рисом и наши башмаки, мы побежали в сторону Лузахачи, до которой и добрались никем не замеченные.
        Меня очень беспокоила судьба Томаса, но не успел я опуститься на койку, как услышал лёгкий стук в дверь. Так обычно стучал Томас. Я бросился к двери и отпер её. Томас был весь в грязи и тяжело дышал. Он рассказал мне, как, поднимаясь по насыпи, он оглянулся и заметил двух мужчин, быстро приближавшихся к нему, Они также увидели его и крикнули, чтобы он остановился. Если б он попытался добежать до лодки, то он этим навёл бы их на наш след и они могли бы тогда захватить нас всех. Поэтому он после первого же их окрика скинул с плеч мешок с рисом и, пригибаясь как можно ниже к земле, бросился бежать по плантации,  — так он удалился от реки. Преследователи стали громко кричать и выстрелили в него, но промахнулись. Томас несколько раз перескакивал через канавы, устремляясь в сторону от реки к расположенным выше полям, и увлёк туда за собой патруль. Они бежали за ним почти по пятам, но Томас был очень силён и проворен я к тому же отлично знал местность; он выбрался из района рисовых плантаций, перерезанного во всех направлениях насыпями и канавами, достиг холмов и тогда только повернул к Лузахачи.
Преследователи, хоть и значительно отстали, но всё ещё продолжали погоню, и можно было опасаться, что они вот-вот придут сюда.
        Рассказывая обо всём этом, Томас поспешно переодевался. Он скинул с себя промокшее платье и принялся смывать прилипшую к нему грязь. Я дал ему во что переодеться, и он унёс одежду в свою хижину, расположенную рядом с моей. Я поспешил к хижинам моих товарищей, чтобы предупредить их о грозившей нам всем опасности.
        Внезапно все сторожевые псы на плантации залились неистовым лаем, и мы поняли, что незваные гости приближаются. Прибывшие подняли на ноги всю охрану я даже самого управляющего и, освещая себе путь факелами, принялись обыскивать все хижины нашего посёлка. Мы успели к этому подготовиться и притворились, что крепко спим; нас с трудом только удалось растолкать, а когда нас подняли, то мы сделали вид, что очень удивлены этим неурочным вторжением.
        Обыск не дал никаких результатов. Но так как патрульные были уверены, что они преследовали беглеца до самой Лузахачи, управляющий ограбленной нами плантации на следующее утро явился в наш посёлок, надеясь уличить и покарать виновных. Управляющего сопровождало несколько человек окрестных землевладельцев, которых выбрали для этой цели с соблюдением всех формальностей, или, вернее, с пренебрежением к ним, которое в подобных случаях допускают законы Каролины. Пятеро каролинских землевладельцев, на которых выбор зачастую падает совершенно случайно, могут объявить себя судебным органом. Такому суду в любой другой стране не доверили бы разбора дела, где иск превышал бы сумму в сорок шиллингов. Но в той части земного шара, о которой идёт речь, собрание таких джентльменов имеет право разбирать все дела по обвинению рабов и выносить последним смертный приговор. И — что, с точки зрения жителей Каролины, значительно важнее — такой суд считает себя правомочным отнести за счёт, государства «возмещение части убытков», понесённых владельцем на стоимости раба. Благодаря этому закону, номинально обеспечивающему
владельцу покрытие части стоимости казнённого раба, фактически же возмещающему ему всю эту стоимость, в силу того что рабовладельцы обычно завышают цену, рабы лишены даже и той защиты, которую мог бы оказать им хозяин,  — он ведь материально уже не заинтересован в сохранении их жизни. Эти несчастные легко становятся жертвами предвзятости, беспечности или тупости судей. Но разве можно ожидать справедливости или хотя бы простой честности при выполнения законов, которые сами основаны на величайшей несправедливости? Нужно признаться, что в этом отношении американцы на редкость последовательны.
        Из дома управляющего вынесли на улицу стол. На стол поставили рюмки и бутылку виски, и заседание суда открылось. Нас всех привели сюда, и каждого по очереди подвергли допросу. Единственными свидетелями были патрули, преследовавшие Томаса. От них потребовали, чтобы они опознали виновного. Задача была не из лёгких. Нас было человек шестьдесят — семьдесят. Ночь, когда разыгрались события, была туманная и безлунная, и патрули второпях не успели как следует разглядеть преследуемого. Судьи были явно раздражены нерешительностью свидетелей. Но, по-видимому, нерешительность эта имела свои основания; свидетелям никак не удавалось прийти к соглашению и точно установить личность виновного. Один из них утверждал, что это человек маленького роста, но крепко сложенный, другой говорил, что бежавший был очень высок и худ.
        За это время была уже опорожнена бутылка виски, и на её месте появилась вторая. Судьи заявили свидетелям, что те ведут себя глупо, что так дело не сдвинется с места и если они не возьмутся за ум, то виновника не найти. В эту минуту прискакал управляющий ограбленной плантации и поспешил на помощь свидетелям. Он заявил, что в то время как здесь собирался суд, он проехал к рисовому полю, где ночью заметили вора. Поле там во многих местах истоптано, но, судя по следам, которые он постарался тщательно рассмотреть, можно установить, что там орудовал один человек. Он вытащил из кармана палочку, на которой, по его словам, точно отметил длину и ширину следа, оставленного грабителем.
        Этот хитроумный способ применялся нередко и был хорошо известен Томасу. Поэтому он с самого начала принял против него необходимые меры. Всех нас снабдили на этот случай самыми большими башмаками, какие только можно было найти, и все они были одинакового образца. Таким образом, должно было получиться впечатление, что следы принадлежат одному человеку, у которого очень большая нога.
        Заявление управляющего немного оживило отчаявшихся судей. Они приказали всем нам усесться на землю, для того чтобы удобнее было измерить наши ступни. На плантации работал негр по имени Билли. Это был недалёкий и безобидный парень, не имевший никакого отношения к нашей компании. Но, на его несчастье, он был единственным, чья нога вполне подходила под мерку. Это обстоятельство оказалось для него роковым. Судьи в один голос завопили, что пусть они будут прокляты, если не он — вор. Другого способа выражаться от них и не приходилось ждать. Напрасно несчастный отрицал свою вину и молил о пощаде. Ужас, выражавшийся на его лице, его замешательство и растерянность только укрепили убеждение в его виновности. Чем горячее он отрицал своё участие и клялся, что ни в чём не повинен, тем упорнее судьи стояли на своём.
        Его без всяких дальнейших церемонии признали виновным и приговорили к повешению.
        Как только был вынесен приговор, начались приготовления к казни. Подкатили пустой бочонок и поставили его возле дома под деревом. Несчастного пария заставили вскарабкаться на бочку. На шею ему набросили верёвочную петлю, а другой конец верёвки перекинули через толстый сук над его головой.
        Судьи успели уже так опьянеть, что даже не чувствовали необходимости в каком-либо церемониале. Один из них ударам ноги опрокинул бочонок, и несчастная жертва каролинского правосудия в страшных конвульсиях повисла в воздухе.

        Глава тридцатая

        Хозяева держат своих рабов в постоянном трепете, и на этом зиждется их власть над ними. Низменный и животный страх — вот единственное чувство, которое господин вызывает у раба. Решив повесить несчастного, о печальной судьбе которого мы рассказали в предыдущей главе, судьи вовсе не были уверены, что именно он — виновник; да их это не очень-то и беспокоило: целью приговора было напугать всех остальных, показав на примере то, что они сами называли здравой и необходимой мерой, и тем самым приостановить ограбление соседних плантаций. Это им удалось: как ни старался Томас ободрить нас, мы были страшно подавлены и не чувствовали желания помогать в осуществлении его планов, которые, по мере того как возрастали препятствия, становились всё более решительными и смелыми.
        Один из наших товарищей был так потрясён участью несчастного Билли, что, казалось, потерял всякую власть над собой, и мы всё время со страхом ожидали, что он всех нас выдаст. Вечером, после казни, он был в таком ужасе, что, вероятно, с лёгкостью сознался бы во всём, если б только кто-нибудь из белых оказался достаточно трезвым, чтобы выслушать его. Немного погодя он как будто успокоился, но в течение следующего дня у него в порыве возбуждения, по-видимому, вырвались кое-какие намёки, которые подслушал один из надсмотрщиков. Как я узнал позже, тот доложило слышанном мистеру Мартину, но управляющий ещё не успел хорошенько протрезвиться после ночной попойки и не был в состоянии понять то, что ему шептал надсмотрщик.
        Мы уже готовы были успокоиться, как вдруг произошло событие, заставившее нас искать спасения в бегстве. Какие-то люди, проходя по берегу реки, заметили нашу лодку, которую мы в ту ночь в спешке не укрыли с обычной тщательностью. В лодке находилась не только часть мешков с рисом, за которым мы до сих пор не решались сходить, но и вся наша обувь, вполне соответствовавшая мерке, предъявленной на суде. Это могло служить явным доказательством того, что в набегах участвовало много людей, а так как одного из них удалось проследить до самого Лузахачи, то и остальных, несомненно, нужно было искать здесь же.
        К счастью, меня заблаговременно предупредила обо всём одна из служанок управляющего, с которой я поддерживал довольно близкие отношения, считая, что, может быть, впоследствии мне это пригодится. Девушка рассказала, что к управляющему прискакал какой-то незнакомец. Лошадь его была вся в мыле, и вид у него был взволнованный — по-видимому, он очень спешил. Он настойчиво потребовал, чтобы его немедленно провели к мистеру Мартину. Когда управляющий вышел к нему, неизвестный выразил желание поговорить с ним с глазу на глаз. Мистер Мартин провёл приезжего в другую комнату, где они и заперлись.
        Девушка эта постоянно осведомляла меня обо всём; простодушная на вид, она в действительности была очень сообразительной и ловкой. Она решила подслушать этот таинственный разговор, движимая одновременно и любопытством и мыслью о том, что, может быть, услышит что-нибудь, что окажется полезным для меня. Ей удалось спрятаться в каморке, отделённой только тоненькой перегородкой от комнаты, где управляющий беседовал со своим посетителем. Таким образом она узнала всё то, о чём я уже рассказал. Ей, кроме того, стало также известно, что завтра суд снова соберётся в Лузахачи, и она поспешила предупредить меня об этом.
        В свою очередь, я обо всём сообщил Томасу. Мы сразу же сошлись на том, что единственное, что нам остаётся,  — это бежать, и немедленно известили товарищей о нашем намерении и о том, чем оно вызвано. Они не колеблясь согласились отправиться вместе с нами, и мы решили двинуться в путь этой же ночью.
        Как только наступил вечер, мы покинули плантацию и все вместе направились в сторону леса. Зная, что за нами будет предпринята погоня, мы решили разделиться на несколько небольших групп. Мы с Томасом захотели остаться вдвоём. Остальные двинулись по двое, по трое в разных направлениях. Пока было темно, мы старались идти вперёд как можно быстрее. Когда начало светать, мы укрылись в болотистых местах в чаще леса; наломав веток молодых деревцев, мы устроили из них подстилку посуше и улеглись на ней спать. Мы были утомлены долгой и быстрой ходьбой и спали очень крепко. Когда мы проснулись, было уже за полдень. Хотелось есть, но у нас не было с собой ничего съестного.
        Мы сидели, раздумывая о том, что предпринять, как вдруг в отдалении раздался собачий лай. Томас несколько мгновений напряжённо прислушивался, а потом вдруг сказал, что знает, чей это лай,  — что это лает знаменитая ищейка мистера Мартина. Управляющий долго её обучал и всегда гордился её подвигами при охоте на беглых. Мы находились на густо заросшем болоте. Здесь было трудно устоять на ногах и почти невозможно двигаться. Перейти болото было невозможно, и мы решили, что нам надо прежде всего выбраться из него куда-нибудь, где почва твёрже, а растительность не столь густа, и потом уже продолжать наш путь. Мы так и сделали, но лай всё приближался. Собака нагоняла нас. Томас вытащил из кармана хороший, остро отточенный нож. Мы как раз находились на откосе, над самым болотом. Оглянувшись, мы сквозь просветы между деревьями увидели собаку. Она бежала к нам, опустив голову и почти касаясь носом земли. Время от времени она разражалась свирепым лаем. Позади неё показался всадник. Мы сразу узнали его: это был сам мистер Мартин.
        Собака явно напала на наш след и шла по этому следу вплоть до того места, где мы спустились в болото. Здесь мы на минуту потеряли её из виду, но лай её звучал всё громче и теперь уже почти не прерывался. Вскоре в кустах послышался треск, и мы поняли, что она где-то совсем близко. Мы повернулись и приготовились к защите, Томас стоял впереди, вооружённый острым ножом, а я позади него с узловатой дубинкой в руках — лучшим, или, вернее, единственным оружием, которое мне удалось добыть. Вдруг собака выбежала из болота. Увидев нас так близко от себя, она бешено залаяла и, вся в пене, раскрыв пасть, прыгнула на Томаса и попыталась вцепиться ему в горло. Но ей удалось только схватить его за левую руку, которую тот подставил, чтобы защитить себя. В то же мгновение Томас нанёс ей удар ножом, который по рукоятку вонзился гончей в бок, и оба покатились по земле. Неизвестно, чем бы окончилась борьба, если бы он был один. Он успел, правда, нанести собаке ещё несколько ран, но эти раны, казалось, только усиливали её злобу, и она так и норовила вцепиться своему противнику в горло. Тут сослужила службу моя
дубинка: несколькими ударами по голове мне удалось прикончить собаку, и она, неподвижная, вытянулась на земле.
        Пока мы готовились к нападению гончей и пока длилась борьба с ней, мы как-то почти не думали о её хозяине. Когда же, покончив с ней, мы обернулись, то увидели, что мистер Мартин, ехавший тем временем по верху, настиг нас раньше, чем мы ожидали. Прицелившись в нас, он предложил нам сдаться. При виде управляющего Томас пришёл в бешенство и с ножом в руке кинулся на него. Мистер Мартин выстрелил, но пуля, пролетев над головой Томаса, исчезла в ветвях деревьев. Управляющий попытался повернуть лошадь, но в это время Томас, подскочив к нему, схватил его за руку и, стащив с седла, повалил на землю. Испуганная лошадь помчалась прочь, и, как я ни старался, мне не удалось поймать её. Мы стояли наготове, ожидая, что вот-вот появятся другие охотники. Но далеко вокруг не видно было ни одной живой души. Мы воспользовались этим затишьем, чтобы отступить, и двинулись к нашему убежищу на болоте, уводя с собой захваченного нами пленника.
        От него мы узнали, что о нашем побеге стало известно в то самое время, когда в Лузахачи съехались судьи. Немедленно было решено поднять на ноги всю округу и устроить настоящую облаву. Для этой цели забрали лошадей, собак и выставили всех людей, которых можно было найти. Их разбили на отряды, и они сразу же принялись обыскивать лес, поля, болота.
        Один из таких отрядов, состоявший из пяти человек, к которому и присоединился мистер Мартин со своей собакой, выследил троих из наших товарищей, укрывшихся у самого берега реки в болоте, густо поросшем мелким кустарником. Соскочив с лошадей, с ружьями наперевес, охотники вслед за собакой углубились в чащу. Наши несчастные друзья были в таком изнеможении и спали так крепко, что их разбудила только гончая, со свирепым лаем накинувшаяся на них. Она вцепилась в горло одного из беглецов и не дала ему даже подняться. Остальные бросились бежать. Охотники открыли стрельбу. Один из беглецов, сильно израненный дробью, упал замертво. Второй продолжал бежать. Как только удалось оттащить собаку от её добычи — а это потребовало немало трудов и времени,  — её пустили по следу другого беглеца. Она шла по этому следу до самой реки, но затем потеряла его. Беглец бросился в воду, и, вероятно, ему удалось вплавь достигнуть противоположного берега. Собаку никак нельзя было заставить плыть за ним, а болото на том берегу считалось почти непроходимым, и в нём легко было увязнуть; поэтому преследователи отказались от
своего намерения продолжать охоту в этом направлении, и несчастному беглецу удалось хоть на какое-то время от них укрыться.
        После этого наши враги решили разделиться. Двое из них взялись доставить в Лузахачи пойманного раба, тогда как мистер Мартин со своей гончей и ещё трое должны были продолжать преследование. От своего пленника они узнали, в каком месте мы разбились на группы и в каком направлении каждая из этих групп двинулась. Пробежав некоторое расстояние, гончая напала на след и залаяла. Лошади, на которых ехали спутники мистера Мартина, были так измучены, что, когда он, пришпорив коня, понёсся за своей собакой, они вскоре же отстали от него на значительное расстояние.
        Мистер Мартин, закончив свой рассказ, посоветовал нам вернуться в Лузахачи и сдаться. Он добавил при этом, что словом джентльмена и управляющего гарантирует нам полную безнаказанность и даже получение денежной награды, если мы не учиним над ним никакого насилия.
        Солнце уже почти закатилось. Короткие Каролинские сумерки должны были очень скоро смениться тёмной, безлунной ночью, и нам не приходилось особенно опасаться, что в такой темноте наше убежище будет открыто.
        Я взглянул на Томаса, как бы спрашивая его совета. Он отвёл меня в сторону, предварительно удостоверившись, достаточно ли крепко наш пленник привязан к дереву. А привязали мы его верёвками, найденными у него же в кармане; верёвки эти были приготовлены им, надо полагать, для совершенно других нужд.
        Остановившись, Томас немного помолчал, как будто собираясь с мыслями.
        — Арчи,  — произнёс он наконец, указывая на Мартина,  — этот человек сегодня умрёт!
        В голосе его звучало ледяное спокойствие и в то же время какая-то безумная сила.
        Я был поражён и не сразу мог ответить. Я взглянул на Томаса; лицо его выражало суровое торжество и непреклонную волю. Глаза его сверкали. Он снова повторил, но на этот раз тихим и спокойным голосом, который совершенно не подходил для таких слов:
        — Говорю тебе, Арчи, этот человек сегодня умрёт! Это она велит. Я это ей обещал, и теперь время пришло.
        — Кто это велит?  — поспешно спросил я.
        — И ты ещё спрашиваешь — кто, Арчи? Да ведь этот человек — убийца моей жены!
        Хоть мы с Томасом были всегда очень дружны, он после смерти жены впервые заговорил о ней со мной так прямо. Иногда, правда, мне приходилось слышать от него какие-то туманные намёки. И я вспомнил, что несколько раз в очень странных и бессвязных словах он уверял меня, что и теперь общается с ней.
        Сейчас, когда он произнёс её имя, слёзы навернулись у него на глазах. Он поспешил смахнуть их и с холодным спокойствием в третий раз повторил так же тихо, но решительно:
        — Говорю тебе, Арчи, этот человек сегодня умрёт!
        Перебирая в памяти все подробности смерти его жены, я не мог не признать, что и в самом деле убил её мистер Мартин. Все мои симпатии и тогда и теперь были на стороне Томаса. Убийца находился в его власти. Томас считал, что он обязан покарать его, и я вынужден был признать, что казнь эта будет актом справедливого возмездия.
        Тем не менее мысль, что придётся пролить кровь, была для меня нестерпима. А может быть, где-то на дне души ещё притаились остатки рабского страха и постыдного малодушия, которые более сильный духом Томас сумел окончательно в себе преодолеть. Я признавал, что, по справедливости, управляющий должен заплатить за всё жизнью, но в то же время я напомнил Томасу обещание мистера Мартина, который заверял, что простит нас и оградит от наказания, если мы доставим его домой.
        Презрительная улыбка заиграла на лице Томаса.
        — Ну, разумеется, Арчи,  — произнёс он,  — простит и оградит! А на следующий же день — сто ударов плетьми, а затем, по всей вероятности, и петля на шею. Нет, не хочу я такого прощения. Нет, Арчи, не нужна мне их милость. Слишком долго я был рабом. Сейчас я вольный человек, и уж если меня возьмут, так пусть берут и жизнь: к тому же верить им нельзя, даже если бы мы этого хотели. Ты знаешь, что нельзя. Они не считают себя обязанными выполнять обещания, данные рабу. Они готовы сейчас обещать всё что угодно, лишь бы мы оказались в их власти. Только их обещания всё равно что гнилая солома. А вот моё обещание — это другое дело. А ведь я говорил тебе, что я это обещал. Да, я дал клятву и теперь в последний раз повторяю тебе: этот человек сегодня умрёт!
        В голосе его и во всех его движениях сквозила такая сила и такая решимость, что я ничего не смог с ним поделать. Я перестал отговаривать его и сказал, чтобы он поступал как находит нужным. Он зарядил ружьё, которое отнял у мистера Мартина и всё время не выпускал из рук. Затем он подошёл к управляющему, сидевшему у подножия дерева, к которому мы его привязали.
        Мистер Мартин тревожно взглянул на нас и спросил, что мы решили.
        — Мы всё решили,  — ответил Томас,  — мы даём тебе полчаса на то, чтобы приготовиться к смерти. Воспользуйся этим временем: у тебя на душе немало грехов, а жить тебе осталось недолго.
        Невозможно описать, какое замешательство и какой ужас отразились на лице управляющего при этих словах. Он не хотел им верить. Сначала он властно приказал нам отвязать его от дерева. Мгновение спустя он попытался засмеяться, делая вид, что принял слова Томаса за шутку. В конце концов он расплакался как ребёнок, умоляя пожалеть его.
        — А нас ты когда-нибудь жалел?  — спросил Томас.  — Мою жену ты пожалел? Ты убил её и теперь заплатишь жизнью за её жизнь.
        Мистер Мартин стал клясться, призывая бога в свидетели, что не виновен в смерти Анны. Да, он действительно наказал жену Томаса. Он этого не отрицает. Но он только выполнял свой долг, и никак не может быть, чтобы эти несколько ударов могли послужить причиной её смерти.
        — Несколько ударов!  — воскликнул Томас.  — Благодари бога, что мы не подвергаем тебя такой пытке, какой ты подверг её. Ни слова больше, или ты только увеличишь свои страдания! Исповедуйся в своих преступлениях! Молись! Не трать последних минут жизни на то, чтобы к убийству добавить ещё и ложь!
        Эти тяжёлые обвинения совершенно сразили управляющего. Закрыв лицо руками, он сгорбился, съёжился и, склонив голову, на несколько минут погрузился в молчание, которое изредка прерывалось глухими рыданиями. Возможно, что он действительно готовился к смерти. Но жизнь была слишком для него притягательна, чтобы он удержался от новой попытки её спасти. Он видел, что обращаться к Томасу бесполезно, и повернулся ко мне. Он заклинал меня вспомнить, с каким доверием он когда-то относился ко мне и какими милостями он меня одаривал. Он обещал, что выкупит нас обоих и отпустит на свободу, что даст нам всё — всё, что мы только пожелаем, лишь бы мы согласились оставить его в живых.
        Слёзы его и жалобы взволновали меня: у меня кружилась голова, я чувствовал такую слабость, такую растерянность, что вынужден был опереться о ствол дерева.
        Томас стоял рядом со мной, положив скрещённые руки на дуло ружья. Он ни словом не ответил на мольбы и обещания управляющего. Казалось даже, что он их не слышит. Взгляд его был устремлён вдаль, и он был погружён в свои мысли.
        Прошло порядочно времени. Управляющий всё ещё молил нас пощадить его. Томас вдруг выпрямился. Отступив на несколько шагов, он поднял ружьё.
        — Полчаса истекли,  — сказал он.  — Вы приготовились, мистер Мартин?
        — Нет! Нет!  — завопил управляющий.  — Пощадите меня. Ещё полчаса! Я должен ещё немного…
        Он не успел договорить — раздался выстрел, пуля пробила ему череп, и он рухнул на землю, убитый наповал.

        Глава тридцать первая

        Мы вырыли неглубокую яму и спустили в неё тело управляющего, а затем принесли сюда же убитого пса и уложили его рядом с хозяином. Оба они были достойны друг друга.
        И тогда мы снова пустились в путь. Пусть не думают, что мы бежали от этих мест с поспешностью убийц, которых гонит прочь голос их совести,  — нет, мы были исполнены сознания, что мужественно отомстили за себя и справедливо покарали тирана. Это было то самое чувство, которое наполняло душу еврейского пророка,[26 - Имеется в виду библейский пророк Моисей, бежавший в Мидиан.] когда он искал прибежища на земле мидианитян, то, которое горело в груди Уоллеса и Телля,[27 - Уоллес Уильям (1270 -1305)  — национальный герой шотландского народа, боровшийся за освобождение своей страны от владычества Англии.Телль Вильгельм — герой швейцарской народной легенды. С именем Телля швейцарский народ связал своё освобождение от австрийского гнёта и образование Швейцарского Союза.] когда они глубокой ночью мчались в родных горах, среди надёжных утёсов и дышавших свободой вершин.
        Здесь не было гор, где мы могли бы укрыться. Мы бежали по пустыням и болотам Каролины, движимые твёрдой решимостью уйти на много, много миль от Лузахачи. Уже более суток как мы ничего не ели, но возбуждение, владевшее нами, было так велико, что мы не ощущали никакой усталости и силы нам не изменяли.
        Мы держали путь на северо-запад, проверяя направление по звёздам, и, должно быть, проделали немалое расстояние, так как ни разу не останавливались и шли быстрым шагом без перерыва всю ночь. Мы проходили по сосновым лесам, таким редким, что можно было продвигаться по ним почти так же свободно, как по дороге. Изредка на пути нашем попадалось болото или какая-нибудь плантация, и тогда приходилось идти в обход, но сразу, как только становилось возможным, мы снова брали курс на первоначальное направление.
        Ночная мгла, которая в последние часы ещё усилилась от густого тумана, понемногу уступала место первым проблескам серых предрассветных сумерек. Мы шагали под соснами, по неглубокой ложбине, сейчас совершенно сухой, но весной и осенью служившей, вероятно, руслом ручья. Оглядываясь по сторонам и ища места, где бы укрыться, мы вдруг заметили среди кустов человека, который, вытянувшись и положив голову на мешок маиса, казалось, спал крепким сном. Мы сразу же узнали его. Это был невольник с плантации, расположенной поблизости от Лузахачи. Раньше нам иногда приходилось встречаться с ним, а месяца два или три тому назад мы узнали, что он бежал. Томас тряхнул его за плечо, и тот проснулся в страшном испуге. Мы постарались успокоить его, объяснив, что мы тоже беглые и крайне нуждаемся в его помощи, так как местность эта нам совершенно незнакома и мы погибаем от голода. Наши объяснения были вначале встречены им с некоторым недоверием. Говорил он очень сдержанно и был скуп на слава. Он, по-видимому, заподозрил нас в том, что мы собираемся заманить его в ловушку. Всё же в конце концов нам удалось рассеять его
сомнения. Поверив нашим словам и немного успокоившись, он предложил нам следовать за ним и обещал немедленно нас накормить.
        Взвалив на плечо свой мешок с маисом, он провёл нас около мили или даже больше по дну ложбины, и которой мы его обнаружили. Наконец ложбина расширилась, и перед нами открылось не то болото, не то какой-то затянутый тиной пруд, из которого поднимались стволы деревьев.
        Некоторое время мы шли вдоль берега этого пруда, пока наш проводник не ступил в воду, сказав нам, чтобы мы следовали за ним. Мы повиновались. Однако прежде чем двинуться дальше, он положил мешок маиса на поваленное дерево и, вернувшись к краю пруда, тщательно стёр и засыпал ветками следы, оставленные нами на сырой прибрежной земле.
        После этого он повёл нас дальше. Мы брели по пояс в воде и тине ещё около полумили. Гигантские деревья, среди которых мы пробирались, тянулись прямо из воды, стройные как колонны. Круглые и словно отточенные, белые лишённые ветвей стволы поднимались ввысь, а пышные кроны образовывали над нашими головами густой шатёр. Внизу почти не было растительности, кроме какой-то разновидности огромной лозы. Лоза эта будто канатами оплетала стволы деревьев, поднимаясь до самых вершин и ещё больше уплотняя навес над нашими головами. Навес этот был почти непроницаем для солнечных лучей, а стволы деревьев стояли так тесно друг к другу, что в этом водяном лесу с трудом можно было различить что-либо на расстоянии нескольких шагов.
        Вода становилась всё глубже, а лесная тень с каждым шагом сгущалась. Мы уже с тревогой задавали себе вопрос, куда ведёт нас наш проводник, но вскоре подошли вплотную к маленькому островку, на несколько футов поднимавшемуся над уровнем воды. Форма этого островка была настолько правильной, что он казался искусственным. Возможно, что его насыпали прежние жители этих мест и на нём некогда было расположено какое-то укрепление. Площадью островок этот был не больше акра; он густо зарос деревьями, резко отличавшимися от тех, которые выступали из озера: они здесь были значительно ниже и не имели такого величественного вида. Берега были покрыты мелкими деревцами и кустарником, создававшими впечатление сплошной массы зелени.
        Проводник указал нам маленький просвет в кустах, и мы стали подниматься вверх.
        Когда мы были уже на твёрдой земле, он повёл нас по узенькой извилистой тропинке, пробивавшейся сквозь густую чащу. Так мы дошли до шалаша, сплетённого из веток и древесной коры. Остановившись на некотором расстоянии от этого жилья, он особенным образом засвистел. Ему сразу ответили таким же свистом, и тут же из шалаша вышло несколько человек мужчин. Наше появление, видимо, всех поразило. Я привлёк их особенное внимание: должно быть, они в первую минуту приняли меня за свободного человека. Проводник наш поспешил уверить их, что мы — друзья, товарищи по несчастью, и повёл нас к шалашу. Встретили нас очень гостеприимно. Узнав, что мы давно ничего не ели, хозяева шалаша не стали задавать никаких вопросов и прежде всего поспешили накормить нас. Они наложили нам мяса и маисовой каши — и столько, что мы наелись совершенно досыта.
        Тогда только нас попросили рассказать о себе. Мы рассказали обо всех наших приключениях, не упомянув, однако, об убийстве управляющего, и так как проводник, знавший нас ранее, подтвердил часть сказанного нами, наши объяснения были сочтены удовлетворительными и мы тут же были приняты в их союз.
        Он состоял из шести человек, не считая нас. Это были смельчаки, которые, не стерпев деспотизма управляющих и надсмотрщиков, бежали в леса и, скрываясь от всех, вернули себе там первобытную свободу. Эта свобода, хотя и связанная с тяжёлыми лишениями и опасностями, была им во сто крат милее подневольного труда и гнёта, который они стряхнули с себя. Никого из них, кроме нашего проводника, нам не случалось встречать прежде. Главарь этой ватаги года два или три назад бежал вместе со своим товарищем с одной из соседних плантаций. Они тогда и понятия не имели о существовании этого убежища, но, спасаясь от жестокой погони, они пытались перебраться через озеро или болото, которым был окружён островок. По-видимому, до них никто такой попытки не предпринимал. Обоим посчастливилось: они добрались до островка, о кото ром никому ничего не было известно, и с тех пор этот клочок земли стал для них надёжным убежищем. Постепенно к ним присоединилось ещё двое, а потом и остальные.
        Как выяснилось, наш проводник был послан на одну из соседних плантаций купить там маис. Островитяне вели постоянную торговлю с рабами ближайших плантаций. После того как сделка состоялась, негры, у которых был приобретён маис, принесли бутылку виски и так щедро угостили нашего приятеля, что он, не дойдя до своего убежища, свалился в том месте, где мы его нашли, и заснул мёртвым сном.
        Пить виски вне дома считалось тяжким нарушением закона, установленного из предосторожности в маленькой республике на островке. Такой проступок карался тридцатью ударами ремнём, и наш проводник тут же без всякой жалости был подвергнут этому наказанию. Надо сказать, что он принял его совершенно безропотно: ведь это было выполнением закона, установленного с его согласия и защищавшего его интересы точно так же, как и интересы остальных его товарищей.
        Жизнь, начавшаяся для нас с этого дня, имела, во всяком случае, всю прелесть новизны. Днём мы ели, спали, рассказывали друг другу различные истории, связанные с нашими побегами, или же занимались просушиванием шкур убитых животных, шитьём одежды, заготовкой провизии.
        Зато ночью наступало время приключений и опасных предприятий. С приближением осени мы участили наши набеги на маисовые и картофельные поля, расположенные не слишком далеко от нас. Это была своеобразная контрибуция, которой мы облагали владельцев плантаций, но продолжалось это всего каких-нибудь полтора-два месяца в году. Постоянным источником для пополнения наших запасов и даже доходов служили стада почти одичавшего скота, которые бродят по сосновым лесам, питаясь растущей там грубой травой. Мы забивали этот скот, когда в этом была нужда, и вялили на солнце мясо, нарезанное тонкими пластинками. В таком виде мясо составляло вкусную и сытную пищу, и мы не только всегда держали значительный запас его для самих себя, но и сделали это мясо основным предметом нашей меновой торговли, которую мы со всякими предосторожностями, но постоянно вели с рабами нескольких соседних плантаций.
        Такая первобытная жизнь в лесах сопряжена со множеством лишений и опасностей, но в ней есть своя прелесть и свои радости. Даже если взять самые худшие её стороны, она всё же в тысячу, в десять тысяч раз привлекательнее жизни в условиях так называемой цивилизации, где свободолюбивого дикаря низводят до положения жалкого и трусливого раба. Да что и говорить об этой цивилизации, при которой безделье и роскошь хозяина покупаются слезами и вздохами, подневольным трудом, безмерным унижением, страданием и отчаянием сотен таких же людей, как и он. О да, в вольном и смелом сердце последнего беглеца больше человечности и мужества, чем в целой нации, состоящей из подлых деспотов и пресмыкающихся перед ними рабов!

        Глава тридцать вторая

        К концу зимы стада, которые паслись поблизости от нашего убежища, сильно поредели, а трава так высохла, что оставшиеся животные исхудали до того, что стали походить на скелеты. Не было смысла даже убивать их.
        Управляющие соседних плантаций стали замечать, что их поля подвергаются постоянным опустошительным набегам. От рабов, с которыми мы вели торговлю, мы узнали также, что идут разговоры по поводу значительной убыли скота и ведутся приготовления к большой охоте на грабителей.
        Необходимо было отвратить от себя опасность и найти где-нибудь новые стада, и мы решили поэтому, что пятеро из нас отправятся на розыски в более отдалённые местности, а трое останутся в убежище, не показываясь нигде за его пределами.
        Один из наших товарищей взялся проводить нас в окрестности плантации, расположенной на другом берегу Санти. Он вырос на этой плантации и хорошо знал местность. По его словам, там легко отыскать много укромных мест, где можно будет скрываться в дневное время, и прекрасные пастбища, где пасётся скот.
        Мы пустились в путь, следуя его указаниям, и шли несколько дней, или, вернее, ночей, держа курс на север. На пятый или шестой день мы двинулись сразу же после заката солнца и шли по пустынной и холмистой местности. Было уже за полночь, когда наш проводник сказал нам, что идти остаётся уже недалеко. Но так как луна скрылась за облаками и было совсем темно, он добавил, что ему трудно точно определить место, где мы находимся, и что лучше всего было бы выждать наступления утра; тогда он укажет нам более надёжное убежище.
        Мы охотно согласились; мы падали с ног от усталости, и нас клонило ко сну. Разложив костёр, мы приготовили себе еду из остатков продуктов, взятых на дорогу. Поставив одного из наших товарищей часовым, мы легли и сразу же уснули.
        Спал я очень крепко. Мне снились Касси и наш ребёнок, как вдруг сквозь сон до меня донеслись звуки ружейной пальбы и топот несущихся лошадей. Я мгновенно вскочил, не вполне ещё отдавая себе отчёт, во сне ли это, или наяву. В ту же минуту взгляд мой упал на Томаса, который был рядом со мной, и я увидел, что одежда его в крови. Он вскочил ещё раньше меня, и, не пытаясь даже разобраться в происходившем, мы бросились в чащу леса, стараясь скрыться неведомо куда и неведомо от чего.
        Но вдруг Томас застонал и сказал, что не может идти дальше. Он потерял много крови и ослабел; раны его давали себя чувствовать. Начало рассветать. Мы опустились на землю, и я попытался чем мог перевязать его раны. Пуля или крупная дробь ранила его навылет в мышцу руки, повыше локтя. Другая пуля попала в бок, но, насколько мы могли судить, она скользнула вдоль ребра и пролетела дальше, не причинив особенного вреда. Кровотечение между тем продолжалось, и раны болели. Оглядевшись, мы увидели небольшой ручеёк, и это позволило обмыть раны, а также утолить мучившую нас жажду.
        Несколько освежившись и придя в себя, мы стали решать, куда нам идти и что делать дальше. Нечего было и думать о возвращении к тому месту, где мы были застигнуты. Да и вряд ли бы нам удалось разыскать его: утро было сумрачное и туманное, и бежали мы, не разбирая направления. Островок, так долго служивший нам убежищем, находился на расстоянии семи-восьми дней пути, а так как шли мы оттуда главным образом по ночам, к тому же часто меняя направление,  — нам теперь нелегко было бы найти обратною дорогу.
        Однако Томас всегда гордился тем, что хорошо ориентируется в лесу, и хоть он в этот раз, может быть, и не примечал дорогу так внимательно, как следовало бы, он всё же полагал, что сумеет её отыскать.
        Но раны причиняли ему ещё сильную боль, и он был чересчур слаб, чтобы можно было пускаться в путь немедленно. Кроме того, было уже совсем светло, а мы знали, что можем передвигаться только ночью. Эти соображения заставили нас забраться в чащу леса и ждать наступления темноты.
        К вечеру Томас объявил, что чувствует себя много лучше, и мы решили сняться с места и двинуться в путь. По мы хотели сначала всё же попытаться разыскать место нашей стоянки, в надежде встретить кого-нибудь из товарищей, которым, может быть, удалось спастись, как и нам.
        Побродив некоторое время, мы наконец наткнулись на это место. Подле потухшего костра валялись два окровавленных тела наших товарищей. Они, видимо, были убиты во время сна. Кусты вокруг были забрызганы кровью, и нам при свете луны удалось обнаружить кровавые следы, которые тянулись очень далеко. Это, вероятно, были следы нашего часового, который уснул и, таким образом, дал возможность застигнуть нас врасплох.
        А что, если раненый спрятался в кустах и лежит там без помощи?.. Эта мысль придала нам решимости. Мы попробовали окликнуть его, но вместо ответа услыхали одно только лесное эхо. Мы снова вернулись к месту стоянки взглянуть на изуродованные пулями лица наших убитых друзей. Нас мучила мысль, что они останутся непогребенными. Я торопливо выкопал неглубокую яму, и мы положили туда убитых. В слезах мы простились с ними и, печальные, напуганные и подавленные, пустились в наш долгий, утомительный и, быть может, бесцельный путь.

        Глава тридцать третья

        Всю ночь мы медленно шли, а когда стало светать, как всегда спрятались и приготовились ко сну. Раны Томаса быстро заживали, и можно было надеяться, что скоро они совсем затянутся. Рана в боку была гораздо менее опасна, чем нам показалось сначала, и боль настолько стихла, что ему удалось уснуть.
        Спали мы довольно хорошо, но проснулись с ощущением слабости: целые сутки мы ничего не ели. Солнце ещё не зашло, но всё же мы решили немедленно трогаться с места в надежде, что, пока светло, нам удастся найти хоть что-нибудь, чем утолить наш голод.
        Мы долго шли лесом и к тому времени, когда стало уже темнеть, напали на дорогу. Мы решили пойти по ней, предполагая, что она приведёт нас к какой-нибудь ферме. Решение это оказалось для нас роковым. Не прошли мы и полумили, как вдруг на вершине небольшого пригорка встретились с тремя всадниками, которых извилины дороги скрывали от нас до той самой минуты, пока мы не столкнулись с ними лицом к лицу.
        Обе стороны были одинаково поражены неожиданной встречей. Всадники остановили лошадей и пристально нас оглядели. Вид наш был таков, что не мог не обратить на себя внимания. Платье наше было порвано и свисало лохмотьями. Вместо башмаков на ногах у нас было подобие мокасинов из недубленой воловьей кожи, шапки на нас были из той же кожи. Вся наша одежда, особенно же одежда Томаса, была забрызгана кровью и грязью.
        Меня они приняли за свободного человека, и один из них крикнул мне:
        — Эй! Незнакомец! Кто ты и чей это негр?
        Я постарался, насколько возможно, использовать светлую окраску моей кожи и выдать себя за свободного гражданина. Но вскоре я понял, что мои старания пропадают даром: хоть всадникам вначале и в голову не пришло, что я раб, выглядели мы оба настолько странно, что они подвергли меня подробному допросу. Так как я очень смутно представлял себе, где мы находились, и совершенно не знал местности, я не был в состоянии сколько-нибудь вразумительно ответить на многочисленные вопросы всадников и очень быстро запутался. Это возбудило в них недоверие, и пока один из них всё ещё продолжал расспрашивать меня, другой, соскочив с лошади, схватил меня за воротник и закричал, что я либо беглый раб, либо похититель негров. Остальные двое в мгновение ока также соскочили с лошадей, и в то время как один из них схватил меня за плечо, другой накинулся на Томаса.
        Томас вырвался из его рук и побежал. Но, отбежав недалеко, он оглянулся и, увидев, что я повален на землю, забыл о своих ранах, о том, как он слаб, об опасности, которая ему грозила; он схватил свою палку и бросился мне на помощь. Напавшие на меня так сильно сдавили мне горло, что я не мог пошевельнуться и едва не потерял сознания. В то время как один из нападавших продолжал держать меня, второй вскочил и бросился на Томаса, который одним ударом повалил своего противника и бежал ко мне, высоко подмяв свою дубинку. Его новый противник был силён и ловок. Он увернулся от удара, и они сразу же схватились друг с другом. Томас ещё плохо владел левой рукой; кроме того, потеря крови и длительное голодание сильно его изнурили. Несмотря на это, он яростно боролся и уже почти одерживал верх, как вдруг тот, кого он опрокинул наземь в начале боя, пришёл в себя и, вскочив на ноги, поспешил на помощь своему спутнику. С обоими одновременно Томас справиться уже не мог. Они повалили его на землю и связали ему руки; то же самое было сделано и со мной. Вытащив из седельных сумок ещё одну верёвку, обвязав ею каждого
из нас за шею, они заставили нас бежать, подгоняя плетью, чтобы мы не отставали от их лошадей.
        Полчаса спустя мы остановились подле жалкого домика, стоявшего на краю дороги. Это было нечто вроде постоялого двора или таверны, и нам предстояло здесь заночевать. Единственными обитателями этого дома были женщина с дочерью — маленькой девочкой лет десяти или двенадцати. Всё в доме говорило о нужде и бедности. Не успев перешагнуть порога, люди, захватившие нас в плен, потребовали, чтобы им принесли цепи — любые цепи, хотя бы такие, которыми привязывают лошадей или быков. Но, к большому разочарованию приезжих джентльменов, хозяйка объявила, что никаких цепей у неё нет. Всё же она достала какую-то старую верёвку, и тогда, связав нас кое-как, они усадили нас в коридоре.
        Хозяйка сказала этим людям, что, по её мнению, мы скорее всего беглые. За последнее время в округе участились побеги, а два или три дня тому назад человек шесть отправились ловить этих негодяев и совершенно неожиданно наткнулись на целую шайку; они спали в лесу у костра.
        Такую большую шайку, по словам старухи, нелегко было захватить, но преследователи решили, что не дадут нм убежать, особенно после того как один из них опознал среди спавших своих рабов. Он заявил, что охотнее пристрелит их на месте, чем допустит, чтобы они шатались по округе, не принося ему никакой пользы и причиняя убытки его соседям.
        Они разошлись в разные стороны и стали потом одновременно приближаться к костру. Подойдя на близкое расстояние, все по сигналу выстрелили, а затем, пришпорив лошадей, поспешили разъехаться по домам. Никто из них не остался на месте, чтобы посмотреть, во что вылилась эта расправа, но, так как все они стреляли хорошо, то имели основание полагать, что большинство спящих убиты или по крайней мере тяжело ранены. И вот теперь, видя, что наша одежда в крови, а один из нас ранен, старуха пришла к убеждению, что мы принадлежали именно к этой шайке.
        В ходе разговоров между хозяйкой и её гостями выяснилось, что такого рода жестокая расправа, жертвами которой сделались наши товарищи, имела в виду не нас, а совсем других беглецов. Такие расстрелы нередко производятся в Южной Каролине в тех случаях, когда группа беглых рабов слишком многочисленна и захватить их живыми не удаётся.
        То обстоятельство, что нападавшие сразу же после убийства негров разъехались в разные стороны, явилось также следствием издавна существующего в этих краях предрассудка. По каролинским законам убийство раба приравнивается к обычному убийству, и хотя закон этот никогда, надо полагать, не применялся в жизни и любой современный рабовладельческий суд счёл бы его устаревшим и нелепым, всё же в умах местных людей сохранилось известное предубеждение против преднамеренного пролития крови и какое-то суеверное опасение, что этот старый закон вдруг может быть применён и к ним. Чтобы успокоить свою совесть и при всех условиях избежать возможного судебного следствия, каждый из нападающих старается во время стрельбы даже не глядеть на своих сообщников, и на один из них не подходит к месту, где остались лежать убитые или раненые. Те, которым не выдалось счастья быть убитыми на месте, обречены терпеть голод и жажду, гореть в лихорадке и страдать от гноящихся ран; когда же наконец смерть избавит их от страданий, их кости, иссушенные палящим солнцем Каролины, белеют и остаются лежать как гордое свидетельство
цивилизации и гуманности рабовладельцев.
        В то время как наши враги были заняты ужином, дочка хозяйки вышла посмотреть на нас. Это была хорошенькая девочка, и когда она увидела нас, её кроткие голубые глаза наполнились слезами. Я попросил её дать нам воды. Она сходила за водой, а затем спросила, не хотим ли мы есть. Я сказал ей, что мы умираем от голода. Услыхав это, девочка тут же убежала. Минуту спустя она вернулась, держа в руках толстый ломоть хлеба. Наши руки были так крепко связаны, что мы не могли сделать ни малейшего движения. Девочка присела рядом и, разломив хлеб, принялась кормить нас.
        Разве этот случай не может служить доказательством того, что природа, создавая человека, никогда не готовила его стать тираном? Алчность, слепая жажда власти, прячущиеся под благовидным обличием невежество и порок, объединившись, делают из человека насильника и деспота, и состраданию уже больше нет места в его душе. Тогда оно находит себе приют в сердце женщины, а когда, шагнув ещё дальше, насилие изгоняет его и оттуда, оно продолжает теплиться в груди ребёнка!
        Внимательно прислушиваясь к разговорам наших врагов — а хозяйка успела подать им кувшин виски, и языки у них развязались,  — мы узнали, что находимся неподалёку от города Кемден и на большой дороге, которая от этого города ведёт в Северную Каролину. Люди, схватившие нас, судя по их словам, были жителями Севера. В Кемдене они не были, а выехали на эту дорогу неподалёку от того места, где наскочили на нас. Они направлялись в Виргинию, чтобы купить там рабов.
        После долгих споров и размышлений они решили отложить свою поездку в Виргинию дня на два и отвезти нас в Кемден, надеясь там найти нашего хозяина и получить вознаграждение за свои труды; если же нас сразу никто не затребует, тогда они предполагали временно поместить нас в местной тюрьме и дать объявление в газете о нашей поимке, а на обратном пути уже как следует заняться этим делом.
        После того как весь кувшин был выпит, они решили лечь спать. Дом состоял из двух комнат. Хозяйка с дочерью занимала одну из них. Для приезжих постлали постели во второй. Нас перетащили туда же. Выразив неудовольствие по поводу того, что хозяйка не могла нигде добыть цепи, наши господа тщательно проверили прочность верёвок, которыми мы были связаны, затянули кое-где узлы, а затем разделись и повалились на кровати. Они, должно быть, устали с дороги, а после виски их ещё больше клонило ко сну; поэтому вскоре их храп возвестил о том, что они крепко спали.
        Я мог только позавидовать им: верёвки и неудобное положение, в котором приходилось лежать, мешали мне уснуть.
        Лунные лучи пробивались в окно, и в комнате было светло. Мы с Томасом шёпотом делились нашими печальными мыслями, кляня нашу горькую судьбу и тщетно ища выхода из нашего положения, как вдруг дверь в комнату тихонько приотворилась. На пороге показалась девочка, дочь хозяйки. Осторожно, подняв руку и давая нам этим знать, чтобы мы молчали, она приблизилась к нам. Девочка принесла с собой нож и, наклонившись, торопливо перерезала наши верёвки.
        Мы не решались произнести ни звука, но сердца наши сильно бились, и я уверен, что наши глаза достаточно красноречиво выражали нашу горячую благодарность. Мы поднялись и, осторожно ступая, двинулись уже было к дверям, но Томаса вдруг осенила какая-то мысль. Дотронувшись до моего плеча, чтобы привлечь моё внимание, он стал быстро собирать платье и обувь спящих. Я понял его намерение и поспешил последовать его примеру. Девочка сначала удивилась, затем лицо её выразило неудовольствие, и она знаком попросила нас отказаться от этого намерения. Но мы сделали вид, что не понимаем её; собрав все вещи, мы направились к дверям, неслышно проскользнули через прихожую и вышли из дома. Очутившись на дороге, мы некоторое время продолжали двигаться медленно и очень осторожно, стараясь, чтобы шаги наши не были услышаны. Девочка тем временем тихонько гладила дворовую собаку, отвлекая её и не давая ей лаять. Отойдя на некоторое расстояние от харчевни, мы пустились бежать со всех ног и остановились только тогда, когда у нас уже совсем перехватило дыхание.
        Как только мы немного пришли в себя, мы скинули наши лохмотья и спрятали их в кустах. Одежда, захваченная нами у охотников за людьми, к счастью, оказалась нам по росту. В этом одеянии мы имели вполне приличный вид и не должны были в дальнейшем производить впечатление каких-то подозрительных лиц. Мы прошли несколько миль, пока не достигли перекрёстка. Одна из дорог, пересекавшая ту, по которой мы двигались до сих пор, вела на юг.
        Всё это время Томас упорно молчал. Казалось, он даже не слышит моих вопросов и замечаний. У перекрёстка он вдруг остановился и схватил меня за руку, Я подумал, что он собирается посоветоваться со мной относительно нашего дальнейшего пути.
        Но каково было моё удивление, когда он неожиданно произнёс:
        — Арчи! Здесь мы с тобою расстанемся!
        Я не мог понять, что он имеет в виду, и вопросительно взглянул на него.
        — Одна из идущих отсюда дорог ведёт на Север,  — сказал он.  — Ты хорошо одет, разбираешься ты во всём не хуже, чем любой управляющий. Ты вполне можешь сойти за свободного человека. Тебе легко будет добраться до свободных штатов, о которых ты так часто рассказывал мне. А стоит только мне пойти с тобой, как нас задержат, станут допрашивать. Нас будут снова преследовать, и если мы пойдём по этой дороге вдвоём, нас неминуемо поймают. Отсюда до свободных штатов очень далеко, и нет никакого вероятия и никакой надежды, что я туда доберусь. Но допустим, что мне это удастся. Что я от этого выиграю? Я хочу ещё раз попытать счастье в лесах и действовать так, как найду нужным. Я уверен, что сумею разыскать наше прежнее убежище. Но ты, Арчи, можешь достигнуть лучшего… Один ты наверняка проберёшься на Север. Иди, мой дорогой, и да благословит тебя бог.
        Слова Томаса глубоко взволновали меня. Я не сразу собрался ему ответить. Сознание того, что я вырвусь из всей этой сети страданий и опасностей, доберусь до такой страны, где смогу назвать себя свободным гражданином и пользоваться всеми правами, вспыхнуло в моей душе и освещало её теперь ослепительным, лучезарным светом, не давая места другим чувствам. Но привязанность к Томасу и благодарность за его поддержку и помощь боролись с этой проснувшейся во мне надеждой; голос сердца подсказывал мне, что я не должен покидать моего друга.
        После чересчур долгого раздумья, после слишком заметных колебаний я наконец заговорил.
        Я напомнил ему о его ранах, о клятвах верности, которые мы дали друг другу, об опасностях, которым он совсем недавно подвергся из-за меня, и заявил, что не могу его покинуть.
        Боюсь, что речь моя звучала недостаточно горячо и убедительно. Во всяком случае, слова мои только утвердили Томаса в его решении. Он сказал, что раны его уже заживают и он чувствует себя почти таким же сильным, как раньше. Он добавил, что, оставшись с ним, я могу только повредить себе, а ему всё равно не принесу никакой пользы. Он указал мне дорогу и решительным и властным голосом велел мне идти по ней, сказав, что сам он тогда повернёт на юг.
        Когда Томас приходил к какому-нибудь решению, он говорил с такой твёрдостью, которая одна способна была сломить самое упорное сопротивление. А я в эту минуту оказался слишком уступчивым. Он увидел, что победа остаётся за ним, и довёл её до конца.
        — Иди, Арчи!  — повторил он.  — Иди! Если не ради себя, то ради меня! Если ты останешься со мной и тебя схватят, я ни себе, ни тебе этого никогда не прощу!
        Мало-помалу мои высокие побуждения оставили меня, и в конце концов я уступил. Я взял Томаса за руку и прижал его к своей груди. Такого благородства я не встречал ни в ком; я был недостоин называть себя его другом.
        — Да благословит тебя бог, Арчи!  — сказал он, прощаясь со мной.
        Я продолжал стоять на месте, глядя, как он удалялся от меня быстрым шагом; в эту минуту я готов был провалиться сквозь землю от безмерного стыда. Раз или два я порывался догнать его, но себялюбивая осторожность одержала верх, и я остался.
        Он скрылся из виду, и только тогда я тронулся в путь… Я поступил как предатель и трус, и никакая любовь к свободе не могла оправдать мой поступок.

        Глава тридцать четвёртая

        До самого рассвета я шёл так быстро, как только был в силах. Ни души не встретил я на своём пути. Даже человеческое жильё попадалось очень редко — за всё время каких-нибудь два-три домика самого жалкого вида. Солнце взошло, когда я поднялся на вершину довольно высокого холма. Здесь я увидел маленький домик, стоявший у самого края дороги: осёдланная лошадь была привязана к дереву. Лошадь была тщательно вычищена, вся лоснилась и казалась очень выносливой. По форме седельных сумок я определил, что она принадлежит врачу, который в этот ранний час заехал навестить больного.
        Такого случая нельзя было упустить. Предусмотрительно оглядевшись по сторонам и никого не заметив, я отвязал лошадь и вскочил в седло. Сначала я пустил её шагом, но уже через несколько минут погнал галопом, и вскоре домик исчез далеко позади. Находка была поистине счастливая. Мне ведь приходилось продвигаться по той самой дороге, по которой должны были следовать охотники, задержавшие нас накануне. Обнаружив наше исчезновение, они, несомненно, пустились вдогонку, и мне грозила опасность быть настигнутым и узнанным ими. Лошадь оказалась горячей и сильной. Я отпустил поводья, и она помчалась во весь опор. Удача моя этим не ограничилась: случайно опустив руку в карман моей новой куртки, я вытащил из него бумажник, в котором, помимо разных старых бумаг, оказалась и порядочная пачка банковых билетов. Это открытие ещё больше подняло моё настроение, и я скакал весь день, только изредка останавливаясь в тени какого-нибудь дерева, чтобы дать лошади немного передохнуть.
        Под вечер, остановившись у какой-то жалкой таверны, я заказал ужин и велел насыпать лошади овса. Как только взошла луна, я помчался дальше. К утру лошадь совершенно выбилась из сил. Благодарный ей за оказанную мне услугу — по моим расчётам, я за сутки проехал около ста миль,  — я разнуздал её и, расседлав, пустил пастись в пшеничное поле. Дальше я снова пошёл пешком. Я боялся продолжать путь верхом, опасаясь, что это навлечёт на меня какие-нибудь новые неприятности, да, кроме того, бешеная скачка привела лошадь в такое состояние, что вряд ли она могла бы теперь далеко меня увезти. Я успел значительно опередить моих врагов и не сомневался, что даже на своих лошадях они уже не догонят меня.
        Ещё до заката солнца я добрался до большой деревни. Я позволил себе роскошь — заказать сытный обед и хорошо поспать. То и другое было необходимо, так как вынужденное голодание, усталость и бессонные ночи совершенно меня истощили. Я проспал десять часов сряду и проснулся с новыми силами. Поднявшись, я двинулся дальше и теперь уже особенно не боялся, что меня нагонят. Тем не менее я решил, что останавливаться надо возможно реже, и старался идти быстрее. Я пересёк Северную Каролину и Виргинию, переправился через Потомак, вступил в пределы Мэриленда и, миновав Балтимору, перебрался в Пенсильванию, где с радостью увидел, что наконец иду по земле, обработанной руками свободных людей.
        Чтобы увидеть эти перемены, мне достаточно было пройти несколько миль. Весна вступила в свои права, и всё кругом уже зеленело и радовало глаз свежестью и красотою. Тщательно обработанные поля, множество огороженных участков, прекрасные фермы, всё чаще попадавшиеся по пути, живописные деревни и шумные города, хорошие проезжие дороги, по которым двигались многочисленные путники и повозки,  — все эти признаки достатка и благоденствия говорили о том, что передо мной страна, где труд в почёте и где каждый работает на себя. Приятно и радостно было смотреть на всю эту картину, которая так отличалась от виденного мной в начале моего пути. Там я шёл по скверной, заброшенной дороге, сквозь огромные, однообразные, никому не нужные леса, по запущенным полям, поросшим сорной травой и репейником, или по землям, которые подневольная обработка, неумелая и небрежная, обрекала на запустение. Изредка попадались жалкого вида дома, на расстоянии миль в пятьдесят друг от друга — нищенские, полуразрушенные посёлки, с неизменным зданием суда, двумя-тремя лавчонками и толпой праздношатающихся у дверей таверны, но без
малейшего признака усердия или стремления улучшить условия своей жизни.

        Я жаждал увидеть Филадельфию. В то же время я опасался, чтобы этот город, расположенный так близко от границы рабовладельческих штатов, не оказался отравленным их тлетворным духом: ведь хорошо известно, что самыми неприятными болезнями легче всего заразиться. Поэтому я решил не заезжать в Филадельфию и возможно скорее попасть в Нью-Йорк. Переправившись через величественные воды Гудзона, я оказался на его улицах. Впервые в моей жизни я видел город, настоящий город. Глядя на огромную гавань, заполненную судами, на эти длинные ряды складов, бесчисленные улицы, роскошные магазины и весь этот кипящий жизнью человеческий муравейник, я был поражён и восхищён при мысли о вершинах, которых может достигнуть искусство и усердие человека. Мне приходилось слышать обо всём этом, но чтобы знать, что это такое, нужно было видеть всё собственными глазами.
        В течение нескольких дней я только и делал, что бродил по городу, с ненасытным интересом приглядываясь к окружающему. Нью-Йорку в те времена было ещё очень далеко до того, чем он стал впоследствии. Существовавшие в те годы ограничения в области торговли сковывали деловую жизнь города и не давали ему расти. Но мне, при моей деревенской неопытности, город казался неимоверно большим, а шум телег и экипажей на мостовой и многочисленность людских толп на тротуарах превосходили все мои представления о бурном движении в большом городе.
        Я находился в Нью-Йорке уже около недели. Однажды утром я остановился возле газона перед прекрасным, облицованным белым мрамором зданием. Один из прохожих пояснил мне, что это здание муниципалитета. Внезапно кто-то грубо схватил меня за руку. Я обернулся и, к ужасу своему, узнал генерала Картера — человека, который в Южной Каролине считался моим хозяином, но который в стране, с гордостью носившей название «свободных штатов», как будто бы не должен был иметь на меня никаких прав.
        Пусть никто, однако, не поддаётся обману, когда при нём произносят эти полные лжи слова: «свободные штаты». Это название северных штатов не имеет под собой никакого основания. Есть ли у этих штатов право именоваться свободными, после того как они заключили с южными рабовладельцами соглашение, обязывающее их возвращать этим насильникам каждого несчастного беглого раба, который найдёт себе приют на их территории?[28 - Первый закон о беглых рабах был принят в 1793 году. Согласно этому закону, рабовладельцы требовали, чтобы каждый штат, в пределах которого окажется беглый раб, возвращал его владельцу. Аналогичный закон был принят в 1850 году.] Почтенные граждане свободных штатов сами не владеют рабами — о, разумеется, нет! Рабство, по их словам,  — это чудовищная жестокость! У них нет рабов, и они довольствуются ролью сыщиков и полицейских, помогающих рабовладельцам.
        Мой хозяин — оказывается ведь, что и в свободном городе Нью-Йорке я должен был по-прежнему называть его так,  — мой хозяин крепко держал меня за руку, а сопровождавший его приятель — за другую. Они называли меня по имени, а я, совершенно растерявшись от неожиданности, даже не сообразил, как с моей стороны глупо на него откликаться. Вокруг нас начал собираться народ. Когда в толпе узнали, что меня задержали как беглого раба, кое-кто стал возмущаться тем, что таким оскорблениям подвергают белого человека. Они, видно, были убеждены, что учинять такое насилие над неграми закон позволяет. Да, тирания настолько изобретательна, что в сети её попадаются даже люди, мнящие себя свободными, и нет такого предрассудка, порождённого, как и все предрассудки, невежеством и самодовольством, которого бы они не сумели обернуть в свою пользу.
        Хотя некоторые из присутствующих и не скупились на сильные выражения, всё же никто из них не сделал попытки освободить меня, и меня поволокли к тому самому зданию муниципалитета, которым я так недавно восхищался. Меня провели прямо на суд. Мне задали там разные вопросы, на которые я ответил. Произнесли присягу и составили какие-то акты. Я не успел ещё прийти в себя от потрясения, вызванного арестом; ведь все эти судьи и констебли представляли грозную опасность для такого неискушённого человека, как я. Я даже толком не мог разобрать, что там делалось и что говорилось. Насколько я всё же припоминаю, судья отказался вынести какое-либо решение и постановил только, чтобы я был помещён в тюрьму и оставался там до тех пор, пока дело обо мне не будет передано в какую-то другую судебную инстанцию.
        Приказ об аресте был подписан. Ко мне подошёл констебль, на которого была возложена обязанность препроводить меня в тюрьму. Зал был переполнен людьми, которые проникли сюда с улицы вслед за нами. Когда мы вышли, вокруг нас сразу же снова собралась толпа. По выражению их лиц и по возгласам, доносившимся до нас с разных сторон, я мог думать, что, если я сделаю попытку бежать, эти люди несомненно одобрят мой побег. В первые минуты я очень покорно подчинился своему конвоиру. Но, пройдя несколько шагов, я вырвался от него и кинулся в толпу, которая расступилась и пропустила меня. Я слышал позади себя крики и шум, но в одно мгновение перепрыгнул ограду и, перебежав одну из ближайших улиц, сразу же повернул в какой-то узкий и извилистый переулок.
        Прохожие глядели на меня с удивлением. Послышались даже крики: «Держи вора…» Кто-то пытался остановить меня, но я сворачивал с одной улицы в другую и, увидев наконец, что никто уже не преследует меня, обыкновенным шагом спокойно пошёл дальше.
        Не законам, существующим в Нью-Йорке, а лишь доброте обитателей этого города обязан я тем, что мне удалось вырваться на свободу. Законодатели под влиянием корысти и себялюбия часто идут по ложному пути, но непосредственные и бескорыстные чувства народа почти никогда не ошибаются.
        Случается, правда, что ловкие и хитроумные подстрекательства наёмных друзей и продажных защитников угнетения, которые, заодно с ворами и мошенниками большого города, заинтересованы в создании беспорядков, толкают время от времени людей молодых, невежественных, безрассудных и развращённых на акты насилия, совершаемые в угоду тиранам. Однако человеку присуща любовь к свободе, и пламя этой любви в душе невежд и людей недалёких горит не менее ярко, чем в сердцах мудрецов и героев, если только его не тушат предрассудки, дурные влияния и низменные страсти.
        Когда я до этого бродил по Нью-Йорку, я случайно наткнулся на дорогу, ведущую на север, и теперь пошёл в этом направлении, решив отряхнуть с ног моих прах города, в котором я чуть было снова не был возвращён в прежнее, бедственное положение раба.
        Весь этот день я провёл в пути, а ночью хозяин таверны, где я остановился, сообщил мне, что я нахожусь в штате Коннектикут. В течение нескольких дней я шёл по живописной местности, среди гор, каких мне ещё не приходилось видеть. Строгая и величественная красота этого ландшафта, высокие голые скалы и зубчатые вершины составляли красивый контраст с превосходно возделанными полями долин и с усердием их обитателей, которое чувствовалось повсюду. Всё кругом говорило о благосостоянии и трудолюбии. Там, где руки человека свободны, никакие гранитные скалы не могут служить помехой его труду. Став свободным, человек научается извлекать пользу и прибыль из самой бесплодной и неблагодарной почвы.
        Мне было известно, что Бостон — самый большой морской порт в Новой Англии. Туда-то я и направлял свои шаги, решив покинуть эту страну, как бы хороша она ни была,  — ведь законы её не хотели признать моего права на свободу.
        По мере приближения к городу местность становилась всё менее живописной, но зато поля были здесь лучше возделаны, дома, которых так много было вдоль дороги,  — красивее; казалось, что это не окрестности города, а всё новые и новые деревни. Самый город, раскинувшийся на холмах и видный издалека, величественно завершал собою пейзаж.
        Перейдя по мосту через широкую реку, я вступил в город. Но я нигде не останавливался: слишком дорога была мне свобода, чтобы рисковать ею из-за праздного любопытства. В Нью-Йорке уличная толпа освободила меня — в Бостоне же, может быть, та же уличная толпа захочет ещё раз обратить меня в рабство… Так быстро, как только было возможно, я пробирался по узким и извилистым улицам к порту. В доках скопилось много выбывших из строя судов, которые разрушались и гнили. Наконец мне всё-таки удалось найти корабль, который уходил в Бордо. Я предложил свои услуги в качестве матроса. Капитан задал мне несколько вопросов и от души посмеялся над моим простоватым видом и деревенским невежеством. В конце концов он согласился принять меня за половинную плату. Он заплатил мне за месяц вперёд, а второй помощник капитана, красивый молодой человек, который с явным сочувствием отнёсся к моей растерянности и робости, отправился со мной в город и помог мне купить одежду, необходимую для путешествия.
        Через несколько дней погрузка закончилась, и корабль был готов к отплытию. Мы отвалили от пристани и начали лавировать между бесконечными островками и мысами бостонской гавани. Миновав крепость и мыс, мы спустили лоцмана и вскоре на всех парусах, подгоняемые попутным ветром, вышли в море.

        Стоя на баке, я смотрел на землю. Сначала она ещё виднелась тоненькой полоской на горизонте, а потом и вовсе скрылась из виду. Цепи мои были сброшены, я чувствовал себя свободным. Я глядел на быстро удалявшийся берег, и грудь моя гордо вздымалась. С каким облегчением я дышал и вместе с тем сколько презрения уносил с собой!
        Прощай, страна моя!  — таковы были мысли, рождавшиеся во мне, и слова, готовые сорваться с моих уст… И какая страна!.. Страна, которая хвастает тем, что стала оплотом свободы и равенства, и в то же время держит огромную часть своего народа в самом нестерпимом и безнадёжном рабстве.
        Протай, страна моя! Поистине, великой благодарностью обязан я тебе! Земля тирании и рабства, посылаю тебе моё последнее прости!
        Привет вам, пенистые и бурные волны океана! Вы — символ свободы, вы рождены ею. Привет вам, теперь вы мне братья! Ведь и я наконец свободен, свободен, свободен!

        Глава тридцать пятая

        Попутные ветры, благоприятствовавшие нам вначале, вскоре изменили нам. Разразилась буря. Нас окутал густой туман, ветер то и дело менял направление и швырял нас из стороны в сторону. На нашу долю выпало немало труда и страданий, но даже и они доставляли мне радость. Я трудился и страдал во имя собственного, а не чужого благополучия, и эта мысль придавала мне силу и мужество.
        Старательно и с большим интересом изучал я новое для меня ремесло матроса. Вначале товарищи мои смеялись над моим неумением и неловкостью. Насмешкам и шуткам их не было конца. Однако, при всей их грубости и при всём недомыслии, они были добры и великодушны. В первую же неделю плавания у меня произошло столкновение с первым хвастуном на корабле. Я как следует его отхлестал, и после этого весь экипаж пришёл к заключению, что из меня выйдет толк.
        Я был ловок и силён. Для меня стало вопросом чести делать всё, что делали другие, и притом делать не хуже других. Меня самого удивляло, как мало времени понадобилось мне на то, чтобы научиться безбоязненно карабкаться по снастям и реям. Все эти бесчисленные снасти, всё это множество морских терминов вначале повергало меня в полное смущение, но вскоре я хорошо освоился с ними. Ещё до того как мы успели пересечь океан, я уже умел не хуже любого другого крепить паруса, брать рифы и править рулём, и все в один голос твердили, что я рождён быть моряком.
        Но я не довольствовался тем, что ставил паруса и справлялся со снастями,  — я захотел изучить искусство навигации. Среди команды находился один образованный молодой человек; он поступил на корабль матросом, с тем чтобы, как это было принято у жителей Новой Англии, изучив морское дело, впоследствии командовать судном. У него имелись книги и инструменты, и так как это было не первое его плавание, он уже недурно разбирался в них и умел исчислять курс корабля. Этот молодой моряк, которого звали Том Тернер, был юношей благородным и достойным, но отличался очень хрупким телосложением. Силы его не соответствовали поставленной им перед собой задаче. Я завоевал его доброе отношение, вступившись за него во время одной из потасовок, которые иногда в шутку затевались на баке. Видя, как жадно я стремлюсь к знанию, он занялся моим образованием, предоставил в моё распоряжение свою книгу по штурманскому делу, и, всякий раз неся вахту внизу, я имел возможность в неё заглядывать. Сначала вся эта премудрость казалась мне недоступной и непроницаемой тайной, но Том Тернер, прекрасно владевший словом, многое пояснил
мне; слушая его, а также занимаясь самостоятельно, я вскоре же начал разбираться в ней сам.
        Всё это время мы лавировали среди ньюфаундлендских отмелей. Буря по целым суткам не утихала, и мы очень медленно продвигались вперёд. Корабль потерял несколько марселей и рей. Уже семьдесят дней мы находились в море, почти непрерывно борясь с непогодой.
        Но я стойко всё переносил. Земля не влекла меня к себе — своей отчизной я избрал океан. Когда завывала буря, скрипели снасти и корпус трещал, я только поплотнее застёгивал бушлат и, прижимаясь к своему рундуку, погружался в изучение руководства по штурманскому делу. Но я мог это делать только в часы, свободные от вахты: если же мне приходилось оставаться на палубе, я всегда бывал готов по первому зову броситься к мачтам.
        Но вот наконец буря улеглась, и мы, подняв паруса, взяли курс на Францию. Вдали уже виднелась земля, и мы находились всего в нескольких лигах [29 - Лига — морская мера длины, равная 5,6 км.] от гавани, когда вдали появился вооружённый бриг под английским флагом, державший курс прямо на нас. Не успели мы опомниться, как по нашему кораблю был дан выстрел. Сразу после этого с брига была спущена шлюпка, которая направилась к нам.
        В те времена американские корабли нередко подвергались такой проверке, и наш капитан не проявил по этому поводу особого беспокойства. Но офицер с английского корабля, едва только ступив на нашу палубу, подошёл к капитану и, схватившись за палаш, заявил ему, что берёт его в плен.
        Оказывается, за то время, пока мы лавировали среди ньюфаундлендских отмелей, Америка в конце концов набралась храбрости и объявила войну Англии. Вооружённый корабль был английским капером, и мы оказались его призом. Всех нас, матросов, сначала загнали в трюм, а потом вызвали наверх и предложили: либо поступить матросами на капер, либо в качестве пленных отправиться в Англию. Около половины нашего экипажа составляли люди, которых моряки называют «голландцами»,  — уроженцы берегов Балтийского и Северного морей, искатели приключений, которым было всё равно кому служить. Они охотно приняли предложение англичан. Американцы же поручили Тому Тернеру выступить от их имени, и на предложение лейтенанта он резко, и пожалуй даже грубо, ответил:
        — Нет! Скорее вы дождётесь верёвки!
        Никакие патриотические чувства меня не удерживали. Я отказался от своего отечества, если таким именем можно назвать страну, которая дала вам жизнь, но потом своими порочными и несправедливыми законами лишила вас всего, ради чего стоит жить. Выступив вперёд и не обращая внимания на неодобрительный шёпот моих вчерашних товарищей, я вписал своё имя в судовой список. Если бы товарищи, с возмущением глядевшие на меня, знали мою жизнь, ни один из них не решился бы осудить меня.
        Некоторое время капер ещё крейсировал по морю в поисках добычи, но безуспешно. В конце концов он вернулся в Ливерпуль, чтобы пополнить свои запасы. Численность нашего экипажа значительно увеличилась, и вскоре мы снова вышли в море. Плавая вдоль берегов Франции, мы захватили несколько довольно незначительных судов, но среди них не было ни одного, представлявшего ценность приза. Тогда было решено направиться в Вест-Индию. Неподалёку от Бермудских островов, когда мы шли, держась близко к ветру, мы заметили впереди себя корабль и пустились за ним вдогонку.
        Преследуемый корабль ослабил паруса, ожидая нашего приближения, Это навело нас на мысль, что перед нами военное судно, а так как мы стремились к добыче, а никак не к бою, то мы поспешили сделать крутой поворот и отошли.
        Но тут враг перешёл в наступление, а так как неприятельское судно отличалось лучшим ходом, оно вскоре же нас нагнало.
        Видя, что уйти нам не удастся, мы убрали мелкие паруса, легли в дрейф, подняли английский флаг и приготовились к бою.
        Неприятельская шхуна была хорошо вооружена и быстро ходила. Это был американский капер, что размеру равный нашему бригу, но обладавший значительно лучшей осадкой. Он взял курс прямо на нас. После троекратных криков «ура» он дал по нашему судну бортовой залп, причинивший нам немалый урон. Лавируя по ветру и ловко маневрируя, неприятельская шхуна заняла удобную для себя позицию, а затем открыла такой огонь, что издали казалось, что она вся объята пожаром. Пушки её стреляли хорошо, и прицел был точен. Мы получили большие повреждения. Наш капитан и его первый помощник вскоре были ранены и вышли из строя. Мы старались, насколько это было в наших силах, расплачиваться с неприятелем той же монетой, но наши люди падали один за другим, и огонь пушек заметно слабел. Бушприт шхуны вклинился в снасти грот-мачты, и сразу же на шхуне раздалась команда:
        — На абордаж!
        Схватив пики, мы приготовились встретить неприятеля, но небольшой неприятельский отряд ворвался к нам на корабль; последнего офицера, который ещё оставался на палубе, ранили, испуганных и растерявшихся матросов оттеснили на бак.
        Я мгновенно оценил всю опасность нашего положения, и мысль о том, что я снова могу попасть в руки насильников, от которых с таким трудом вырвался, вернула мне мужество, уже почти совсем угасшее в этом неравном бою. Я почувствовал в себе нечеловеческую силу. Встав во главе нашего совершенно измученного и павшего духом экипажа, я бросился в бой с неистовой и безумной отвагой, словно герой какого-нибудь романа.
        Я заколол двух или трёх нападавших. И когда остальные начали отступать, я крикнул товарищам, чтобы они помогли мне. Мой пример воодушевил их. Сомкнув ряды, они смело кинулись за мной, оттеснили врагов к самому борту, многих сбросили в воду, а остальных заставили вернуться на свой корабль.
        Наши успехи этим не ограничились: мы сами бросились на абордаж, и на палубе шхуны завязался такой же кровопролитный бой, как перед тем на палубе нашего брига. Счастье сопутствовало нам, и вскоре мы загнали весь экипаж шхуны на ют. Мы крикнули им, чтобы они сдавались; но их капитан, продолжая размахивать окровавленным палашом, решительно отказался. Приказав своим людям атаковать нас ещё раз, он первый яростно кинулся вперёд.
        Пикой я выбил палаш из его рук, он поскользнулся и упал. Я тут же приставил острие моей пики к его груди.
        Он взмолился о пощаде. Лицо его показалось мне знакомым.
        — Как тебя зовут?  — спросил я.
        — Осборн!
        — Джонатан Осборн? Был капитаном брига «Две Сэлли»?
        — Да, он самый.
        — Раз так, то умри! Таким негодяям, как ты, пощады нет!
        С этими словами я вонзил ему в сердце острие моей пики. Меня охватило чувство радости оттого, что тиран получил по заслугам.
        Но в дело справедливости никогда не следует вмешивать страсть, и если это возмездие, то оно должно совершаться без пролития крови. Надо признаться, что, хоть в душе моей и были тогда благородные побуждения, дикая ярость и жажда мести были несравненно сильнее. И всё же с этой минуты я хорошо понял, откуда берётся безумная смелость и страшная сила раба, который с оружием в руках мстит за отнятую у него свободу и убивает своего угнетателя с сознанием выполненного перед человечеством долга.
        Увидев, что капитан их убит, экипаж, сложив оружие, сдался на милость победителей. Шхуна с этой минуты принадлежала нам; это было прекраснейшее из судов, которые когда-либо ходили по морю.
        Все офицеры на бриге были ранены. Победа, по общему мнению, была одержана именно благодаря мне. Под одобрительные крики всего экипажа я был избран командиром захваченного судна.

        Глава тридцать шестая

        Мы быстро и без дальнейших приключений дошли до Ливерпуля. Шхуну признали нашим призом, и владельцы брига купили её у нас. Её вооружили и снарядили как капер. Узнав, какую роль я играл при захвате шхуны, владельцы назначили меня её командиром. В помощники себе я взял старого и опытного моряка. После того как команда была набрана, мы вышли в море.
        Охотнее всего я совершал походы вдоль берегов Америки. Однажды, неподалёку от бостонской гавани, нам удалось захватить возвращавшийся из Ост-Индии корабль с очень ценным грузом, состоявшим из чая и шёлка. Мы препроводили его в Ливерпуль, где за него были выручены большие деньги. После этого я взял курс на юг, и наша шхуна в течение месяца или двух крейсировала вблизи Виргинских мысов. Мы всё время держались неподалёку от берега, и каждый раз, когда на горизонте появлялась земля, меня преследовало желание высадить несколько человек из моей команды и захватить спящими кое-кого из соседних плантаторов. Однако осторожность удержала меня от того, чтобы дать виргинцам этот наглядный урок, в котором они так нуждались.
        Описание всех моих приключений на море заняло бы целую книгу, и это удалило бы меня от моей основной темы. Скажу только, что, пока длилась война, я всё время находился на корабле и оставил его, да и то с большим сожалением, только когда был заключён мир. Доставшаяся на мою долю добыча сделала меня человеком состоятельным — во всяком случае, в меру моих скромных желаний. Но что могло заменить мне ту кипучую деятельность и то разнообразие впечатлений, которые всё это время поддерживали во мне бодрость, не давая мне копаться в самом себе и отравлять себя ядом мучительных воспоминаний?
        Часто и раньше во время плаваний вставали передо мной печальные образы моей жены, ребёнка и друга, которому я был стольким обязан, но скрип снастей и возгласы матросов: «Парус по носу!» — уводили мои мысли в другом направлении и рассеивали набегавшую вдруг тоску. Зато теперь, когда я оставался на берегу, одинокий, лишённый семьи и близких, и ничем не был занят, образы дорогих моему сердцу страдальцев неотступно преследовали меня. И вот я стал искать человека, которого я мог бы отправить в Америку, доверив ему розыски моей семьи. Вскоре я такого человека нашёл; я сообщил ему все необходимые сведения, предоставил в его распоряжение неограниченный кредит у моего банкира, причём сверх того вручил ещё порядочную сумму наличными, а в случае успеха обещал ему ещё более значительное вознаграждение.
        Как только представился случай, я отправил его в Америку, утешая себя надеждой, что его поиски увенчаются успехом. А пока, чтобы хоть как-нибудь заглушить тяжёлые мысли и волнения, я усиленно углубился в книги, стараясь пополнить своё образование.
        С детства я любил читать и жадно стремился к знанию. Проклятое ярмо рабства душило во мне это стремление, но справиться с ним всё же не смогло. К моему удивлению, оно всё ещё было живо. Достаточно мне было на чём-то сосредоточиться, как я начинал впитывать в себя всякого рода знания, как высохшая земля впитывает влагу. Я просто глотал книги. Даже спать мне было некогда. Не успевал я кончить одну, как уже брался за другую. Читал я без особого разбора, и прошло немало времени, пока я научился сравнивать одно произведение с другим и правильно оценивать достоинства каждого. Со мною случилось то, что вообще бывает с людьми. Так велика была во мне жажда знаний, что я готов был принимать всё прочитанное за чистую монету, не задумываясь над тем, что есть истина и что ложь. Но вместе с тем, хоть я и поглощал множество лживых и глупых россказней, которые преподносились под видом действительных происшествий, писатели с чересчур развитым воображением не особенно меня привлекали. Мне непонятно было, что заставляет их браться за перо и ради чего они пишут. Поэтов я презирал. Больше всего я любил читать книги
исторические и описания всякого рода путешествий по морю и по суше. Впоследствии прожитые годы и раздумье научили меня извлекать драгоценные зёрна мудрости из того хаоса знании, который тогда нагромождался в моей памяти.
        Некоторое время эти занятия придавали мне ту же бодрость и силу, как прежде странствия по морю. Они поддерживали меня. Несмотря на то что я получал самые неутешительные известия из Америки, я не падал духом. Но в конце концов мужество моё иссякло, и когда мой доверенный, вернувшись из своей поездки, объявил, что все поиски его оказались напрасными, безысходная тоска овладела мной и спасения от неё уже не было. Из того, что мне сообщил мой доверенный, я узнал только, что хозяйка Касси, миссис Монтгомери, выдала своему брату, который вёл все её дела и советы которого она всегда исполняла, поручительство на очень крупную сумму. Брат её был плантатором и, подобно огромному большинству американских плантаторов, страстным игроком. Страсть к игре, впрочем,  — единственное, что хоть немного оживляет бесполезную и праздную жизнь американского рабовладельца. Но брат миссис Монтгомери был неудачным игроком. Разорившись сам, он стал проматывать состояние своей сестры. Он не только присваивал себе такие суммы, какие ему были нужны,  — а это не составляло для него особых трудностей, если принять во внимание,
что он ведал всеми денежными делами сестры,  — но и заставил её под разными предлогами подписывать векселя и чеки на большие суммы. Векселя опротестовали, но брат миссис Монтгомери, стремясь к тому, чтобы его махинации возможно дольше не были разоблачены, всё скрывал от сестры, пока в один прекрасный день она не узнала, что разорена дотла и что всё имущество её подлежит описи и продаже.
        Жена моя и ребёнок были проданы вместе с остальными принадлежавшими миссис Монтгомери вещами. В Америке ведь это совершенно обычное и законное дело — продавать женщин и детей для покрытия долгов игрока!
        Касси вместе с ребёнком досталась одному «джентльмену», как в Америке принято называть людей, занимающихся почётной и выгодной профессией работорговца. Как только мой агент узнал, кто этот человек, он начал его разыскивать, но выяснил только, что тот умер год или два назад, не оставив никаких документов, относящихся к его торговым операциям. Однако мой доверенный на этом не успокоился и решил проехать дорогой, по которой, как ему рассказали, работорговец имел обыкновение гнать свои «гурты». Ему даже удалось отыскать и кое-какие следы той самой партии рабов, которая была приобретена при распродаже имущества миссис Монтгомери. Он поехал по этому следу от деревни к деревне, пока не добрался до города Августы в штате Джорджия; и здесь-то он окончательно потерял их след. Этот город является — или, вернее, являлся — одним из самых значительных невольничьих рынков, и, по-видимому, именно там была продана эта партия рабов. Узнать же, в чьи руки они попали, оказалось невозможным.
        Потерпев неудачу в своих поисках, мой агент решил прибегнуть к помощи газет. Помещённые им объявления подробным образом описывали внешность моей жены, сообщали фамилию её последнего владельца и сулили крупную денежную награду любому лицу, которое доставит сведения о Касси и её сыне. На это объявление откликнулось немало людей, но все сведения, которые они сообщали, относились к совершенно другим лицам, и после двух лет бесплодных поисков он отказался от всяких дальнейших попыток.
        О Томасе он узнал только то, что генералу Картеру так и не удалось поймать его. Были люди, утверждавшие, что им несколько раз приходилось видеть человека, приметы которого как будто подходили к тем, которые называл мой агент. Человек этот скрывался в лесах; он только изредка и всегда неожиданно появлялся на плантациях. Можно было думать, что он жив и сейчас и является главарём какой-нибудь банды беглых. Таковы были единственные известия, сообщённые мне моим посланным.
        Пока он находился в Америке, я всё же ещё мог надеяться, как бы ни была ничтожна та надежда, которую он поддерживал во мне своими письмами. Теперь я лишился и этого последнего утешения. Стоило ли мне сбрасывать с себя цепи, если цепи, быть может ещё более тяжёлые, сковывали моего верного друга, мою любимую жену и моего милого, милого малютку, моё ненаглядное дитя!
        Какого только горя не приносит людям тирания! Горю этому нет конца! Оно гналось за мной через всю ширь Атлантического океана: каждый раз, когда я думал о Касси и о моём сыне, я вздрагивал и трепетал в страхе, как будто на меня снова надели оковы, как будто окровавленная плеть снова свистела над моей головой.
        Всемогущий боже! Как мог ты обречь созданного тобой человека на такие муки?..
        Долго не мог я оправиться от удара, который ошеломил меня. Потом я немного овладел собой, но рассеяться мне никак не удавалось. Казалось, какой-то червь точил моё сердце. Никто, быть может, не дорожил больше, чем я, тихими радостями семейной жизни, но воспоминания о том, что у меня была когда-то семья, превратились для меня в сплошную муку… О, если бы жена моя и ребёнок были со мной! Как сладостно было бы мне доживать последние годы; воспоминания о том, что я выстрадал, о несчастьях, которые миновали, только украшали бы их.
        Ощущение одиночества, горькие мысли и ужасные картины, которые я не мог изгнать из памяти, превращали мою жизнь в тяжёлое бремя и заставляли искать облегчения в путешествиях. Я объездил чуть ли не все европейские государства, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей и с этой целью углубляясь в изучение законов и нравов новых для меня стран. Я побывал в Турции и в странах Востока, бывших некогда колыбелью искусства и пышной роскоши, но ныне давно разорённых тиранией и грабежами военщины, не знающими конца. Я проехал сквозь пустыни Персии и столкнулся в Индии с новой и более благородной цивилизацией, постепенно выраставшей на развалинах цивилизации древней.
        Но больше всего влекло меня желание ближе узнать условия жизни несчастного и угнетённого народа, к которому принадлежала моя мать. Я снова переправился через океан. Я взбирался по отвесным склонам Анд и бродил по цветущим бразильским лесам.
        Всюду я встречал всё то же гнусное самовластие меньшинства, топчущего жизнь, свободу и счастье людей. Но почти повсюду я видел и то, что раб постепенно сбрасывает с себя трусливую покорность и вот-вот уже готов воспрянуть при первых призывах к свободе. Да, я видел это повсюду… повсюду, за исключением моей родины — Америки.
        Рабство существует во многих странах, но нигде нет такого безжалостного, такого жестокого гнёта, нигде тирания не приняла столь дьявольского облика, нигде — в целом мире — законы и правители так открыто не ставят себе целью обречь половину народа на темноту и невежество и раз и навсегда погасить в этих людях самое стремление к свободной жизни и всякую надежду на свободу.
        В католической Бразилии, на испанских островах, там, где, казалось бы, тирания, опираясь на суеверие и невежество, должна была проявить себя с особой жестокостью, в рабе всё же видят человека, имеющего право на известное сочувствие и расположение. Рабу позволено преклонять колени перед тем же алтарём, перед которым в молитве склоняется его господин, и он имеет право слышать, как католический священник провозглашает священную истину, что все люди равны. Надежда когда-нибудь стать свободным человеком может дать ему утешение и поддержку. Он имеет право выкупить себя. Если его подвергли тяжёлому и несправедливому наказанию, он может требовать эту свободу как своё законное право. Он может ждать, что господин его подарит ему свободу, желая отблагодарить его за всё, или оказать ему милость, или, наконец, вняв голосу совести, пробудившемуся в последние минуты жизни, когда священник отпускает ему грехи. Получив свободу, раб в этих странах тем самым приобретает и права свободного человека, в нём видят равного, и он пользуется во всех областях повседневной жизни правом на равенство, одна мысль о котором
вызывает у исполненных предрассудков и пустоголовых американцев тайный страх и гневное возмущение.
        Рабство в этих краях благодаря существующему положению вещей близится к концу, и стоит только покончить с дозволенной торговлей людьми на африканском побережье — и меньше чем через полвека во всей испанской и португальской Америке не останется ни одного раба.
        В одних только Соединённых Штатах, в этой стране, претендующей на монополию в области свободы, дух деспотизма и насилия расцветает пышным цветом, с негодованием отвергая малейшую попытку ограничения. Только в одной этой стране бесчинствует насилие, не сдерживаемое ни страхом перед богом, ни сочувствием к ближнему.
        Для того чтобы возможно лучше защитить и обеспечить себя, американские рабовладельцы, которые яро отстаивают все привилегии своей власти — власти бича, добились издания закона, согласно которому они лишаются права даровать свободу своим рабам, и таким путём уничтожили последнюю искру надежды, которая ещё тлела в душе их жертв.
        А ты, дитя моё! Юность твоя принесена в жертву произволу! Может быть, в тебе погасили уже дух мужества… Может быть, едва начав расцветать, душа твоя уже оледенела от прикосновения холодной руки рабства. Может быть, она уже растоптана, уже мертва!
        О нет! Нет! Так не должно, так не может быть! Дитя моё, у тебя есть отец, он не забудет, и он не покинет тебя! Беда твоя велика, велики будут и его усилия найти и освободить тебя. Чего стоит любовь, которая страшится опасности и сдаётся при первой неудаче!
        Да, я решил! Я вернусь в Америку! В поисках моего сына я готов исколесить страну во всех направлениях, я вырву его из рук насильников или сам погибну в неравной борьбе!..
        Но что, если я буду узнан и схвачен?.. О, тогда… Что ж, недаром я изучал историю Рима. Я знаю, как вырываются из рук тиранов. Пусть они ответят за всё! Второй раз рабом мне уже не бывать..

        Глава тридцать седьмая

        Приняв это решение, я начал сразу же готовиться к осуществлению своего плана и сейчас вот снова берусь за перо, чтобы рассказать о дальнейших моих приключениях.
        Долгие годы я провёл в тревоге и напряжённом ожидании. Призраки моей жены и сына всё время преследовали меня. Мне чудилось, что я вижу их бледные лица, вижу слёзы, скатывающиеся по их щекам, руки, протянутые ко мне с мольбою помочь им и освободить их. Как только я начал готовиться к моей новой поездке и новым поискам, я сразу же почувствовал облегчение и радость. Как будто у меня с души свалился тяжёлый камень. Наконец-то мне снова было ради чего жить, за что бороться. А может быть, это всего лишь тень, такая бледная и неуловимая, и, может быть, теперь особенно, после провала моей последней попытки, было бы нелепостью гнаться за нею? Но не лучше ли гнаться за тенью, чем оставаться в бездействии и безнадёжной пустоте? Человек создан для того, чтобы надеяться и чтобы действовать.
        Покидая Англию, я предусмотрительно запасся паспортом, выданным на имя английского подданного, капитана Арчи Мура — имя, под которым меня знали там,  — и рекомендательными письмами от моих знакомых к их корреспондентам в наиболее крупных торговых городах Америки. Я приехал в мою страну в качестве иностранного путешественника, интересующегося изучением нравов американского общества.
        Из Бостона когда-то я уезжал, в Бостоне же я решил высадиться теперь и отсюда направиться в места, где прошло моё детство, рассчитывая, что таким путём мне, может быть, легче будет найти то, что я искал.
        Прошло более двадцати лет, с тех пор как я, несчастный беглец, стремился как можно скорее покинуть эти края, надеясь среди бурных волн океана или на каком-нибудь далёком материке обрести свободу, в которой мне отказывали законы моей родины. Какая разница между сладостным чувством, переходящим в надежду, которое я испытывал теперь при виде этих берегов, и глубоким возмущением и отчаянием, наполнявшими моё сердце в часы, когда эти берега, уходя вдаль, исчезали из моих глаз!
        О жестокая страна рабства! Я здесь сам испытал это рабство, но здесь я могу — о милосердный боже, если бы я только мог!  — разыскать жену и сына, потерянных так давно!
        Сойдя на берег, мы заметили, что в городе царит какая-то суматоха. Большая толпа людей, по большей части хорошо одетых, окружала здание муниципалитета. Подойдя ближе, я разглядел какого-то несчастного, которого с накинутой на шею петлёй выволокли из соседнего дома и потащили на середину мостовой. Со всех сторон неслись пронзительные вопли:
        — Повесить его! Повесить!
        Какие-то хорошо одетые джентльмены, в руках которых находился несчастный, казалось, готовы были исполнить желание толпы и только искали фонарный столб или что-либо другое, что можно было бы приспособить под виселицу. С большим трудом прорвавшись на соседнюю улицу, также запруженную людьми, мы в изумлении увидели, как сквозь толпу, спокойно снося целый град насмешек и оскорблений, пробиралось несколько женщин, державшихся за руки. Они, должно быть, только что вышли из находившегося по соседству здания, и вид их почему-то вызывал бешеное возмущение собравшихся.
        Дойдя до гостиницы, носившей, если не ошибаюсь, название «Тремонт-Хауз», я спросил, чем вызвано такое волнение на улицах. Хозяин гостиницы ответил, что всему виной упорство тех самых женщин, которых я встретил: несмотря на все предостережения, сделанные на недавно состоявшемся большом политическом собрании, где присутствовали самые крупные негоцианты и адвокаты Бостона, эти упрямые женщины настояли на своём и, собравшись вместе, позволили себе возносить молитвы за отмену рабства. Для этого они вступили в заговор и, что ещё хуже, прислушивались к пагубным речам какого-то эмиссара, прибывшего из Англии. Толпа, которую я видел и которая вся состояла из джентльменов, именитых и богатых граждан Бостона, задалась целью изловить этого эмиссара и как следует проучить его за наглое поведение.
        — Но скажите мне,  — проговорил я,  — ведь ни у вас, в Бостоне, насколько я знаю, ни во всей этой части страны рабов нет! Так почему же такое возмущение вызывают в вас эти добрые женщины? Сам я англичанин и не скрою, что отношусь с некоторым сочувствием к моему несчастному земляку, которого ваши сограждане так торопятся повесить. Почему же ваши адвокаты и негоцианты ведут себя как собаки на сене: они не только сами ничего не предпринимают, чтобы уничтожить рабство, но даже не позволяют этим женщинам молиться за его уничтожение?
        — Вам, как иностранцу,  — ответил хозяин, который, хотя и возмущался тяжким преступлением женщин, всё же, видимо, был человеком довольно добрым,  — все эти вещи могут показаться странными. Позвольте мне тем не менее дать вам совет. Мне было бы крайне неприятно, если бы моего постояльца арестовали как английского эмиссара, подвергли бы проверке, а возможно, и оскорблениям, на которые добровольные полицейские весьма щедры. Скажу вам только одно: цена на хлопок в данное время очень поднялась, и торговля с Югом приобрела большое значение. Нью-Йорк и Филадельфия первыми подали пример, устроив уличные нападения, направленные против аболиционистов,[30 - Аболиционисты — сторонники отмены рабовладения.] и мы рисковали бы потерять всю нашу южную клиентуру, если бы отказались следовать их примеру. Кроме того, на состоявшемся недавно здесь, в Бостоне, публичном собрании избирателей мы выставили кандидата в президенты; как же, если мы не будем защищать интересов южан, мы можем надеяться получить их голоса?
        После этого разговора я решил, что оставаться в Бостоне мне нет смысла, и поспешил уехать в Нью-Йорк, Не без волнения очутился я в саду, окружавшем здание муниципалитета, на том самом месте, где генерал Картер некогда схватил меня за плечо и, заявив, что я его раб, потребовал, чтобы я к нему вернулся. Эта сцена вспомнилась мне во всех её подробностях так ярко, словно всё это произошло вчера, и я направился к зданию суда без всяких колебаний, с такой уверенностью, как будто поднимался по его ступеням совсем недавно.
        На скамье подсудимых сидело несколько обвиняемых, а в зале суда скопилось множество народа. Дело, подлежавшее разбору, представляло, по-видимому, значительный интерес. Вслушавшись, я понял, что подсудимым было предъявлено обвинение в том, что они взломали и ограбили несколько домов, жители которых были заподозрены в сочувствии аболиционистам, а также, под влиянием всё того же возмущения против аболиционистов, подожгли негритянскую церковь. Судьи, несмотря на совершённые подсудимыми преступления, были настроены к ним весьма благожелательно. Насколько я мог судить по прочитанным утром газетам и по услышанным мною разговорам, общественное мнение также было на их стороне. Большинство считало, по-видимому, что настоящие виновники беспорядков были сами лица, пострадавшие от этих беспорядков: ведь это именно их вредоносные, противоречащие общепринят тому мнению идеи толкнула толпу на мысль разрушить и разграбить их дома.
        То, что мне довелось увидеть в Нью-Йорке и Бостоне, излечило меня от иллюзий, к сожалению довольно широко распространённых. Я полагал, что в так называемых «свободных штатах» и в самом деле существует какая-то свобода. Правда, я на собственном опыте когда-то убедился, что беглецы из южных штатов не могут надеяться найти здесь приют. Но я воображал, что местные уроженцы, белые, пользуются здесь некоторой степенью свободы. Теперь только я увидел, как я ошибался. Никто ни в Нью-Йорке, ни в Бостоне в тот период, о котором здесь идёт речь, не имел права осуждать рабство или, во всяком случае, выражать это осуждение публично. Никто не имел также свободы и права высказывать свои желания по этому поводу или надежду на то, что рабство скоро отменят.
        Крупнейшие государственные деятели, адвокаты и городские негоцианты, по наущению которых происходили эти бесчинства, испытывали, по-видимому, перед южными плантаторами не меньший страх, чем рабы, которые в поте лица трудились на их плантациях. Рабов удерживали в подчинении бич и превосходящая их сила, а так называемых свободных людей Севера к подчинению склоняли их собственное малодушие и низменная корысть. Невольно передо мной вставал вопрос: не было ли это добровольное рабство во много раз печальнее и позорнее, чем рабство тех несчастных, которые изнывают на полях южных плантаций? До этого времени я ненавидел страну, из тюрем которой мне с таким трудом удалось бежать, страну, где до сих пор — если только их не освободила смерть — в неволе томились самые близкие и самые милые моему сердцу существа. Теперь это была не только ненависть, но и презрение к малодушному населению этой страны, среди которого было больше добровольных рабов, чем людей, повергнутых в рабство силой.
        Из Нью-Йорка я поехал в Филадельфию, а оттуда — в Вашингтон. Город этот значительно вырос, с тех пор как я в составе партии закованных в цепи рабов был помещён в невольничью тюрьму «Братьев Сэвидж и К^0^» в ожидании отправки на Юг. В каждом городе, в каждой деревне на моём пути я слышал брань и проклятия по адресу аболиционистов, рассказы о расправах, жертвами которых они стали, и о попытках добиться права преследовать их по закону. Казалось, что существует какой-то всеобщий заговор против свободы слова и свободы печати. Какой-то учёный судья из Массачусетса, грозно объявив аболиционистов поджигателями, предложил с этих пор предавать их суду как виновных в подстрекательстве к бунту или чуть ли не в государственной измене. Достойнейший губернатор того же штата полностью поддержал судью и со своей стороны выдвинул ещё новые обвинения.
        Насколько мне известно, во всей Новой Англии единственным человеком с именем, осмелившимся противостоять общим крикам осуждения и выступить в защиту аболиционистов, был доктор Чаннинг[31 - Чаннинг Уильям Эллери (1780 -1842)  — видный деятель аболиционизма, автор книги «Рабство» (1834).] — человек, литературные труды которого получили известность всюду, где распространён английский язык. Его отказ обойти молчанием беззакония и насилия, творившиеся вокруг него, и тем самым стать их молчаливым соучастником, нанёс значительный ущерб его положению и влиянию у себя на родине по крайней мере в то время.
        Когда я прибыл в Вашингтон, там также царило сильнейшее возбуждение: какой-то незадачливый ботаник, собиравший в окрестностях города растения, был по неизвестной причине заподозрен в том, что он аболиционист. Его сначала подвергли личному обыску, а потом пришли к нему на квартиру и перерыли все его вещи. При этом была обнаружена куча газет, служивших несчастному учёному для просушки, укладки под пресс и хранения собранных им цветов и трав. В некоторых из этих газет после тщательного их обследования были найдены статьи, отмеченные явным пристрастием к аболиционизму. Весь Колумбийский округ пришёл в смятение. Несчастного ботаника, разумеется, немедленно арестовали как виновного в хранении крамольной литературы. Кругом возникла настоящая паника, но когда все узнали, что этот поджигатель от ботаники, решившийся вовлечь в кровавый заговор даже цветы и травы, благополучно посажен под замок и получил отказ на свою просьбу выпустить его на поруки, город Вашингтон и особенно депутаты южных штатов в Конгрессе вздохнули с таким облегчением, словно освободились от грозной опасности.
        Это невероятное возбуждение и страх, царившие всюду, куда я приезжал, и, по слухам, распространившиеся по всей Америке, представлялись мне совершенно необъяснимыми. Закон о гербовом сборе — и тот, пожалуй, так всех не всполошил.[32 - Закон, изданный английским парламентом в 1765 году о гербовом сборе в американских колониях, вызвал всеобщее возмущение и был упразднён.] Даже разграбление города Вашингтона англичанами[33 - Во время войны Англии и США (1812 -1814) англичане захватили Вашингтон, сожгли правительственные здания, дворец Конгресса Капитолий, при этом была уничтожена библиотека Конгресса.] не вызвало, должно быть, такого ужаса, как тот, который мне приходилось наблюдать в те дни в этом городе и его окрестностях.
        Вряд ли дело было только в том, что несколько бостонских женщин, объединившись в общество, ратовали за освобождение рабов или что в Колумбийский округ привезли пачку аболиционистских газет. Даже то обстоятельство, что некая мисс Пруденс Крэнделл, открывшая где-то в Коннектикуте школу, в которую были допущены дети негров и где они обучались совместно с белыми детьми и на равных правах с ними,  — само по себе не должно было бы вызвать серьёзных опасений, поскольку самые благочестивые и самые почтенные граждане штатов — а среди них и уважаемый судья, член Верховного суда Соединённых Штатов — воспользовались первым удобным случаем для того, чтобы закрыть школу и выслать мисс Крэнделл из города. Мне действительно объяснили, что дело не только в этом. Объединение бостонских женщин и школа в Коннектикуте были фактом самым незначительным. Мне сообщили, что есть точные сведения о крупном заговоре аболиционистов, которые ставят себе ужасные цели, что они собираются перерезать всех белых в южных штатах, чудовищным образом надругаться над всеми белыми женщинами, расстроить торговлю на Севере, разорить Юг и,
наконец, уничтожить объединение штатов.
        Некоторые из моих собеседников, люди более кроткого нрава, готовы были допустить, что сами аболиционисты, быть может, и не стремятся к таким жестоким целям. Но они требуют немедленной отмены рабства — меры, которая неминуемо повлечёт за собою все эти ужасные последствия.
        Я горел любопытством узнать, кто же эти чудовищные заговорщики, вызывавшие у всех такой ужас и тревогу. Я ведь всё же имел некоторое представление о положении дел в Америке, но никогда прежде мне не приходилось слышать об этих страшных аболиционистах — они выросли точно из-под земли.
        Я навёл справки и узнал, что совсем недавно в Новой Англии и в других местах возникли объединения, делегаты которых общим числом двенадцать человек недавно съехались в Нью-Йорке, где и организовали всё американское общество. Основной принцип этого общества сводился к тому, что держать людей в рабстве — с политической точки зрения несправедливость, что с точки зрения социальной — это преступление, а с религиозной — великий грех, что лица, владеющие рабами, не имеют права считать себя ни настоящими демократами, ни настоящими гражданами, ни настоящими христианами; весь народ в целом и каждый человек в отдельности обязан немедленно покаяться и впредь не совершать этой несправедливости, этого преступления и этого греха. Число этих фанатиков быстро росло. К ним присоединилось несколько богатых коммерсантов и несколько ревностных и красноречивых служителей церкви. Была собрана значительная сумма денег — около сорока или пятидесяти тысяч долларов, которые и были употреблены на распространение этих устрашающих идей. Деньги эти пошли на посылку в разные места агентов и миссионеров, а также на издание газет
— две или три газеты уже занялись пропагандой этого учения,  — а главным образом на печатание брошюр, которые беспощадно клеймили рабовладение и в ярких красках описывали тяжёлое положение рабов и творимые над ними жестокости; их издания рассылались по почте во все концы страны и попадали даже в южные штаты.
        Эти-то брошюры и вызвали в южных штатах такое смятение и ужас среди плантаторов, юристов, негоциантов и лиц духовного звания. Испуг их пробудил столь горячий отклик и сочувствие на Севере, что ради уничтожения этих страшных мятежников там готовы были растоптать все былые гарантии свобод, до этого дня считавшиеся священными и незыблемыми. Оказалось невозможным терпеть далее свободу слова и свободу печати. По всей территории Соединённых Штатов Америки, едва только речь заходила об отмене рабства, разбушевавшаяся кучка людей попирала эти свободы.
        Достаточно было нескольким сотням мужчин и женщин — людям в большинстве своём никому до сих пор не известным — организовать несколько публичных собраний и выпустить несколько брошюр — и вся страна оказалась перевёрнутой вверх дном. Да, вряд ли даже Иоанн Креститель своим пророчеством о приближении царствия небесного мог так напугать даря Ирода, книжников и фарисеев; но как тогда, так и теперь оказалось, что лучшим способом предотвращения надвигающейся катастрофы является убийство невинных.
        Точно так же, как есть горные ущелья, где произнесённое вполголоса слово, повторенное потом тысячекратным эхом, отдаётся вокруг будто раскаты грома, бывают и эпохи, когда тысячи человеческих сердец таким же эхом отзываются на истину, как бы робко она ни была изречена. И тогда о великом значении этой истины можно судить по громким приветствиям и одобрениям или по глухому рокоту возмущения, негодования и порождённого нечистой совестью страха.

        Глава тридцать восьмая

        Остановившись в Ричмонде, куда я попал по дороге на Юг, я заметил, что волна тревоги докатилась и сюда. Комитет бдительности, спешно организованный для борьбы с распространением мятежных изданий, ретиво взялся за дело. Добравшись до центра города, мы увидели на улице огромный костёр, в котором горели недавно захваченные и признанные вредными книги. Одной из подвергнутых сожжению книг явился сборник, в который входили отрывки из речей, произнесённых несколько лет тому назад на депутатском собрании в Виргинии. В этих речах в самых ярких красках описывались страдания, причиняемые рабством. Но какие бы свободы в этом отношении ни допускались раньше, было решено, что впредь этого не будет.
        В Ричмонде я нанял слугу и достал лошадь — это было необходимо, так как в Южной Виргинии не было никаких других средств передвижения — и поехал в Спринг-Медоу, место, где я родился. В те времена каждый незнакомый путешественник-иностранец мог легко возбудить подозрение. Поэтому, отвечая на расспросы, я говорил, что ещё много лет назад я приезжал сюда и тогда познакомился с семьёй владельцев Спринг-Медоу. Ведь я и в самом деле состоял даже в отдалённом родстве с этой семьёй.
        По мере приближения к плантации я мог убедиться, что она находится в плачевном состоянии. Всё свидетельствовало о разрухе и запустении, которые всегда были так характерны для Виргинии, и мне показалось даже, что эти черты выступают ещё резче, чем прежде. Задумавшись, я медленно ехал по дороге; неожиданно моё внимание привлёк чем-то знакомый мне домик, расположенный у скрещения двух дорог. Оказалось, что это лавка мистера Джимми Гордона и помещение, где он жил сам. Отсюда до Спринг-Медоу оставалось миль шесть или семь. Вечер был ясный и тёплый. Какой-то пожилой мужчина мирно дремал, сидя на скамье перед домом. Это был сам Джимми Гордон. Я заговорил с ним, назвав его по имени. Он поднялся, пригласил меня в дом и угостил рюмкой персиковой водки, но сказал, что память у меня, вероятно, лучше, чем у него, потому что он никак не может припомнить моё имя. Я стал напоминать ему о молодом англичанине, который, лет двадцать назад пробыл неделю или две в Спринг-Медоу и за это время несколько раз заглядывал к нему в лавку. Он многозначительно кивал головой, задумывался, бормотал что-то сквозь зубы и в конце
концов заявил, что, разумеется, отлично меня помнит. Я заговорил о Спринг-Медоу и её владельцах.
        Джимми Гордон с грустью покачал головой.
        — Разорились,  — сказал он.  — Да, сэр, окончательно разорились! Полковнику Муру на старости лет при-шлось уехать в Алабаму, и с собой он взял только тех немногих рабов, которых ему удалось вырвать из когтей шерифа. Больше мне ничего о нём слышать не приходилось. Плантация уже десять лет как брошена на произвол судьбы. В последний раз, заехав туда, я видел, что крыша дома почти совсем обвалилась.
        Я попросил мистера Гордона приютить меня у себя на день или на два, чтобы за это время сходить на старую плантацию. Он сообщил мне, что торговля его сильно упала, с тех пор как население этих мест поредело, и что он теперь уже так стар, что серьёзно подумывает о том, не перебраться ли и ему в Алабаму или в какое-нибудь другое место на юго-западе.
        На следующее утро, поднявшись очень рано, я пешком направился в Спринг-Медоу. Но, отойдя на некоторое расстояние от дома мистера Гордона, я изменил своё намерение и, вместо того чтобы идти в Спринг-Медоу, как я говорил Гордону, свернул на дорогу, ведущую к старой заброшенной плантации, раскинувшейся на холмах, где мы с Касси некогда нашли себе убежище. Там, молодые, беззаботные, полные надежд, позабыв о том, что мы беглецы, мы прожили несколько недель в счастливом уединении, за которое потом нам пришлось так дорого расплачиваться.
        Господский дом совершенно уже развалился и представлял собой груду камня и мусора, но маленькая кирпичная сыроварня возле ручейка сохранилась почти в том же виде, в каком была, когда мы жили в этих местах. Я сел отдохнуть под одним из старых деревьев, раскинувших свои ветви у входа. О, как ярко всплыло в моей памяти прошлое!..
        Часа два я просидел там, погружённый в свои мысли. Затем я поднялся и лесом пошёл в Спринг-Медоу. Здесь меня ждала та же картина разрушения. Сад, в котором я провёл столько беззаботных часов, играя с мастером Джеймсом, теперь весь зарос хурмой, уже почти совсем заглушившей немногие ещё зеленевшие кусты. Но кое-где аллеи старого сада были отчётливо видны; сохранились и остатки оранжереи, где мы когда-то занимались с Джеймсом, скрываясь от его брата Уильяма.
        Неподалёку от сада раскинулось кладбище, на котором были похоронены члены семьи владельца плантации. Слёзы навернулись у меня на глазах, когда я подошёл к могиле мастера Джеймса. Несколько дальше, на другом участке кладбища я разыскал могилу моей матери. Ни зелёная трава, не качающиеся над ней ветви деревьев, ни вся природа, обретшая в этих местах свою первобытную дикость, не могли бы подсказать чужестранцу, где здесь покоится раб и где господин.
        Это тихое кладбище с поросшими травой могилами, так же как и развалины зданий, когда-то блиставших богатством и роскошью, ясно подтверждали, что не при рабстве будут крепнуть семьи, не при нём будут благоденствовать люди, что не оно поможет человеку упорной борьбою побеждать природу.

        Глава тридцать девятая

        Вернувшись в Ричмонд, я увидел, что этот самодовольный маленький городок всё ещё полон тревоги. Обычная судебная процедура была признана непригодной и окончательно оставлена. В городе властвовал самочинно создавшийся Комитет бдительности; этот новый орган взялся устанавливать, какие газеты граждане могут получать и какие книги читать и хранить у себя дома. В такой обстановке вас легко могли счесть человеком подозрительным. К несчастью, перед моим отъездом в Спринг-Медоу я имел неосторожность однажды за столом позволить себе пошутить по поводу ужаса, в который повергло штат Виргинию появление нескольких книг с картинками. Дело в том, что особенное беспокойство вызвали именно иллюстрации, которыми были украшены некоторые присланные по почте аболиционистские брошюры.
        Моё вторичное появление в городе ещё усилило возникшие подозрения. Не успел я умыться и переодеться, как ко мне явилось трое джентльменов. Вид у них был весьма внушительный. Это были, как пояснил мне хозяин гостиницы, почтеннейшие граждане Ричмонда. Вежливо, но очень настойчиво эти господа предложили мне сию же минуту предстать перед Комитетом бдительности, заседавшим в помещении муниципалитета.
        Я привёз с собой из Англии рекомендательные письма к одному местному негоцианту, который, как и большинство негоциантов южных городов, по рождению своему был северянином. Когда я зашёл к нему сразу после моего прибытия в город, он, прочитав письма, проявил по отношению ко мне обычные в таких случаях внимание и любезность. Не без труда я добился от приставленной ко мне охраны разрешения послать за этим негоциантом и за его приятелем, с которым я встретился у него за обедом и о котором мне говорили как об очень знающем юристе. Негоциант вскоре же прислал извиниться передо мной и сказать, что явиться не может, так как супруга его внезапно и опасно заболела и находится в таком состоянии, что он ни на минуту не может её покинуть. Когда я прочёл эту записку трём добровольным полицейским, которые в ожидании угощались за мои счёт мятной водкой, они только улыбнулись.
        — Чего вы хотите от трусливого янки?  — воскликнул один из них.  — Он просто боится себя скомпрометировать!
        Юрист тут же явился. Приняв из моих рук соответствующий гонорар, он проявил не только показную, но, очень может быть, и самую искреннюю заинтересованность в моём деле. Я спросил его, облечены ли лица, вызывающие меня в комитет, законной властью и обязан ли я подчиняться их требованию?
        — Я предполагал,  — заметил я,  — что в Виргинии существуют законы и что отвечать на предъявляемые мне обвинения я обязан только перед судом. Неужели же я должен подчиняться Комитету бдительности и отвечать на его вопросы?
        На это мой новый друг-юрист ответил, что ввиду угрожающего положения действие обычных законов временно приостановлено. Необходимость самосохранения выше всех законов. Южным штатам грозит страшная опасность: всеобщее восстание рабов, и поэтому всё сейчас должно быть принесено в жертву ради спасения общества. Под угрозой сама жизнь белых, честь их жён и дочерей. Двое учителей, оба янки, получили накануне предписание покинуть город, и если бы не шаги, предпринятые моим собеседником, не заступничество ряда влиятельных лиц и не покорность, с которой эти учителя подчинились приказу Комитета бдительности, их неминуемо бы высекли на городской площади, а потом вымазали дёгтем и вываляли в перьях.
        А всё это только потому, «что эти янки не сумели сдержать свой глупый язык»,  — это, по-видимому, был тонкий намёк на мои неосторожные разговоры. Донёс на них тот самый человек, от которого накануне они имели дерзость потребовать внесения просроченной за несколько месяцев платы за обучение его детей у них в пансионе. Как мне прозрачно намекнул мой юрист, этот человек решил, что донос будет лучшим способом урегулировать свой счёт с содержателями пансиона. Что же касается меня, то мой собеседник считает самым разумным выходом, принимая во внимание царящее вокруг возбуждение, держаться по отношению к комитету возможно почтительнее и выказывать полное уважение к его приказам. Тогда мой юрист, со своей стороны, примет все меры, чтобы вызволить меня из беды.
        Узнав, что английский консул временно отлучился из города, я поспешил в сопровождении моего юриста явиться в Комитет бдительности. Такая поспешность была, по-видимому, нужна: в гостиницу уже успели послать второй отряд добровольных полицейских, с тем чтобы, если я сам немедленно же не явлюсь в комитет, ко мне была применена сила. Собравшаяся тут же толпа обступила двери гостиницы, и это не предвещало ничего хорошего. Стража приняла все меры, чтобы защитить меня от толпы, но тем не менее при выходе из гостиницы меня осыпали оскорблениями.
        Представ перед лицом высокого собрания, я подвергся строгому допросу, который вёл сам председатель — джентльмен в очках, с серыми глазами и острым носом, староста местной пресвитерианской церкви, как мне сообщили позже. Он осведомился о моём имени, месте моего рождения, моей профессии и цели моего прибытия в эти края. Я ответил, что прибыл сюда с целью изучения нравов и обычаев страны, и добавил, что нравы эти и в самом деле довольно любопытны и могут заинтересовать путешественника. Признаюсь, с моей стороны разумнее было бы оставить такого рода замечания при себе, ибо моя выходка заставила почтенное собрание принять ещё более хмурый и недоброжелательный вид, а мой адвокат, который сидел здесь же в другом углу, но не имел права вмешиваться в ведение допроса, покачал головой и взглядом выразил мне своё неодобрение.
        Отвечая на вопросы председателя, я между прочим рассказал о рекомендательном письме, адресованном местному негоцианту. Ему после этого был послан приказ комитета немедленно явиться и принести с собой это письмо. Жена его, по-видимому, сразу же выздоровела, так как он очень скоро явился, держа в руке письмо.
        Бедняга обливался потом и весь дрожал от страха, что немало способствовало усилению подозрении против меня и против него самого. Письмо было от «Тэппен, Уэнтворт и К^0^» — хорошо известных в Ливерпуле банкиров. Не успел председатель взглянуть на подпись, как его физиономия, и без того достаточно вытянутая и торжественная, вытянулась ещё больше. Брови его приподнялись, словно у человека, увидевшего перед собой привидение или что-нибудь не менее страшное.
        — Тэппен! Тэппен!  — повторил он несколько раз подряд пронзительно и в то же время как-то плаксиво.  — Тэппен! Тэппен! Вот! Попался наконец! Эмиссар, призывающий к убийствам! Не может быть никаких сомнений! Это нью-йоркский торговец шёлком,  — добавил он, обращаясь к своим коллегам,  — и один из главарей этого гнусного заговора; он пожертвовал бог весть сколько тысяч долларов на распространение брошюр с призывами к бунту. Ах, как бы я хотел, чтобы этот мерзавец очутился в моих руках! Как бы я был счастлив помочь тем, кто накинет ему петлю на шею! Значит, вот как, господин Дофейс,  — произнёс он угрожающим тоном, обращаясь к несчастному негоцианту, которому было адресовано письмо, и бросив на него при этом взгляд, полный презрения, но вместе с тем и сожаления.  — Вот как, господин Дофейс! Печально, очень печально, что у вас такие корреспонденты!
        Гневные возгласы, угрозы и брань раздались во всех углах зала раньше, чем я или негоциант успели произнести хоть единое слово, а несчастный мистер Дофейс, казалось, уже и рта не мог открыть от страха. Немедленно был послан отряд добровольцев с поручением перерыть весь дом злополучного негоцианта от погреба до чердака и произвести самый тщательный обыск у него на складах, с тем чтобы, может быть, найти там экземпляры гнусных брошюр. Одновременно было приказано взломать мои чемоданы, но мне удалось предотвратить это насилие — я просто положил на председательский стол бывшую при мне связку ключей. Только с большим трудом мне удалось объяснить почтенному председателю и его достойным коллегам, что письмо, которое произвело столь сильный переполох, послано не из Нью-Йорка, а из Ливерпуля. И так как в моём бумажнике оказалось ещё несколько аккредитивов, выданных мне тем же банком и адресованных различным негоциантам в Чарлстоне и в Новом Орлеане, мне удалось в конце концов убедить моих судей, что найденное у меня рекомендательное письмо, вызвавшее в них такую бурю негодования, в сущности не может ещё
служить неопровержимым доказательством моего участия в подготовке бунта и государственной измены в Виргинии.
        По счастью, мой друг негоциант-янки никогда не питал особой склонности к литературе. Несмотря на самый тщательный осмотр, направленной к нему комиссии не удалось обнаружить в его доме ничего подозрительного, кроме книжек с картинками, принадлежавших его малолетним детям, и двадцати — тридцати брошюр; всё это было принесено в зал заседания и подвергнуто самому внимательному изучению со стороны Комитета бдительности.
        При виде книжек с картинками члены комитета насторожились, и лица их приняли торжествующее выражение. Председатель ещё раз с упрёком и жалостью взглянул поверх очков на злополучного негоцианта-янки, у которого зубы застучали сильнее прежнего, а глаза закатились так, как будто его поймали при краже лошади или при совершении подлога.
        Однако после внимательного и серьёзного изучения, во время которого толпа, затаив дыхание и скрежеща зубами от ярости, сжимала кулаки и с угрозой поглядывала на предполагаемого преступника, среди книг удалось обнаружить только «Джека — истребителя великанов» и «Сказку о Красной Шапочке». Один из членов комитета, старик со свирепым, одутловатым лицом и налитыми кровью глазами, видимо не очень хорошо знакомый с детской литературой, а кроме того, явно находившийся во власти винных паров, счёл нужным заявить, что картинки в этих книгах носят безусловно преступный характер, тем более что краски на них чересчур яркие. Но коллеги поспешили его успокоить, уверив, что книги эти очень старые и всем давно известные, и хотя по виду их действительно можно принять за произведения злонамеренные — вроде, например, «Исхода евреев из Египта, как он описан в библии», «Декларации независимости», «Истории Моисея» или «Билля о правах Виргинии»,  — призыва к мятежу они всё же не содержат и не относятся к аболиционистским брошюрам, одно наличие которых считалось уже доказательством участия их владельца в заговоре.
        Зато для меня дело чуть было не обернулось гораздо хуже. На моё горе, единственная книга, оказавшаяся у меня в чемодане, была «Сентиментальное путешествие» Стерна.[34 - Стерн Лоренс (1713 -1768)  — известный английский писатель, автор произведений: «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» джентльмена», «Сентиментальное путешествие» и др.] На заглавном листе этой злосчастной книжки был изображён скованный цепями узник, заключённый в темницу, а под этим рисунком в виде эпиграфа к книге была приведена известная цитата из книги Стерна: «Как бы ты ни маскировалось, рабство, ты всегда останешься напитком, исполненным горечи. И хотя тысячи людей были вынуждены испить эту чашу, горечь от этого не уменьшилась».
        Трудно даже вообразить, какое впечатление произвела эта книга, с её ужасающим фронтисписом и явно бунтовщическим эпиграфом! Большие глаза моего друга, негоцианта-янки, при взгляде на неё расширились ещё больше. К счастью, некоторые из членов комитета оказались любителями изящной литературы и были в состоянии объяснить присутствующим, что Лорене Стерн не является аболиционистом. Легко было заметить, что двое-трое из заседавших в комитете джентльменов — как ни трудно обычно бывает противостоять охватившему всех безумию — начинали отдавать себе отчёт, в каком невыгодном свете они вместе со всем собранием представали передо мной. Но выступить открыто они не осмеливались, опасаясь, что их обвинят в равнодушии к опасности, угрожавшей их отечеству, или в попытке защищать аболиционистов. И право же, становилось не до смеха при мысли о том, что если бы ответчику пришлось предстать перед Комитетом бдительности, в котором не оказалось бы сколько-нибудь начитанных людей — например, где-нибудь в сельской местности,  — найденной в его чемодане книжки со сколько-нибудь сомнительным эпиграфом было бы достаточно
для того, чтобы его без дальних разговоров подвергли наказанию как виновного в мятеже и убийствах.
        В конце концов, после тщательного разбора всех данных и расследования, проведённого — как на следующий день сообщили все ричмондские газеты — «с самой изысканной учтивостью и точнейшим соблюдением всех правовых норм», все доказательства, подтверждавшие мою виновность, были отметены, за исключением одного: мне было поставлено в вину шутливое замечание по поводу книг с картинками, вырвавшееся у меня за столом в гостинице. Это замечание, по мнению судей, свидетельствовало о недостаточном с моей стороны уважении к штату Виргиния, а также к институту рабовладения. Отрицать этого я не мог и не стал, принимая во внимание, что целых семь свидетелей это подтвердило.
        Тем не менее комитет, желая, как было сказано в заключение, сохранить по мере возможности издавна заслуженную Виргинией славу страны гостеприимной и учитывая, кроме того, что я иностранец, нашёл возможным освободить меня от наказания, но зато заставил выслушать длинное-предлинное наставление — нечто среднее между проповедью и выговором, которое гнусавым голосом произнёс джентльмен с серыми глазами и острым носом. В своей речи он торжественно и со слезами умиления старался пояснить, какой это великий грех и как опасно позволять себе неуместные шутки над тем, что следует почитать незыблемым и священным. Кончая, он довольно прозрачно намекнул, что, принимая во внимание всё вышеизложенное, мне лучше всего было бы покинуть Ричмонд, как только я найду это возможным.

        Глава сороковая

        Я, не теряя времени, последовал благожелательному совету словоохотливого председателя и при поддержке моего адвоката, который, как мне казалось, искренне заботился о моей безопасности, выбрался из гостиницы. Ускользнув от собравшейся у входа толпы, которая, по-видимому, уже готовилась второй раз предать меня суду, я поспешно нанял экипаж, чтобы выехать за пределы города и потом на дороге ждать почтового дилижанса. Мой приятель-адвокат пообещал мне проследить за тем, чтобы в Ричмонде в дилижанс были уложены мои чемоданы.
        Проехав дилижансом, в котором я оказался единственным пассажиром, дня три, я добрался до небольшого посёлка, единственными достопримечательностями которого были здание суда, тюрьма и таверна, находившаяся в одном помещении с почтой. Этот посёлок находился недалеко от дороги, ведущей из Карлтон-холла и Поплар-Гров, где я собирался побывать. Когда дилижанс (скорее напоминавший самую обыкновенную крытую повозку) подъехал к таверне, около неё толпилось человек двадцать бездельников, какие обычно собираются около подобных заведений. Неряшливо одетые, в куртках с продранными локтями, да к тому же в большинстве своём пьяные, они о чём-то яростно спорили. Темой их спора был, как выяснилось, всё тот же вопрос, волновавший все умы всюду, куда бы я ни приезжал, а именно: «подлый заговор этих кровожадных аболиционистов». Один из спорящих размахивал брошюрой, по-видимому присланной ему по почте. Я успел разобрать её заглавие: «Права человека».[35 - «Права человека» (1792)  — публицистическое произведение американского писателя Томаса Пейна (1737 -1809), в котором изложены принципы буржуазно-демократической
республики и решительно осуждается рабство негров.] Казалось, одни вид этой брошюры действовал на него и на его приятелей словно укус бешеной собаки,  — все они орали, брызгали слюной и горели желанием если не вцепиться зубами в первого встречного, то уж, во всяком случае, повесить его.
        Человек, размахивавший брошюрой, был, как мне сказали, кандидатом в депутаты Конгресса от этого округа. Он, по-видимому, подозревал, что брошюра о правах человека была прислана ему с единственной целью осрамить его в глазах избирателей и что этот подвох — дело рук его соперника, у которого был брат в Нью-Йорке.
        Большинство собравшихся, однако, придерживалось иного мнения, считая, что брошюра была прислана bona fide[36 - От чистого сердца (лат.).] эмиссаром-аболиционистом в целях пропаганды и что это начинённая призывами к мятежу и убийствам бомба, которая в любую минуту может взорваться. И хотя кое-кто высказывал желание сохранить страшную брошюру как вещественное доказательство существования заговора аболиционистов, большинство настаивало, чтобы она была из предосторожности немедленно сожжена. В конце концов под неумолчные крики, проклятия и громкие пожелания, чтобы десяток-другой аболиционистов подвергся той же участи, зловредная брошюра была торжественно брошена в топку кухонной плиты.
        Покончив с брошюрой, толпа под предводительством кандидата в члены Конгресса бросилась к почтовому дилижансу, намереваясь перерыть мешки с почтой в надежде найти там такие же книжки, как только что уничтоженная. Кучеру удалось отстоять неприкосновенность порученных ему мешков, только когда он поклялся, что идущая с Севера почта была уже перерыта и до самого дна проверена в Ричмонде. Я оказался достаточно предусмотрительным и ещё в пути сумел завоевать расположение этого кучера. Это был янки из штата Мэн, ловкий малый. Он наговорил столько лестного обо мне владельцу таверны, что мне удалось схитрить и тем самым избавить себя от неприятностей. Мой рассказ о том, как гостеприимно меня принимали в Карлтон-холле и Поплар-Грове лет двадцать назад, когда я впервые побывал в этих краях, произвёл должное впечатление, а моё желание получать более подробные сведения о бывших и настоящих владельцах этих плантаций и посмотреть на самые плантации показалось вполне обоснованным и заслуживающим доверия. Об их бывших владельцах, мистере Карлтоне и миссис Монтгомери, мне, к сожалению, удалось узнать не очень много.
Мне сообщили, что мистер Карлтон, как и большинство разорившихся плантаторов, переселился на юго-запад. Семья Монтгомери, как говорили, уехала в Чарлстон, но больше о ней никто ничего не знал. Обе плантации принадлежали теперь некоему мистеру Мейсону, большому чудаку; мне сказали, что он, вероятно, будет рад познакомиться со мною.
        Эту ночь я спал в таверне — вернее, впрочем, только пытался уснуть. Укусы москитов, лай собак и, что было особенно тягостно, скрип ручных мельниц, на которых рабы, принадлежавшие хозяину таверны, всю ночь напролёт мололи муку для своего завтрашнего рациона,  — всё это не давало мне ни минуты покоя. Стоило задремать, как этот столь знакомый мне скрип вплетался в мои сновидения, и мне сразу же начинало казаться, что это я сам вращаю жернова мельницы.
        Я поднялся утром, утомлённый и разбитый, и верхом отправился в Карлтон-холл. Я представился хозяйку, сказав, что я старый знакомый бывшего владельца. Меня приняли очень сердечно и гостеприимно, как это чаще всего и бывает на Юге, где у плантаторов так много свободного времени, что они рады каждому приезжему.
        Мистер Мейсон оказался человеком прекрасно воспитанным, с отличными манерами и притом очень неглупым. Таким могла бы гордиться любая часть света. Я провёл у него целую неделю, и он успел рассказать мне, что отец его, человек большой энергии и работоспособности, в течение нескольких лет занимал на разных плантациях скромное место управляющего, а затем, когда разорённые владельцы Карлтон-холла и Поплар-Грова уехали, приобрёл обе эти плантации.
        Будучи сам человеком необразованным, с трудом научившись только подписывать свою фамилию, отец мистера Мейсона тем более горячо стремился дать образование своему сыну. Он отправил его учиться в колледж, в один из больших городов на Севере, а затем предоставил ему возможность путешествовать по Европе.
        В противоположность большинству молодых южан, которых посылали учиться на Север, молодой Мейсон постарался полностью использовать предоставленные ему возможности. Лет пять тому назад он вернулся домой. Вскоре после его возвращения отец его скончался, и юноше пришлось согласно завещанию покойного принять на себя управление плантациями и опеку над своими малолетними сёстрами — двумя очаровательными девочками, которым принадлежала равная с ним доля наследства, состоявшего из земли и рабов.
        Плантация Карлтон-холл отнюдь не находилась в таком запущенном и истощённом состоянии, как многие другие земли. Я нашёл, что она выглядит значительно лучше, чем в те времена, когда я ещё жил и работал там. Строения содержались в полном порядке, а домики рабов были так удачно сгруппированы и имели вместе со своими садиками такой приветливый вид, что не только не производили мрачного впечатления, обычного для негритянских посёлков, но даже служили украшением плантации. Рабы с таким искусством умеют притворяться, изображая разнообразнейшие чувства — начиная от тупого равнодушия и кончая самыми сильными страстями,  — будь то радость или скорбь, что подчас бывает чрезвычайно трудно определить, какое же чувство владеет ими в действительности. Но видя широкую, добродушную улыбку, с которой, куда бы мы ни шли, рабы мистера Мейсона — старые и молодые, мужчины и женщины — приветствовали своего хозяина, и слыша, с какими радостными криками сбегались к нему дети, ошибиться было нельзя. Мы посетили так называемую школу, где дети собирались и, хоть и ничему не учились, проводили там весь день под надзором
почтенной сгорбленной седой старушки, которую они называли «бабушкой». Сердце радовалось при взгляде на них. Здесь были малютки не старше трёх-четырёх месяцев, которых держали на руках девочки-няньки, были и дети постарше: лет до двенадцати — четырнадцати. Все они были чисто и опрятно одеты, чего я никогда раньше не видел на других плантациях. В распоряжении старших детей находился обширный участок подле школы, где они играли и шалили, сколько было их душе угодно. Единственное, чему «бабушка» обучала их, было «умение хорошо себя держать», и — по крайней мере в присутствии посетителей — наставления её, подчас довольно неожиданные и забавные, не прерывались ни на мгновение. «Бабушкой», как пояснил мне мистер Мейсон, её звали не просто в знак уважения. Она и в самом деле была бабушкой, прабабушкой и даже прапрабабушкой большинства ребятишек, резвившихся вокруг неё. Сам мистер Мейсон звал её тётушкой Долли и обращался с ней так почтительно и ласково, как с родной бабушкой. По его словам, она вполне заслужила такое отношение — ведь она явилась основным источником благосостояния его семьи и его самого.
Тётушка Долли была куплена вместе со своими тремя или четырьмя детьми на первые же деньги, заработанные его отцом, лет пять-десять тому назад; в то время это была совсем молодая женщина. После этого она ещё не раз становилась матерью и уже родила двенадцать детей, причём все были девочки. Дочери её также произвели на свет множество детей, и всё население как Карлтон-холла, так и Поплар-Грова состояло из потомков этих женщин.
        Надо добавить, что отец мистера Мейсона был человеком до чрезвычайности щепетильным и за всю свою жизнь не продал ни одного раба. Он и не покупал рабов, кроме разве тётушки Долли, которая сама упросила его её купить, да ещё нескольких вполне порядочных негров, которые стали впоследствии мужьями его рабынь.
        Система управления, установленная на плантациях мистера Мейсона, была в своё время введена его отцом; улучшил же её он сам и она теперь резко отличалась от всего того, что мне пришлось видеть на других плантациях, если не считать, что кое в чём она напоминала мне постановку дела у майора Торнтона, которому я сам когда-то принадлежал.
        Мистер Мейсон не держал управляющего и руководил работами сам, опираясь только на двух помощников — по одному на каждой из двух плантаций. Оба они были люди образованные, умные и гуманные, как и он сам. Мистер Мейсон рассказывал, что ему пришлось потратить немало труда на поиски подобных людей, а затем на то, чтобы приучить их к делу. Все работы и вся жизнь на плантации были распределены точно по часам. Одежда и пища отпускались в достаточном количестве и вполне удовлетворительные по качеству. Задания, возлагавшиеся на каждого рабочего, были не очень велики. Плеть пускалась в ход лишь в исключительных случаях, да и то главным образом только в наказание за проступки, которые рабы совершали по отношению друг к другу, а не за их вину перед хозяином.
        — Помните,  — сказал как-то мистер Мейсон,  — что я ведь не только управляющий плантацией, но также и судья, на которого падает обязанность разбирать все ваши внутренние распри и столкновения, да, впрочем, если говорить правду, я ведь и сам раб, которому на плантации, пожалуй, приходится потяжелее других. Как вы думаете, много ли нашлось бы в Северной Каролине плантаторов, которые бы согласились принять от меня мои поместья, если б им было поставлено условием управлять рабами на тех же началах, на которых управляю ими я?
        Рабочие плантации соревновались друг с другом, и это толкало их на то, чтобы работать лучше. Все рабы были разбиты на восемь или девять классов — в зависимости от их способностей или трудолюбия, и каждый раб из своего класса мог быть в силу разных заслуг переведён в другой, высший класс, или же, напротив, понижен. Каждый класс, в зависимости от количества и качества произведённой работы, получал соответствующие льготы и отличия. Самый низший класс носил название «класса ленивцев», и остальные как огня боялись быть зачисленными в эту группу. Исключением являлись лишь совершенно безнадёжные лентяи, которые никогда не покидали «класса ленивцев» и служили мишенью для острот всех рабочих плантации.
        Ежегодно после окончания жатвы устраивался большой костюмированный праздник, где участники также распределялись в зависимости от своих заслуг. Наиболее отличившимся предоставлялось право первыми выбирать себе костюмы. Но выбор этот был не особенно велик. Всем обычно хотелось изображать из себя генерала Вашингтона в треуголке и с огромной саблей в руках или старого мистера Мейсона, отца хозяина, а в последнее время, после избрания в президенты генерала Джексона, большим соблазном было изображать и этого именитого гражданина. Все остальные выбирали себе костюмы в соответствии с тем, что они заслужили.
        А так как мистер Мейсон за работу, проделанную сверх дневного задания, выплачивал своим рабам небольшое вознаграждение, то возможность купить какие-нибудь вещи, в которые можно было бы нарядиться на этот бал, также привлекала рабов, а в особенности женщин.
        Среди рабов попадались великолепные актёры. Они мастерски изображали некоторых почтенных окрестных граждан — врачей, управляющих и даже священников. Мистер Мейсон уверял, что многие из них играли не хуже разных знаменитостей, которых ему приходилось видеть в Нью-Йорке и в Лондоне. Самую мысль дать им возможность выступать на сцене, хотя бы для развлечения своих сотоварищей, ему подсказал один вест-индский плантатор, с которым он познакомился в Англии.

        Глава сорок первая

        Через несколько дней после моего прибытия в Карлтон-холл я вместе с мистером Мейсоном, с которым мы к этому времени очень подружились, поехал в Поплар-Гров. От невольничьего посёлка сохранился только расположенный неподалёку от господского дома маленький домик, выстроенный миссис Монтгомери для меня и Касси. В этом доме родился наш ребёнок. У самого выхода ещё виднелся куст жимолости, который мы посадили в память этого радостного события; помню, с какой любовью Касси увивала этой жимолостью наружные стены дома. Сейчас куст как-то изогнулся, ветви его скрючились и стали узловатыми, а частью и совсем засохли. Крохотный садик перед домом до сих пор содержался в полном порядке, и мне показалось, что я узнаю кусты роз, которые мы когда-то здесь посадили.
        Мистер Мейсон не мог, разумеется, угадать, какие чувства наполняли моё сердце, когда мы проезжали мимо этого дома. Как мне хотелось остаться одному! Я с трудом удержался, чтобы не соскочить с лошади и не вбежать в дом. Господи! Мне казалось, что я сейчас вновь увижу жену и сына!..
        Мистер Мейсон между тем рассказывал мне о том, что применявшаяся им система не только давала ему душевное удовлетворение, но и значительно повысила доходность плантации. Дело в том, что ещё отец мистера Мейсона по своей доброте сделал передаточную надпись на векселе одного из своих друзей, и к моменту, когда его сын унаследовал от него плантации, все земли были заложены; в настоящее время Мейсон уже почти полностью эту закладную оплатил.
        Я поздравил этого достойного человека с тем, что он нашёл путь к разрешению проблемы, которую я, на основании всех моих наблюдений и всего личного опыта, считал неразрешимой, а именно — сделать жизнь на плантации вполне сносной как для рабов, так и для свободных людей. Мистер Мейсон, казалось, был польщён моей похвалой, но всё же в сомнении покачал головой.
        — Я, конечно, рад слышать, что такой почтенный и образованный человек одобряет мои скромные усилия… Но всё же я должен признаться, что рабство — это проклятие и для чёрных и для белых и для всех вместе взятых.
        Хотя мы до сих пор разговаривали с мистером Мейсоном как будто бы вполне откровенно и я не счёл нужным скрыть от него впечатление, которое осталось у меня после всего случившегося в Ричмонде, я всё же не мог не заметить, что сам он как-то нарочито сдерживает себя, словно не решаясь высказаться свободно. Мне же очень хотелось вызвать его на разговор.
        — Если бы все хозяева походили на вас,  — заметил я,  — рабовладельческая система выглядела бы совершенно иначе и её легче было бы переносить.
        — Да,  — ответил он, многозначительно улыбнувшись,  — если бы все хозяева были такими, как я, рабство завтра же перестало бы существовать.
        — Так вы что же, аболиционист?  — спросил я.
        Я уже готов был пожалеть, что задал этот вопрос; мне сразу стало ясно, что даже в ушах мистера Мейсона, при всей его доброте и несомненном здравом смысле, страшное слово аболиционист звучит как синоним насилия и убийства.
        — Я не более аболиционист,  — произнёс он наконец с некоторым смущением,  — чем Вашингтон или Патрик Генри.[37 - Вашингтон Джордж (1732 -1799)  — первый американский президент; Патрик Генри (1736 -1799)  — один из деятелей борьбы за независимость Америки.] Рабство — подлое, глубоко возмутительное учреждение. Но усилия отдельной личности не могут, к сожалению, разрушить эту гнусную систему. Это под силу только всему обществу в целом. В одном я уверен: если бы сразу освободили всех рабов, от этого произошло бы гораздо меньше зла, чем система рабства приносит за десять лет как чёрным, так и белым.
        — А разве не опасно отпускать сразу такое количество невежественных рабов на свободу, предварительно не подготовив их к этой свободе?  — спросил я.  — Большинство рабовладельцев считают, что если рабов освободят всех вместе, то они прежде всего перережут горло своим хозяевам, потом обесчестят их жён и дочерей, а в конце концов поумирают с голоду, так как некому будет о них заботиться.
        — Вряд ли стоит сейчас рассуждать о такой неправдоподобной вещи, как освобождение рабов по доброй воле их владельцев,  — ответил мне мистер Мейсон.  — Боюсь, что для этого необходима длительная подготовка, но подготовлять к этому надо не столько рабов, сколько их хозяев. На мой взгляд, рабы уже вполне подготовлены к свободе, во всяком случае настолько, насколько вообще можно говорить о подготовленности рабов. Я наблюдал их и у себя на родине и за её пределами; и мне кажется, что они значительно более развиты и гораздо добросердечнее и обходительнее, чем, скажем, ирландские или английские крестьяне.
        Единственное, что действительно трудно,  — это заставить их работать на жалованье, и я думаю, что именно в этом причина того, что не удались две или три известные попытки обрабатывать плантации силами привезённых из Европы свободных рабов. Из-за того, что земель у нас гораздо больше, чем населения,  — а в большей части южных штатов это именно так,  — неграм всегда хочется разбрестись по этим пространствам, и вместо того чтобы служить у других и получать жалованье, каждый стремится завести свою собственную плантацию. Так случилось в Гаити. Сахарные плантации, которые требуют большого числа рабочих, в большинстве своём были заброшены, в то время как кофейные плантации, обработка которых под силу каждому мелкому землевладельцу, по-прежнему процветают, и кофе составляет главный продукт торговли всего острова.
        — Если дело только в этом,  — ответил я,  — то рабам вряд ли грозит опасность умереть с голоду, но зато для их бывших хозяев опасность эта действительно существует. Ну, а не думаете вы, что рабы сейчас же после освобождения набросятся на белых и будут совершать убийства и другие чудовищные преступления?
        — Всё это бабушкины сказки!  — воскликнул мистер Мейсон.  — Немало дикарей было в своё время вывезено из Африки в качестве военнопленных. Естественно, что эти дикари, когда они поднимают мятеж — что время от времени случается,  — начинают с того, что режут своих хозяев. А так как всякий мятеж даже в наши дни непременно подавляется пулями, ножами, виселицами и пожарами, то нет ничего удивительного, что, пока это положение сохраняется, негры прибегают к тем же самым методам. Негры привыкли подражать нам и легко копируют своих хозяев. Но думать, что паши рабы, если их добровольно освободят, начнут грабить и убивать белых, по-моему просто смешно; подобно другим несчастным — вроде, например, высадившихся на наш берег ирландских эмигрантов, у которых нет никаких преимуществ перед ними, кроме свободы,  — они будут честным трудом зарабатывать на пропитание себе и своим семьям. Выходит, что мы, белые, не очень-то полагаемся на нашу храбрость и прочие наши преимущества над ними, если мы, превосходя негров и численностью и всем остальным, не можем заставить их достаточно уважать нас и жить в мире, чтобы
занимаемое нами господствующее положение в обществе сохранилось и тогда, когда в нём не будет рабов.
        — Но представьте себе, что освобождённые рабы будут такими кроткими, как вы говорите,  — возразил я.  — Представьте себе, что они действительно будут работать столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду; не кажется ли вам, что, разбредясь по своим маленьким участкам, они станут лениться и жить в бедности, в то время как плантации, приносящие сейчас доход, будут заброшены и весь Юг повергнут в такую же нищету, какую мы видим сейчас в деревнях, где живут освобождённые негры?
        — Свободное негритянское население Соединённых Штатов,  — ответил мистер Мейсон,  — это несчастное, гонимое племя, которое живёт в совершенно ненормальных условиях, и это особенно относится к южным штатам. И тем не менее даже среди них встречаются весьма достойные люди. Я думаю, однако, что судить о том, каково будет положение наших рабов, если мы их освободим, правильно было бы на основании тех условий, в которых живут сейчас у нас белые, у которых нет рабов. Главное различие между рабами и этими белыми бедняками именно в свободе. Здесь, в Северной Каролине, очень многие из них не умеют ни читать, ни писать, не могут даже сказать, сколько им лет; ни в умственном, ни в нравственном отношении они ничуть не выше рабов (если не считать сознания того, что они сами себе хозяева, сознания, которое одно делает человека человеком). И хоть, может быть, среди наших богатых плантаторов и нашлись бы люди, которые были бы не прочь повергнуть этих белых бедняков в рабство, надо быть действительно большим смельчаком, чтобы предложить, а тем более осуществить это мероприятие.
        Да и вряд ли это оказалось бы необходимым, потому что вся наша система ставит их в такое же угнетённое положение, как и рабов. Она висит камнем у них на шее, потому что всякий тяжёлый труд расценивается ими как нечто позорное. А чем же эти несчастные белые могут приобрести себе капитал, а следовательно и какое-то положение в обществе, если не своими собственными руками! И тем не менее, при всех этих помехах и недостатках, именно эта категория белых является основой и краеугольным камнем нашей цивилизации на Юге в том виде, в каком эта цивилизация существует сейчас.
        Мой отец был человеком бедным. Он нередко рассказывал мне, что в Карлтон-холл он приехал босым; у него не было даже и пары башмаков. Отцы и деды большинства моих соседей были тоже людьми бедными. Общеизвестно, что только в редких случаях плантация остаётся в руках одной и той же семьи дольше, чем на протяжении трёх поколений. Новыми владельцами плантации становятся прежние бедняки, бедняками же снова становятся разорившиеся плантаторы. Судите же сами, к какой приниженности и даже вырождению ведёт рабство! Не удивительно ведь, что в отношении богатства, культуры, трудолюбия, словом всего, на чём зиждется всякое уважающее себя общество, мы так далеко отстали от свободных штатов. Дело не только в том, что у наших несчастных свободных людей гораздо меньше возможностей разбогатеть, чем у таких же бедняков на Севере, но и в том, что, держа такое огромное количество рабочих в постоянном рабстве, мы лишаем себя самого главного источника свежей энергии и силы. Здесь-то, по-моему, и кроется самое большое зло, которое эта система несёт обществу, точно так же, как и самая большая несправедливость, от которой
страдает каждый отдельный человек. Если вы сравните, например, положение моих рабов с положением белых семей, живущих на расстоянии десяти миль в округе, вы увидите, что они лучше питаются, лучше одеты, живут в более удобных домах и несравненно более свободны от забот и волнений. Да, это так; но вот идёт один из них.
        — Ну, Питер, как дела, мой милый?  — С этими словами мистер Мейсон обратился к огромному сильному негру, который как раз в эту минуту проходил мимо с тележкой.  — Вот если бы этот молодец был сам себе хозяин и жил бы в стране, где цвет его кожи не мешал бы ему иметь равные со всеми права, то к старости он завёл бы себе плантацию, и это была бы хорошая плантация. Это большой умница. Во всех хозяйственных вопросах или в том, что касается применения труда на плантации, он понимает больше, чем я и оба мои управляющие вместе взятые. Так неужели вы думаете, что такой человек, как он, может удовлетвориться положением раба? Существует немало людей, которых как будто с самого рождения готовят к тому, чтобы повиноваться другим. Если бы рабами рождались только такие люди, то это, может быть, было бы не так страшно.
        — Но среди тех, кто родился в рабстве, есть люди самого различного склада. Представьте себе, мистер Мейсон, что мы с вами, например, родились бы рабами. Здесь, в Северной Каролине, есть рабы с такою же белой кожей, как и любой из нас. Неужели же вы думаете, что мы при любых обстоятельствах остались бы довольны нашей судьбой? Мы могли бы, правда, подчиниться и не стали бы, может быть, бросаться со сковороды в огонь, но это отнюдь не значило бы, что на сковороде мы чувствуем себя как дома.

        Глава сорок вторая

        На следующий день, подъезжая к Карлтои-холлу, мы увидели, что на веранде сидит джентльмен, платье и весь внешний вид которого сразу же позволили узнать в нём лицо духовного звания. Мистер Мейсон, радушно приветствовавший гостя, представил его мне как преподобного Поля Телфера, священника епископальной церкви святого Стефана.
        Во всём облике мистера Телфера было нечто такое, что с первого же взгляда произвело на меня сильное впечатление. Это был высокий, худощавый молодой человек, лет двадцати трёх или четырёх. Его бледное красивое лицо, когда он говорил, озарялось лучезарной улыбкой, освещавшей, казалось, всё кругом. Речь его была очень проста, непринуждённа и в то же время полна достоинства и какого-то особого обаяния, как будто он действительно был посланцем небес.
        — Он сын миссис Телфер, урождённой мисс Монтгомери,  — сказал мне мистер Мейсон.  — Его мать была дочерью прежней владелицы Поплар-Грова. Это была та самая дама, которую вы, по вашим словам, так хотели видеть. Я лично не был с нею знаком, но, хорошо зная её сына, я нисколько не удивлён тем, что вы были так разочарованы, не найдя её здесь.
        Из дальнейшего разговора выяснилось, что миссис Монтгомери и её дочь после потери своего состояния перебрались в Чарлстон и там, хоть это и привело в ужас кое-кого из их родственников, открыли школу для девочек. Вскоре мисс Монтгомери покорила сердце одного из местных богачей, некоего мистера Телфера, и стала его женой. От этого брака родился сын, тот самый молодой священник, черты лица которого напомнили мне черты его матери.
        — Кстати,  — продолжал мистер Мейсон,  — раз вы так искренне заинтересовались системой, применяемой мною на плантации, я должен сказать, что мистер Телфер сыграл в создании её немаловажную роль. Дело не только в том, что он венчает рабов и крестит их детей — а в Карлтон-холле и Поплар-Грове без свадеб и крестин обойтись нельзя,  — он сумел добиться того, что запрещение пойти в воскресный день в церковь послушать его проповедь воспринимается нашими рабами как самое тяжёлое наказание. Неопровержимое доказательство таланта моего молодого друга,  — добавил мистер Мейсон,  — не только в том, что он совершенно затмил странствующих методистских священников и этих пресвитериан с постными лицами, проповеди которых в прежнее время пользовались огромным влиянием в наших местах. Теперь даже и негритянский проповедник Том, которого столько времени слушали не только на обеих моих плантациях, но и во всей округе, вынужден был смириться и перейти на более скромную роль церковного служки.
        Мне стало потом известно, что священником мистер Телфер сделался под влиянием своей матери. Потеря состояния и связанные с этим трудности толкнули её на путь благочестия, в котором она искала утешения от всех невзгод. Телфер с самого раннего детства чувствовал, что именно в этом его призвание, и, когда его посвятили в священники, стал безраздельно отдавать все свои силы религии, причём большую часть времени у него занимало отправление треб в церкви святого Стефана, находящейся в нескольких милях отсюда.
        Церковь святого Стефана, одна из самых старых местных церквей, построенная ещё во времена колонизации, когда англиканская религия была господствующей и в Северной Каролине и во всех южных штатах, после революции пришла в упадок. Крыша её обвалилась, двери были выломаны, а окна разбиты, но толстые кирпичные стены продолжали стоять. Мистер Телфер, избрав эту местность для своей миссионерской деятельности, восстановил эту церковь, главным образом на свои собственные средства, положил много сил на то, чтобы собрать церковную общину и возобновить богослужения по совершенно забытым в этих местах обрядам англиканской церкви.
        Как и полагалось ученику того, кто обращался прежде всего к бедным и униженным, к отвергнутым и оскорблённым, мистер Телфер с самого начала проявил большой интерес к нравственным понятиям и религиозным чувствам рабов. В лице мистера Мейсона он нашёл себе ревностного помощника и деятельного церковного старосту; пример одного и убедительные проповеди другого имели немалое влияние на поведение соседних владельцев плантаций и на условия жизни их рабов. Но, несмотря на частичные улучшения, которые могли быть внесены в положение рабов, мистер Телфер, как всякий здравомыслящий и гуманный человек, не мог спокойно смотреть на самую систему рабовладения как на нечто незыблемое и неизменное. Близко соприкасаясь как с хозяевами, так и рабами, он особенно хорошо понимал, в какое ложное положение поставлены те и другие, и, не видя иных путей к уничтожению этого огромного зла, он в конце концов сильно увлёкся идеями колонизации. Он сам стал председателем местного общества колонизационистов.[38 - Американское общество колонизации свободных цветных народов Соединённых Штатов было учреждено в 1816 году. Общество
ставило целью вернуть всех свободных негров в Африку в качестве поселенцев. Передовые деятели аболиционизма решительно, осудили идею колонизации негров, и деятельность колонизационистского общества была безуспешной, хотя ему и оказывали значительную поддержку рабовладельцы, рассматривавшие свободных негров как смутьянов.] Под влиянием его проповедей некоторые из владельцев дали свободу своим рабам, с тем чтобы отправить их потом в Либерию, и его горячее воображение ухватилось за эту заманчивую идею. Не считаясь ни с временем, ни с пространством, оно рисовало ему картины скорого переселения негритянского и цветного населения из Соединённых Штатов в Либерию, куда вместе с ними должны были прийти цивилизация и христианство. Он был так твёрдо убеждён в том, что его мечта осуществима, так горячо и просветлённо говорил сб этом, что, какими бы несбыточными ни казались его надежды, слушать то, что он рассказывал, всегда бывало приятно.
        Но эти блестящие надежды были омрачены тяжёлыми обстоятельствами последнего времени. Мистер Телфер, хоть и без горечи, но всё же с большой грустью говорил о последних действиях северных аболиционистов, которые, как ему казалось, на долгие годы откладывали дело освобождения рабов. Результаты этого он не очень давно почувствовал на себе самом. С помощью церкви он организовал воскресную школу, где рабов обучали чтению. И вот совсем недавно комиссия, состоявшая из плантаторов, обратилась к нему с предложением прекратить эти занятия, да и вообще ввиду создавшейся обстановки закрыть до особого распоряжения эту воскресную школу.
        — Ах, капитан Мур!  — воскликнул молодой священник.  — Вы избрали малоподходящий момент для знакомства с южными штатами. Вы сами можете убедиться, что это значит, когда в стране существует рабство! Фактически все мы сейчас превращены в рабов! Выходит, что в целях общественной безопасности в странах, где существует рабство, фактически отменяются свобода печати и свобода слова, которыми мы столько хвастали. В настоящее время в любом рабовладельческом штате — а судя по сведениям, которые мы получаем о волнениях и беспорядках в Бостоне, Нью-Йорке, Филадельфии и других городах, в свободных штатах дело обстоит точно так же — свободы слова и свободы печати не больше, чем в Риме, Вене или в Варшаве. Я даже думаю, что во всех этих городах человек может свободно высказать и напечатать своё мнение о рабстве, которое существует в Америке. Единственное, чего там нельзя обсуждать,  — это политика самих этих городов и государств. Так вот и у нас вы можете во всеуслышание осуждать папство и русское самодержавие, но, пожалуйста, будьте осторожны во всём, что касается отечественного рабства. Находись я сейчас в
малознакомом обществе, я, пожалуй, даже не стал бы столь неосторожно высказывать всё, что вы только что от меня слыхали. Я и так уже на подозрении. Недавно я отправил одному из моих друзей письмо по поводу колонизации, в котором — в доказательство того, какое зло представляет из себя рабство,  — цитировал Вашингтона, Джефферсона,[39 - Джефферсон Томас — президент США (1801 -1809).] Патрика Генри и других всем известных прославленных патриотов. Письмо это должно было появиться в печати, но в Ричмонде оно попало в руки Комитета бдительности. Вынесенное комитетом решение гласило, что письмо подлежит сожжению, как призыв к бунту и мятежу.
        — Вот как!  — воскликнул я.  — Тогда это злополучное письмо, вероятно, пылало вместе с другими на костре, огонь которого освещал площадь, когда я приехал в город.  — И я рассказал ему о приключениях, выпавших там на мою долю.
        — Ричмондский комитет,  — произнёс мистер Телфер,  — не удовольствовался тем, что сжёг моё письмо — если, впрочем, это сожжение не имело в виду уничтожить написанное Вашингтоном и Джефферсоном; они сообщили Комитету бдительности нашего округа о том, что я человек подозрительный и что за мной нужно зорко следить. А эти джентльмены, в свою очередь, не только закрыли мою воскресную школу, но взяли также под свой контроль газеты, которые я читаю. Несколько месяцев тому назад я получал по почте издающуюся в Нью-Йорке газету, носящую название «Освободитель». Если не ошибаюсь, это главный орган создавшегося недавно в Нью-Йорке союза аболиционистов. Высылали мне эту газету бесплатно, и читал я её с большим интересом, стараясь глубже разобраться во взглядах этих людей. Но мои добрые друзья, или, вернее сказать, мои хозяева из Комитета бдительности, считают, что такое чтение опасно. Они, видите ли, не могут допустить, чтобы общественное спокойствие так нарушалось. Они запретили почтальону приносить мне эту газету, а мне — читать её. Вот вам образец той свободы, которая существует сейчас в Северной        В словах этих вместо обычной сдержанности и спокойствия мистера Телфера слышалась уже горечь и даже негодование.
        — А как же могло случиться, господа,  — сказал я,  — что, после того как вы, по-видимому» не только хорошо поняли, но и свободно обсуждали, начиная со времён Джефферсона и до наших дней, все ужасы рабства, причём, как мне известно, нигде это обсуждение не было таким полным и таким откровенным, как в недавних дебатах по поводу виргинского законодательства,  — как же могло случиться, что говорить об этом теперь запрещено?
        Расскажите мне, пожалуйста, в чём же в конце концов состоит разница между колонизационистами, как наш почтенный друг мистер Телфер, и северными аболиционистами, вмешательству которых он, по-видимому, приписывает столь вредное влияние в деле освобождения рабов? Разве они, как и вы, не против рабства? Разве и вы, как они, не добиваетесь, чтобы рабов освободили?
        — Разница между нами довольно значительна,  — ответил мистер Телфер,  — но ваш вопрос не удивляет меня. С тех пор как начались волнения, нас всё больше смешивают, считая, что ненавидеть рабство — это уже значит быть мятежником и посягать на благосостояние южных штатов. Между тем мы, колонизационисты, согласны и с тем, что зло, причиняемое рабством, велико, очень велико и что наш долг перед нами же самими, перед нашими детьми и перед всем населением, белым и чёрным, требует принятия каких-то чрезвычайных мер для уничтожения рабства. Но мы не видим возможности освободиться от этого зла, пока негры останутся среди нас. В Америке очень распространено мнение, что две расы не могут жить вместе и на равных правах, во всяком случае две столь различные расы, как белые и негры. Считают, что, пока негры пребывают среди нас, либо они должны оставаться нашими рабами, либо они поработят нас. Наш покойный президент Джефферсон выразил это общее мнение, сказав, что рабы у нас как волк, которого держат за ухо — и держать опасно и отпустить опасно. Надо сказать, что я лично — и, я думаю, многие из моих
друзей-колонизационистов согласятся со мной — стою на другой точке зрения, Мне кажется, что волк — это мы, белые, а несчастные негры — это ягнёнок, которого мы схватили за ухо, на при желании всегда могли бы отпустить без всякого риска для себя.
        Почему бы нам не предоставить неграм такую свободу, какую получили ирландцы или немцы? Беда в том, что наш народ настолько закоренел в своих предрассудках, что проповедовать этот взгляд бесполезно. Любой белый человек, даже самый нищий, ничтожный и подлый, возмутится при одной мысли об этом. Чем низменнее, грубее и ничтожнее белый, тем больше он настаивает на своём естественном превосходстве над неграми и тем больше негодует, когда «чернокожим» хотят дать свободу. Наша колонизационистская система считается с этим непреодолимым предрассудком. Мы предлагаем, перед тем как освободить рабов или одновременно с освобождением, вывезти их из страны. Этот план многие считают совершенно нереальным, и даже мы сами, хоть мы и верим в него, понимаем, что осуществлять его, во всяком случае на первых порах, можно лишь постепенно, и благодари этому он не должен вызывать особенной тревоги. Было позволено даже расписывать в самых ярких красках зло, приносимое рабством, и решительно выступать против него, поскольку в этих выступлениях видели лишь выражение отвлечённых взглядов и личных чувств. Считали, что, как бы
ни велико было это зло, на избавление от него, пока обе расы останутся по-прежнему жить бок о бок, нет никакой надежды.
        Однако аболиционисты не посчитались со всеми этими ограничениями. Первое, что они сделали, они объявили, что владеть рабами — это грех, несовместимый с понятиями христианина. Правда, было время, да и не так уж давно, когда большая часть южных рабовладельцев просто посмеялась бы над подобным утверждением. Тогда только отдельные лица выдавали себя за христиан, в то время как многие другие откровенно заявляли, что не верят в бога. Но стараниями различных сект христианская религия за последнее время широко распространилась в наших краях, и сказать нашим плантаторам, что они не христиане, значит задеть, их за живое. Даже тот факт, что нас это в такой степени раздражает, заставляет меня сделать вывод, что мы чувствуем истинность этих слов.
        Притом те же аболиционисты говорят: ваши рабы имеют право на свободу, и ваш долг их немедленно освободить. А когда вы это сделаете, вам нечего беспокоиться о последствиях; выполняйте его, а об остальном позаботится бог. Но ведь это же совсем другое дело. Совсем не одно и то же: сказать что-нибудь всерьёз или только для красного словца, прикрываясь разными трескучими фразами. Ведь это же разные вещи: применять свой принцип только к другим или — к себе самому! Наши уважаемые южные демократы добрых полстолетия твердили о том, что все люди рождены свободными и равными,  — истину эту они положили в основание всей своей политической системы; а теперь, когда их просят уже не просто так, не в шутку, а по-настоящему, применить их же собственную теорию на практике, видите, волк оскалил зубы!
        — Из этого вы можете заключить, что я отнюдь не разделяю столь дикого предубеждения против аболиционистов, примеров которого вы по приезде сюда видели уже немало,  — добавил мистер Телфер.  — Помимо, газеты, о которой я говорил, они прислали мне немало своих изданий. Я внимательно все их прочёл и могу с уверенностью сказать, что общераспространённое обвинение их в том, что они подстрекают рабов к восстанию, совершенно необоснованно. Восстание, которое они пытаются поднять и которого Комитет бдительности больше всего боится,  — это восстание совести христианина против чудовищных злодеяний рабства.
        Не позволяя себе порицать их целей, я считаю себя, однако, вправе осуждать их поведение. Вы на моём примере можете видеть, в какое неудобное положение они поставили всех южных рабовладельцев, даже наиболее доброжелательно относящихся к неграм. Боюсь, что всё это приведёт только к тому, что рабов ещё крепче закуют в цепи, что все попытки поднять их умственный и нравственный уровень будут подавлены и что план колонизации встретит серьёзные препятствия на своём пути. А ведь план этот — единственное средство против всех тяжких зол рабства.

        Глава сорок третья

        Может быть, в силу своей профессиональной привычки мистер Телфер, едва только разговор переходил на интересующую его тему, любил говорить очень долго. Я старался не прерывать его. Я заметил, что в продолжение всего разговора мистер Мейсон слушал, не проронив ни слова. Когда мы остались с ним вдвоём, мне захотелось узнать его мнение, и я стал расспрашивать его относительно плана колонизации.
        — Я сам являюсь членом колонизационистского общества и даже секретарём того отделения, где председателем мистер Телфер. У меня был один раб, отличнейший человек. Ему захотелось уехать. Я отпустил его на свободу и отправил в Либерию. К сожалению, месяца через два он там умер от лихорадки. Мне всегда казалось, что колонизационистское общество — это своего рода наседка, которая пригревает у себя под крылом ещё не совсем оперившиеся человеческие чувства Юга, не даёт им угаснуть и сохраняет их до тех пор, пока не настанет пора действовать. Я вовсе не думаю, что оно способно совершить что-нибудь значительное сейчас, но считаю немаловажным уже и то, что оно настойчиво обращает внимание общества на все ужасы рабства и на необходимость найти средства для избавления от них. И, разумеется, лучшее, на что до сих пор оно оказалось способным,  — это высидеть на Севере цыплят — аболиционистские организации, те самые, которые сейчас наделали столько шума.
        — Неужели это действительно так?  — спросил я.
        — Насколько я знаю,  — ответил мистер Мейсон,  — все наиболее видные деятели аболиционистов первое время были сторонниками плана колонизации. Иные из них были даже горячими поборниками этого плана б прошлом. Но если здраво посмотреть на вещи, то мы увидим, что заниматься этим — всё равно что перевозить уголь в Ньюкасл. В самом деле, есть ли смысл отрывать два или три миллиона человек от родных мест, где труд их очень нужен и может быть производительным, и везти их через океан в дикие края, где собственная рабочая сила уже и сейчас намного превышает имеющийся на неё спрос?
        Если уж говорить о том, чтобы освобождать рабов до того, как начать их переселение, то проще было бы освободить их здесь без того, чтобы затрачивать на их перевозку огромные средства и в то же время лишать южные платы рабочей силы, в которой они больше всего нуждаются. Именно такого рода идеи, наряду с сознанием того, что рабство — это несправедливость и грех, которые надо уничтожать сразу, не задумываясь,  — всё это вместе взятое и вызвало к жизни объединения аболиционистов.
        — Но если деятельность их приводит к тому, о чём только что говорил мистер Телфер, то как же можно утверждать, что эти общества полезны?
        — Будем надеяться,  — сказал мистер Мейсон, тревожно оглядываясь по сторонам — мне только трудно было сказать подлинное это беспокойство или деланное,  — будем надеяться, что никакие тайные представители Комитета бдительности нас здесь не подслушивают. У наших управляющих есть привычка подслушивать всё, что говорят у себя в хижинах негры, и я не знаю, не распространят ли они в недалёком будущем свою привычку и на хозяев плантаций. Но я должен сказать вам,  — тут он понизил голос и заговорил почти шёпотом,  — чтобы вылечить от тяжёлой болезни, прежде всего надо понять, что это за болезнь, и, главное, надо, чтобы сам пациент хорошо понял своё состояние. А к этому общества аболиционистов уже близки. Даже люди, больше всех размышлявшие об ужасах рабства, до настоящего времени ещё не представляли себе их истинной природы и размеров, которые они приняли. Мы, разумеется, знали, что наша американская богиня свободы, подобно мильтоновской Еве,[40 - Речь идёт о героине поэмы Мильтона «Потерянный рай» (1667).] уснула и видит сон, а около уха её примостилась отвратительная жаба. Но мы думали, что это
всего-навсего жаба и, как бы безобразна и вредоносна она ни была, с восходом солнца она скользнёт куда-нибудь в тёмную щель и скроется от глаз. Но северные аболиционисты, те решили сами слегка подтолкнуть эту жабу, чтобы поскорее избавиться от неё, и для этой цели воспользовались нашей знаменитой национальной декларацией, в которой говорится, что все люди рождены свободными и обладают известными неотъемлемыми правами. И вот смотрите: это сравнительно безвредное существо превращается в ужасное и кровожадное чудовище, которое грозит за миг проглотить трепещущую от страха богиню американской свободы! Я не говорю о свободе негров или цветных — здесь, в Америке, у них никогда её не было,  — но о нашей свободе, о свободе белых людей, их хозяев.
        Мнимой опасностью восстания рабов они начали пользоваться для того, чтобы подавить свободу мысли, слова и печати во всём, что касается вопроса о рабстве. Опасностью этой удобно бывает пугать дураков, а ведь именно овладевший дураками страх помогает мошенникам захватить власть. Но, по справедливому замечанию мистера Телфера, восстание, которого больше всего боятся зачинщики этой расправы, вовсе не восстание рабов, а восстание совести. Его-то они и хотят предупредить всеми возможными средствами.
        — Посмотрите-ка,  — добавил он и взял в руки газету,  — вот что открыто высказывает «Вашингтон телеграф» — главный поборник прав и интересов рабовладельцев и главный создатель всей этой паники.
        Он стал читать:
        — «Мы считаем, что нам больше всего следует опасаться всё растущего влияния на нас со стороны общественного мнения и тех, кто, являясь к нам под видом друзей, старается убедить нас, что рабство — это грех, проклятие и зло. Эти коварные и опасные люди посягают на наши права и на наши интересы. Самое страшное во всём этом — та нездоровая чувствительность, которая, взывая к совести нашего народа, хочет сделать его орудием разрушения своего собственного благополучия».
        А вот в этой статье, которая взята из «Колумбия телескоп» — газеты, выходящей в Южной Каролине, чёрным по белому говорится о том, каковы те средства, которыми можно предупредить эту болезненную уязвимость совести.
        «Мы заявляем, что вопрос о рабстве не подлежит и не будет подлежать обсуждению, что система рабства глубоко укоренилась в нашем обществе и должна сохраняться в нём вечно. Если кто-нибудь станет убеждать нас в том, что эта система безнравственна, исполнена зла и что необходимо избавить от неё общество, то надо будет отрезать этому человеку язык, а самого его бросить в помойную яму».
        Это обращение к совести южан, которую с помощью столь коротенького воззвания хотят свести на нет, раскрыло истинное положение дела. Большинство нашего народа как на Юге, так и на Севере, в том числе и люди, которые говорят, что рабство — зло, в действительности этого не думают. Даже напротив, они готовы предпочесть это положение другому. Они обычно соглашаются с вами, что рабство — вещь плохая, но в то же время совершенно убеждены, что «свобода во много раз хуже. Притом среди них, по-видимому, оказалось гораздо больше людей, чем этого можно было ожидать, считающих, что рабство ни в — каком отношении — не зло, а самое настоящее благо — благо для рабов, которые таким образом могут жить без забот в тихом, счастливом довольстве, благо и для господ, которые, избавив себя от унизительной обязанности служить, могут теперь в достаточной степени пользоваться своей свободой. Эта романтическая точка зрения вряд ли способна выдержать критику, но дело в том, что критике-то её и «не подвергают. А между тем если мы не станем свободно обсуждать существующую систему во всех её проявлениях, то можем ли мы её
улучшить? Начавшаяся на ваших глазах борьба, которую вызвало обращение Севера к совести южан, на мой взгляд — это последняя и решительная борьба между распространением и дальнейшим существованием рабства, с одной стороны, и освободительным движением — с другой. И рабовладельцы в этой стране гораздо могущественнее, чем можно было думать. Они не только держат у себя под контролем правителей южных штатов, заставляя их издавать угодные им законы, но посредством своих Комитетов бдительности с их системой линчевания попирают как все законы, так и все конституции неограниченной, деспотической властью, выразительницей царящего на плантациях произвола, властью, которая никак не совместима с понятием английской или американской свободы. Мало того, они настойчиво добиваются поддержки объединённого правительства, стремясь превратить его из оплота свободы в оплот рабства. Но и этого мало — они собираются диктовать соответствующую программу действия северным штатам. Полностью подавив на Юге, во всяком случае в настоящее время, право свободно говорить, писать и читать на эту запретную тему, они пытаются то же
осуществить и на Севере. Северные политики, становясь во главе антиаболиционистских выступлений, этим подлаживаются к южанам, а северные негоцианты, стремясь раздобыть себе на юге покупателей, на открытых собраниях призывают законодательную комиссию издать законы, ограничивающие свободу печати. Недавно, например, так оно и случилось в этом вырождающемся городе Филадельфии. А Бостон и Нью-Йорк были открыто призваны последовать этому постыдному примеру. Да, мистер Мур, пришла или не пришла пора, но великая битва началась. Это великое единоборство, от которого зависит всё будущее Америки. Проблема рабства или свободы нашего цветного населения, как бы важна она ни была, сделалась уже второстепенной. Главный вопрос: перейдёт или нет не только политическое, но также интеллектуальное, нравственное и религиозное руководство страной в руки поборников вечного рабства, или останутся по-прежнему в силе наши исконные американские понятия, которые утверждают равенство людей перед богом и добиваются их равенства перед законом? Неужели же случится так, что контроль не только над политическими и законодательными
мероприятиями, но и над нашими газетами, нашей церковью, литературой и всей общественной жизнью перейдёт в руки людей грубых, жестоких, в руки насильников, подлецов, которые способны глумиться над справедливостью и над правами человека,  — в руки покладистых и угодливых льстецов, которые ради денег с одинаковой готовностью вознесут молитву и богу и дьяволу? Или же сторонники всего прогрессивного, друзья человечества, истинные слуги божьи смогут свободно жить, говорить и трудиться среди нас? Первый вопрос — это вопрос о нашей собственной свободе, и не только о свободе действий, но даже о свободе писать, читать, разговаривать и думать.
        Мистер Мейсон оживился; расхаживая взад и вперёд по комнате, он говорил громче, чем обычно, и сопровождал свои слова выразительной жестикуляцией. Но вдруг он умолк, а потом уже совсем тихо добавил:
        — Что касается меня, то я охотнее согласился бы быть самым последним негром в Северной Каролине, чем, вкусив все преимущества воспитания и все блага свободы, превратиться в один прекрасный день из хозяина собственных рабов, собственных мыслей, из человека, который волен читать всё, что ему заблагорассудится, в надсмотрщика, назначенного Комитетом бдительности, состоящим почти всегда из самых тупых дураков и самых отъявленных мошенников,  — в человека, вынужденного читать, разговаривать и думать по их инквизиторской указке.
        — Простите меня, мистер Мейсон, если я позволю себе задать вам один вопрос,  — сказал я.  — Мыслимо ли, что вы, при всех ваших убеждениях, о которых, будучи вашим гостем, я имею возможность узнать из вашего откровенного разговора, мыслимо ли, что вы при всём этом продолжаете оставаться рабовладельцем?
        — Должен вам сказать,  — ответил мистер Мейсон,  — что, как вам, вероятно, случалось уже видеть и раньше, убеждения и поступки людей не всегда совпадают. Собственные мысли человека и его дела часто совсем не вяжутся с занимаемым им положением. Все эти люди как на той, так и на другой плантации достались мне по наследству. Неужели вы думаете, что правильнее было бы избавиться от этого лично неприятного мне положения, продать принадлежащих мне рабов, положить деньги в карман, уехать куда-нибудь на Север и предоставить их своей судьбе?
        — Разумеется, нет,  — ответил я.  — Раз уж им суждено оставаться рабами, то я не думаю, чтобы они что-нибудь выгадали от перемены хозяина.
        — Оставаться им рабами или нет, это в настоящее время зависит не от меня. Прежде всего до сих пор ещё не выплачены деньги по закладной, в которую они вписаны. Но я всё же предполагаю рассчитаться с долгами в ближайшие полгода. Притом доли моих младших сестёр точно так же заложены, и я до сих пор ещё выплатил только часть всей суммы. Да к тому же здесь, в Северной Каролине, хозяин вовсе не может отпускать рабов по своей доброй воле: он должен сначала получить согласие на это от окружного суда, а сейчас это не так-то легко сделать.
        — Но раз уж я начал говорить с вами откровенно,  — добавил он,  — я раскрою вам ещё одну тайну. Я собираюсь оставаться рабовладельцем ровно столько, сколько понадобится, чтобы выйти из этого положения с честью для себя и с пользой для всех заинтересованных сторон. Я всё делаю с учётом этого. Для того чтобы сколько-нибудь свободно действовать в этом направлении, я сначала должен справиться со всеми трудностями, заплатить долги и выделить доли моих сестёр. Обе девушки на днях должны уехать на Север, где они будут продолжать своё образование. Я собираюсь перевести их капиталы туда. Я надеюсь, что там, на Севере, они выйдут замуж и устроят свою жизнь. Поскольку это зависит от меня, мужья их уже не будут рабовладельцами, а это обстоятельство немаловажное. Я не хочу, чтобы мои сёстры возглавляли гаремы и чтобы в каждом таком гареме какая-нибудь невольница, чернокожая или мулатка, предпочиталась законной жене., Их несчастной матери — это ведь мои сводные сёстры — немало пришлось из-за этого выстрадать. Бедная женщина раньше времени сошла в могилу от ревности и всех огорчений, и надо сказать, что мой
почтенный отец особенно этому способствовал. Взгляды у него были более чем патриархальные. Стоит вам только взглянуть на лица рабов и здесь и в Поплар-Грове, и вы поймёте, что в жилах у них немало англо-саксонской крови. Не сомневаюсь, что те из них, кто посветлее, в большей или меньшей степени вправе считать себя в кровном родстве со мной. Это заставляет меня ещё больше чувствовать себя обязанным поступать не как низкий себялюбивый деспот, а как глава семьи, как вождь племени, состоящего из его обездоленных сородичей, которые обращаются к нему за справедливым решением их общего дела.
        Планы мои таковы: как только долги будут уплачены и я сумею отложить достаточно денег, чтобы купить хороший участок земли в Огайо или в Индиане, я переселяюсь туда со всем своим кланом. В наших краях, даже если власти и не будут чинить никаких препятствий к освобождению негров, им не приходится ждать ничего хорошего от свободы: слишком уж сейчас все настроены против негров и слишком трудно им будет в новых условиях найти своё место в жизни.
        Их ждёт здесь, как недавно выразился один из них, образ жизни каких-нибудь бродяг и паразитов, которые ведь тоже разгуливают на свободе, а никак не участь свободных людей. Если же освободить их и послать потом на Север, то их невежество и тупость, порождённые условиями рабства, столкнутся с предрассудками и запретами, которые в свободных штатах во многих отношениях ещё более жестоко угнетают человека, чем у нас, и это переселение ничего хорошего им не принесёт. Для того чтобы облегчить им дальнейшую жизнь и не допустить, чтобы идея освобождения была скомпрометирована, я собираюсь сам поехать с ними и заняться устройством колонии, а потом возглавить её. К этой-то деятельности я и готовлю себя. Вы видите, я не женат. Пока я живу в стране, где существует рабство, я и не собираюсь жениться. Мне и без этого хватает дела. Мне есть о ком думать, о ком заботиться, пока на моём попечении такая большая семья.
        Каким бескорыстным воодушевлением осветилось в эту минуту лицо мистера Мейсона! Как он был убеждён в правоте своего дела, как верил в свои силы! По мере того как он раскрывал передо мной свои намерения и планы, я воочию увидел всё благородство этого человека. Это был настоящий христианин. Это был человек. Ещё бы хоть несколько таких, как он, и южный Содом, может быть, был бы спасён от растления! Может быть, страна эта стала бы страной радости и справедливости, страной мира, благоденствия и надежды — вместо того чтобы быть тем, чем она является сейчас,  — камнем преткновения для свободы, позором для цивилизации и христианства!

        Глава сорок четвёртая

        Покидая гостеприимный дом мистера Мейсона, где моё пребывание затянулось необычайно долго, я чувствовал себя так, словно расставался со старым другом. Пожав мне на прощанье руку, он попросил меня хранить в строжайшей тайне всё, о чём мы с ним беседовали, и помнить, что малейшее неосторожное слово или упоминание о его взглядах и намерениях может нанести ему большой вред, навсегда нарушить его покой, а может быть, даже поставить под угрозу его жизнь.
        Вернувшись в таверну, я решил продолжать свою поездку по Югу. Лучше всего было отправить багаж с чарлстонским дилижансом, а самому поехать верхом. Мне очень хотелось, проделать ещё раз весь путь, которым я когда-то шёл, спасаясь от рабства. Как только разнеслась весть о моём желании приобрести лошадь, меня окружила целая толпа барышников, из которых каждый старался сбыть мне свою — кто хромую кобылу, кто слепого жеребца, кто какую-нибудь еле дышавшую клячу. Мне удалось справиться с моей задачей только благодаря помощи моего друга-янки, кучера дилижанса, который знал толк в лошадях. Видя, что меня поразило такое количество совершенно заезженных лошадей, он многозначительно подмигнул мне и заметил, что здесь, на Юге, бедным животным достаётся не меньше, чем чернокожим.
        Захватив немного белья и других самых необходимых вещей и сложив их в седельную сумку, я тронулся в путь.
        Через несколько дней, которые прошли без особых приключений, я оказался вблизи города Кемдена. Внимательно вглядываясь в дорогу, я заметил маленькую сельскую таверну, куда мы с Томасом когда-то были доставлены связанными; здесь вот, в этой прихожей, мы сидели взаперти; отсюда нам удалось бежать с помощью маленькой голубоглазой девочки, унося с собой спасительную одежду и деньги наших преследователей. Нервное напряжение было так велико, что всё виденное и слышанное в ту ночь очень отчётливо запечатлелось в моей памяти. Мне вспомнилась дорога, по которой поймавшие нас всадники сели нас привязанными к сёдлам, и маленькая таверна, которую мы увидели ещё издали. Я сразу её узнал, и это было нетрудно: за целый день пути я не видел ни одного нового дома. Но и вообще-то на всём протяжении дороги строения попадались не так уж часто, чтобы можно было ошибиться. Протёкшие с тех пор двадцать лет ничего почти не изменили в этих местах. Я решил остановиться здесь, чтобы немного поразведать в окрестностях.
        Мальчик лет двенадцати, крепкий и здоровый, вышел мне навстречу. Он был босиком и без шапки. Вся одежда его состояла из рубашки, видимо давно уже не стиранной, и каких-то остатков штанов, разодранных и непомерно широких — доставшихся ему, по всей вероятности, от отца. Взяв мою лошадь под уздцы, он увёл её и обещал мне напоить её и накормить.
        Помещение таверны служило одновременно кухней, столовой и спальней для всей семьи; соседняя комната была отведена для ночлега постояльцев. Войдя в дом, я увидел пожилую женщину, сидевшую у окна за ткацким станком; она ткала грубое полотно. Двое маленьких ребятишек, которые весело кувыркались на полу, называли её бабушкой. По-видимому, когда-то старуха была главой семьи, а сейчас уже передала бразды правления в руки молодой женщины, должно быть её дочери, которую ребятишки называли мамой. Эта молодая женщина, склонившись над деревянной кадушкой, месила в ней тесто из маисовой муки.
        Одета она была очень бедно, и ноги её были босы, но лицо дышало добротой, и стоило только взглянуть на её ясные голубые глаза, как вы угадывали в ней одну из тех мягких и отзывчивых женщин, которые не могут видеть чужого горя, не загораясь сразу же желанием оказать страдальцу поддержку и помощь.
        Болтая с женщинами о погоде, об урожае, спрашивая, как велико расстояние отсюда до Кемдена и могут ли они накормить меня обедом, я словно невзначай задал им вопрос, давно ли они живут в этом доме.
        — Да, уж давненько!  — ответила сидевшая за ткацким станком старуха.  — Моя Сузи — мать вот этих ребятишек,  — здесь и родилась, и ещё четверо других, постарше; да и после неё столько же родилось. Но все они разбрелись; все, кроме неё. Одна она у меня, старухи, осталась.
        — Но ведь дети ваши не умерли?  — с искренним участием спросил я старуху.
        — Нет, не умерли,  — ответила она со вздохом.  — Но для меня всё одно… Разъехались! Разъехались в разные стороны. Кто во Флориду, кто в Техас, кто в Алабаму, и ни одного мне уж не суждено повидать…
        — А писем они разве вам не пишут?  — спросил я.
        — Писем?  — воскликнула старуха и так тряхнула головой, что я сразу представил себе, какого бойкого нрава она была в молодости, как непохожа на свою кроткую дочь.  — Писем?.. Да кто же из моих сыновей или дочерей мог научиться читать и писать? Бедные люди в Каролине ничему не учатся. Школ нет, а если бы и были, ни у кого нет денег, чтобы платить учителям. Вот потому-то все мои дети отправились искать счастья в далёкие края. Здесь во всей округе одна только Сузи умеет читать! Да, может, вам даже кто и рассказывал. Знаете, как это вышло? Когда она была ещё совсем маленькой, у нас как-то остановился странствующий торговец-янки — ну, один из тех, что разъезжают в тележке и продают разные деревянные часы — такие вот,  — пояснила она, указывая на висевшие в углу стенные часы,  — они уже лет десять как не ходят,  — иголки, булавки, оловянную посуду и ножи да ещё мускатный орех… хотя, по правде говоря, я не знаю, торговал тот орехами или нет. Мазурики они все, эти торговцы. Да ещё какие!  — добавила старуха и, всплеснув руками и уронив челнок, с выражением отчаяния поглядела на меня.  — Потому-то здешние
люди так бедны, и даже тем, у кого есть рабы, приходится уезжать в Алабаму. Это всё проклятые странствующие торговцы вывозят отсюда деньги. Так по крайней мере объяснил нам полковник Томас, член Конгресса, когда приезжал сюда перед выборами.
        Про того торговца, о котором я начала рассказывать, грех, правда, дурное что-нибудь сказать. Он обычно заезжал к нам раз в год, и продавал он всё, надо сказать, гораздо дешевле, чем в городе Кемдене, да и товар был не хуже. Однажды этот торговец приехал к нам совсем больной. У него был сильный жар, и я думала, что он умрёт. Он бы и умер, если б не Сузи… Она ухаживала за ним, как за отцом родным, и выходила его, хоть ей всего тогда было лет двенадцать, не больше. И вот когда он стал поправляться — а времени, пока он выздоровел, прошло немало,  — он стал учить девочку читать, да и считать немного, и сказал, что всё это ей в благодарность. Он и начаткам грамоты её обучил и букварь ей подарил — букварями-то он торговал — да ещё совсем новенькую библию; принеси-ка её, Сузи, покажи проезжему господину! Эту библию, говорил он, мать подарила ему, перед тем как он уехал из Коннектикута. И с тех пор всякий раз, когда к нам сюда за-бредали торговцы, священники-методисты или другие какие негордые люди, Сузи каждый раз старалась у них подучиться, пока не стала читать совсем гладко. Теперь вот она сама своих
детей учит. Вы не поверите,  — продолжала старуха, указывая на мальчика, которому я поручил мою лошадь,  — но вот этот самый Джим умеет читать! Это мать сама научила его. А уж попадись ему в руки газета, тогда он важничать начинает всё равно что павлин.
        Всё, что старуха рассказала мне о своей дочери, убедило меня в правильности моего предположения, что стоявшая передо мной босоногая женщина с такими удивительными способностями к литературе и столь нежными материнскими чувствами, да к тому же большая искусница печь маисовые лепёшки, которые я вскоре затем отведал, и есть та самая девочка, которой Томас и я были обязаны нашим спасением в столь памятную для меня ночь, когда я убежал на Север, чтобы стать свободным.
        Чтобы окончательно удостовериться в этом, я выждал, когда она стала накрывать в соседней комнате на стол, и спросил, не сохранилось ли у неё воспоминания о том, как много лет назад, ещё до того, как странствующий торговец стал учить её грамоте, к ним в дом привели двух пойманных беглецов — негра и белого — и заперли их на ночь в этой самой комнате. Когда я стал вдаваться в подробности, то, хоть женщина всё время молчала, я увидел на её лице проблески далёких воспоминаний. Лицо это нельзя было назвать красивым; обрамлявшие его волосы свисали в беспорядке и придавали ему какую-то дикость, однако на всех чертах лежала печать подлинной сердечности, производившей неотразимое впечатление. Но когда, продолжая свой рассказ, я дошёл до упоминания о том, что маленькая девочка прокралась ночью в комнату и, пока все спали, перерезала верёвку, которою были связаны пленники, улыбка на лице молодой женщины сменилась выражением тревоги и беспокойства, и, как она ни старалась сохранить присутствие духа, легко было заметить, что она порядком испугалась, как бы ей теперь не пришлось отвечать за свой детский
великодушный порыв. Я поспешил успокоить её. Но каково же было её изумление, когда она узнала от меня, что я и есть тот самый белый, которого она освободила, и — больше того — что я готов отблагодарить её за оказанную услугу и имею возможность это сделать.
        Рассказав ей всё это и выразив желание помочь, я позволил себе поинтересоваться её семейными делами и узнал, правда главным образом не от неё самой, а от старухи, что муж Сузи — хоть, вообще-то говоря, он человек неплохой — ленив и беспечен и что вся семья больше держится на женщинах. Он имел желание эмигрировать, но старуха проявила такую привязанность к родным местам, какую мне редко приходилось наблюдать среди этих слоёв населения Америки, и уехать не захотела, а дочь не согласилась ехать без матери. Пределом мечтаний Сузи было отдать старшего сына, Тома, в школу. Она уже научила его всему, что знала сама, и мальчика немедленно же заставили продемонстрировать свои знания, прочитав главу из подаренной торговцем библии; его заботливая мать вытащила для этого книгу из шкафа, где она бережно хранилась, завёрнутая в кусок материи.
        По соседству с их домом помещалась школа ручного труда, основанная методистами, Сузи была сама ревностным членом этой секты. Эта школа ставила себе целью дать образование детям из небогатых семей. Несколько часов в день отводилось работе в мастерской, что, с одной стороны, уменьшало расходы на содержание ученика, с другой — давало ему возможность обучиться ремеслу. Но даже и без этого плата за обучение в школе не превышала ста долларов в год. Хотя благодаря строжайшей экономии моя спасительница скопила тридцать семь долларов, она не знала, где взять недостающие деньги, а ведь ей хотелось, чтобы сын проучился хотя бы год. К тому же сейчас почти все её сбережения должны были уйти на покупку одежды, книг и других необходимых ему вещей.
        Я попросил её не беспокоиться на этот счёт, и, после того как мальчик умылся, оделся и вскочил на маленькую и тощую лошадку, мы, не теряя времени, отправились взглянуть на эту школу, которая находилась неподалёку.
        Основателем и главным учителем этой школы был один из странствующих проповедников методистского толка, который за последнее время целиком посвятил себя своему новому занятию. Приехал он с Севера. Когда-то он был сапожником, но, почувствовав призвание к религии, оставил своё прежнее ремесло и после долгих скитаний прибыл наконец в Южную Каролину, где и стал проповедником.
        Этот добрый человек (а я вскоре убедился, что он действительно был добр) своими манерами и воспитанием совершенно не походил на другого представителя духовенства, с которым я совсем недавно познакомился,  — на мистера Телфера. Но в рвении, трудолюбии и стремлении помогать ближним, удовлетворять их материальные и духовные нужды у них было много общего. Словом, я был очень доволен, что мой юный protege [41 - Подопечный (франц.).] попал в такие хорошие руки. Я заплатил за его содержание и обучение за год вперёд и, кроме того — на случай, если окажется необходимым продлить пребывание в школе ещё на год,  — оставил директору чек на торговый дом моего приятеля, негоцианта в Чарлстоне, где у меня был открыт счёт.
        Я попросил директора школы сообщать мне об успехах его нового ученика и о его поведении, с тем чтобы в дальнейшем, если он окажется достойным этого, помочь ему стать на ноги. Перед отъездом я дал мальчику денег на покупку одежды; я хотел, чтобы скудные сбережения его матери остались в неприкосновенности. Потом я вскочил в седло и направился в сторону Чарлстона, решив по возможности не уклоняться от того самого пути, которым я шёл двадцать лет назад.

        Глава сорок пятая

        Приближаясь к Лузахачи, я увидел впереди, на некотором расстоянии от меня, группу, состоявшую из нескольких всадников; я довольно быстро нагнал их. Подъехав ближе, я вгляделся в них и был поражён их видом. Это были белые, человек двенадцать — пятнадцать; ехали они на лошадях. Лица их были грубы и жестоки. Вооружение состояло из карабинов, пистолетов и коротких охотничьих ножей. Одежда была вся забрызгана ещё не совсем подсохшей грязью; возвращались они, надо думать, из какой-то поездки по болотам.
        Позади этой кавалькады шёл негр, ведя на поводке нескольких огромных, свирепого вида псов, вне всякого сомнения специально натасканных на беглых рабов. Рядом с этим негром ехал, не спуская с него глаз, вооружённый до зубов белый. Но мрачные и дикие, а вместе с тем и торжествующие взгляды всадников были устремлены на другое. Видно было, что их привлекал какой-то предмет в середине их передней группы. Это был труп белого человека. Его бледное лицо ещё не утратило выражения грубой ярости, странно сочетавшейся с холодной неподвижностью смерти. Одежда на нём, забрызганная грязью и порванная, словно в пылу бешеной схватки, была вся в крови, и кровь эта, казалось, и сейчас ещё продолжала сочиться из глубокой раны на груди. Мёртвое тело было уложено поперёк седла и крепко к нему привязано. Лошадь вёл под уздцы негр, в глазах которого, как мне показалось, сверкали искорки удовлетворения; подобное же выражение я уловил на лице другого негра — того, который вёл собак. Зато глаза белых всадников горели бешенством и негодованием, и лица их выражали угрозу.
        Бок о бок с лошадью, вёзшей мертвеца, шла вторая, на которой ехал пойманный негр; тяжелораненый, он истекал кровью. Ноги его были связаны под брюхом лошади, а руки заложены за спину и стянуты ремнём. Это был человек атлетического сложения, уже пожилой, с огромной, густой бородой; видно было, что он настолько ослабел от полученных ран, что лишь с величайшим трудом держится в седле. И всё же, несмотря на слабость и на всю безнадёжность своего положения, несмотря на враждебные взгляды и ругательства, которые ему, как пленнику, приходилось теперь выносить, он сохранял на своём лице выражение гордого вызова, и это выдавало в нём человека, давно успевшего привыкнуть к свободе.
        Немного позади вели другого пленника; на шею ему была накинута верёвочная петля, а конец этой верёвки был прикреплён к седлу одного из белых. Цвет кожи у второго пленника был светлее, чем у негра, ехавшего верхом; одет он был в отрепья и шёл босым, с обнажённою головой. Он, по-видимому, не был ранен, но на его окровавленных бёдрах ясно виднелись багровые полосы — следы плети. Рядом с его покорным, умоляющим взглядом угрюмый вид и гордая осанка его товарища становились ещё заметнее.
        Поравнявшись с владельцем собак, который замыкал эту странную кавалькаду, я попросил его рассказать мне, что, собственно, всё это значило. Внешность этого всадника и его манера выражаться обличали в нём, несмотря на грубость всей окружавшей его компании, человека цивилизованного и даже получившего образование. Он сообщил мне, что он владелец одной из соседних плантаций и сейчас возвращается с охоты на беглых рабов, в которой вместе с ним участвовали его друзья и соседи, а также и несколько других, специально приглашённых для этой цели лиц. Убитый, которого они везут с собой,  — не кто иной, как его собственный управляющий.
        Этот управляющий, по его словам, был человек умный и решительный; когда-то он изъездил всю страну в качестве странствующего торговца, затем стал школьным учителем и наконец избрал себе профессию управляющего.
        Он был северянин, а всем хорошо известно, что янки славятся своим умением выжать из рабов всё, что только можно. Мой плантатор попал в долги и пригласил его, чтобы тот помог ему выпутаться из них. Мистер Джонатан Снэпдрэгон, как звали почтенного управляющего, постарался не уронить своей репутации, но при этом, как видно, немножко перетянул струну. Цена на хлопок в этот год сильно поднялась, и управляющий решил добиться неслыханного урожая, заставив для этого каждого раба обработать на несколько акров больше, чем обычно. Но это ещё не всё: урожай маиса, год тому назад очень богатый, в этом году оказался на редкость скудным, и одновременно с увеличением работ ежедневный рацион рабов сократился вдвое. Однако, несмотря ни на что, управляющему при помощи плети, к которой он любил прибегать при всяком удобном случае, удавалось поддерживать порядок. Всё шло более или менее благополучно почти до самого конца полевых работ, когда три-четыре недели напряжённого труда должны были решить вопрос о том, что возьмёт верх — хлопок или бурно разросшиеся сорняки, которые грозили его заглушить. И вот в этот
критический момент, именно тогда, когда рабочие руки были особенно нужны, все самые сильные мужчины удрали в лес. Это случилось несколько дней тому назад. Управляющему предоставили бороться с неудержимым ростом сорных трав при помощи одних только женщин, детей и больных.
        — И это,  — закончил мой словоохотливый собеседник, явно не сомневавшийся в моём полном сочувствии к нему,  — в такое время, когда цена на хлопок достигла шестнадцати центов за фунт и должна была подняться ещё выше — раньше чем закончится уборка.
        Он рассказал мне, что уже очень давно, лет, пожалуй, около двадцати тому назад, в здешних местах, на беду всех соседних рабовладельцев, появился беглый негр, который среди местных жителей был известен под кличкой Том Дикарь. Предполагают, что этот негр когда-то принадлежал старому генералу Картеру, богатому плантатору из Чарлстона. Генерал Картер ещё в те времена, когда этот Том бежал от него, обещал награду в тысячу долларов тому, кто доставит беглеца живым или мёртвым. Дело в том, что этот раб бежал из Лузахачи, с одной из рисовых плантаций, принадлежавшей генералу и расположенной немного к югу отсюда. И бежал он, убив управляющего плантацией во время ссоры, которую этот негодяй затеял по поводу того, что управляющий выдрал плетью его жену. Вслед за побегом Дикаря на генерала посыпались всякие беды: не то пять, не то шесть раз вспыхивали пожары на его великолепных механических рисовых мельницах, которые в конце концов сгорели дотла. Говорили, что мельницы, несомненно, были подожжены и что именно Том поджёг их из мести. Не раз делались попытки поймать этого опасного бродягу. С этой целью
составлялись самые хитроумные и сложные планы; но все попытки кончались неудачей и обходились очень дорого: бог весть, сколько людей было тяжело ранено в бешеных схватках с этим страшным противником. У него, по-видимому, было несколько убежищ, разбросанных на большом пространстве. Он перебирался из одного в другое, в зависимости от обстановки, и выпутывался из любых сетей, которые ему расставляли. Случалось, что после очень уж настойчивых преследований он исчезал на несколько месяцев, иногда даже на год или два, затем вдруг появлялся снова, и как раз тогда, когда его менее всего ждали. Если бы он ограничивался только хищением того небольшого количества продуктов, необходимых для пропитания его и его сообщников, всё это было бы ещё не так важно. Но он поддерживал тайную связь чуть ли не со всеми окрестными плантациями, его считали виновником всех крупных грабежей, всех бунтовщических действий и восстаний рабов, он оказывал поддержку и помощь всем беглым неграм, давал им приют и спасал от преследований.
        Тома Дикаря совсем недавно видели в окрестностях плантации, и все считали, что массовый побег рабов в самое горячее время состоялся не без его деятельной помощи. Обсудив положение, решили, что захватить Тома в компании десятка-другого неопытных и ещё не обученных им новых его сообщников будет много легче, чем тогда, когда он один или его сопровождают только немногие старые и испытанные друзья. Считалось, что их было двое или трое, но это тоже были одни предположения, так как в точности никто ничего не знал.
        Для моего нового знакомца — плантатора, сообщившего мне все эти подробности, которые с той минуты, как было произнесено имя Тома Дикаря, пробудили во мне самый живой интерес, поимка бежавших от него рабов была с материальной точки зрения чуть ли не вопросом — жизни и смерти. Если ему не удастся изловить их, весь его урожай хлопка пропадёт, и это в такое время, когда цена на хлопок достигла шестнадцати центов за фунт и обещает подняться ещё выше. В этих краях свободных рабочих не существовало, а на то, чтобы получить в наём у кого-нибудь из соседних плантаторов принадлежащих им рабов, рассчитывать было нечего: все были брошены на упорную борьбу с сорняками, Да и кроме того, в это время года требовалось особое напряжение всех сил, так как именно в этот период с каждой плантации обычно исчезало известное число неисправимых негодяев, готовых вынести, когда их поймают, любое наказание — как объяснил мой собеседник,  — лишь бы доставить себе удовольствие провести несколько недель в лесном уединении. В этом отношении они следовали примеру большинства хозяев, которые, как только начинался вредный для
здоровья период сильной жары, покидали свои плантации и отправлялись в Саратогу, в Филадельфию или в Нью-Йорк, где были такой же заметной фигурой, как бывший раб Кафи[42 - Кафи Пол (1759 -1818)  — негр, сын раба, моряк, впоследствии разбогатевший и основавший на свои средства школу.], выдавали себя за миллионеров и набобов, вызывая любопытство и удивление местных янки. Они сорили там деньгами, зная, что по возвращении будут обречены до самого конца года влачить у себя дома жалкое существование, спасаясь от посещения назойливых кредиторов, от судебных повесток и описей,  — совсем так же, как их жалкие рабы были обречены расплачиваться за своё бродяжничество, подставив спины под плеть.
        Доведённый до отчаяния, мой плантатор обещал тому, кто поймает его рабов, высокую награду. К этому ещё добавлялась сумма, назначенная за Тома Дикаря, и награды, обещанные другими плантаторами за поимку их рабов,  — побеги в этом году приняли небывалые размеры из-за нехватки маиса и увеличения площадей, занятых под хлопок, которого ввиду ожидавшегося повышения цен посеяли больше, чем обычно. В связи со всем этим было решено устроить грандиозную облаву. На неё съехалось около ста человек — окрестные плантаторы, управляющие, всякие праздношатающиеся из числа разорившихся белых, а кроме того, несколько профессиональных охотников за рабами со сворами специально обученных псов. Все эти люди были хорошо вооружены. Прежде всего нужно было до последнего уголка обыскать окрестные болота, где беглецы обычно скрывались днём; ночью они покидали свои убежища, чтобы пополнить свои запасы за счёт соседних плантаций; они уводили из стад овец и другой скот, обирали поля и поддерживали связь с оставшимися в неволе жёнами, детьми и друзьями. В этом году время для такой облавы оказалось очень благоприятным: стояла
необычайная жара, болота высохли на большом пространстве, и пробраться в затаённые уголки было легче, чем в прежние годы.
        Участники облавы разбились на пять или шесть отрядов, каждый из которых имел при себе свору собак. Встреченная мною на дороге группа — сейчас я имею в виду уже не собак, а людей — и была одним из таких отрядов. Какого успеха добились остальные отряды — неизвестно; что же касается людей, которых я видел перед собой, то одного взгляда было достаточно, чтобы судить о том, каких результатов они добились.
        Перед отрядом была поставлена задача обыскать болото, не очень значительное по занимаемому им пространству, но малодоступное из-за воды и грязи, которая местами достигала глубины человеческого роста. В центре этого болота находился островок, служивший, как говорили, излюбленным убежищем Тома Дикаря. Здесь он считал себя в безопасности, потому что никто так хорошо, как он, не знал удобных подходов к этому месту.
        Приблизительно в полумиле от болота собаки напали на след более светлого из двух негров. Он лежал в траве, надеясь, что его не заметят. Охотники, находившиеся ближе других, придержали собак, чуть было не разорвавших его в клочья, и он был захвачен невредимым.
        Грязь, прилипшая к его ногам, и его мокрая рваная одежда — всё это ясно указывало на то, что он совсем недавно покинул островок, пробраться к которому так стремились охотники. Его стали допрашивать, но негр отказывался отвечать, уверяя, что он ничего не знает не только об островке, но даже и о существовании болота. На вопрос о том, откуда он и кому принадлежит, он ответил, что бежал с одной из ближайших рисовых плантаций, долго плутал в лесу и в конце концов попал в эти места — как он уверял, ему незнакомые; он сказал, что изнемогает от голода, так как почти целую неделю ничего не ел. Но его здоровый, цветущий вид, однако, с полной очевидностью опровергал это утверждение. Он признался, что ему приходилось слышать о Томе Дикаре, имя которого пользовалось широкой известностью и фигурировало во всех местных легендах как у белых, так и у негров. Но он решительно стоял на том, что никогда его в глаза не видел и ни о каких других беглых ничего не знает.
        Его клятвы и уверения никого не удовлетворили, и, чтобы добиться от него признаний, его привязали к дереву и били плетью до тех пор, пока он совсем не обессилел; под ударами он кричал и молил о пощаде, но при этом продолжал уверять, что ничего не знает.
        После того как этот вид пытки не дал желанного результата, его поставили на поваленный ствол дерева и надели ему на шею верёвочную петлю, а другой конец верёвки привязали к дереву над его головой. Затем ему объявили, что он будет немедленно повешен, если не скажет всего, что ему известно. Он продолжал твердить своё, пока один из охотников не выбил из-под его ног пень, так что он повис в воздухе; лицо его уже начало чернеть, но в последнюю минуту ему снова подставили под ноги пень, отпустили немного верёвку и приказали двум неграм, следовавшим за отрядом, поддержать его.
        И вот, когда он стал дышать свободно, то ли страх перед смертью, то ли путаница в мыслях от прилива крови к голове заставили его потерять контроль над собою,  — он заговорил и в конце концов признался, что скрывался на островке среди болота и что Том Дикарь и сейчас находится там. Но он по-прежнему утверждал, что больше не знает никаких беглецов и что, кроме Тома, на островке никого нет.
        Надежда, что удастся захватить знаменитого преступника, и возможность прославиться, оказав всем соседям такую огромную услугу, не говоря уже о назначенной за поимку Тома награде в тысячу долларов,  — всё это произвело сильное впечатление на собравшуюся компанию. Надо признаться однако, что, пока захваченный пленник не уверил присутствующих, что грозный вождь негров не имеет при себе ни пистолета, ни карабина, ни какого бы то ни было другого огнестрельного оружия и вооружён только обыкновенным ножом, никто из охотников не проявил особого желания его ловить. Рассказывая мне об этом, мой собеседник понизил даже голос, иронически улыбаясь и многозначительно поглядывая на кое-кого из ехавших впереди всадников, особенно же на одного из них, который свирепо глядел на связанного негра и, казалось, с трудом удерживался, чтобы не кинуться на него.
        Для большей верности человек десять из отряда были размещены по краям болота, где они должны были нести охрану с помощью всех собак, за исключением одной, тогда как пять самых сильных и смелых охотников намеревались перебраться через болото и взять остров приступом.
        Пленник должен был служить проводником. Шея его была по-прежнему в петле; другой конец верёвки привязал себе к поясу один из самых сильных охотников. Напрасно несчастный негр уверял, что он не знает никаких тропинок, ведущих к островку; ему опять пригрозили повешением, если он сейчас же не проведёт отряд через болото. То ли в самом деле пленник не знал, где можно пройти бродом, то ли он сделал это нарочно, но он повёл их по самым глубоким местам, где вода достигала до подбородка, и им приходилось идти, держа карабины и пороховницы над головой. Несмотря на все старания заставить его молчать, проводник, приближаясь к островку, громко заорал, якобы желая указать преследователям удобный проход, на самом же деле — как были все основания подозревать — желая предостеречь своего сообщника. И действительно, раньше ещё, чем преследователи ступили ногой на берег, Том, догадавшись об их приближении, бросился в воду по другую сторону островка. Он успел довольно далеко опередить своих преследователей, и, так как он ловко скрывался за стволами деревьев, которые росли на болоте, все пущенные ему вслед выстрелы
пропали даром. Преследователи, в свою очередь, кинулись в воду, но опасность удваивала силы беглеца. Он то плыл, то ловко пробирался по грязи сквозь заболоченное пространство, пока не достиг противоположного края болота, где его ждала другая неминуемая опасность. Не успел он выбраться из болота, как был замечен одним из всадников, патрулировавших вдоль берега. С быстротою лани беглец мчался по направлению к сосновому лесу, но в этот момент выпущенная из карабина пуля впилась ему в бок. Он не упал, но вынужден был замедлить свой бег. Пятеро всадников мчались по его следам.
        Управляющий Снэпдрегон, находившийся во главе отряда, первым настиг беглеца. Но как он ни призывал его сдаться и как ни стрелял из своих пистолетов, тот не останавливался. Тогда управляющий соскочил с лошади и бросился на негра, пытаясь схватить его. Снэпдрегон был очень силён, но его противник не уступал ему в силе. Том Дикарь, если это действительно был он, несмотря на свои раны и изнеможение, обхватил обеими руками нападавшего, и оба они покатились по земле. Не прошло и минуты, как нож Тома вонзился в сердце Снэпдрегона. Но тут как раз подоспели остальные охотники с собаками, и, прежде чем негр успел подняться, они накинулись на него и крепко его связали. Вскоре на месте, где произошло убийство управляющего, собрался весь отряд. Самые ярые из них предлагали немедленно же покарать виновного и заставить его своей жизнью расплатиться за жизнь Снэпдрегона.
        Но жажда похвастать своей добычей и прославиться совершёнными подвигами одержала верх. Кроме того, чтобы обеспечить получение награды, необходимо было официально удостоверить, что пойманный негр действительно является беглым рабом генерала Картера. Поэтому было решено отказаться от казни на месте, с возможной быстротой добраться до ближайшего посёлка, где находились кое-какие судебные учреждения округа, и поместить пленников в тюремную камеру.
        Мы находились вблизи окружного центра. Это была большая деревня. Как будто уже зная о нашем приближении, навстречу нам вышла целая толпа народу. Тут были и белые, и цветные, и чернокожие всех возрастов — как малютки, которые недавно только научились ходить, так и старые, совершенно седые негры, опиравшиеся на палки. Здесь были люди самого разного положения, начиная от хорошо одетого плантатора, прискакавшего на отличном коне, до совершенно голых негритят, ездивших верхом на палочке и оравших как чертенята.
        Велико было оживление, царившее в этот день в Эглингтоне — так называлась эта деревня. Сюда съехались ещё три или четыре отряда, принимавших участие в поимке негров, точно так же с добычей.
        Мы подъехали к тюрьме. Это было жалкое кирпичное строение с одной-единственной камерой, площадью примерно в десять — двенадцать квадратных футов. В нём было только одно окно с решёткой; оттуда шёл пар, разносился нестерпимый смрад. Камера была переполнена неграми, захваченными во время последней облавы. Среди них были и тяжелораненые, без разбора вместе с остальными сваленные в эту тёмную яму; здесь же находились и две белые женщины, которых посадили по обвинению в воровстве. Пленникам предстояло пробыть здесь до тех пор, пока их хозяева не уплатят награды, обещанной за их поимку, и не внесут установленные на такой случай законом налоги и пошлины.
        Победители, отдыхая от трудов, отпраздновали свою удачу обильными возлияниями и поглотили изрядное количество виски и персиковой водки. Тело управляющего перенесли в таверну и положили на стол. Это мрачное зрелище постепенно довело ярость собравшихся до высшего предела.
        Ввиду того что в камеру при всём желании нельзя уже было больше втиснуть ни одного арестанта, обоих негров, захваченных последним отрядом, пришлось заковать в цепи и привязать к решётке тюремного окна.
        С величайшим трудом подавляя охватившее меня волнение, я пробрался сквозь толпу, окружавшую пленников, и попытался приблизиться к тому, кто, как предполагали, был Томом Дикарём. Я впился в него взглядом. Он страшно изменился, но я не мог не узнать так глубоко запечатлевшиеся в памяти черты моего старого друга и соратника, хотя со дня, как мы расстались, и прошло целых двадцать лет. С той самой минуты, как я увидел его привязанным к лошади и услышал рассказ о нём, я в глубине души уже был убеждён, что это может быть только Томас. И всё же как страшно я был потрясён сейчас, увидев его так близко от себя! Но необходимо было проявить известную выдержку. Мне это удалось. По выражению моего лица, по нескольким негромко произнесённым словам, с которыми я обратился к нему, Томас понял, что я отношусь к нему с сочувствием. На мгновение взор его, с презрением устремлённый в толпу и напоминавший собою взгляд закованного в цепи льва, смягчился, и он, с мольбой взглянув на меня, попросил дать ему глоток воды. Я обещал одному из находившихся поблизости негров полдоллара, если он принесёт полную флягу воды. Но в
ту самую минуту, когда раненый пленник своими закованными руками медленно подносил к губам драгоценную влагу, какой-то хорошо одетый белый джентльмен ударом палки выбил флягу из его рук и швырнул её на землю. Я не мог удержаться, чтобы не выразить своего протеста против этой жестокости. Человек с палкой на мои слова ответил потоком ругательств. Самым вызывающим тоном он спросил меня, кто я такой, что осмеливаюсь оказывать помощь этому проклятому чернокожему убийце, и, дав таким образом понять собравшимся, что я человек здесь никому не известный, сразу поставил меня под угрозу.
        Но как раз в это мгновение у двери таверны послышались громкие крики и донёсся шум поднявшейся там драки; собравшиеся из-за чего-то поссорились между собой. Драка эта на время отвлекла внимание толпы; около нас оставался только негр, который ходил за водой; он стоял и ждал обещанного вознаграждения. Я обещал ему дать ещё полдоллара, если он наполнит вторую флягу. Он исполнил эту просьбу, и на этот раз моему бедному другу удалось утолить жажду. Напившись, он поблагодарил меня взглядом. Благодарение небесам, что в столь тяжкие минуты я мог оказать ему хоть эту незначительную услугу.
        Я понимал, что не в моих силах по-настоящему помочь ему, и всё же не мог преодолеть властного желания сказать ему, кто я. Я знал, что для этого благородного и великодушного сердца сознание, что его старый друг и товарищ свободен, послужит утешением в последние минуты жизни.
        Подойдя к нему вплотную, я положил руку ему на плечо.
        — Томас,  — прошептал я,  — узнаёшь ли ты меня? Вспомни Анну, её гибель и то, как ты отомстил. Вспомни управляющего Мартина, которого мы закопали в яму вместе с его ищейкой. Вспомни наше расставание, когда я пошёл на север, а ты повернул на юг. Я — Арчи! Неужели ты не узнаёшь меня?
        Как он взглянул на меня, когда я заговорил!.. Как пожирал он меня глазами, пока я продолжал перебирать наши общие воспоминания! Ведь и я тоже очень изменился,  — пожалуй, больше, чем он… Но я не успел ещё назвать себя, как он меня узнал. Однако почти в ту же секунду он отвёл взгляд, в котором сразу погасла вспыхнувшая в нём искорка радости, и его лицо снова приняло мрачное и вызывающее выражение. Казалось, этот взгляд говорил его преследователям: «Делайте со мною всё, что хотите. Я готов!..»
        Почти одновременно я почувствовал, как чья-то тяжёлая рука легла на моё плечо, и грубый голос, по которому я сразу узнал человека, выбившего флягу из рук Томаса, раздался над самым моим ухом:
        — Что за дружеские разговоры с этим проклятым убийцей? Говорю вам, приезжий: вы не выберетесь отсюда раньше, чем будет выяснено, кто вы такой.
        Не успел он договорить, как несколько его приятелей ринулись на Томаса и, сняв цепи, которыми он был привязан к прутьям тюремной решётки, поволокли его ко входу в таверну.
        Драку, которую я издали наблюдал, затеяли, как мне стало теперь понятно, те, кто успел больше всех выпить; вид мёртвого тела управляющего приводил их с каждой минутой всё в большую ярость. Они требовали немедленного суда и казни Томаса, тогда как остальные считали более целесообразным дождаться прибытия генерала Картера, к которому был отправлен гонец с сообщением о поимке его раба. Эти последние, видимо, опасались, что в случае казни Тома до того, как будет точно установлена его личность, генерал может отказаться от выплаты награды.
        Верх одержала группа озверевших пьяниц. И сразу тут же на месте был создан суд; судьями взялись быть трое плантаторов, и Томас, которого сопровождала по пятам орава белых и негров, предстал перед ними. Меня, как лицо явно подозрительное, взяли под стражу, и мне было вполне ясно дано понять, что мной займутся после того, как расправятся с негром.
        — Кому ты принадлежишь?  — был первый вопрос, заданный пленнику почтенными судьями.
        — Я принадлежу господу богу, создавшему всех нас,  — спокойно и торжественно ответил Томас.
        Этот неожиданный ответ у одних вызвал удивление, у других — взрыв смеха. Хохот усилился, когда один из судей иронически воскликнул:
        — Господу богу, сказал ты? А по-моему, так дьяволу! И отправишься ты к нему без задержки, будь спокоен!
        На повторный вопрос, кому он принадлежит, Томас твёрдо заявил, что он свободный гражданин. Судья потребовал от подсудимого, чтобы он предъявил документы, удостоверяющие его слова.
        Выслушав показания двух свидетелей, судьи признали Томаса виновным в убийстве управляющего и с насмешливой торжественностью спросили его, нет ли у него возражений против того, чтобы к нему применили смертную казнь.
        — Делайте что вам угодно,  — произнёс обвиняемый, весь исполненный негодования.  — Убейте меня или помилуйте — мне это всё равно! Лучшие годы моей жизни я провёл в рабстве. Мою жену на моих глазах засекли насмерть. Когда я вырвался на свободу, вы стали травить меня собаками, стреляли в меня из ваших карабинов, назначили награду за мою голову. Но и я достаточно долго обманывал вас и платил вам вашей же монетой. Белый, убитый сегодня, не первый, кто испытал на себе силу моего удара. Если б у вас хватило смелости напасть на меня в одиночку, если бы вас было двое, трое против меня одного, я бы расправился с вами, как вы того заслуживали! Но дюжина вооружённых люден, верхом на лошадях, да ещё с собаками… Разве может со всем этим сладить несчастный негр, у которого есть только ноги, руки да нож! В своё время я бы справился с вами… Но я уже становлюсь стар. И лучше умереть сейчас, когда во мне есть ещё и сила и смелость, чтобы бросить вам в лицо всё моё презрение — да, всем вам,  — чем попасть к вам в лапы, когда я стану уже беспомощным, дряхлым стариком!
        Этот дерзкий вызов привёл всех присутствовавших в дикую и какую-то дьявольскую ярость.
        — Мало для него виселицы!  — заорали некоторые из них. И вслед за этим криком поднялся ужасный рёв:
        — Сжечь его! Сжечь его живьём!
        В толпе сразу же нашлись добровольцы, принявшиеся за приготовления к этому чудовищному делу.
        Напрасно я при поддержке двух или трёх участников этой облавы — среди них был и плантатор, рядом с которым я ехал и от которого я всё это узнал,  — решительно протестовал против этой ужасной и противозаконной жестокости. Тот же омерзительный негодяй, который выбил из рук Томаса флягу, взял теперь на себя роль распорядителя.
        Он заявил, что необходимо примерно наказать виновного именно сейчас, в этих краях, где развивают свою тлетворную деятельность аболиционисты, которые (при этом он угрожающе посмотрел на меня) осмеливаются завязывать сношения с такими подлыми преступниками, как этот негр. Много лет подряд Том Дикарь сеял в этих местах страх и смуту. Рассказы о его подвигах передавались среди негров из уст в уста и наделали много вреда, побуждая других негров следовать его примеру. Поэтому нужно в корне пресечь его влияние и расправиться с ним так, чтобы всем стало страшно.
        Вскоре же здесь навалили целую груду сухих дров.
        Несчастную жертву мстительной злобы рабовладельцев поместили в самой середине этой кучи.
        Дрова подожгли, и столб огня и дыма взвился над головой Тома. Но даже и теперь он смотрел на своих ликующих палачей с улыбкой, полной гордого презрения.
        Не будучи в силах дольше терпеть это страшное зрелище, я стал выбираться из толпы. Но оказалось, что за мною следят. Меня схватили и по приказанию распорядителя этой страшной церемонии подтащили к самому костру; видимо, они считали, что мне полезно посмотреть на эту расправу.
        Томас узнал меня — по крайней мере так мне показалось,  — уже охваченный пламенем, он поднял руку, словно прощаясь со мной.
        О, как изобразить весь ужас этих мгновений! Не знаю, были ли бы мои страдания мучительнее, если бы я сам был на месте Томаса… Мне казалось, что сердце моё разорвётся. Вся кровь хлынула мне в голову. Выдержать всё это у меня не хватило сил… Потеряв сознание, я упал на землю.

        Глава сорок шестая

        Очнувшись, я увидел, что вокруг меня суетятся четыре или пять негритянок. Они всячески, старались привести меня в чувство. Как только я открыл глаза, они все стали радостно кричать.
        Только потом уже, окончательно придя в себя, я заметил, что за то время, когда я лежал без сознания, кто-то успел тщательно обыскать мои карманы и перерыть все мои седельные мешки. Надеялись, очевидно, чем-нибудь подтвердить подозрение, которое я возбудил своим сочувствием к Томасу.
        Но, кроме аккредитивов и рекомендательных писем из Ливерпуля, адресованных самым крупным торговым фирмам в Чарлстоне и Новом Орлеане, при мне не оказалось никаких бумаг. Письма эти удостоверяли, что я англичанин, приехавший в Америку отчасти по делам, а отчасти для собственного удовольствия.
        Все эти бумаги и письма были прочтены публично и вызвали резкое расхождение во мнениях высокопоставленных граждан Эглингтона, которые в данном случае были наделены всеми правами и полномочиями Комитета бдительности, а я уже имел накануне перед глазами наглядный и грозный пример того, каковы эти права и полномочия.
        Уже то обстоятельство, что я был англичанином, заставило самых ярых ревнителей порядка утверждать, что я скорее всего аболиционист и заговорщик. То, что я так упорно добивался для Томаса глотка воды, многим показалось подозрительным. Мой разговор с ним наедине и какие-то намёки с моей стороны, которые негр, как видно, понял, явились тяжёлой уликой против меня. Мон протесты против учинённой над Томасом жестокой расправы рассматривались как наглое вмешательство, и всё это усугублялось именно тем, что я приехал из Англии.
        Тот же проходимец, который дважды пытался встать между мной и Томасом, а в конце концов задержал меня как подозрительного человека, выступал здесь в суде в качестве главного обвинителя. Он с великим усердием доказывал, что я послан сюда английскими аболиционистами, а может быть, даже и самим британским правительством с целью вызвать восстание рабов. Он заявил, что после всего того, что произошло между мной и этим преступником Томом Дикарём, с которым я, несомненно, находился в связи, общественная безопасность требует, чтобы я по меньшей мере был подвергнут публичной порке и позорному изгнанию из страны.
        Это предложение было встречено единодушным одобрением, и только настойчивые усилия плантатора, с которым я познакомился в пути, спасли меня от грозившей мне участи. Поскольку я прибыл в Эглингтон вместе с ним, он считал, что я состою как бы под его защитой, и решительно за меня вступился. Он заявил собранию, что мы совершенно случайно встретились с ним в дороге. Моё покровительственное отношение к убийце, подвергнувшемуся столь справедливой, заслуженной и немедленной каре, было лишь результатом неуместной гуманности. Нельзя было рассчитывать, чтобы иностранец, да к тому же ещё англичанин, полностью разделял чувства местных жителей. Необходимо — и он больше всех стремился к этому сам — любыми средствами препятствовать всякому вмешательству во внутренние дела южных штатов. Но тем не менее следует всегда оставаться в границах разумного и целесообразного.
        Мой заступник добавил, что если бы я был человеком из северных штатов, то меня можно было подвергнуть любому наказанию, не боясь никаких особенно неприятных последствии, и даже сжечь живьём, как того чернокожего. Можно пороть, пихать ногами и всячески — заслуженно или незаслуженно — наказывать этих жалких янки и не вызвать этим никакого разрыва отношении с северными штатами, так как те больше всего опасаются, как бы не сократилась торговля с Югом. Но что касается англичан, то здесь дело обстоит совсем иначе. Англия не разрешает безнаказанно издеваться над своими подданными. Из отобранных у этого иностранца писем совершенно ясно, что у него есть и деньги и влиятельные друзья и что придётся держать ответ за незаконные действия и насилия, которым его подвергнут. Соединённые Штаты, разумеется, могут снова расправиться с Англией, как и в прошлую войну. Но при настоящем положении вещей, особенно принимая во внимание возбуждение, царящее среди рабов, война безусловно нежелательна. Таковы, как он потом рассказал мне, были в общих чертах мысли, положенные в основу защитительной речи, с помощью которой мой
друг плантатор вырвал меня из когтей Комитета бдительности.
        Насколько бы иначе всё сложилось, если бы он или комитет узнали о моём прошлом!
        Пока происходили все эти дебаты, меня, всё ещё в бессознательном состоянии, перенесли в таверну, где темнокожие женщины с обычной для них заботливостью и добротой привели меня в чувство. Вскоре меня навестил мой друг плантатор. Увидев, что состояние моего здоровья не позволяет мне немедленно двинуться в дальнейший путь, и считая, что пребывание в деревне, и особенно в таверне, где ещё не окончилась шумная попойка и слышались угрожающие крики пьяных, небезопасно для меня и вряд ли будет способствовать моему быстрому выздоровлению, мой новый друг настоял на том, чтобы я погостил у него. Я с радостью принял его приглашение. Пролежав несколько дней в постели, я почувствовал себя уже вполне окрепшим и здоровым.
        Мой хозяин, не имевший, конечно, даже и отдалённого представления о том, почему мне была особенно близка судьба Томаса, приписывал интерес, проявленный мною к негру, главным образом опасениям, которые я мог испытывать за свою собственную участь. Он употребил всё своё красноречие, чтобы изгладить тяжёлое впечатление от всего, что я видел, и защитить репутацию южных штатов от слишком поспешных выводов, которые я могу сделать. Он честью клялся мне, что подобные происшествия — большая редкость, и говорил, что хотя время от времени народ, приведённый в негодование отвратительным поступком какого-нибудь негра, действительно может дойти до крайностей, свидетелем которых мне пришлось стать, всё-таки сожжение людей заживо — совершенно исключительное событие. Он может припомнить два или, самое большее, три таких случая, и они всегда бывали вызваны каким-нибудь неслыханным преступлением — убийством белого или насилием над белой женщиной. Он надеется, добавил он, что я буду достаточно разумен и не сочту возможным на этом основании отрицать права южных штатов занимать достойное место среди цивилизованных и
христианских народов. Дело в том, что негры — необузданные дикари, и время от времени приходится прибегать к решительным мерам, чтобы внушить им должный страх.
        В этот момент состояние моё было таково, что спорить мне было бы трудно. К тому же, как ни расположен был ко мне мой гостеприимный хозяин, я очень скоро у знал — да и сами обстоятельства нашей встречи с ним только подтверждали это,  — что говорить с ним об ужасах и несправедливости рабства было делом совершенно бесполезным. Поэтому, вспомнив слова евангелия о том, что не следует метать бисера перед свиньями, я удовольствовался тем, что сказал, что существующий в Америке, которую я охотно готов был признать великой страной, обычай устраивать охоту на негров и сжигать их живьём совершенно несовместим с моими английскими понятиями о цивилизации и христианстве. В ответ на это хозяин дома только любезно улыбнулся, снисходительно развёл руками и, решив, видимо, показать, что мои еретические суждения в какой-то мере заслуживают оправдания, заметил, что предрассудки Джона Буля [43 - Джон Буль — прозвище англичанина. Это имя возникло после появления в свет серии сатирических памфлетов английского писателя XVIII века Д. Арбетнота «История Джона Буля» (1712).] в некоторых вещах просто необъяснимы.
        Эти взаимные объяснения начались у нас вскоре же после того, как я поселился в доме плантатора. По-видимому, окончательно потеряв надежду убедить меня — так же, впрочем, как и я его,  — он не стал больше говорить на эту тему, и весь остаток времени мы провели, беседуя о вещах, не имеющих к ней отношения.
        Почувствовав себя настолько окрепшим, что я мог уже сесть на лошадь, я поторопился тронуться в путь. Прощаясь со мной, мой новый знакомый дружески мне посоветовал не высказывать, как он выразился, моих английских предрассудков.
        — Если путешествуешь по Турции,  — сказал он, сам не замечая, как нелестно в его устах звучит сравнение Южной Каролины с Турцией,  — нужно вести себя как турки или по крайней мере предоставлять им действовать по-своему, не вмешиваясь в их жизнь и не делая по поводу её никаких замечаний.

        Глава сорок седьмая

        Вскоре по прибытии в Чарлстон, куда я добрался без каких-либо приключений, о которых стоило бы рассказывать, я направился к негоцианту, на торговый дом которого у меня был аккредитив.
        Войдя в таможню, я встретился там с одним иностранцем, в котором сразу же по говору и по манере держаться признал капитана торгового корабля. Он что-то объяснял владельцу фирмы с большой горячностью, видимо жалуясь на какие-то незаконные действия.
        Из его слов я понял, что его корабль держал путь из Бостона в штате Массачусетс и направлялся в Гавану. Захваченный в пути жестоким штормом, корабль вынужден был зайти в чарлстонскую гавань для починки. Кроме повара, на корабле из восьми человек, составлявших команду, было ещё пятеро цветных. Они были родом из Массачусетса с мыса Код; все были отличными моряками.
        Все эти цветные — на это, не скупясь на сильные выражения, и жаловался капитан — были сняты с корабля и отправлены в тюрьму. Он хотел узнать у чарлстонских купцов, которые, по всей видимости, были связаны с бостонскими владельцами корабля торговыми делами, каким способом он может добиться возмещения убытков, незаконно причинённых ему действиями чарлстонских властей, от которых пострадал он, а в ещё большей степени его экипаж.
        — Насколько мне известно, в Чарлстон сегодня прибыл представитель Массачусетса,  — произнёс негоциант, многозначительно подмигнув своему компаньону и весьма многозначительно взглянув затем на капитана.  — Он прислан губернатором своего штата с тем, чтобы судебным порядком выяснить вопрос о заключении в тюрьму попадающих к нам в порт цветных моряков… Он остановился в гостинице,  — добавил негоциант и назвал ту самую гостиницу, где остановился и я.  — Не знаю только, застанете ли вы его там. Дело в том, что всем содержателям гостиниц запрещено предоставлять ему ночлег. Вам лучше обратиться к нему, и советую вам поспешить. Он один может помочь вам. Ваше дело как раз входит в круг его полномочий. Обсудите с ним, чем вам могут быть полезны здесь он сам и законы Соединённых Штатов и штата Массачусетс.
        Слова эти были произнесены с иронией и ехидством, не ускользнувшими от меня. Но простодушный капитан принял всё сказанное ему за чистую монету и вышел, намереваясь немедленно разыскать представителя Массачусетса.
        Приведя в порядок свои денежные расчёты с фирмой и выписав чеки на сумму, которая должна была покрыть расходы за обучение моего южнокаролинского protege, я счёл возможным осторожно осведомиться — является ли такой арест цветной команды торгового судна законным.
        — Разумеется!  — воскликнул мой собеседник.  — Всех негров и прочих цветных, прибывающих сюда морем, сразу сажают в тюрьму и держат там до тех пор, пока корабль не будет готов к отплытию; только тогда их отпускают назад на корабль, взыскав с них плату за питание и расходы по содержанию тюрьмы и охраны.
        — А если им нечем уплатить?
        — Капитан платит за них: он ведь без своих матросов обойтись не может.
        — А если он откажется платить?
        — В таком случае этих людей продают с аукциона, чтобы покрыть убытки.
        Я возмутился.
        — Как! Вы продаёте с аукциона свободных людей, которых буря заставила укрыться в вашей гавани?  — воскликнул я.  — И вы сажаете их в тюрьму только за то, что они не белые?
        В моём тоне было, по-видимому, нечто такое, что заставило чарлстонского торговца покраснеть. Он пытался оправдать существование этого закона, ссылаясь на большую опасность мятежа, который мог бы явиться последствием всякого общения свободных цветных людей, прибывших с Севера или из другой части Америки, с местными рабами. Эта опасность тем более страшна, что рабов в этих краях, и особенно в Чарлстоне, значительно больше, чем свободного населения.
        — А что же это за доверенный штата Массачусетс, к которому вы направили капитана?  — спросил я.
        — Поймите же,  — произнёс негоциант, презрительно усмехаясь,  — бостонские судовладельцы, которым надоело платить за содержание их команд в тюрьме, внезапно воспылали нежными чувствами к правам негров. Если вам хочется чем-нибудь тронуть бостонца, ударьте его по карману! Так вот, они прислали сюда представителя, чтобы раз навсегда уладить это дело судебным порядком. Они утверждают, что Южная Каролина не Имеет права на основании своих собственных законов задерживать свободных граждан штата Массачусетс, не совершивших никакого преступления, и что предубеждение, с которым повсеместно принято относиться к цветным, само по себе не является ещё достаточным основанием для таких арестов.
        — Когда же это дело будет разбираться в суде?  — поинтересовался я.
        — Разбираться?  — переспросил негоциант, вытаращив от удивления глаза.  — Да неужели вы полагаете, что мы допустим, чтобы такой вопрос разбирался?
        — Почему же нет?  — в свою очередь воскликнул я.  — Как же вам удастся этому помешать?
        — Десять против одного,  — ответил мой собеседник,  — что, если бы мы стали судиться, мы проиграли бы дело. Закон, о котором идёт речь, был уже однажды признан не соответствующим федеральной конституции. Решение было вынесено одним из судей Соединённых Штатов, к тому же выходцем из Южной Каролины. Но соответствует ли он, или не соответствует конституции — нам он представляется необходимым,  — вот и всё! Неграм и всем этим янки, северным купцам, придётся подчиниться закону, хотят они этого или нет. Массачусетский представитель получил уже предупреждение — ему посоветовали поскорее убраться отсюда. Что же касается содержателей гостиниц, то до их сведения также доведено, что если только они пустят к себе на ночлег этого массачусетского представителя, то они за это поплатятся. Поверьте, мы не потерпим у себя в Чарлстоне никаких заговорщиков или шпионов этих господ аболиционистов! Если бы этот старый джентльмен из Массачусетса с присущей всем янки хитростью не догадался привезти с собой дочь, которая в какой-то мере служит ему защитой, его бы давно уже вышвырнули за ворота города, да ещё вымазали бы с
ног до головы дёгтем и вываляли бы в перьях. Он не найдёт здесь ни одного адвоката, который решился бы вести его дело. Большинство наших негоциантов — уроженцы Севера. Я сам северянин, если хотите знать,  — продолжал мой собеседник,  — в душе мы все каролинцы. Да иначе и нельзя, если мы хотам жить здесь. Я готов даже лично принять участие в этом и помочь старому джентльмену выбраться за пределы города, если он сам не найдёт дороги. Дело это уже решённое. Мы не допустим, чтобы он здесь провёл ещё хоть одну ночь!
        — Ну, а как, по-вашему, негоцианты Бостона и штата Массачусетс,  — спросил я,  — отнесутся к тому, что их так бесцеремонно выставляют за двери суда?
        — О, что касается негоциантов, то будьте уверены, они поведут себя так, как хорошо выдрессированный каролинский негр; получив за свою дерзость пинок, он снимает шляпу, ухмыляется и с низким поклоном говорит: «Благодарю, мастер». Пинки — это хорошее средство и для негров и для наших северных торговцев. И те и другие к ним одинаково привыкли. А что касается Массачусетса, то будьте спокойны: пока правительство этого штата будет находиться под влиянием купцов и фабрикантов, его ничем не проймёшь. Оно проглотит любое оскорбление и не почешется. Все эти политические деятели из обеих партий опят и во сне видят, как бы только услужить господам рабовладельцам. Да и в самом деле, что будет с Бостоном и Массачусетсом, если прекратится торговля с Югом? Всем этим янки, существующим крохами с нашего стола, нечего разыгрывать щепетильных господ и разбираться в вопросе, откуда эти крохи берутся. Раз мы позволяем им подбирать эти объедки, право же странно с их стороны было бы жаловаться, что вместе с ними приходится иногда есть и грязь.
        Каролинский негоциант, видимо, был не слишком высокого мнения о жителях Массачусетса. Но, припомнив всё виденное и слышанное мною в Бостоне несколько недель тому назад, я в душе не мог не признать правильности его расчётов, основывавшихся на торгашеской жадности и низкопоклонстве негоциантов.
        Возвращаясь в гостиницу, я заметил необычайное скопление народа на улицах. У подъезда гостиницы стоял экипаж, и, как раз когда я подходил, в дверях показался высокий седой джентльмен, на руку которого опиралась молодая дама. Их с весьма церемонным видом эскортировало с полдюжины джентльменов в белых лайковых перчатках — все это были представители Комитета бдительности, которым, как я впоследствии узнал, было поручено выпроводить за ворота города посланца штата Массачусетс. Пожилой джентльмен и его дочь сели в экипаж, и карета тронулась, провожаемая свистом, хохотом и криками толпы. Насколько мне известно, это была последняя попытка штата Массачусетс заступиться за своих незаконно задержанных матросов.
        Мне рассказывали, что иногда то же самое происходит и с английскими моряками. Если это так, то Великобритания, несомненно, найдёт способ призвать этих наглых рабовладельцев к порядку. И, может быть, при её посредстве робкие и трусливые Северные Штаты рано или поздно сумеют получить свободный доступ в Чарлстонский порт. Странно всё-таки было бы прибегать к британской помощи для того, чтобы освободить северных негоциантов из-под власти их южных хозяев и отстоять права, записанные в Конституции Соединённых Штатов! Впрочем, если во имя соображений гуманности и защиты прав моряков Англия действительно бы вмешалась в американские дела, это в какой-то мере возместило бы тот урон, который она нанесла Соединённым Штатам принудительною вербовкой американских солдат.

        Глава сорок восьмая

        До сих пор во время моего продвижения к Югу различные приключения, с которыми я сталкивался в пути, картины молодости, оживавшие в местах, к которым я возвратился после таких огромных перемен жизни,  — всё это занимало меня и отвлекало от мысли о безнадёжности затеянного мною дела. Августа в штате Джорджия была последним пунктом, в котором во время поисков, предпринятых много лет назад, мне удалось найти следы жены и сына. Обоих тогда, больше двадцати лет назад, увезли в этот город. Они входили в состав партии рабов, которую предполагалось распродать на юго-западном рынке. И в этом месте терялся их последний след. Поэтому-то я и направился теперь в Августу. Но я не мог подавить в себе горького и тяжёлого чувства, что, когда я доберусь туда, мне уж некуда будет двигаться дальше.
        Из Чарлстона я выехал ещё задолго до рассвета. Когда начало светать, я увидел, что, кроме меня, в дилижансе ещё трое пассажиров. Вначале мы все сидели, забившись по углам, и пытались заснуть, а потом стали приглядываться друг к другу и как будто старались определить, что это за люди, прежде чем заводить с ними знакомство. Когда подошло время завтракать, мы немного разговорились, а к обеду все уже стали любезными и общительными.
        Оказалось, что двое из моих спутников северяне: один — редактор нью-йоркской газеты, а другой — бостонский агент по закупке хлопка, ехавший по поручению нескольких фирм или фабрик для заключения сделок с южными плантаторами. Третий пассажир выделялся своей внешностью. У него было очень умное лицо, тёмные глаза, которые, казалось, пронизывали вас насквозь, и обаятельная улыбка. В его манере держать себя была какая-то подкупающая мягкость, и всё в нём обличало человека, для которого находиться в обществе было привычным делом.
        Оба северянина, очевидно, принимали его за богатого плантатора. Он ни одним словом не опроверг их предположения, но с любезной снисходительностью принимал их льстивое ухаживание.
        Коснувшись целого ряда вещей, разговор, как это часто бывает в Америке, перешёл на политику. Особенную горячность собеседники проявили в споре о кандидатах в президенты и вице-президенты, которых выставила партия демократов, или партия Джексона,[44 - Джексон Эндрю — президент США (1829 -1837), являлся лидером демократическо-республиканской партии, а затем демократической партии, которая из неё образовалась.] на своём съезде в Балтиморе. Жестоким нападкам при этом подвергся со стороны обоих северян кандидат в президенты, выставленный демократами, мистер Ван-Бюрен.[45 - Ван-Бюрен — президент США (1837 -1841).] Их раздражение было вызвано тем, что при пересмотре конституции штата Нью-Йорк Ван-Бюрен высказался за предоставление неграм права голоса. Плантатор, или тот, кого принимали за плантатора, в ходе разговора сохранял нейтралитет, и при этом так умело, что мог бы, вероятно, соперничать в ловкости с самим кандидатом в президенты, если только все рассказы о нём соответствовали действительности. Кандидатура мистера Ричарда Джонсона[46 - Джонсон Ричард (1780 -1850)  — политический деятель США. С 1837
по 1840 год — вице-президент от демократической партии.] в вице-президенты подверглась ещё более резкой критике; упомянули и о том, что даже некоторые из членов Собрания, которое выдвинуло его кандидатуру, были крайне недовольны ею и отказались её поддержать. При этом вскользь были сделаны кое-какие намёки по поводу причин их отказа. Меня это заинтересовало, и я принялся подробно расспрашивать об этих причинах. Выяснилось, что противниками кандидатуры Джонсона были делегаты штата Виргиния. С политической стороны против него никаких возражений не выдвигалось — Джонсон был демократом чистой воды, и даже, как поведал мне нью-йоркский редактор, он был слишком демократичен, чтобы удовлетворить вкусам виргинцев. Но главное — он не был лицом достаточно почтенным. Как выразились наши спутники, у него были слишком вульгарные вкусы и привычки. И уж гораздо более подходящей была бы, по их словам, кандидатура некоего мистера Райвза.[47 - Райвз Уильям (1793 -1868)  — политический деятель США, выходец из Виргинии. Во время президентских выборов в 1835 году — кандидат в вице-президенты, но не был избран.
Последователи Райвза в Виргинии называли себя консерваторами.]
        Мне захотелось узнать, в чём, собственно, проявляется эта вульгарность вкусов и привычек мистера Джонсона.
        На это мне ответили, что он держит у себя в доме нескольких жён — негритянок и квартеронок и является отцом множества цветных детей.
        К величайшему удивлению обоих северян, потративших немало красноречия на то, чтобы осудить грубые и вульгарные привычки мистера Джонсона, и утверждавших, что если человек сам в жизни нарушает принцип чистоты расы, он не может считаться подходящим кандидатом в вице-президенты, плантатор, или тот, кого принимали за плантатора, оказался сторонником кандидатур Ван-Бюрена и Джонсона и выступил в защиту, последнего.
        — Что ж, может быть, вас, северян, всё это действительно ужасает,  — сказал он, кивнув на бостонского комиссионера,  — и шум, недавно поднятый вами по поводу нарушения чистоты расы, идёт от искренних чувств. У нас же, на Юге, где на каждом шагу так много свидетельств нашей человеческой слабости, делать из смешения рас пугало или, напротив, делать вид, что этого смешения вовсе не существует, пряча подобно страусу голову в песок и отказываясь признать фактом то, что известно всем и подтверждается различием цвета кожи внутри каждой сколько-нибудь большой семьи рабов,  — это самое нелепое из всего, что может быть. Что касается меня, то я люблю быть последовательным. Мы, южане, защищаем рабство по следующей причине. Мы утверждаем, чти в силу закона природы, когда какое-нибудь общество состоит из представителей двух рас, более сильная «и более благородная раса одерживает верх над более слабой. Но если три подобных обстоятельствах законом природы является то, что мужчины сильной расы порабощают мужчин слабой, то разве не этот же закон делает женщин слабой расы наложницами тех самых мужчин, которые эту
расу поработили? Разве это не всегда так? И разве природа не пользуется этим, чтобы постепенно стереть с лица земли низшую расу и вместо неё создать более высокую смешанную расу?
        Многие из нас пытаются защитить рабство с помощью библии и оправдывают его, приводя в пример патриархов. Ну что же, если пример патриархов служит оправданием тому, что я держу рабов, то разве он не оправдывает и нашего кандидата в вице-депутаты от демократической партии в том, что у него есть потомство от служанок?
        — Уверяю вас, сэр,  — продолжал он, повернувшись ко мне и зная уже из моих слов, что я англичанин,  — вся эта шумиха против нашего кандидата демократической партии поднята именно потому, что он, пожалуй, слишком уж ревностно следует примеру патриархов. Здесь дело вовсе не в его пристрастии к негритянкам и не в том, что у него самого есть дети-мулаты. Возможно, впрочем, что наши неискушённые северяне ничего об этом не знают, но в таком случае любой белый юнец из Чарлстона, которому исполнилось шестнадцать лет, может просветить их на этот счёт. О нет! Вовсе не эти мелкие грешки набросили тень на репутацию мистера Джонсона. Эти вещи у нас, на Юге, вошли в обычай и в такой же мере составляют принадлежность нашего быта, как ремённая плеть. Это всё равно что жевание табака, они так распространены, что над ними никто не задумывается. Нет, вся штука в том, что мистер Джонсон, человек холостой, которому не приходится считаться с белой женой и белыми детьми, и к тому же большой добряк, решил во всём подражать патриархам: всех своих дочерей смешанной крови он признал и относится к ним как отец. Он вырастил и
воспитал своих дочерей в собственном своём доме и дал им образование. Он даже делал попытки ввести их в лучшее общество. Только нетерпимый дух кентуккийских дам — вы ведь знаете, что все женщины считают себя аристократками,  — обрёк эту затею на неудачу. Но он выдал своих дочерей за белых, и дети их, согласно кентуккийским законам, будут обладать всеми правами и привилегиями белых. Вот такого неслыханного поведения и не могут никак простить мистеру Джонсону. Если бы он не оказался любящим отцом и не стал выдавать дочерей замуж и обеспечивать за ними права гражданства в своём штате, а спокойно, как делают все остальные, отправил бы их на продажу в Новый Орлеан, чтобы они стали наложницами господ, у которых хватит денег, чтобы их купить, всё было бы в порядке и никто — ни на Севере, ни на Юге — не возражал бы против такого вице-президента. Я считаю, что ни один из вас, моих северных друзей, не стал бы этому противиться.
        — Но не станете же вы утверждать,  — смущённо пробормотал бостонский комиссионер,  — что так поступает у вас на Юге человек, пользующийся уважением? Я полагал, что это клевета, которую возводят на вас аболиционисты.
        — Я утверждаю,  — ответил южанин,  — что человек может так поступать, и никто за это не перестанет его уважать. И если он завтра же пожелает быть принятым в члены любой, самой благочестивой христианской общины, то такое его поведение не явится к этому препятствием. Церковная дисциплина во многих вопросах неумолимо строга. Я знал человека, который был исключён из пресвитерианской общины за то, что посылал своих детей в школу танцев. Но я ни разу не слыхал, чтобы какая-либо религиозная община на Юге стала интересоваться, кто отец детей, рождённых в рабстве, и каковы отношения между невольницами и их хозяевами. Насильственная смерть раба от руки хозяина, при известных обстоятельствах, может повести к более или менее строгому судебному расследованию. Но ни один турецкий гарем не защищён так крепко от всякого вмешательства со стороны и контроля гражданского или церковного, как семейный быт наших рабовладельцев. Неужели вы думаете, что если бы добрейший Джонсон не признал своих детей, то кому-либо пришло бы в голову считать их его детьми? Разве только в шутку. Его проступок состоит не в том, что у него
есть дети от цветных женщин, а лишь в том, что он их признал.
        — Боюсь, что у нашего английского друга,  — сказал нью-йоркский редактор, кивая на меня,  — сложится дурное мнение о южных нравах. Существуют разные мелкие семейные тайны, которых не следовало бы разглашать.
        — Жаль, что вы не подумали об этом раньше,  — добавил другой.  — Тогда бы вы, может быть, оставили Дика Джонсона в покое. Я только утверждаю, что если пренебречь тем, что он не умеет кривляться и лицемерить, и принять во внимание его чрезвычайное добродушие, то он окажется вряд ли хуже всех остальных.
        — Помилуйте,  — воскликнул нью-йоркский журналист,  — как же это вы, южанин, да ещё рабовладелец, можете утверждать, что поведение, направленное на то, чтобы уравнять в правах белых с чёрными, не представляет опасности для государства?
        — Это далеко не столь опасно,  — возразил плантатор,  — как делать рабами тех, кто унаследовал от своих свободных отцов дух вольности, несовместимый с рабством. А как вы считаете, какие последствия грозят нам, если среди рабов оказываются, например, потомки людей вроде Томаса Джефферсона?
        — Томаса Джефферсона? Что за чепуха!  — пробормотал редактор.
        — Не знаю уж, чепуха или нет, но только могу вас уверить, что на моих глазах продавалась с аукциона одна очень хорошенькая светлая мулатка, даже на три четверти белая, которая утверждала, что она внучка знаменитого экс-президента. И лицо её и фигура давали полное основание думать, что она говорит правду. Она, кстати сказать, была продана на сто долларов выше назначенной цены, «ввиду её хорошей породы», как шутливо заявил покупатель.
        Оба северянина были настолько поражены всем услышанным, что попытались было заспорить с рассказчиком, утверждая, что всё это не что иное, как басня, которая была придумана для того, чтобы повысить цену.
        — Ну что ж, может быть, это и так,  — со смехом проговорил рассказчик.  — Гудж и Мак-Грэб были большими ловкачами и в своих торговых делах пользовались любыми средствами.
        При этих словах я насторожился. Гудж и Мак-Грэб… Мак-Грэб — ведь так звали работорговца, купившего мою жену и моего сына. Именно он-то и переправил их в Августу, как сообщил мне агент, в своё время ездивший по моему поручению на розыски.
        Я сразу же спросил, где и когда моему спутнику пришлось быть свидетелем продажи внучки Джефферсона.
        — Это было в Августе, в штате Джорджия,  — сказал он.  — Лет двадцать тому назад.
        — А не можете ли вы сказать мне,  — проговорил я,  — что представляет собой Мак-Грэб? Я очень желал бы разыскать работорговца, носящего это имя.
        Южанин объяснил мне, что этот Мак-Грэб — шотландец по рождению, воспитывался же он в Южной Каролине. В течение многих лет вместе со своим компаньоном Гуджем он занимался скупкой рабов и доставкой их на южные рынки. Главным местом сбыта живого товара был город Августа. Мак-Грэб объезжал расположенные к северу рабовладельческие штаты и скупал негров, с этой целью внимательно следя за продажей с торгов имущества несостоятельных должников и совершая торговые сделки с отдельными лицами. В дальнейшем он переправлял купленных рабов своему компаньону, а тот распродавал их в Августе. Но торговая компания эта распалась уже много лет назад; Мак-Грэб умер, а Гудж и сейчас ещё живёт в Августе. Он удалился от дел и слывёт одним из самых крупных богачей в городе.
        — Кто-кто,  — добавил он вполголоса и наклонившись ко мне,  — а я-то в курсе их дел! Я в молодости служил у них года три-четыре бухгалтером и агентом, а некоторое время я даже был их компаньоном. Против Гудж а у меня зуб. Если у вас есть какие-нибудь претензии к нему и я в чём-нибудь могу быть полезен вам, можете на меня рассчитывать.

        Глава сорок девятая

        В обеденное время дилижанс остановился у какой-то жалкой и грязной таверны. Казалось, что здесь всё дело ведётся рабами, которых там было много, а настоящий хозяин является как бы гостем в собственном доме.
        Старший слуга — высокий красивый мулат, вежливый и обходительный, но одетый в какие-то грязные лохмотья, по неизвестной мне причине — возможно потому, что я приветливо и вежливо обратился к нему,  — как будто почувствовал ко мне особое расположение. Когда мы пообедали, он отвёл меня в сторону и спросил, знаком ли я с приезжим, сидевшим за столом напротив меня. При этом он кивком указал на бывшего бухгалтера и компаньона фирмы «Мак-Грэб и Гудж», которого я всё время принимал за плантатора.
        — Он мне совершенно чужой,  — ответил я.  — Но он ехал со мной в одном дилижансе от самого Чарлстона, и мне очень хотелось бы узнать его имя.
        — Что касается его имени,  — сказал мой друг мулат,  — то узнать его нелегко. Имён у него много. Каждый раз, останавливаясь здесь проездом, он называет какое-нибудь новое имя, Будьте осторожны о ним, мастер, он игрок! Смотрите не попадитесь ему в лапы!
        Это предупреждение было сделано с такой простотой и непосредственностью, что я не мог усомниться в его искренности. Я отлично знал, что карточная игра, столь же широко распространённая в этих южных штатах, как и в многочисленных европейских столицах, являлась средством разгонять проистекающую от безделья ennui.[48 - Скуку, хандру (франц.).] Знал я и то, что как там, так и здесь существует определённая категория игроков-профессионалов, которые занимаются тем, что выкачивают деньги из людей неопытных и простодушных, Внешностью своей представители этой корпорации вполне могли сойти за джентльменов, и очень вероятно, что мой новый знакомый принадлежал к их числу.
        Несмотря на то что в области политики и нравственности он взглядами своими разошёлся с нашими спутниками-северянами, он тем не менее к вечеру сумел уже завоевать доверие обоих своих собеседников, искусство и ловкость, с которыми он этого добился, привели меня в восхищение. На ночь наш дилижанс остановился в другой таверне, ещё более грязной и неудобной, чем та, в которой мы обедали, если вообще что-нибудь могло быть ещё хуже, чем она. После ужина южанин предложил нам сыграть в карты, чтобы убить время. Оба наши спутника сразу же согласились. Двое плантаторов, живших по соседству и оказавшихся в таверне, присоединились к приезжим, и игра началась. На приглашение принять в ней участие я ответил, что не играю ни в какие азартные игры и даже сроду карт в руках не держал. Увидев, что я непреклонен, мой новый знакомый довольно многозначительным тоном заметил, что для иностранца, путешествующего по южным штатам, такая воздержанность весьма и весьма полезна и даже свидетельствует о некоторой мудрости.
        Постояв возле играющих несколько минут, я ушёл спать. На следующее утро мы предполагали выехать в пять часов, и я поэтому встал очень рано. Игра всё ещё продолжалась. Лица северных простофиль после бессонной ночи выглядели помятыми и как-то вытянулись в длину. Они с трудом скрывали свою досаду и огорчение, и казалось, что за эту ночь они постарели на десять лет. Они перестали походить на тех холёных, элегантных джентльменов, которые были моими спутниками накануне. Зато их партнёр был всё так же свеж, бодр и спокоен, как вечером, когда садился за игорный стол. Как раз в ту минуту, когда я вошёл в комнату, он изящным и небрежным движением собрал и положил себе в карман последние ставки; как выяснилось, это были последние деньги обоих его спутников.
        Я потом узнал, что он сел за стол, имея в кармане всего десять долларов, а за ночь неплохо подработал. К утру у него было уже около двух тысяч, и к тому же он выиграл красивого юношу-мулата лет пятнадцати или шестнадцати, которого один из местных плантаторов отдал ему в уплату карточного долга.
        Видя, что оба наши спутника остались без денег, их партнёр сам вызвался заплатить по их счёту в таверне да ещё дал им по пятьдесят долларов «взаймы», чтобы им было с чем ехать дальше.
        Всё это он делал с таким искренним сочувствием и вниманием, словно оба игрока потеряли деньги по какой-нибудь несчастной случайности и, уж во всяком случае, не по его вине. В действительности же выигрышем он был обязан, по-видимому, не только своей выдержке, но и кое-каким шулерским приёмам. Он протянул эти деньги своим партнёрам с тем напускным великодушием, с каким хозяин, решив сделать по случаю рождества подарок своему рабу, кидает ему доллар.
        Растерянный вид бостонского агента по закупке хлопка и нью-йоркского редактора, потерявших всё, что у них было, показался мне довольно забавным. Накануне оба они держались весьма независимо и гордо, у них были свои убеждения, и притом довольно твёрдые, и они готовы были яростно защищать их,  — сейчас же они просто превратились в ничто: подавленные, притихшие, уничтоженные, они молча смотрели на человека, которому достались их деньги и с которым накануне они были так любезны, принимая его за богатого плантатора, со смесью отвращения и ужаса. Так несчастный раб глядит на своего хозяина; он боится его и ненавидит, но убежать от него не может.
        Меня преследовала мысль о том, что если б с этих северных джентльменов снять сейчас их хорошую одежду и такими вот, мрачными и подавленными, какими они были сейчас, выставить на один из аукционов Гуджа и Мак-Грэба или какого-нибудь другого работорговца,  — их очень легко было бы принять за двух родившихся и выросших в неволе «белых негров», да ещё за таких, которые настолько глупы, что держать их в подчинении не составляет большого труда и бояться их особенно не приходится. Видя, что, в своём безутешном горе, эти джентльмены сидят мрачные, молчаливые, сухие, словно их выжали как лимон, и что они совершенно равнодушны ко всем его стараниям развеселить их, игрок, жертвами которого они стали, обратился ко мне. Должен сказать, что я смотрел на замешательство моих проигравшихся спутников не без радости. «Вот, милые джентльмены,  — думал я,  — теперь вы немного почувствуете на себе, что значит быть ограбленным и обворованным! Вам тяжело расстаться с несколькими сотнями долларов, которые вы заработали за какие-то несколько недель и даже не знаю, честным ли путём,  — с деньгами, потере которых вы обязаны,
может быть, не столько своей глупости, сколько ловким приёмам человека более умелого и опытного, чем вы. Научитесь же теперь сочувствовать тысячам обездоленных, которые по своим природным качествам и дарованиям ничуть не ниже вас,  — людям, среди которых есть и такие, кто намного превосходит вас и достоинством и благородством.
        Этих людей обворовывают и грабят минута за минутой, день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом — и так всю жизнь. И всё это делается с помощью силы и обмана. Их никто не спрашивает, согласны они или нет на эту игру. У них отнимают не только деньги, заработанные их трудом,  — у них отнимают любимых жён и детей, отправляя их на продажу, когда это понадобится или когда заблагорассудится тому, кто называет себя их хозяином, хотя, вообще-то говоря, у этих хозяев не больше права владеть людьми и распоряжаться ими, чем у этого игрока — распоряжаться вами. Это право сильного над слабым, право ловкача над простаком!»

        Глава пятидесятая

        Ввиду того, что этот бывший агент, бухгалтер и компаньон господ Мак-Грэба и Гуджа, а ныне шулер и профессиональный игрок, мог благодаря своим прежним связям с этой почтенной фирмой оказаться мне очень полезным при розысках, которые я намеревался предпринять, я встретил довольно доброжелательно его попытки завязать со мною более близкое знакомство. Должен признаться, что он накануне подкупил меня решительностью, с которой вступился за своего любимого кандидата в вице-президенты Соединённых Штатов. Что же касается его нынешней профессии, то, откровенно говоря, она представлялась мне не более подлой и достойной презрения, чем торговля рабами, которой он занимался перед этим, или рабовладельчество, которому такое количество южных джентльменов с ничем не запятнанной репутацией обязано частью своих доходов.
        Он оказался очень приятным собеседником, свободным от узости и ограниченности провинциальных взглядов, от которых далеко не освободились ещё очень многие самые образованные и самые свободомыслящие из американцев. В разговоре он обнаружил не только тонкую наблюдательность и едкую остроту суждений, но даже и юмор, в котором, правда, было больше благодушия, чем горечи.
        Таково было начало нашего знакомства, которое постепенно начало переходить в дружбу. Я не скрыл от мистера Джона Колтера (это было имя, которое в данное время носил мой новый знакомый), что догадываюсь о его сомнительной профессии, но в то же время я проявил готовность по достоинству оценить его приветливость и любезность, его остроумие и то, что в моих глазах имело ещё гораздо большее значение,  — его великодушие и свободу взглядов. Да и почему я не должен был учитывать его положения и обстоятельств? Почему я не мог отнестись к нему с такою же снисходительностью, с какою принято подходить к рабовладельцам?
        Как бы для того, чтобы укрепить в моих собственных глазах проявленную мною терпимость, которая, видимо, польстила ему и к которой он не привык, мистер Джон Колтер воспользовался прогулкой при лунном свете; это было во время нашей второй стоянки, и, так как больше уже не нашлось простаков, которых он мог бы обобрать, он решил рассказать мне историю своей жизни.
        Он был сыном богатого плантатора, или, вернее, одного из тех землевладельцев, которые когда-то были богаты, а потом уже продолжали считаться таковыми до конца дней. Так или иначе, он был воспитан в изобилии и роскоши. Образование он получил очень приличное. Отец отправил его путешествовать по Европе, где он швырял деньгами и вёл довольно беспутную жизнь. Смерть отца заставила его вернуться домой. Имущество, поместья, земли и рабы были заложены и перезаложены, продажа не могла покрыть всей суммы долгов, и все дети умершего оказались без всяких средств к существованию.
        Предоставленный целиком самому себе, он попал в очень трудное положение. Разорившиеся семьи имели обыкновение уезжать куда-нибудь на Запад, на новые территории, надеясь там поправить свои дела. Но для этого надо было захватить с собою рабов, а у него их не осталось ни одного. Не было и денег, чтобы купить их. Расточительность же его была настолько хорошо всем известна, что никто из друзей его отца не согласился дать, ему в долг. Любопытно отметить, что с тех пор как хозяйство пришло в упадок, друзей у семьи осталось совсем мало, несмотря на то, что отец Джона Колтера славился когда-то своим широким гостеприимством и принимал у себя в доме многочисленных знакомых.
        Молодой человек был хорошо образован и мог бы найти себе место воспитателя в какой-нибудь богатой семье, но в глазах южан это значило потерять всякое достоинство и перейти в зависимое положение.
        — Вы ведь знаете,  — сказал Джон Колтер,  — что римляне поручали воспитание своих детей образованным рабам. А у нас в Америке учителей поставляет Новая Англия. Чтобы заняться торговлей, опять-таки нужны были деньги. Да кроме того, торговля находилась главным образом в руках всяких авантюристов с Севера, которые и помощников своих и агентов выписывали также со своей родины.
        Наконец, не находя ничего лучшего, он поступил на службу к богатым работорговцам Мак-Грэбу и Гуджу в качестве старшего агента и бухгалтера; впоследствии же он стал их компаньоном. Но этот новый для него род деятельности по многим причинам был ему неприятен. Прежде всего, считалось, что это занятие предосудительное, но почему это было так, он не знал. Он хорошо понимал, что, например, будучи англичанином или даже каким-нибудь янки — если только вообще существуют янки, у которых хватает смелости иметь собственное мнение, в чём он не был уверен,  — можно находить что-то предосудительное в торговле человеческими мышцами и жилами, в том, чтобы покупать и продавать мужчин, женщин и детей. Что до него, то он отнюдь не отличался особой щепетильностью и не считал себя человеком очень уж нравственным или благочестивым,  — эти качества он оставлял своим хозяевам. Один из них, Мак-Грэб — хоть сам, правда, и не был методистом,  — нередко сопровождал свою благочестивую жену и детей на молитвенные собрания методистов, и секта эта рассчитывала, что и он перейдёт в их веру. Второй, мистер Гудж, тот был самым
ревностным баптистом; он построил почти целиком на свои средства церковь в городе Августе. Его благочестие, впрочем, не мешало ему преспокойно торговать такими же баптистами, как он сам.
        — Больше того, Гудж даже считал, что рабство — вещь совсем неплохая, не только в каждом отдельном случае, но и взятое в целом. Разве святой Павел не говорил: «Рабы, повинуйтесь господам вашим»? И разве это изречение не служит достаточным доказательством того, что должны существовать и рабы и хозяева и что первые обязаны повиноваться последним? Это была излюбленная тема, к которой беспрестанно возвращался Гудж. Развивал он свои положения так красноречиво и убедительно, что однажды в Нью-Йорке, куда он прибыл, разыскивая нескольких рабов, которых он купил в Балтиморе и которые потом от него сбежали, он после длинной речи, произнесённой на тему о повиновении господам, был одним из живших в гостинице священнослужителей принят за доктора богословия, чему способствовала также и его внешность. Его даже пригласили прочесть несколько проповедей на тему о божественном происхождении рабства в одной из самых модных и посещаемых церквей Нью-Йорка.
        — Однако,  — заявил Колтер,  — несмотря на все его доводы и все тексты священного писания, к которым прибегал мой благочестивый компаньон, я никогда не одобрял ни рабства, ни торговли рабами. В самом деле, разве не отвратительно видеть, как кучка образованных и физически крепких белых людей всё своё время, энергию и сообразительность тратит на то, чтобы силой, мучениями или ласковыми уговорами заставить упрямых и неподатливых негров выполнять работу, которая делается неряшливо и спустя рукава и к тому же всегда бывает непроизводительной, в то время как те же самые люди могли бы всё сделать в сто раз лучше и с меньшей затратой напряжения и труда, если бы они это делали для себя? Я должен сказать, что вся система рабства, если взглянуть на неё со стороны, являет собой очень жалкое зрелище. Но я не знаю, почему торговля рабами считается делом менее респектабельным, чем покупка рабов и рабовладельчество. Тем не менее это так, и мистер А. из Виргинии, который спасает себя от эмиграции или распродажи имущества с молотка только тем, что продаёт ежегодно на южный рынок полдюжины молодых рабов обоего пола,
с некоторым презрением смотрит на торговца, который их у него покупает. Вместе с тем мистер Б. из Джорджии на свои сбережения и на деньги, взятые в долг, покупающий себе новых рабов, смотрит с не меньшим презрением на торговца, который их ему продаёт. В силу какой-то причины,  — насмешливо добавил мистер Колтер,  — старая истина, что хранитель краденого — тот же вор, оказывается не очень-то применимой к торговле рабами.
        В силу какой причины — он так и не мог сказать, может быть потому, что гораздо легче увидеть в чужом глазу соринку, чем в своём — бревно.
        Торговля эта имела и другие неприятные стороны; правда, с худшей из них ему сталкиваться почти не приходилось. Покупкой рабов в штатах, расположенных ближе к Северу, занимался главным образом Мак-Грэб. Вырывать рабов из родных домов и разлучать с семьями было делом трудным и неприятным, во всяком случае для него, хотя Мак-Грэб никогда на это не жаловался.
        Продажей рабов в Августе занимался Гудж; он, как и всякий другой, умел представить свой товар в необычайно выгодном свете. Мало кто мог бы превзойти его в искусстве продать чахоточного или золотушного раба за сильного и здорового или же сбыть сорокапятилетнюю женщину, выдав её за тридцатилетнюю.
        Мои обязанности,  — продолжал рассказывать мистер Колтер,  — состояли в наблюдении за невольничьей тюрьмой в Августе, где рабов откармливали и приводили в порядок перед продажей. Здесь царило изобилие и допускалась даже известная мягкость в обращении: рабы должны были на аукционе казаться упитанными и весёлыми. Но здесь, однако, происходили тяжёлые сцены, например когда разлучали матерей с детьми. Эти сцены производили на меня очень сильное впечатление — я ведь человек чувствительный,  — сказал он, прижимая руку к сердцу с каким-то театральным, даже, пожалуй, слегка насмешливым видом, так что нельзя было понять, говорит он это в шутку или всерьёз.  — По правде говоря,  — добавил он,  — я обычно как-то нелепо переживаю женские и детские слёзы, и это несколько мешало мне в моём деле. Не будучи вовсе человеком набожным, я брался за самые разные дела, но я в течение всей моей жизни слишком глубоко чтил, память матери, вложившей в мою юную душу благоговение перед религией, для того чтобы хвастаться своей верой. Я не мог, подобно моему компаньону Гуджу, прикрываться словами святого Павла и патриархов, и
моё собственное, состоящее из плоти и крови сердце иногда, как выражался Гудж, «портило хорошие дела».
        Один такой случай и явился поводом для первой серьёзной ссоры с моими компаньонами, после которой мне пришлось покинуть их торговый дом.
        Однажды Мак-Грэб пригнал из Северной Каролины особенно удачную партию невольников и среди них молодую женщину необычайной красоты с хорошеньким мальчуганом, едва начинавшим говорить. У обоих цвет кожи был очень светлый, и они вполне могли бы сойти за белых. Её глубокие чёрные глаза были полны грусти, и, несмотря на эту дымку печали, сквозь которую ни разу не пробивалась улыбка, во всём выражении её лица была какая-то удивительная мягкость, которая с первого же взгляда произвела неизгладимое впечатление на моё чувствительное сердце. Мне очень хотелось приобрести её для себя, но я понимал, что это неосуществимая мечта: мои компаньоны ни за что не дали бы своего согласия, так как я и без того должен был фирме изрядную сумму за двух девушек, которых отобрал для себя.
        Молодая женщина, по-видимому, получила хорошее воспитание. В последнее время, перед тем как она попала в руки Мак-Грэба, она служила горничной у какой-то дамы, всё имущество которой и рабы были проданы с торгов за долги, согласно судебному приговору.
        Мак-Грэб, подмигивая и хихикая, клялся, что такой красивой женщины он не покупал за всю свою жизнь, да и к тому же так дёшево! Она досталась ему вместе с ребёнком за пятьсот пятьдесят долларов, в то время как ей одной цена по меньшей мере две тысячи да мальчуган ещё стоит сотню долларов. Он сказал, что она превосходно шьёт и вышивает, и если даже продать её просто как портниху или горничную, тысячу долларов за неё можно выручить легко.
        «Но,  — добавил Мак-Грэб, многозначительно подмигивая Гуджу, постное лицо которого расплывалось в улыбке при одном намёке на такую выгодную сделку,  — если эту девчонку доставить в Новый Орлеан и пустить как «предмет роскоши», за неё можно выручить вдвое больше!»
        Как я ни старался скрыть свои чувства, при этих ужасных словах я не удержался и глубоко вздохнул. Острый взгляд наблюдательного Колтера тут же подметил, что упоминание о молодой женщине из Северной Каролины и её ребёнке сильно меня взволновало, и стал рассказывать о них подробнее, как бы испытывая меня.
        — Что с вами такое?  — воскликнул он и пристально на меня посмотрел.  — На вас это так странно подействовало. Если вы будете печально вздыхать по поводу каждой красивой молодой женщины, проданной как «предмет роскоши» на новоорлеанский рынок, то вам тяжело достанется ваша поездка.
        Только ценою больших усилий воли мне удалось заставить себя говорить спокойнее, и тогда я спросил его, не помнит ли он, как звали эту женщину.
        — Да, помню,  — ответил он.  — Давненько это было, лет двадцать тому назад, но я редко забываю лица и имена. По-моему, её звали Касси.
        При звуке дорогого мне имени сердце моё отчаянно забилось. Я прислонился к дереву, под которым мы стояли, и спросил:
        — А может быть, вы помните, как звали ребёнка?
        — Надо вспомнить,  — ответил мой собеседник и с минуту помолчал.  — Да, вспоминаю. Его как будто звали Монтгомери.
        Этим именем мы с Касси назвали нашего сына в знак благодарности за доброе отношение к нам её хозяйки. Я не мог уже сомневаться, что в рассказе Колтера речь шла о моей жене и моем сыне.

        Глава пятьдесят первая

        Я постарался как мог справиться со своим чувством и попросил Колтера продолжать. Но он не особенно торопился.
        — Видно по всему,  — сказал он, пристально глядя на меня,  — что это дело вас необычайно интересует. Насколько помнится, вы говорили мне, что это уже не первая ваша поездка в Америку и что вы были здесь лет двадцать тому назад. Двадцать лет тому назад вы были совсем молоды, а молодым людям свойственно увлекаться. Сколько бы мне ни рассказывали об английской добродетели и английских правилах приличия, когда вы, молодые англичане, приезжали в нашу страну, среди вас можно было найти не больше аскетов, чем среди нас. Но даже целомудренный Иосиф, или Сципион,[49 - Сципион (185 -129 до н. э.)  — древнеримский полководец.] или сам папа римский, если он не устоит перед такой вот прелестью, будет заслуживать прощения. В этих девушках есть какое-то особое мягкое очарование, которое делает их совершенно неотразимыми. Я не удивляюсь зависти, ярости и ревности наших белых женщин; они ведь прекрасно сознают, что в этом отношении должны уступать первенство негритянкам. Естественно, что это делает белых женщин капризными и раздражительными, но от этого ничего не меняется и сами они не становятся более
привлекательными. Поэтому им приходится удовольствоваться тем, что они властвуют над домом и над слугами, в то время как какая-нибудь юная невольница, будь она негритянка, мулатка или даже белая, властвует над сердцем её мужа.
        Существует немало таких девушек, одного пребывания которых в доме достаточно, чтобы испортить характер самой добродушной женщины.
        А что касается Касси, которая вас так заинтересовала, любой мужчина почёл бы за честь остановить на ней свой выбор. Я говорю вам это как любитель и знаток женщин и как человек, который торговал ими. Я думаю, что и в том и в другом случае моё мнение что-нибудь да значит. Мальчишка тоже был чудесный. Не знаю, кто был его отцом. А ведь верно,  — сказал он, глядя на меня с каким-то комическим выражением,  — я бы не удивился, если бы нашёл сходство!
        Видя, однако, что его попытка пошутить не находит во мне никакого отклика, и заметив, может быть, своим зорким взглядом набежавшие мне на глаза слёзы, он слегка изменил свой тон.
        — Да, иногда мы к ним крепко привязываемся. Мужчин мы ещё можем подчинить себе, как будто это обезьяны или какие-нибудь звери, но с женщинами чаще всего у нас ничего не получается. Я вот знал здоровенного малого, грубияна и дикаря, который ни бога, ни человека не боялся. И, представьте, какая-то девчонка лет пятнадцати или двадцати, не то мулатка, не то негритянка,  — она сумела стать на плантации чем-то вроде царицы Эсфири[50 - По библейскому преданию, Эсфирь умилостивила гнев царя и тем самым спасла свой народ от гибели.] и нередко смирила гнев господина против своего тёмного племени,  — так вот эта девочка превратила его в сущего ребёнка, и он стал покладистым, как ручной медведь, который пляшет под дудочку. Вот смягчающее обстоятельство, о котором защитники рабства особенно не говорят, но оно-то, может быть, больше, чем все остальное вместе взятое, способно влить капельку тёплого чувства в отношения между господином и рабом. Этим путём сама природа возвращает того и другого к их изначальному равенству. Купидон со своим луком и стрелами — заклятый враг всех каст и всех аристократических
предрассудков. Кстати, вы читали когда-нибудь «Историю Вест-Индии» Эдвардса?[51 - Эдвардс Брайан (1743 -1800)  — английский писатель. В 1801 году был опубликован его труд «История британских колоний в Вест-Индии». Эдвардс написал также ряд стихотворных произведений.]
        — Да, читал.
        — Тогда, возможно, вы помните там оду, обращённую к Чёрной Венере. Эдвардс — это плантатор с Ямайки, серьёзный историк, убеждённый поборник торговли рабами, но в то же время человек умный, наблюдательный, с большим жизненным опытом и чувствительным сердцем, который слишком много всего видел и пережил, чтобы считать, что вражда между расами может оправдывать существование рабства, как это утверждают сейчас. Желая правдиво изобразить положение вещей в Вест-Индии, он решил, что лучше всего сделать это в аллегорической форме в стихах. Когда его книга попалась мне в руки в Чарлстоне, ода эта просто поразила меня; я тогда ради шутки переписал её в нескольких экземплярах и разослал их нашим самым крупным южным государственным деятелям в Вашингтоне. По-моему, я помню её наизусть, во всяком случае главные мысли, если даже и позабыл отдельные слова. Действие я, правда, перенёс из Ямайки в наши места, ведь всё это вполне к ним подходит.
        Сказав это, он с комической серьёзностью, которая очень подходила к стилю этой поэзии, прочёл следующие стихи, которые потом вручил мне в переписанном виде.
        ЧЁРНАЯ ВЕНЕРА[52 - Перевод Б.Томашевского.]
        Ода

        1

        Огонь поэзии, сверкни
        И мысль и ритм в меня вдохни,
        Дай новой теме взлёт!
        О ней Овидий[53 - Овидий Публий Назон (43 до н. э.  — 17 н. э.)  — известный древнеримский поэт, был сослан императором Августом на берег Чёрного моря, где прожил до конца жизни.]не мечтал,
        В ней гений Сапфо[54 - Сапфо — древнегреческая поэтесса.]не блистал…
        Но к ней мой путь ведёт,

        2

        Пусть дышит утро красотой,
        Есть прелесть и во мгле ночной
        Анголы берегов…
        И чёрный облик красоты
        Влечёт и взгляды и мечты…
        Я всё забыть готов!

        3

        О, королевы чёрной власть!
        Нас в плен к тебе уводит страсть,
        В желанный, сладкий плен…
        Где слиты нежная любовь,
        Восторг, волнующий нам кровь,
        И верность без измен.

        4

        Испанец гордый, пылкий галл,
        Коварный сын шотландских скал
        И злой, угрюмый бритт —
        Бредут мужчины всех племён
        Туда, где твой вознёсся трон,
        Где власть твоя дарит.

        5

        У ног твоих покорно лёг
        И Запад пленный и Восток
        В тропической жаре…
        И солнце, путник всех широт,
        Твою победу признаёт,
        Вставая на заре.

        6

        Ты в плен Америку взяла,
        Когда на запад приплыла
        Из Африки родной…
        Снял рассвет, чуть веял бриз,
        И волны драгоценный приз
        Несли к земле чужой,

        7

        Чернее сажи твой наряд,
        Дыханье — яблонь аромат,
        Как луч зари — твой взор,
        И пух и шёлк — твои уста,
        Блистает скромно красота,
        Как солнце из-за гор.

        8

        Клянусь, Венеры ты стройней,
        Во всём соперничая с ней,
        С богинею самой!
        У ней белее кожи цвет,
        Но разницы меж вами нет
        Для нас во тьме ночной.

        9

        Лишь твой корабль сюда приплыл,
        Всех охватил любовный пыл….
        Непокорённых нет!
        Долины, горы и луга —
        Ты всем близка и дорога,
        Все шлют тебе привет!

        10

        Виргинцы льнут к тебе толпой.
        Из Каролины мчится рой
        И юных и седых…
        И даже — знает вся страна —
        Есть и большие имена…
        Но… умолчим о них!.

        11

        Богиня мерная моя,
        Тебе подвластные края
        В любви благослови!
        Незыблем твой высокий трон.
        Тобой одной наш мир пленён,
        Царицею любви!

        12

        Я сам, в безумстве этих дней,
        Уж изменил сестре твоей,
        Но я — не ренегат!
        Неблагодарность — страшный грех,
        Но мне милей любых утех
        Твой благодарный взгляд.

        13

        Не надо больше перемен!
        Мне так желанен этот плен,
        Что всюду и всегда
        В оттенке, в облике любом
        Останусь я твоим рабом
        На долгие года.

        14

        Фибеей нежной улыбнись,
        Иль хитрой Бенебой явись,
        Иль Мимбней шальной,
        Весёлой Кубой подмигни.
        Иль скромность Кубшебой[55 - Фибея, Бенеба, Мимбия, Куба, Куошеба — характерные имена негритянок.]храни —
        Я всюду, вечно твой!

        Последнюю строфу он повторил ещё раз, стараясь прочесть её как можно более выразительно.
        — К этому припеву,  — сказал он,  — нисколько не уступающему стихам Томаса Мура,[56 - Томас Мур (1779 -1852)  — английский поэт-романтик.] могли бы присоединить свои голоса три четверти наших молодых людей, да и пожилые бы от них не отстали. И тем не менее добрая половина тех людей, которые ещё совсем недавно влюблялись в смуглых красавиц, начнут распространяться о расовой неприязни и, очень может быть, даже заведут разговор об ужасах смешения рас. Сколько же в нашем мире обмана, лицемерия и притворства!
        Так как я ничего ему не отвечал, он продолжал.
        — Ну, допустим, что Касси — ваша бывшая возлюбленная — а вы так ею интересуетесь, что, по-видимому, дело именно в этом,  — я всё же не могу вас причислить к поклонникам Чёрной Венеры. Она скорее, пожалуй, принадлежала к белой расе. Но, знаете, здесь, на Юге, мы всех наших рабов безотносительно к цвету кожи считаем чёрными. Схватите где-нибудь первую попавшуюся ирландку или немку и продайте — а так иногда делают,  — она сразу же превратится в чернокожую, и из неё выйдет отличная невольница, не хуже, чем из какой-нибудь африканки.
        — Если вы действительно считаете, что я в какой-то мере интересуюсь этой женщиной и её ребёнком,  — прервал его я, с трудом сдерживая себя,  — не лучше ли вам оставить ваши шутки и сказать мне, что с ними сталось. А вопросы, касающиеся расовой неприязни, смешения рас и Чёрной Венеры, которые вас, по-видимому, так волнуют, мы обсудим как-нибудь в другой раз при более благоприятных обстоятельствах.
        — Знаете, в том, что касается лично меня,  — ответил он,  — совесть моя совершенно чиста. Если бы я тогда мог предвидеть, что через двадцать лет вы захотите со мной расправиться — а приглядываясь к вам за эти полчаса, я пришёл к выводу, что ссориться с вами не стоит,  — то я всё равно не мог бы вести себя с этой женщиной лучше, чем вёл себя тогда.
        Если бы я сказал вам, что я не делал никаких попыток завоевать благосклонность Касси, вы бы мне всё равно не поверили. Они были. Но она отвечала на них такими слезами, такой мольбой, и на лице её выражалось такое страдание, что вся моя страсть погасла и сменилась жалостью.
        Вскоре я понял, что больше всего она страдала от страха, что её разлучат с сыном, что, конечно, легко могло случиться. Одному из новоорлеанских работорговцев, с которым наша фирма была связана деловыми операциями, эта женщина приглянулась, и ему очень хотелось приобрести её. После тщательного осмотра, во время которого он допускал вольности о которых я не стану вам рассказывать, почтенный негоциант объявил, что эта Касси — просто роскошь, товар первого сорта, и её легко будет продать на невольничьем рынке в Новом Орлеане. Он сразу же предложил за неё две тысячи долларов звонкой монетой, и Гудж согласился, при условии, что тот возьмёт одновременно и ребёнка, приплатив за него ещё сто долларов. Негоцианту, однако, ребёнок не был нужен. Он считал, что малыш этот принесёт ему один убыток. Это снизит цену на мать. Так он по крайней мере говорил и в то же время предлагал Гуджу отдать ему мальчугана даром — так сказать, в придачу.

        Какая-то дама, проживавшая в Августе, подыскивая будущего слугу для своего сына, предложила семьдесят пять долларов. Всё складывалось так, что мать должны были продать новоорлеанскому торговцу, а ребёнка — даме из Августы. Несчастная мать, почуяв беду, подозвала меня и взмолилась о помощи.
        Случилось как раз так, что в отсутствие Гуджа, поехавшего на торги, которые происходили в десятке миль от Августы, к нам на склад зашёл некий джентльмен с дамой. Госпоже нужна была горничная. Джентльмен оказался плантатором из штата Миссисипи. Его поместье находилось недалеко от Виксбурга, и он возвращался домой после свадебного путешествия со своей молодой женой, на которой недавно женился на Севере. Я показал им Касси, и она стала умолять их купить её вместе с ребёнком. Малютка опустился на колени, сложил свои крохотные ручонки и стал просить сначала леди, а потом её мужа не разлучать его с матерью и не допустить, чтобы торговец из Нового Орлеана купил её отдельно. Дама, подробно расспросив Касси о том, чему она обучена и что умеет делать, объявила, что это именно то, что ей нужно. Она выросла на Севере и не любила негров; одна мысль о том, что подле неё будет чёрная служанка, внушала ей отвращение. «А эта женщина,  — говорила она, указывая на Касси,  — почти так же бела и миловидна, как женщины Новой Англии. Что же касается мальчика, то он очень скоро уже научится чистить ножи, прислуживать за
столом и вообще будет полезен в доме».
        Я спросил за обоих две тысячи пятьдесят долларов. Джентльмен нашёл эту цену неимоверно высокой. За такие деньги он мог бы купить трёх первосортных мужчин. Другая девушка, пусть не такая красивая и немного постарше, не хуже справится с делом и, вероятно, во всех отношениях окажется более подходящим приобретением. Я хорошо понял, что он имел в виду. Его супруга, однако, пропустила этот намёк мимо ушей. Она по-прежнему настаивала, чтобы Касси была куплена, а так как у супружеской четы продолжался ещё медовый месяц, жена одержала верх: сделка была заключена, деньги уплачены, а мать с ребёнком переданы своим новым владельцам. Неожиданно на склад вернулся мистер Гудж.
        Когда этот старый мошенник, у которого не было сердца, узнал, что я продал мать вместе с ребёнком на двадцать пять долларов дешевле, чем можно было за них выручить, продав их порознь, он поднял невообразимый шум. Этот благочестивый баптист, которого в Нью-Йорке приняли за доктора богословия, совершенно распоясался и разразился потоком отборных ругательств и проклятий, которые были бы, пожалуй, под стать только пирату. Он так меня ругал, как будто я отдал и женщину и ребёнка даром. В эти минуты он, во всяком случае, был далёк от благодати, но его вера её и не требовала. Он ведь не был методистом; они не раз горячо спорили на эту тему с Мак-Грэбом. Мак-Грэб считал, что даже самый безупречный человек может иногда согрешить, а Гудж, тот всегда решительно настаивал на непогрешимости святых, записывая и себя самого в их число.
        Я стал говорить о том, как жестоко разлучать мать с ребёнком, и сказал Гуджу, что он должен быть доволен, так как мы на этом деле получили немалую прибыль. Я сказал ему, что убедился в том, что женщина эта религиозна и что, помимо страха, который вселяла в неё предстоящая разлука с ребёнком, беднягу охватывал ужас при одной мысли о том, что её продадут на новоорлеанский рынок. Я настаивал на том, что и религия и совесть требовали от нас не продавать её туда, а отдать куда-нибудь в семью, в услужение к хорошей женщине, как я и постарался сделать. Мне казалось, что этим я убедил моего набожного компаньона, и я решил ещё раз подтвердить свои слова евангельским текстом: «Не угнетай ни вдовицы, ни сироты». Хоть я и не был так начитан в евангелии, как Гудж, мне казалось, что эта цитата здесь как раз к месту. Но Гудж, возмущённый тем, что такой безбожник, как я, который не принадлежит никакой религии, взялся вдруг поучать его, пришёл в ярость. Он заявил, что эти евангельские слова не имеют никакого отношения к делу. Он, Гудж, имел серьёзную беседу по этому вопросу с пастором Софтуордсом. И вот что сказал
пастор: «Поелику рабы не имеют права жениться, среди них не может быть вдов. А так как дети их рождены не от законного брака, то они не могут стать и сиротами — у них ведь не было отцов, и перед лицом закона, как это возвестил с высоты своего судейского кресла учёный судья Хэллетт, они по сути дела не являются чьими-нибудь детьми». Что же касается благочестивых негров, то всё это сплошные бредни! Никогда он этому не верил. Он, Гудж, принадлежит к секте, у которой множество последователен. Эта секта баптистов-антимиссионеров, людей твердокаменных. По их мнению, господь вовсе не собирается обращать язычников в христианскую веру, и негры должны всегда оставаться рабами. Спасти же человек может только себя самого, и это даётся верой и благодатью, независимо от его деяний. А то, что эта девка подмяла такой шум из-за того, что её с сыном разлучают, так это сущая ерунда. Она ведь совсем молода и может ещё хоть дюжину ребят народить.
        В конце концов, возмущённый грубостью и самоуверенной наглостью мистера Гуджа, я дал волю своему горячему темпераменту, и мы с ним поссорились; дело кончилось тем, что я тут же на месте избил моего компаньона тростью, после чего, само собой разумеется, наши деловые отношения уже не могли возобновиться.
        Да, для такой работы у меня характер был чересчур мягкий. С мужчинами ещё куда ни шло, но женщины, и старые и молодые, как только дело доходило до разлуки с матерью, с дочерью, с маленькими детьми или с мужем, устраивали такие сцены, что тому, в ком есть хоть капля человеческого чувства, их было не выдержать. Следовало придумать что-нибудь другое, а это было не легко. Таких дел, которыми, не роняя своего достоинства, может заняться на Юге джентльмен, очень немного. У меня были хорошие манеры, я мог спеть модную песенку, рассказать забавную историю. Всё это обеспечивало мне любезный приём всюду, где бы я ни появлялся. И так как вина я не пил и умел играть в карты и в кости, в бильярд и в фараона, мне нередко удавалось выиграть кое-какие деньги, и в конце концов, за неимением лучшего, это стало моей профессией и единственным способом заработка.
        — Неужели,  — спросил я, движимый желанием хоть чуточку отомстить за язвительные замечания, которыми мой собеседник несколько раз задевал меня,  — неужели это именно одна из тех профессий, которыми на Юге джентльмен может заниматься, не роняя своего достоинства?
        — Разумеется!  — ответил он.  — Никто ведь не станет отрицать, что игра — благородное дело. Большинство джентльменов на Юге играют. Случается, правда, время от времени, что какое-нибудь законодательное собрание, поддавшись приступу добродетели или снедаемое угрызениями совести, издаёт законы, вносящие в это дело какие-то ограничения. Но никто с этим не считается. Разве что какой-нибудь проигравшийся простофиля начнёт взывать к закону. По сути дела быть игроком ничуть не хуже, чем быть рабовладельцем. А между тем, в силу каких-то нелепых предрассудков, нас, как и работорговцев, не считают настоящими джентльменами, хоть мы и вращаемся постоянно в их кругу. Признание мы получаем только тогда, когда, выиграв достаточно денег, оставляем игру и приобретаем себе собственную плантацию.
        — Ходят слухи,  — заметил я,  — что люди вашей профессии не всегда удовлетворяются честными способами игры и прибегают к другим.
        — Это верно. Добрая половина всех игроков действительно этим занимается. Тут нужно только умение и подходящий случай. Это уж всегда так: в карточных играх удачу хотят подменить ловкостью. Пусть даже мы и грабим господ плантаторов: разве они не существуют тем, что грабят своих негров? Какое же право они имеют жаловаться? Не то же ли это самое? Говорю вам: здесь, в южных штатах, вся наша система сверху донизу основана на грабеже. Грабят друг друга все, на всех ступенях общественной лестницы. Одни только рабы да ещё кое-какие белые бедняки действительно зарабатывают свой хлеб честным трудом. Плантаторы живут за счёт рабов, которых они принуждают работать сверх всяких сил. Рабы крадут всё, что могут, у плантаторов, и многие белые потворствуют и даже помогают им в этом. Целый легион североамериканских кровопийц, разные торгаши — янки и нью-йоркские дельцы — наводняют страну и высасывают её соки. А мы, люди, у которых достаточно трезвая голова и ловкие руки, чтобы обвести вокруг пальца всю эту шайку: и плантатора, и торговцев-янки, и нью-йоркских агентов, мы — и я твёрдо в этом убеждён — стоим на столь
же прочной нравственной основе, как и они. Всё здесь принадлежит сильному, ловкому и хитрому. Вот на чём зиждется общество здесь, на Юге; жизнь за чужой счёт — один из наших первородных грехов. И, если я не ошибаюсь, такое положение нашло себе даже защитника в лице одного северного богослова, который провозгласил, что за грехи общества отдельный человек не отвечает, И если эта добросердечная теория, против которой, кстати сказать, у меня нет особых возражений, будет способствовать спасению душ Мак-Грэба и Гуджа или плантаторов, у которых она находит покровительство и поддержку, то почему же мы, джентльмены по призванию, одни только должны быть лишены возможности пользоваться её привилегиями?

        Глава пятьдесят вторая

        Под деланной развязностью и весёлостью этого пустившегося в философию авантюриста я без труда уловил выражение искренней печали и даже стыда за тот путь, по которому он пошёл, хоть он и старался оправдать себя тем, что лишь применял в жизни основной принцип всякого рабовладельческого общества. Мыслью этой он, казалось, гордился и не раз очень ловко к ней возвращался. Он признавал, что, вообще-то говоря, наживаться на ограблении людей слабых и простаков не следует. Но тут же добавлял, что если не он, так кто-нибудь другой всё равно станет жить этим способом. И его воздержание не спасёт их. Слабым и простакам на роду написано быть ограбленными, и участи этой им не избежать. Можно ли ожидать, что он, человек, воспитанный в роскоши, откажется от занятия, которое, правда, неустойчиво, сопряжено с разными превратностями и не слишком чистоплотно, но которое тем не менее даёт ему заработок, чтобы ради успокоения своей совести подвергаться риску умереть с голоду? Он сказал мне, что, несмотря на то, что он игрок-профессионал, совесть у него всё-таки есть. О наличии её свидетельствует хотя бы его ссора с
Гуджем и Мак-Грэбом и то, что он бросил торговлю рабами, на которой мог бы составить себе состояние. Но всему есть предел. Человек должен жить — и жить в соответствии со своим положением и способностями. И ввиду всего этого он не видит, почему он должен бросать свою профессию, если рабовладельцы не отпускают на свободу своих рабов. Да и я сам держался того же мнения.
        Помимо того, что человек этот был мне нужен и я рассчитывал получить от него более полные сведения для продолжения моих поисков, его талант рассказчика и приятные манеры мне нравились. Поэтому я попросил его продолжать, и он, по-видимому, был этим польщён. Похвалив его за догадливость, я сказал, что много лет тому назад я действительно был в близких отношениях с одной невольницей и что описание её наружности и все обстоятельства, о которых он упомянул, заставляют думать, что именно её Мак-Грэб купил в Северной Каролине и продал плантатору в Миссисипи; я добавил, что, по всей вероятности, находившийся при ней ребёнок был моим сыном.
        Я спросил его, как звали купившего их плантатора и не могли бы мои новый друг помочь мне отыскать их следы.
        — Ну, а если вы их найдёте, что же вы тогда будете делать?  — спросил он.
        — Выкуплю их, если это окажется возможным, а затем дам им свободу,  — ответил я.
        — Обдумайте и взвесьте всё хорошенько,  — сказал он серьёзно,  — раньше чем предпринять такой шаг. Время, как вы знаете, всё меняет. Вы не можете рассчитывать найти ту девушку, с которой были близки тогда в Северной Каролине. Ах, лгунья какая! Ведь она уверяла меня — и слёзы ручьём текли из её глубоких тёмных глаз,  — что у неё есть супруг, единственный мужчина в её жизни, и что он отец её ребёнка. Она говорила, что несколько лет тому назад работорговцы увезли её мужа на Юг и она всё ещё надеется когда-нибудь встретиться с ним! Не думайте, что она могла остаться вам верна. Даже если б она и хотела этого, это было бы для неё невозможно. Допустим даже, что вам удастся найти её, она, может быть, уже растолстела, как пивная бочка, и исполняет у какого-нибудь джентльмена обязанности экономки, а может быть, и кое-какие другие. Или же она сейчас кухарка или прачка, и у неё, как предсказывал Гудж, целая куча детей, отличающихся приятным разнообразием цветов и оттенков. Впрочем, на этот счёт такие вот мулатки, как она, очень разборчивы и капризны, совсем как белые женщины; они не очень-то соглашаются
вступать в связь с рабами, кожа у которых темнее, чем у них.
        Как ни мучительно было для меня такое предположение, всё же я должен был признать, что оно очень вероятно. Чего только не могли сделать двадцать лет рабства с моей любимой женой! Каким унижениям, издевательствам, какому позору и каким искушениям она могла подвергнуться — и прежде всего потому, что её красота, скромность и обаяние не могли не притягивать к себе людей. Ведь ни закон, ни религия, ни общественное мнение ничем не защищали её от разнузданной страсти и не только развратного сластолюбца, а любого патриархального плантатора-многоженца или просто пылкого юноши, или, наконец, какого-нибудь богача, которому могло заблагорассудиться её купить.
        Сердце моё готово было разорваться, и голова кружилась при одной мысли об этом.
        — Ну, а что касается мальчика,  — продолжал мой мучитель,  — то если б он был таким, каким я видел его тогда: весёлым малюткой, только что научившимся говорить, живым и жизнерадостным, когда он ещё не знал, отчего его мать проливает такие горькие слёзы,  — вы могли бы ещё надеяться что-нибудь из него сделать. Да, таким ребёнком можно было гордиться. Но во что он должен был превратиться, будучи воспитан в рабстве? Если вы действительно хотели быть отцом ребёнка и любовником его матери, вам не следовало на такой долгий срок оставлять их рабами.
        Я поспешил в общих выражениях объяснить ему, что тогда, когда нам пришлось расстаться, помочь им было не в моих силах, а как только у меня оказалось достаточно средств, я сделал всё возможное, чтобы разыскать и выкупить их. Но мне удалось проследить их путь только до города Августы, а там я окончательно потерял его. Зато теперь вот неожиданно и совершенно случайно его рассказ вызвал в моей памяти всё случившееся, а так как я не женат и детей у меня нет, то мною снова овладело желание найти их и дать им свободу.
        — Вижу, что у вас натура романтическая,  — ответил мой спутник,  — вы совсем, как Дик Джонсон. Невесело, разумеется, сознавать, что вашего сына пинают ногами, бьют, стегают плетью так, как заблагорассудится грубым надсмотрщикам, сварливым хозяйкам и привередливым, вечно пьяным хозяевам, и что вся его жизнь протекает без надежды на освобождение, без всяких других перспектив, кроме той, что он и дети его останутся рабами. Так, вероятно, оно должно казаться вам с вашим английским воспитанием, и особенно потому, что у вас самого нет собственных законных детей, Которых вы могли бы дарить своей любовью. Ну, а нас это не волнует. Здесь считается, что человек должен пожертвовать своими отцовскими чувствами, если только они у него есть, ради блага своего класса. Мне кажется, что в будущем потомков выдающихся государственных деятелей и самых богатых семейств Юга легче будет обнаружить не среди господ, а среди рабов. Послушайтесь моего совета и откажитесь от вашей смешной, донкихотской затеи. Впрочем, если вы настаиваете на своём, то я готов помочь вам в ваших розысках, насколько это окажется в моих силах.
Фамилия плантатора из штата Миссисипи, который купил тогда женщину и ребёнка, была Томас. Мне приходилось и после этого сталкиваться с ним во время моих поездок, и должен признаться, что были случаи, когда довольно значительные суммы при таких встречах перекочёвывали из его карманов в мои… Он живёт — или, во всяком случае, совсем недавно ещё жил — неподалёку от Виксбурга. У меня в этом городе друзья, вы обратитесь к ним от моего имени, и они помогут вам разыскать его. Возможно, что ваша Касси и её сын находятся ещё у него. Но ещё раз прошу вас: будьте осторожны и не покупайте кота в мешке.

        Глава пятьдесят третья

        Оставив моего нового знакомого в Августе, где, по его словам, у него были дела, и заручившись от него обещанными письмами, я направился в Виксбург.
        Как я радовался тому, что снова напал на потерянный след моих близких! Но вместе с тем я не мог освободиться от томительных сомнений и раздумий о том, что же принесут мне эти поиски, даже в том случае, если они увенчаются успехом.
        Выехав из Августы, я сразу же очутился среди истощённых и частично уже заброшенных земель. Картина эта была как две капли воды похожа на ту, что я видел в Виргинии и Каролине. Перебравшись через Окони, а потом через Окмолджи, я попал на участки, которые начали обрабатывать совсем недавно; самое старое из поселений насчитывало каких-нибудь двадцать лет. И тем не менее земля здесь кое-где уже носила следы разрушительной системы хозяйства, столь характерной для всех южных штатов. Это особенно было заметно в лощинах и по склонам холмов, где плодородная почва была совершенно смыта и где одиноко поднимались почерневшие стволы деревьев девственного леса, которые после того, как земля вокруг них была выбрана, засохли, но которые всё ещё крепко держались на своих глубоких корнях и как будто с усмешкой глядели на всё это опустошение. Земля, недавно ещё нетронутая и необычайно плодородная, вся была снесена водой в соседние овраги, и глазам представала одна только сухая красная глина.
        Огромные высохшие стволы деревьев над опустошённой землёй как бы напоминали ей о том, чем ома была в прошлом. Это ли не символ того, к чему неизбежно приводит хищническая система, которая лежит в основе существования рабовладельческих штатов,  — система, от которой страдает даже земля, теряющая свою природную силу и обречённая на бесплодие слепым и безрассудным стремлением человека поскорее обогатиться?
        Переправившись через Флинт, я вступил в полосу девственного леса. Лес этот населяли занимавшиеся охотой крики,[57 - Крики — одно из названий индийских племён.] но обуреваемые ненасытной жадностью плантаторы Джорджии при поддержке федерального правительства готовились уже изгнать их оттуда силой. Мероприятие это вскоре потом было осуществлено, и на смену диким и свободным жителям лесов явились несчастные жалкие рабы, купленные на истощённых полях Виргинии и Северной и Южной Каролины и привезённые сюда.
        Достигнув берегов Алабамы, я выбрался из этих уединённых мест, находившихся под угрозой скорого вторжения американцев, и направился к берегам Миссисипи. Отсюда индейцы в ту пору были уже окончательно вытеснены. Их заменила пёстрая масса эмигрантов из рабовладельческих штатов. Это были главным образом потомки «первых семейств» Виргинии, которые явились сюда в надежде создать себе состояние с помощью немногочисленных рабов, которых владельцам всякими правдами и неправдами удалось вырвать из рук кредиторов. Здесь же появились и большие партии рабов; наиболее богатые из рабовладельцев пригнали их сюда мод надзором управляющих, с тем чтобы основать здесь новые плантации, где труд был бы более производительным. Крэкеры[58 - Так называют белых бедняков в юго-восточных штатах.] из Джорджии с бледными восковыми лицами, прочие жалкие представители белых из Каролины, невежественные и бедные, заселяли эти новые земли; это были торговцы, врачи, адвокаты, шарлатаны, мошенники, спекулянты, занимающиеся перепродажей земли, работорговцы, шулера, конокрады и всякого рода авантюристы, в том числе немалое количество
баптистских и методистских проповедников. Главным стремлением всех этих людей, за исключением разве только проповедников, да и то не всех, было поскорее разбогатеть, и два слова не сходило с их уст: чернокожие и хлопок.
        И в самом деле, тот, у кого нашлось бы время и интерес, мог бы в этих новых поселениях увидеть воочию рабовладельческую систему Соединённых Штатов в её истинном виде, в состоянии полного расцвета: там эта система действовала без всяких ограничений. Все старые рабовладельческие штаты организовывались как свободные общины по английскому образцу. Рабство появилось в них в виде какого-то нароста, чего-то принесённого извне. В силу привычек и традиций, в этих штатах и сейчас ещё сохраняется нечто от прежнего английского образа мыслей — хорошего и здравого, хоть всё это теперь уж быстро начало исчезать. Но штаты Алабама и Миссисипи, те с самого начала были штатами рабовладельческими, образовавшимися благодаря притоку переселенцев из старых, таких же рабовладельческих штатов. Это были главным образом люди молодые; расставаясь с родным домом, они как будто окончательно расстались со всеми принципами человечности, справедливости, умеренности, готовые, подобно свирепым акулам, проглотить всех и вся и даже друг друга.
        Нигде, ни в одной части земного шара, называющей себя цивилизованной — я даже думаю, что не только в наши дни, но и вообще ни в одну эпоху,  — чудовищные жестокости, хладнокровные убийства пистолетами, ружьями и охотничьими ножами не были таким повседневным явлением. Ничто, начиная от расправ по суду Линча и кончая актами насилия со стороны отдельных лиц, никогда не ставило под такую угрозу человеческую жизнь. А что касается безопасности имущества, то пусть об этом скажут нью-йоркские купцы, которые торговали с этими штатами, и английские держатели акций штата Миссисипи. Они, правда, и не заслуживают жалости. Акции эти были выпущены — и покупатели их это знают или должны были бы знать — для того, чтобы создать фонды, которые дали бы возможность плантаторам из Миссисипи увеличить число своих рабов. И если англичане действительно ссудили деньги на такое нечестное дело, потеря этих денег до последнего пенни для них всего-навсего справедливое возмездие.
        В старых рабовладельческих штатах, где рабы часто продолжают жить на тех плантациях, на которых они родились, и где они нередко переходят к новому хозяину по наследству, слуги привязаны к своим господам. Те, в свою очередь, более снисходительно относятся к рабам, и — что главное — там рабы обзаводятся семьями, и это немало облегчает им жизнь. Но с переселением на Юг, которое осуществляется прежде всего через посредство работорговцев, все эти связи и привязанности обрываются; все ужасы африканской торговли рабами снова вступают в силу; уничтожаются и все понятия, когда-то ещё существовавшие в Мэриленде, Виргинии, Северной Каролине, Кентукки и Теннеси,  — что негры, хоть они и рабы, всё же люди и, будучи людьми, имеют право на определённую долю сочувствия и человеческого отношения к себе, что на них может благотворно влиять воспитание, религия, а может быть, в той или иной степени даже и свобода. Все эти робкие и едва заметные ростки человечности, хоть они и были уже тронуты разрушительными морозами, всё же обещают в будущем большой урожай. И вот, с перемещением несчастных рабов в те штаты, о
которых идёт сейчас речь, эти подающие надежды ростки старательно выпалываются как сорная трава, и всё поле рабства зарастает крапивой. Всякое возвышенное побуждение, всякое проявление человечности упорно глушится. Судьи и законодательные учреждения, политики и газеты и не менее половины людей, которые называют себя служителями евангелия, настойчиво утверждают, что негры самой природой созданы для того, чтобы с ними обращались как с собственностью, как с товаром, как со скотом, что их назначение заменить собою на хлопковых плантациях лошадей и волов и, подобно лошадям и волам, находиться вечно под ярмом и подчиняться узде и кнуту, что они ни на что не годны и могут только быть рабами.
        Необходимость свободы для человека — старая английская истина — та самая истина, которая уничтожила рабство в Европе и которая некогда имела большое влияние на законодательство и судебную власть северных рабовладельческих штатов, окончательно сведена на нет в этих новых рассадниках хлопка и деспотизма. Коль скоро ты раб, то оставайся рабом навсегда, будь твой отец хоть негром, хоть белым — всё равно. Даже сам рабовладелец, и тот не имеет возможности освободить собственных детей. Такова дьявольская доктрина деспотизма, провозглашённая судьёй Шарки,[59 - По-английски shark означает «акула».] — ни один судья не носил ещё столь выразительного имени в стенах Верховного суда в Миссисипи! А ведь эта доктрина находит себе множество защитников среди жителей Виргинии и Мэриленда — штатов, которые докатились до того, что стали такими же поставщиками рабов, как и Гвинея. И теперь, едва только это понадобится, на Севере не будет нехватки в купцах, которым захочется угодить своим южным покупателям, в политиках, готовых в интересах дела поклоняться самому сатане, в редакторах газет, распространяющих свои издания
на Юге, в докторах богословия, которые если и не отрекутся от собственных матерей — на это не хватит, пожалуй, смелости даже у знаменитого доктора Дьюи, хоть он сгоряча и заявляет об этом,  — то, во всяком случае, не задумываясь отдадут своих братьев в рабство ради спокойствия и хорошего настроения рабовладельцев. Таких податливых людей немало, и они будут повсеместно доказывать в так называемых свободных штатах, что рабовладельчество — это краеугольный камень всего Американского союза.
        Пусть тот, кто захочет проследить развитие рабовладельчества в Америке со времён Вашингтона и Джефферсона, вспомнит, насколько принципы, провозглашённые этими двумя президентами, не похожи на всё, что твердят разные Шарки из Миссисипи и поставщики живого товара из Виргинии, которые сами назначают президентов, диктуют законы, делают политиков орудиями в своих руках и, более того, стремятся — и, может быть, даже не без успеха — управлять нравственностью и религией американцев.

        Глава пятьдесят четвёртая

        Когда я приехал в Виксбург, я был потрясён ужасным зрелищем, представившимся моим глазам. Какие-то пять человек были только что вздёрнуты на построенной наспех виселице и корчились в предсмертных муках.
        Отряд солдат в полном вооружении окружал место казни. Оркестр из чернокожих музыкантов исполнял «Янки Дудл». Толпа, состоявшая из людей всех возрастов и цветов, по всем признакам находилась в сильнейшем возбуждении. Какая-то женщина с двумя младенцами на руках, отчаянно жестикулируя, умоляла о чём-то человека, который, по всей видимости, руководил этой церемонией. Я принял его за шерифа округа, хотя он и не был одет, как подобает шерифу.
        Добравшись до гостиницы, я, к своему крайнему изумлению, узнал, что казни, при которой я только что присутствовал, не предшествовало никакого суда, что это был своего рода любительский спектакль, устроенный комитетом, состоявшим из нескольких горожан под председательством кассира земельного банка. Акции этого банка можно было купить в Англии, хотя, по-моему, в то время они не особенно высоко котировались. Это и был тот самый джентльмен, которого я несколько минут тому назад принял за шерифа округа. Всё это меня поразило, в особенности же то, что все пятеро повешенных были белыми. Будь они негры или другие цветные, такой взрыв бешенства и страха, который я наблюдал в толпе, не вызвал бы у меня особого удивления.
        Расспросив о причинах и непосредственном поводе для этой дикой расправы, я узнал, что повешенные были шулера, принадлежавшие к многочисленной шайке мошенников и негодяев, которые в течение долгого времени сеяли в городе тревогу. Жители города, терпение которых наконец истощилось, приказали им покинуть пределы Виксбурга. Когда же они отказались выехать, толпа вломилась в дом, где они жили, и уничтожила все карточные столы. Игроки стали сопротивляться и открыли стрельбу, во время которой был убит один из видных и всеми уважаемых граждан, пытавшийся ворваться к ним в дом.
        Так или иначе, мошенники были схвачены, за исключением двух или трёх человек, которым удалось скрыться. Бешенство нападавших было этим бегством доведено до предела. Все они изрядно подвыпили, и вид их убитого главаря, воспоминания об их собственных недавних проигрышах, опасения быть убитыми на дуэли или даже просто без всякого вызова кем-нибудь из этих игроков — а иные из них слыли людьми отчаянными — всё это вместе взятое оказало своё действие на толпу. А ведь если бы дело дошло до судебного разбирательства, то лица, насильственно вломившиеся в дом, хотя бы и с целью уничтожить там игорные столы, могли быть подвергнуты наказанию — наравне с теми, кто встретил участников этого разбойничьего нападения стрельбой, как бы ни были печальны её результаты. Поэтому было решено прибегнуть к более простому и быстрому способу расправы с виновными, а именно — вывезти их в окрестности города и там немедленно повесить. Для тех, кто привык стремительно расправляться с виновниками в соответствии с кодексом рабства, где доказательствами служат подозрения, а насилие заменяет судебный разбор, все медлительные
судебные процедуры и все требуемые ими формальности кажутся утомительными и нелепыми. Это и положило начало с каждым днём усиливающемуся в южных штатах стремлению вместо обычного суда прибегать в отношении негров — а заодно уж и белых — к суду Линча. И действительно, можно ли ждать, чтобы люди, изо дня в день со всей закоренелой жестокостью заставляющие рабов выполнять непосильную нм работу и выжимающие из них все соки, люди, привыкшие каждый раз вымещать на этих безропотных страдальцах всю свою бешеную злобу, могли после этого даже и в отношениях между собою сохранять хоть какое-то подобие справедливости?
        Не успел я даже в самых общих чертах ознакомиться с этой историей, как главные действующие лица, испытывая, по-видимому, потребность при помощи новых возлияний подкрепить чувство своего достоинства и уверенность в себе, ввалились в гостиницу, в которой я остановился. Вслед за ними появилась женщина с двумя маленькими детьми, которую я видел перед этим у места казни, жена одного из повешенных. Напрасно она молила их выдать ей тело мужа, с тем чтобы предать его погребению. Ей в этом отказали и грубо пригрозили, что всякий, кто раньше чем через сутки попытается снять с виселицы тело кого-нибудь из этих людей, повешенных в назидание остальным, сам будет подвергнут их участи.
        Ярость толпы была так страшна, что несчастная женщина, спасая собственную жизнь, бросилась бежать к берегу реки, а там села со своими малютками в стоявшую на причале лодку и оттолкнулась от берега, решив, что это менее опасно, чем дальнейшее пребывание в Виксбурге.
        Когда шум несколько улёгся, я достал данное мне мистером Колтером рекомендательное письмо и, протянув его буфетчику, спросил, знакомо ли ему имя адресата.
        Едва взглянув на конверт, буфетчик побледнел, лица его выразило смертельный ужас.
        — Вы что, знакомы с этим человеком?  — воскликнул он в волнении.
        Я ответил ему, что в этом городе я впервые и что письмо мне дал джентльмен, с которым я познакомился в Августе.
        — Ради бога не упоминайте его имени!  — с дрожью в голосе произнёс буфетчик.  — Это письмо адресовано одному из тех, кого вы видели на виселице. Он, правда, держал рулетку, и кое-что за ним водилось. Но человек-то он был хороший и, во всяком случае, более заслуживал права называться джентльменом, чем добрая половина тех, кто накинул ему на шею петлю. Стоит вам только имя его произнести, как вас схватят, обвинят в том, что вы состояли в его шайке, и повесят.
        Радуясь тому, что мне удалось избегнуть такой опасности, я всё же рискнул спросить буфетчика, не знает ли он в окрестности плантатора по имени Томас.
        Он ответил, что такой плантатор действительно существует; всё, что он рассказал мне, подтвердило, что это и есть тот человек, которого я искал; жил он в нескольких милях отсюда, но вот уже года два-три как переехал миль за пять — десять дальше, вверх по реке Биг-Блэк, в округе Мэдисон.
        Благожелательный буфетчик постарался на следующий день достать для меня лошадь, и я двинулся в путь по направлению к Мэдисону, мимо виселицы, на которой всё ещё качались пять трупов.
        Проезжая вдоль реки Биг-Блэк, я убедился, что обычай вздёргивать людей на виселицы без суда существовал не в одном только Виксбурге и, подобно эпидемии, охватил весь штат Миссисипи.
        В округе Хайндс и Мэдисон носились слухи о каком-то заговоре, о якобы готовящемся восстании рабов, и страх перед этим воображаемым бедствием перешёл в настоящее безумие. Местные управляющие подслушали какие-то подозрительные разговоры в негритянских хижинах, а двое белых, странствующие лекари, явившиеся сюда из Теннеси, возбудили зависть и негодование нескольких врачей, которые стали уверять, что это просто-напросто переодетые конокрады; по их доносу лекари были арестованы, а вместе с ними и несколько человек негров.
        Тут же на месте были учреждены Комитет бдительности и самочинный суд, всех арестованных — как белых, так и негров — приговорили к смертной казни. Перед тем как их повесить, у них вынудили какие-то признания, на которые они пошли, надеясь, по-видимому, спасти этим жизнь. Богатое воображение судей и присутствующей толпы увидело в этом признании план заговора, и — вне зависимости от того, был этот заговор действительным или мнимым,  — известие о нём повергло всех в панику.
        Из этих признаний явствовало, что это не просто заговор негров или рабов вообще, но что во главе его стоит целая шайка разных белых проходимцев, похитителей негров, конокрадов и разных других действующих на свой страх и риск ловкачей; считалось, что они-то и провозгласили права сильного и хитрого, то есть именно тех, которые всегда торжествуют в рабовладельческом обществе. Ждали, что они возглавят восставших негров, ограбят банки и, подобно Катилине,[60 - Катилина Луций Сергий (108 —62 до н. э.)  — политический деятель древнего Рима, руководил заговором, направленным против сенаторской олигархии и стремился к захвату власти.] захватят в свои руки власть.
        Видя, что до наступления темноты я вряд ли доберусь до места назначения, я попросил одного владельца плантации приютить меня на ночь. Это был, как я потом узнал, один из самых уважаемых людей всей округи, который, однако, вместо того чтобы возглавить раскрытие заговора и расправиться с его участниками, как этого от него ожидали, предпочёл в это время спокойно сидеть у себя дома.
        Он сказал мне, что сильно сомневается, действительно ли этот заговор существует и не есть ли всё это один лишь бред воображения, что страх перед заговором негров, вызванный сомнительными сообщениями о каких-то подслушанных разговорах, легко переходит в настоящую панику, особенно действуя при этом на женщин и детей. По его словам, это явление эпидемическое, вроде осенней лихорадки. К таким вспышкам паники, которые обычно кончались или ничем, или тем, что каких-нибудь бывших на подозрении негров вздёргивали на виселицу,^1^ он слишком привык, чтобы обращать на них внимание. Он, однако, допускал, что всё растущее число разных белых бродяг и смутьянов, людей, у которых нет ни собственности, ни средств обзавестись ею и которым не приходится рассчитывать выкроить себе плантацию за счёт государственных земель, может в дальнейшем привести к ужасным потрясениям.
        Мы мирно беседовали на эту тему, сидя за чайным столом, когда вдруг заметили нескольких всадников, приближавшихся к дому. Это были белые; вид у них был очень свирепый. Соскочив с лошади, один из них предъявил хозяину какой-то смятый и грязный листок бумаги.
        Пробежав первые строки, мой хозяин нахмурился. Это была повестка Комитета бдительности. Ему приказывали явиться в комитет и доставить туда приезжего, который, как видно было по следам, остановился у него в доме.
        Когда мой хозяин осведомился, чего, собственно, хочет от него Комитет бдительности, ему сообщили, что его отказ принять участие в мерах, направленных к защите общественного спокойствия, представляется комитету подозрительным, и, кроме того, показания некоторых арестованных дают основание считать, что он сам замешан в заговоре.
        На это мой хозяин хладнокровно заявил, что готов за своё поведение отвечать перед любым законным органом власти, но что Комитет бдительности он таким органом не признает.
        — Что же касается джентльмена, присутствующего здесь,  — добавил он,  — то, принимая во внимание, что я занимаю должность мирового судьи, я немедленно подпишу приказ об его аресте, если вы предъявите мне какие-либо доказательства совершенного им преступления. Но без предъявления формального обвинения и без законного приказа об аресте я не допущу, чтобы его потревожили в моём доме.
        Единственным основанием для подозрений против меня послужил факт, что я осмелился в такое беспокойное время проехать через весь округ и ни разу не предъявил своих документов. Мой хозяин, однако, нашёл, что этого обстоятельства ещё недостаточно для того, чтобы издавать приказ об аресте. И посланцы Комитета бдительности удалились в ярости, угрожая, что скоро вернутся с подкреплением и заберут нас обоих силой. Вместе с тем они ясно дали нам понять, что такое сопротивление власти в лице Комитета бдительности уже само по себе доказывает наше несомненное участие в заговоре и что нас, безусловно, ждёт виселица. Они добавили к этому, что шестеро белых и восемнадцать негров уже повешены, арестовано же ещё больше.
        Как только посланцы комитета скрылись с глаз, мой хозяин, не обращая внимания на выражения благодарности, с которыми я обратился к нему, приказал оседлать двух лошадей.
        — Я хотел бы защитить вас,  — сказал он,  — мне, вероятно, предстоит выдержать здесь осаду, но, если меня даже и заставят сдаться, у меня много друзей и знакомых, и я не сомневаюсь, что они вступятся за меня. Для вас же оставаться здесь рискованно. Ваша лошадь, вероятно, выбилась из сил, поэтому я отошлю её обратно в Виксбург, а вам дам другую. Мой негр Самбо вас проводит. Он хорошо знает местность и, надо полагать, благополучно доставит вас к берегам Миссисипи, куда вам лучше всего отправиться кратчайшим путём. Садитесь там на любой пароход и поезжайте хоть вверх, хоть вниз — это всё равно — только воздержитесь от всяких новых поездок по нашей стране, во всяком случае в настоящее время.
        Сказано — сделано. Через четверть часа я уже был в пути и скакал всю ночь, сопровождаемый Самбо, который оказался опытным проводником. Мы выбирали самые уединённые тропинки, перебираясь вброд через небольшие ручейки и речки, пересекали болота. К утру мы добрались до заброшенного дровяного склада, расположенного на берегу реки: здесь останавливались пароходы для пополнения запаса топлива. Вскоре появился пароход, который шёл в Новый Орлеан. По нашему сигналу судно замедлило ход, и спущенная с него лодка доставила нас на борт.
        Несколько дней спустя, пробегая газету, я узнал, что на мистера Хупера — так звали моего великодушного хозяина — было произведено нападение. Он забаррикадировал все окна и двери, завернул в перину своего маленького ребёнка и, не желая рисковать своими рабами, подставив их под удар, защищался один. Ему удалось довольно долго не подпускать противников на близкое расстояние, и он тяжело ранил одного из них. В конце концов, однако, он сам был ранен в плечо и вынужден был уступить силе, так как не мог уже ни стрелять, ни зарядить ружьё. Его дело, разбиравшееся в Комитете бдительности, как я узнал впоследствии, послужило поводом к бурным дебатам, но так как у мистера Хупера были многочисленные влиятельные связи, комитет не решился принять против него слишком крутые меры.

        Глава пятьдесят пятая

        Царившее в стране волнение помешало мне лично навестить мистера Томаса. Я написал ему и ожидал ответа. И вот однажды, когда я шёл по одной из главных улиц Нового Орлеана, мне вдруг вздумалось зайти на большой рынок, где происходила продажа невольников.
        Аукционист восхвалял достоинства мастеровых и рабочих с какой-то плантации. На помосте в эту минуту стоял кузнец — по словам аукциониста, первоклассный мастер, который все последние пять лет приносил хозяину по двадцать долларов в месяц чистого дохода. Цена на кузнеца уже дошла до полутора тысяч долларов. Внезапно разнёсся слух, что этот раб успел уже из заработанных им денег внести хозяину эту сумму в качестве выкупа. Хозяин его — уроженец Бостона, поселившийся потом в Новом Орлеане, спокойно положил деньги себе в карман, а кузнеца отправил в аукционный зал на продажу. Слух этот несколько охладил пыл торгующихся, которые решили, что пострадавший от вероломства раб может решиться на побег. Аукционист утверждал, что это всё одна выдумка, но когда ему предложили здесь же допросить кузнеца, он отказался, с любезной улыбкой ссылаясь на то, что показания раба против хозяина не считаются действительными.
        Внимание моё между тем привлекла группа женщин-невольниц, по-видимому также принадлежащих к «первому классу». Большинство из них были почти белые. Внешность одной женщины меня поразила, и я не мог оторвать от неё взгляда.
        Эти глаза… этот рот… Правда, очертания её фигуры были более округлыми, а лицо кое-где тронуто лёгкими, чуть заметными морщинками. Но чёрные как смоль волосы и жемчужно-белые зубы говорили о сохранившейся молодости. Да ведь это же её стан, это она — в каждом жесте, в каждом движении. Я вглядывался в неё всё внимательнее. Неужели я ошибался? Нет. Это была она, Касси! Это была моя давным-давно потерянная жена — та, которую я искал; я наконец нашёл её. Но где?
        Обними же, читатель, горячо любимую жену и возблагодари господа за то, что вы с ней родились свободными людьми! После двадцатилетней разлуки я отыскал свою жену, ещё в расцвете красоты, выставленной на продажу на невольничьем рынке! Но даже и здесь, среди этой бездны унижения и горя, она сохранила спокойствие и самообладание и своим поведением, казалось, сдерживала всю эту толпу праздных развратников, грубых спекулянтов и завзятых охотников до живого товара, которые с неприкрытой грубостью разглядывали всех выставленных напоказ женщин и задавали им колкие и оскорбительные вопросы.
        Но в эту ми-нуту ещё нельзя было думать о том, чтобы отдаться порыву чувств. Надо было действовать. Собрав все свои силы, я стал быстро соображать, как мне лучше всего поступить. Одно было ясно: не следовало привлекать к себе внимания Касси. Она, конечно, сразу бы узнала меня, как и я узнал её, а такое многолюдное и печальное место мало подходило для нашей первой встречи, которая для Касси должна была быть ещё большей неожиданностью, чем для меня. Последствия такой сцены на глазах у присутствующих трудно было даже предвидеть.
        Не зная, на что решиться, я окинул растерянным взглядом помещение, в котором находился. И вдруг, не знаю уж провидение или судьба пришли мне на помощь, но только я увидел моего недавнего знакомого — мистера Джона Колтера собственной персоной, который, прохаживаясь по аукционному залу, останавливался то перед одной группой невольников, то перед другой, с особенным вниманием разглядывая выставленных женщин — и всё это с видом знатока и любителя, умеющего в точности оценить качество каждого «экземпляра».
        Его взгляд встретился с моим, и он подошёл ко мне и спросил, чем кончилась моя поездка по штату Миссисипи и каким образом я попал сюда.
        — Я очень беспокоился,  — прибавил он совсем тихо,  — когда прочёл обо всех этих казнях в Виксбурге, я боялся, что подверг вас большой опасности. Я с радостью вижу, что вы умеете выпутываться из трудных положений. Да, здесь, на юго-западе, необходимо иметь и клюв и когти!
        — Мы встретились очень кстати,  — проговорил я.  — Я нашёл её… она здесь!
        — Здесь?  — воскликнул он.  — Чёрт возьми! Где же? Она выставлена на продажу? Вы её купили?
        Я указал ему на Касси, стоящую среди других женщин. Глаза её были опущены; должно быть, она задумалась.
        Колтер гордился своей памятью и уверял, что никогда не забывает лицо, которое видел хоть раз в жизни. Но разве его память в этом случае могла сравниться с моей? Внимательно приглядевшись к женщине, на которую я ему указывал, он согласился с тем, что я, пожалуй, прав. Всё же, чтобы окончательно убедиться в том, что мы оба не ошибаемся, он подошёл к ней и, окликнув её по имени, напомнил ей об Августе, о тамошней тюрьме для невольников и после короткого разговора пришёл уже к твёрдому заключению, что это — та самая женщина, из-за продажи которой он поссорился с Гуджем, а следовательно, та самая Касси, которую я так долго искал.
        Колтер спросил у неё, почему она здесь и назначена ли она к продаже. Касси ответила, что её действительно привели сюда с тем, чтобы продать, но что она свободна и продавать её никто не вправе. Последний её хозяин, некий мистер Кертис, уже много лет тому назад подписал акт об её освобождении, но он умер, и теперь какие-то люди, выдающие себя за его наследников, отправили её на продажу.
        Колтер пообещал Касси разобраться в этом спорном деле и помочь ей. Она горячо поблагодарила его, добавив, что у неё было предчувствие, что в последнюю минуту небо пошлёт ей помощь.
        Колтер поспешил сообщить мне о положении вещей. Пока мы обсуждали с ним, что сейчас надо предпринять, аукционист закончил распродажу мужчин и занялся группой женщин, в которую входила и Касси.
        Первой была выставлена на продажу красивая, хорошо сложенная, опрятно одетая молодая негритянка. Пёстрый платок, повязанный в виде тюрбана вокруг её головы, красиво оттенял её кроткое лицо. Хотя она сама казалась совсем ещё юной, на руках у неё был улыбающийся ребёнок; она нежно его ласкала. Ребёнку было месяцев семь или восемь. Он был очень наряден, и кожа у него была гораздо более светлая, чем у матери.
        — Джемайма!  — провозгласил аукционист.  — Первосортная камеристка. Подними голову, милая моя, чтобы эти джентльмены могли лучше разглядеть тебя. Выросла в одном из лучших домов Виргинии! Отличная швея!  — продолжал он, заглядывая в лежащий перед ним листок, в котором был переименован и подробно описан весь его товар.  — Возраст — пятнадцать лет! Ручаемся, что крепкая и здоровая во всех отношениях!
        — Вы продаёте её вместе с этим чертёнком?  — спросил худой косоглазый субъект с жестоким выражением лица.
        — Вы ведь знаете, что закон воспрещает поступать иначе,  — ответил аукционист, подмигивая ему.  — Тот, кто купит девушку, если захочет, имеет право взять себе и ребёнка по обычной цене, то есть по доллару за фунт веса. Цена везде одна. Вам это так же хорошо известно, как мне, старина! Не первый день ведь вы этим делом занимаетесь!
        Собравшиеся расхохотались, весело подшучивая над косоглазым. Последний, кстати сказать, даже и не замечал этого. Аукционист знаком пояснил ему, что ребёнок будет продан отдельно от матери, если купивший мать не пожелает приобрести его. Всё стихло. Торги продолжались.
        — Только триста долларов!  — вопил аукционист.  — Только триста долларов за эту отличную камеристку и швею! Выросла и воспитывалась в одном из лучших семейств Виргинии! Никаких пороков! Продаётся только потому, что господа нуждаются в деньгах!
        — В этих лучших виргинских семьях так принято,  — произнёс чей-то голос.  — Они съедают своих негров.
        — Полная гарантия!  — продолжал аукционист, не обращая внимания ни на того, кто перебил его, ни на смех, вызванный в толпе этим замечанием.  — Полная гарантия! Совершенно здорова, крепко сложена, к тому же честная девушка!..
        — Честная, да не девушка!  — послышался тот же голос, что вызвало новый, ещё более оглушительный взрыв смеха.
        — Кто купил мать, может купить и ребёнка по льготной цене, по доллару за фунт!  — продолжал аукционист.
        — Триста пятьдесят!
        — Благодарю вас, сэр!  — произнёс он с вежливым поклоном и любезной улыбкой по адресу надбавившего.
        — Четыреста пятьдесят? Четыреста пятьдесят!
        — Пятьсот!.. Поспешите, джентльмены! У меня сегодня много дела! Пятьсот долларов! Больше никто не набавляет? Пятьсот долларов за первосортную девушку из Виргинии, совсем молоденькую и способную народить ещё кучу детей! Всего-навсего пятьсот долларов! Клянусь честью, джентльмены!..  — аукционист сделал паузу и прижал молоток к груди.  — Клянусь честью, клянусь моей честью,  — продолжал он с жаром,  — этой девушке цена не меньше чем семьсот пятьдесят долларов. Девица молодая, красивая, добронравная, здоровая и крепкая, швея и камеристка, из прекрасного виргинского дома — и всего только за пятьсот долларов! Если так будет продолжаться, господа, придётся отложить торги. Пятьсот долларов — раз! Пятьсот долларов — два! Пятьсот долларов! Продано.
        Молоток опустился.
        — Продана за пятьсот долларов, совсем по дешёвке, мистеру Чарлзу Паркеру.
        И тут же из толпы выступил моложавый господин, хорошо упитанный и добродушного вида. Чернокожая девушка внимательно посмотрела на него. Покупатель, видимо, понравился ей, и она доверчиво ему улыбнулась.
        — Мистер Паркер, разумеется, возьмёт и ребёнка,  — громко произнёс аукционист, обращаясь к своему писцу.  — Добавьте тридцать пять долларов за ребёнка: но доллару за фунт.
        — Да что вы! Ни в коем случае!  — воскликнул покупатель, и при этом молодая мать сразу переменилась в лице.  — Мне нужна кормилица! Мальчишка мне не нужен, я его и даром не возьму.
        Я увидел, как несчастная мать судорожным движением прижала к себе ребёнка. Я ожидал трагической сцены. Но косоглазый субъект, о котором я уже упоминал, подойдя вплотную к покупателю, склонился к его уху.
        — Возьмите его,  — проговорил он вполголоса.  — Я потом куплю его у вас и доллар прибавлю.
        Покупатель, в нерешительности, ответил не сразу.
        — О, не бойтесь!  — крикнули ему из толпы.  — Это старина Стаббингс, он чернокожими ребятами торгует. Это дело верное!
        Мистер Паркер согласился на предложение косоглазого и купил ребёнка, за что несчастная мать, которая решила, что теперь их уже не разлучат, стала благодарить его, снова улыбаясь и повторяя: «Да благословит вас бог». Ей ничего не было известно о сделке, заключённой между её новым хозяином и торговцем детьми. Косоглазый шёпотом заверил Паркера, что завтра придёт за своей покупкой и так незаметно унесёт ребёнка, что мать не успеет поднять шум.
        — А теперь, джентльмены,  — снова послышался голос аукциониста, который, по-видимому, был очень доволен мирным исходом дела,  — я предложу вам нечто замечательное — изумительную экономку. Ставится на продажу Каоси,  — воскликнул он, заглядывая в свой список.  — Знает во всех тонкостях домашнее хозяйство, абсолютно честная. С ручательством — член церковной общины методистов! Не стану утверждать, джентльмены, что она молоденькая, но она прекрасно сохранилась. Англичане про таких женщин говорят: видная… Не смейтесь, джентльмены. Она почти белая, и, повторяю, это как раз то, что англичане называют: видная, дородная, в самом соку, Подымись-ка сама, Касси, милая, и покажись всем!
        О боже! Сколько всего я пережил за эту минуту! Но мне приходилось сохранять спокойствие.
        Касси вывели из группы женщин, среди которых она до сих пор стояла, и подвели к помосту. Но, вместо того чтобы подняться наверх, как этого от неё требовали, она осталась стоять внизу около помоста. Я услышал её нежный, но вместе с тем твёрдый и решительный голос. До чего он мне был знаком! Казалось, что все эти двадцать лет я слышал его каждый день. Как он проникал мне в сердце!
        — Я свободная женщина!  — сказала она.  — Кто вам дал право меня продавать?
        Слова эти, как и можно было предполагать, вызвали замешательство среди торгующихся. Когда я бегло оглядел толпу, я заметил, что на многих лицах появилось выражение сочувствия, и от аукциониста со всех сторон стали громко требовать объяснений.
        — Самая обычная история, джентльмены! Самая обычная история!  — ответил аукционист.  — Женщина эта считала себя свободной. Она в последние годы жила совсем как свободная. Но всё это только благодаря доброте и снисходительности её хозяина. А теперь он умер, она перешла в собственность наследников, и те хотят продать её. Вот и всё! Ну, давай, Касаи, подымайся на помост. Ничего не поделаешь! Итак, джентльмены, кто первый?
        — Подождите минутку,  — произнёс вдруг Колтер; он стоял рядом со мной, по теперь вышел вперёд.  — Не очень-то торопитесь, сэр! Я явился сюда как друг этой женщины и заявляю вам, что она свободна! Учтите это, джентльмены! Кто её купит, тому придётся иметь дело с судом.
        Решительный тон, которым было сделано это заявление, сразу охладил пыл покупателей. Ни один из них не предложил никакой цены. Аукционист же, стараясь защититься от обвинения в том, что собирался продать свободную женщину, счёл нужным пуститься в дальнейшие разъяснения.
        Он сказал, что эта женщина раньше принадлежала мистеру Джеймсу Кертису — человеку весьма почтенному и хорошо известному большинству присутствующих. Мистер Джеймс Кертис недавно скончался. Уже несколько лет, как мистер Кертис разрешил Касси жить на положении свободной женщины, и, несомненно, этот джентльмен — тут он кивнул в сторону Колтера — имел все основания считать её таковой. Но дело в том, что никаких бумаг выдано ей не было, во всяком случае законного акта об освобождении не составляли. Так как мистер Джеймс Кертис умер скоропостижно, не оставив завещания, его брат, мистер Агриппа Кертис, совладелец широко известной фирмы «Кертис, Соуин, Берн и К^0^ в Бостоне», унаследовал всё его состояние и, считая своё право собственности на Касси не подлежащим сомнению, прислал её аукционисту, с тем чтобы тот поставил её на продажу.
        — Да вот и сам владелец!  — заявил вдруг аукционист.  — А с ним и его поверенный в делах из Бостона… Они-то уж докажут свои права.
        Двое мужчин в это время действительно показались в дверях аукционного зала. Один из них был очень маленького роста; голова у него была не больше, чем у крупного кота; глаза беспокойно блуждали, а губы были тоже как-то по-особенному поджаты; как раз такое выражение бывает у кота, когда он вылакал сливки и потом, в ожидании, что его выдерут, поспешно долизывает блюдце: как всё краденое, сливки эти кажутся ему удивительно вкусными. Как я узнал потом, это был Томас Литтлбоди, эсквайр, из Бостона, адвокат и поверенный в делах мистера Агриппы Кертиса, или Грила Кертиса, как его запросто называли, главного заинтересованного лица в этом деле. Сам Кертис был человек лет сорока, лысый. Его неподвижное, флегматичное лицо выражало полнейшую невозмутимость, и по нему ничего нельзя было сказать о характере этого человека, кроме того разве, что чрезмерной чувствительностью он, во всяком случае, не отличался.
        — Нечего сказать, хорошенькая история!  — произнёс Колтер, подойдя вплотную к этим почтенным джентльменам и бросив на мистера Грипа Кертиса и его советника такой взгляд, от которого им сразу должно было сделаться не по себе.  — Все хорошо понимают, как это случилось,  — громко продолжал он.  — Я рад тому, что ни один луизианец не замешан в таком грязном деле. Эта женщина — такая же свободная гражданка, как вы или я. Вся эта история с документами — просто чепуха. Это самое обыкновенное мошенничество, на которое эти хитрые янки такие мастера, и придумано оно для того, чтобы в карман какого-то плута добавить сотню-другую долларов… Впрочем, во избежание шума я готов заплатить сто долларов, чтобы избавиться от явно выдуманного права наследников на эту женщину. Господин аукционист, начинайте! Предлагаю сто долларов!
        — Сто долларов!  — машинально повторил растерявшийся аукционист.  — Сто долларов, джентльмены! Предложено сто долларов!
        — Я предложил сто долларов,  — гордо окинув взглядом присутствующих, продолжал Колтер,  — чтобы отделаться от этих северных кровопийц и вернуть свободной женщине её свободу. Посмотрим, кто в этом зале станет оспаривать у меня покупку при подобных обстоятельствах. Полагаю, что на это не решится никто из почтенных господ южан, и не осмелится,  — тут он взглянул на Кертиса и его спутника с такой злобой, какой я ни разу ещё не видел на его красивом лице,  — даже какой-нибудь прибывший с Севера жулик.
        Томас Литтлбоди, эсквайр, адвокат из Бостона, при этих словах счёл благоразумным отступить на три-четыре шага, и всем стало ясно, что удар попал прямо в цель. Зато мистер Кертис, который никогда не расставался с важностью и хладнокровием, проявил большую выдержку.
        — Надеюсь, вы не собирались вашим замечанием задеть мою честь?  — произнёс он тягучим голосом, широко раскрыв свои большие совиные глаза.
        — Я именно так и сделаю,  — резко возразил Колтер,  — если вы осмелитесь предложить хоть малейшую надбавку. Довольно уже и того, что вы поместили в эту компанию свободную женщину!
        — Сто долларов, джентльмены! Сто долларов!  — повторил аукционист.  — Предложена цена — сто долларов!
        Никто ничего не прибавил.
        Косоглазый торговец детьми, жадным взором следивший за всеми подробностями этой сцены с явной надеждой хоть чем-нибудь поживиться на этом деле, попытался было раскрыть рот и предложить надбавку. Но Колтер так взглянул на него, как будто всадил ему в язык нож. Да, кажется, Колтер и в самом деле показал ему, словно невзначай, скрытый у него под жилетом охотничий нож. Так или иначе, слова замерли у него на губах, и он пробормотал что-то совершенно нечленораздельное.
        — Ввиду того, что охотников торговаться явно нет,  — заявил тогда мистер Грип Кертис, став рядом с аукционистом,  — я снимаю женщину с продажи!
        Эти слова не на шутку меня встревожили. Но Колтер имел в этом деле такой богатый опыт, что какому-нибудь янки его трудно было сбить с толку. Вместо ответа он спокойно достал из кармана и показал аукционисту объявление о торгах, где в заключение было сказано: «Все перечисленные выше рабы должны быть проданы без назначенной цены», и потребовал продолжения аукциона. Собравшиеся, а также и сам аукционист поддержали его в этом требовании, и так как надбавок не последовало, молоток аукциониста наконец опустился.
        — Продана за сто долларов,  — произнёс аукционист,  — мистеру…
        — Вот деньги!  — сразу ответил Колтер, протягивая аукционисту одну из стодолларовых бумажек, выигранных им несколько дней назад у бостонского комиссионера по закупке хлопка.  — Выдайте расписку в получении этой суммы и составьте акт, согласно которому все права собственности бостонца на эту женщину передаются мистеру Арчи Муру из Лондона.
        Тут же составили акт, причём даже равнодушный бостонец был озадачен всем происшедшим, и на лице его отразилось неудовольствие.
        Колтер попросил Касси следовать за нами, что она с готовностью и сделала. Когда мы все втроём выходили из аукционного зала, весёлый и добродушный аукционист успел уже вернуться к выполнению своих обязанностей и выставил на продажу шестнадцатилетнюю негритянскую девушку, камеристку, выросшую в штате Мэриленд, в хорошей семье. Он заявил, что девственность её вне подозрений, и прав на неё никто не оспаривает… Он надеялся получить за неё хорошие деньги.
        Не стану описывать, что пережили мы оба, когда Касси узнала во мне своего мужа, с которым так долго была в разлуке. Её радость не уступала моей. Но, по её словам, это не явилось для неё неожиданностью: она всё время чего-то ждала, и ожидание это, как нередко бывает с людьми жизнерадостными, перешло в твёрдую веру, что рано или поздно, но она непременно встретится со мной. И как верная и любящая жена, она всё время сохраняла незапятнанным и нетронутым всё, что было лучшего в её сердце, оставляя его для меня. Поэтому теперь она обнимала меня не как безнадёжно потерянного и неожиданным образом возвращённого ей супруга, а как вернувшегося из дальнего путешествия возлюбленного, которого она долгие годы неустанно и терпеливо ждала.
        О, священные нити любви, узы супружества, союз сердец! Церковь и законы могут лишь освятить вас, но создать вас они не могут. Ни разлука, ни время, ни благополучие, ни нужда, никакая неукротимая сила, никакое беспомощное повиновение ей — ничто, кроме смерти, да и сама смерть не властны разорвать вас!

        Глава пятьдесят шестая

        Новая хозяйка, в руки которой Касси благодаря доброму посредничеству мистера Колтера попала прямо из невольничьих бараков благочестивых и почтенных господ Гуджа и Мак-Грэба, незадолго до этого, как я уже узнал от Колтера, приехала из Новой Англии, стала женой мистера Томаса, владельца хлопковых плантаций в штате Миссисипи.
        Она родилась и выросла на маленькой ферме в Нью-Хемпшире. Родители её были люди бедные. Но она, как и многие девушки Новой Англии, стремилась добиться самостоятельности и ко времени знакомства со своим будущим мужем, мистером Томасом, уже занимала место учительницы в модном пансионе для благородных девиц, в том самом, куда мистер Томас привёз двух своих дочерей от первого брака.
        В Новой Англии хлопковых плантаторов из южных штатов рисуют себе примерно так, как в Великобритании — плантаторов из Вест-Индии. Такого плантатора представляют себе красивым, общительным, элегантно одетым молодым человеком, блестяще образованным, хорошо воспитанным и любезным. При этом он, разумеется, страшно богат и думает только о том, чтобы развлекаться и развлекать своих друзей. Представление это создано теми из южан, которые — ради того, чтобы, прожив несколько недель на одном из северных курортов, сорить там деньгами, покорять сердца всех дам, не только молодых, но и пожилых, с дочерями на выданье, и пускать пыль в глаза ещё не оперившимся юнцам,  — согласны потом, вернувшись к себе домой, всю остальную часть года голодать, терпеть нужду, зависеть от кредиторов и даже принимать у себя судебного исполнителя.
        Будущая миссис Томас, в то время ещё Джемайма Дивене, была безмерно счастлива тем, что ей удалось пленить владельца южной плантации и что ей предстояло теперь внезапно сменить бедность на богатство. Поэтому она с радостью приняла руку, сердце и состояние мистера Томаса, предложенные ей после недельного знакомства, в течение которого они виделись лишь три раза. Ей, к сожалению, и в голову не пришло подумать о том, что мистер Томас, вне зависимости от того, южанин он или нет, по возрасту годится ей в отцы, что у него всегда какое-то тупое, заспанное и глупое выражение лица, что он не способен даже правильно изъясняться по-английски, и при всём этом потребляет неимоверное количество табаку и водки. Даже в самый разгар ухаживания он равномерно распределял своё время между табачной жвачкой, курением табака, мятной водкой и мисс Джемаймой, хотя и постоянно уверял её, что она для него — всё на свете.
        Не могло быть сомнений, что он её любит — если такая устрица, как он, вообще способна была любить. А девушке без состояния и связей, вынужденной жить своим трудом, не блещущей красотой и ничем не выдающейся из тысяч других, да к тому же достигшей того возраста, когда налицо страшная опасность остаться старой девой, не приходится пренебрегать любовью мужчины, даже если этот мужчина просто-напросто устрица в человеческом образе. В данном же случае этот человек-устрица слыл ещё богачом, и будущая супруга его могла рассчитывать на жизнь в избытке и роскоши. Возможно ли было, чтобы девушка такого возраста и в таком положении, как мисс Джемайма (будь то хоть в Англии, или в Новой Англии, или вообще где бы то ни было), ответила на подобное предложение отказом?
        Но было одно обстоятельство, которое беспокоило мисс Дивене. Она испытывала непреодолимое отвращение к неграм. Она считала это чувство врождённым, но наряду с этим помнила, что, когда она в детстве плохо вела себя, ей грозили, что её подарят старой негритянке, жившей поблизости. Это была единственная чернокожая женщина во всей округе. Жила она одна, в маленькой лесной избушке; в летнее время она продавала прохожим настой из каких-то корней, а кроме того, торговала всякими травами, целебные свойства которых она, по-видимому, отлично знала. Помимо этого, она считалась колдуньей; во всяком случае, дети были в этом уверены.
        Мысль о том, что она будет жить на плантации, окружённая одними только чернокожими, готова была поколебать Джемайму Дивенс в её решении. Мистер Томас старался успокоить её, доказывая, как удобно зато быть полным хозяином своих слуг, которые будут выполнять все её распоряжения. Он уверял её, что среди невольниц немало мулаток и что он раздобудет для неё служанку посветлее. Он и выполнил это обещание, купив Касси.
        Новая супруга мистера Томаса представляла себе своё будущее жилище в виде прекрасной, богато меблированной виллы, окружённой роскошными, благоухающими тропическими растениями. Единственное, что портило картину, которую рисовало ей воображение, было неизбежное присутствие негров, но она надеялась со временем привыкнуть к этому злу или по крайней мере заглушить его горечь сладостным ароматом апельсиновых рощ. Короче говоря, её будущая жизнь представлялась ей в виде настоящего рая.
        Добродушный и покладистый мистер Томас, по правде говоря, никогда ничего подобного ей не обещал, но мисс Джемайма, как и многие молодые дамы, считала это чем-то само собою разумеющимся. Представьте себе теперь её разочарование, когда они прибыли в Маунт-Флэт — так мистер Томас назвал своё поместье, чтобы, как он пояснил, не прикрашивать действительность, но и не ударить лицом в грязь перед всякими Маунт-Плезенте, Монтичелло и другими звучными названиями соседних плантаций,  — представьте себе её удивление и разочарование, когда вместо рисовавшейся её воображению виллы она увидела перед собой четыре бревенчатых домика, соединённых крытыми галереями. Здесь не было ни ковров, ни обоев, стены не были даже оштукатурены, я сквозь дырявую крышу во время дождя все помещения, за исключением одной только спальни хозяйки, заливали потоки воды.
        Жилые комнаты были и в других домиках; в более отдалённых строениях позади главного дома находились кухня и кладовая, а за ними жалкие маленькие хижины. Это был так называемый невольничий городок, хорошо видный из окоп господского дома.
        Никакой тропической зелени вообще не оказалось; около дома не было даже и огороженного участка… В одном месте видны были, правда, следы сада, который здесь, по-видимому, собирались разбить, но сейчас всё густо заросло мелким кустарником и бурьяном. Свиньи, мулы и несколько совсем отощавших от голода коров бродили вокруг дома; тут же бегало множество голых негритят. Печать запустения лежала на всём.
        Первая жена мистера Томаса, происходившая из высокопоставленной виргинской семьи и часто вспоминавшая об этом, была хорошей хозяйкой. Её твёрдый, мужской характер и кипучая энергия, с которой она управляла всем домом, как бы уравновешивали собой вялую и бездеятельную натуру её мужа. Её суетливая беготня, брань и часто пускавшаяся в ход плеть — а она действовала ею с той ловкостью и неподражаемым изяществом, которые даются только дамам высшего круга, получившим воспитание на Юге,  — помогали ей поддерживать в доме кое-какой порядок. Шесть лет назад она умерла, и почти тотчас же после её смерти раба, который при ней ухаживал за садом и возделывал землю около дома, отправили на хлопковые поля, а хозяйство как в доме, так и вокруг него было брошено на произвол судьбы. Вскоре в комнатах не осталось уже ни одного целого стола или стула, всё утопало в грязи, и всюду воцарились хаос и разрушение.
        Разочарование новой миссис Томас ещё более усилилось, и её новоанглийские представления о жизни на Юге сильно пошатнулись, когда среди чернокожих ребятишек, которые бегали и суетились около дома — а все они собрались, чтобы приветствовать хозяина и новую хозяйку,  — она увидела порядочное количество мальчиков и девочек лет восьми — десяти, совершенно голых или повязанных только грязной и рваной тряпицей. Все они были вымазаны в грязи и так шумели, что их новой хозяйке они показались настоящими чертенятами из ада, и она поделилась своими мыслями с Касси.
        В самом доме, однако, её ожидало нечто ещё гораздо более неприятное. И ключи и само управление всем домашним хозяйством находилось в руках высокой плотной негритянки средних лет, которую все величали тётушкой Эммой, особы дородной и сильной. При жизни покойной миссис Томас тётушка Эмма была старшей служанкой, словом чем-то вроде премьер-министра, а после смерти госпожи в руки её перешло руководство всем домом. В кухне безраздельно господствовала тётушка Дина — такая же высокая толстая негритянка. Выражение её лица свидетельствовало о её горячем нраве и раздражительности, ещё усиливавшейся временами благодаря обильному потреблению виски. Нет надобности упоминать об остальных слугах — они находились в полном подчинении у этих двух женщин, причём вскоре выяснилось, что все они сговорились не давать новой миссис Томас никакой власти в доме и свести её роль к нулю.
        Каким-то путём — вероятно, об этом проболталась дочка мистера Томаса, которую отец и мачеха привезли с собой из Новой Англии,  — всем в доме стало известно, что новая хозяйка — дочь бедных родителей, что отец её добывал себе хлеб собственным трудом и что сама она всего-навсего обыкновенная учительница. Самая знатная аристократка, из тех, что носили белые лайковые туфельки, не могла бы отнестись с более глубоким презрением к такому низкому, плебейскому, жалкому происхождению миссис Томас, чем эти две негритянки — экономка и кухарка.
        — Ну, нечего сказать, дожили!  — восклицала тётушка Эмма, с возмущением покачивая головой и до мельчайших подробностей подражая при этом тону, манерам и словам своей покойной госпожи; она считала себя её заместительницей и преемницей и поэтому обязанной поддерживать честь семьи.  — Дойти до того, подумай только, тётка Дина, дойти до того, что мы обе, выросшие в одном из лучших домов Виргинии, принуждены подчиняться такому ничтожеству, да ещё какой-то янки! Эх, тётка Дина! Кто бы мог думать, что таким отличным чернокожим служанкам, как мы с тобой, нам, которые выросли в одном из лучших домов Виргинии, суждено попасть в руки хозяйки-янки! И как это только могло взбрести на ум бедному массе[61 - Масса (искажённое мастер)  — господин.] Томасу после такой жены, как наша покойная госпожа, дама из лучшей виргинской семьи, привезти к себе в дом эту дрянь, эту янки, которая и нас и его самого перед всем снегом осрамит!  — Подобные речи приходилось выслушивать не только Касси, но подчас и самой миссис Томас, ибо возмущённая экономка изливала свои чувства во всеуслышание.
        Когда недели через три после своего приезда миссис Томас заявила, что намерена сама взять в руки бразды правления, и приказала сдать ей ключи, тётушка Эмма только презрительно поглядела на свою новую хозяйку и категорически отказалась выполнять её требования. Её прежняя госпожа, заявила она,  — не какая-нибудь нищенка, а наследница одного из лучших семейств Виргинии,  — привезла её с собой в дом массы Томаса, назначила экономкой и на смертном одре потребовала от массы Томаса обещания, что он никогда её не продаст и что она до конца дней останется у него экономкой. И экономкой она всё равно останется назло всем янки и белым беднякам на свете.
        Пусть миссис командует слугами, которых сама привезла с собой. Ведь она привезла с собой камеристку, за которую, впрочем, бедному, милому массе Томасу пришлось заплатить, да ещё дорого заплатить собственными деньгами. По какому это праву она является сюда и позволяет себе задирать нос перед слугами старой госпожи? Тут тётушка Эмма разразилась громким, вызывающим и вместе с тем презрительным смехом по поводу того, что какая-то ничтожная, бог весть откуда взявшаяся янки осмеливается требовать у неё ключи. Требовать? У кого? У неё, тётушки Эммы, выросшей в лучшей виргинской семье! И тут тётушка Эмма вытянулась во весь рост и скрестила руки на груди, точь-в-точь как это делала покойная госпожа, выросшая в одном из лучших домов Виргинии! Но немедленно вслед за этим голос её упал, и она разразилась потоком слёз при мысли о том, что сказала бы на это её бедная, незабвенная госпожа, получившая воспитание в благородной виргинской семье,  — она, которая ненавидела всяких янки больше, чем жаб или змей, и всегда говорила об этих янки как о каких-то отпущенных на свободу неграх… Что сказала бы её госпожа, если
б она вернулась и увидела, что все ключи оказались в руках какой-то янки?
        Надо только сильно хотеть, и если такое желание есть, то и раб может подчас занять место своего господина. Миссис Томас в самых горьких выражениях пожаловалась своему супругу и потребовала от него, чтобы он велел наказать тётушку Эмму плетью и отослал её на работу в поле. Но благодушный, дороживший своим покоем старый джентльмен так привык сам подчиняться тирании властной экономки и ему так нравилось её презрение к янки, которое он и сам отчасти разделял, что он готов был стать на её сторону. Лишь после шестимесячной борьбы и бесконечных семейных сцен миссис Томас удалось получить в руки ключи и добиться удаления тётушки Эммы. Она настойчиво требовала, чтобы негритянку отправили на продажу в Новый Орлеан или, во всяком случае, как можно дальше, на полевые работы, а главное, чтобы за её наглое поведение её как следует наказали плетью. Мистер Томас, однако, решительно воспротивился этому. Пускай его жена, если найдёт нужным, собственноручно наказывает Эмму, сколько ей заблагорассудится. Покойница тоже не раз пускала в ход плеть, но за те шесть лет, что тётушка Эмма самостоятельно вела хозяйство, у
него никогда не было повода прибегать к таким мерам, и он не собирается делать этого и сейчас. И только с большим трудом миссис Томас удалось добиться того, чтобы её супруг отдал Эмму внаймы куда-то по соседству. Миссис Томас, словно предчувствуя будущее, даже сказала, что её муж не желает далеко отсылать тётушку Эмму, чтобы иметь возможность снова назначить её экономкой, как только она, его несчастная жена, умрёт… что, наверно, случится очень скоро.
        Хотя миссис Томас и освободилась наконец от чернокожей экономки, но у неё оставался ещё более опасный враг в лице чернокожей кухарки. Кулинарными талантами тётушки Дины нельзя было пренебречь, а мистер Томас был человеком эпикурейского склада и так привык к блюдам, которые стряпала тётушка Дина, что никто другой не сумел бы ему угодить. Все старания бедной миссис Томас изгнать тётушку Дину из кухни ни к чему не привели. Мистер Томас посоветовал своей жене просто-напросто быть подальше от кухни и не вмешиваться в стряпню, предоставив всё тётушке Дине. Миссис Томас никак не могла на это согласиться. Она ужасно любила возиться по хозяйству, волноваться, придираться, браниться. У неё дня не проходило без ожесточённых схваток с тётушкой Диной, которую хозяйка (и не без основания) попрекала тем, что она не умеет навести в доме чистоту и порядок. В ответ на такое обвинение тётушка Дина ворчливо заявляла, что от нищенки нечего ждать толку на хорошей кухне и что в кулинарии её хозяйка ничего не смыслит.
        Эта междоусобная война длилась долго. Наконец миссис Томас стала уже серьёзно опасаться, что тётушка Дина собирается её отравить, и в течение долгих месяцев ничего не ела, кроме пищи, которую для неё готовила Касси. Впрочем, Касси так и не могла понять, чего именно боялась её госпожа — неопрятности тётушки Дины или вещей более страшных.
        Во время всех этих домашних бед, которые, как утверждала миссис Томас, изо дня в день подтачивали её здоровье и усиливали приступы лихорадки, постоянно её мучившей, единственным её доверенным лицом и утешительницей была Касси. Ближайшие соседи жили на расстоянии нескольких миль. Хозяйки этих соседних усадеб, если только там вообще были хозяйки — так как некоторые плантаторы предпочитали вместо белой жены иметь чернокожую экономку,  — будучи сами родом из Виргинии и Кентукки, относились к янки с не меньшим презрением, чем тётушка Дина. А у миссис Томас не хватило настойчивости сделать своё общество для них полезным или приятным и тем самым победить укоренившийся в них предрассудок. Мало радости видела она и от мужа. Каким бы он ни был в дни, когда ухаживал за ней, теперь она давно уже уступила своё место в его душе любимой сигаре, мятной водке и жевательному табаку, и для того, чтобы избавиться от её постоянных и, как он выражался, пустяковых жалоб, он старался возможно меньше попадаться ей на глаза. Её падчерица, четырнадцатилетняя девочка, по-видимому, была настроена против мачехи и действовала
заодно с тёткой Диной, точно так же как прачка, швея и вся остальная прислуга. Все они разными своими выходками доводили миссис Томас до такого состояния, что однажды она поделилась с Касси своими опасениями, что эти отвратительные чернокожие погубят не только её здоровье и красоту, которые уже и так сильно пострадали от лихорадки, но также и её душу. Она была уверена, что, живя на плантации, на спасение души рассчитывать трудно.
        Касси прониклась чувством горячей благодарности к своей несчастной госпоже. Она глубоко сочувствовала как её нравственным страданиям, которые ещё больше усиливались от болезни, тоски и всякого рода неудач, так и тому тяжёлому одиночеству и поистине рабскому положению, на которое она, продав себя, была теперь обречена. Она видела, что ей, с её живым, деятельным характером, особенно трудно смириться с этим вынужденным бездействием и с тем, что, хоть её и звали хозяйкой, она фактически ничем не распоряжалась и ничего не знала у себя в доме. Касси делала всё, чтобы успокоить и развлечь свою хозяйку; её ровный, жизнерадостный и мягкий характер помогал ей в этом, и вскоре миссис Томас не могла уже без неё обходиться. Это обстоятельство поставило Касси в довольно сложные взаимоотношения с остальными служанками, которые готовы были распространить своё неприязненное и даже враждебное отношение к госпоже и на её камеристку. Однако природные приветливость и обходительность помогли Касси изменить это положение. Оказывая всем разные мелкие услуги, стараясь говорить всем одно только приятное — а ей всегда
доставляло удовольствие делать других счастливыми,  — она сумела даже завоевать расположение самой тётки Дины и спокойно вторгаться в её владения, на что её госпожа никак не решалась.
        Миссис Томас не отличалась ни особым умом, ни добротой, и по временам она даже изливала на Касси своё дурное настроение и капризы. Но тем не менее старательные заботы камеристки и её преданность вызвали в миссис Томас желание чем-то отблагодарить её. Обнаружив, что Касси никогда не учили читать — так как никто из её прежних хозяев не считал это нужным,  — миссис Томас принялась учить её, а вместе с ней и её маленького сына чтению и продолжала свои занятия даже и после того, как мистер Томас в шутку пригрозил отдать её под суд за то, что она обучает рабов грамоте. Миссис Томас была очень довольна тем, что наконец нашла себе дело, и не только научила Касси шить и вышивать, но стала даже давать ей уроки музыки. В доме у неё было фортепьяно; мистер. Томас кутил его ещё на Севере к свадьбе и перевёз сюда на пароходе. Вскоре Касси, у которой был хороший слух, опередила свою учительницу, что, вообще-то говоря, было нетрудно сделать.
        Так всё продолжалось года четыре, пока миссис Томас не умерла от тяжёлой жёлчной горячки. После её смерти Касси пришлось испытать новые превратности судьбы.
        В Маунт-Флэт она уже больше была не нужна, и мистер Томас, надеясь вернуть крупную сумму, когда-то заплаченную за неё в Августе, отправил Касси вместе с её маленьким сыном на продажу в Новый Орлеан.
        Среди покупателей оказался некий мистер Кертис. Родом он был из Бостона и имел в этом городе большие связи. Как и многие другие уроженцы Бостона, он ещё в молодые годы перебрался в Новый Орлеан. После того как он основал там своё собственное предприятие, которое давало ему хороший доход, он, как это часто случается в этом городе с северными дельцами, стал следовать местным обычаям, сошёлся с молодой, красивой мулаткой и так сильно привязался к ней, что, когда она умерла — а это случилось совсем недавно,  — оставив ему маленькую дочь, года на три-четыре моложе Монтгомери, он очень по ней горевал.
        Мистер Кертис стремился к спокойной семейной жизни. Когда боль утраты после смерти его возлюбленной улеглась, он стал посещать невольничьи тюрьмы в поисках другой женщины, которая могла бы заполнить пустоту в его жизни. Красота Касси произвела на него сильное впечатление, и он купил её, а вместе с ней и её маленького сына. Всё это я сейчас рассказываю спокойно, но ты, читатель, сам поймёшь, что я переживал, слушая этот рассказ из уст самой Касси!
        Вскоре после того, как мистер Кертис поручил Касси своё домашнее хозяйство, в то время очень скромное, и воспитание своей маленькой дочери, он, хоть и очень деликатно — так как это был человек обходительный и джентльмен в полном смысле этого слова,  — выразил ей своё намерение вступить с ней в более близкие отношения.
        Он немало был изумлён, увидев, что Касси, не в пример другим, остаётся совершенно равнодушной к его предложениям и даже старается сделать вид, что не понимает, чего он от неё хочет. Но так как он гордился, и не без основания, впечатлением, которое он производил на женщин, и своим успехом у них и, помимо всего прочего, в большей мере был человеком чувствительным, чем страстным,  — покорить сердце женщины, пусть даже самой смиренной, было для него гораздо заманчивее, чем овладеть её телом.
        Когда господин дарит своей любовью невольницу, человек высокопоставленный — женщину ниже его по положению, король — свою подданную, а знатный дворянин — крестьянку и даже какую-нибудь горожанку, для них обычно не составляет труда добиться победы. Что же касается невольницы, то, как ни мимолётна возникающая у неё связь с кем-нибудь из свободных людей, отношения эти всё же на какое-то время как бы приподнимают её над прежним приниженным состоянием и, ставя её в положение любовницы, тем самым возвышают её в собственных глазах и в глазах всех остальных рабов больше, чем любая связь с таким же рабом, как она. Ведь если связь, в которую вступают рабы, даже и назовут браком, то это ещё ничего не значит; в глазах закона она остаётся не чем иным, как временным сожительством, которое не даёт никаких прав, оставляет детей без отцов и может в любой момент окончиться не только по капризу самого мужа, но и по прихоти его хозяина и даже кредиторов последнего.
        Действительно, всё та же гордость заставляет женщину высших слоёв с инстинктивным ужасом избегать всякой связи с мужчиной низшего класса, считая её чем-то для себя унизительным, и дело здесь уж не в цвете его кожи, а в его общественном положении. В силу этой же гордости утончённая и хорошо воспитанная белая женщина откажется выйти не только за негра, но и за какого-нибудь неотёсанного ирландского крестьянина, даже если он будет походить на самого Аполлона, а когда хорошенько умоется, то и на Адониса. Именно эта гордость побуждает невольницу броситься в объятия любого стоящего выше её мужчины, который удостаивает её своей любовью. То же самое стремление к более высокому положению в обществе, которое делает свободную женщину столь осторожной и сдержанной, в такой же мере делает невольницу податливой и доступной. Именно потому, что, с точки зрения благоразумия, которым женщина всюду руководствуется в своём выборе в гораздо большей степени, чем предпочтением, чувствам или страстью, незаконная связь с любым мужчиной более высокого звания оказывается во всех отношениях выгоднее любого законного брака,
даже если бы для неё был возможен брак с таким же рабом, как она, который в действительности неосуществим.
        В самом деле, только любовь Касси ко мне, которая теперь подвергалась такому испытанию, совершенно необычному в наших цивилизованных странах, и романтическая мечта, что рано или поздно мы всё равно должны встретиться, позволили ей противостоять всем усилиям мистера Кертиса завоевать её сердце, усилиям, которых, как он, смеясь, говорил ей, было бы достаточно, чтобы половина всех белых девушек Нового Орлеана или Бостона согласились выйти за него замуж.
        Помимо того, что мистер Кертис был человеком тонких чувств, которых не могла в нём заглушить даже нездоровая атмосфера Нового Орлеана, он был натурой в высшей степени романтической. Поэтому он всячески одобрял искреннюю привязанность Касси и её постоянство, в надежде, правда, что со временем всё это обратится на него самого. Но вместе с тем он просил её не губить своей молодости и красоты, оставаясь на всю жизнь вдовой — ибо наша разлука с ней была, по его славам, во всех отношениях равносильна смерти,  — и не отказывать из-за одного упрямства и себе и ребёнку в лучшем из возможных для них обоих положении: он обещал в случае её согласия на брак с ним дать свободу и ей и сыну.
        Он говорил ей, что, если он ей почему-нибудь отвратителен и неприятен, настаивать он не будет, Но неужели же она из одного только каприза откажет ему в этой радости и отвергнет его заботы?
        Узнав, что она принадлежит к секте методистов, он даже обещал ей, дабы она не сомневалась в серьёзности его намерений, пригласить священника-методиста, чтобы освятить их союз, и настоял на том, чтобы она повидалась со священником той церкви, которую он посещал, и попросила на этот счёт его совета.
        Хоть методисты и считают, что союз рабов, освящённый по их обряду, в глазах господних является для обеих сторон незыблемым — ведь согласно их учению души рабов так же могут спастись, как и души белых,  — тем не менее, даже невзирая на знаменитые слова «кого господь соединил, человек да не расторгнет», в рабовладельческих штатах Америки они вынуждены признать в этом случае превосходство человека и допустить, что и муж и жена, разделённые приказом хозяина или актом продажи одного из них, могут снова вступать в брак даже тогда, когда они знают, что прежний супруг или супруга живы. Оправдывая это попустительство, они утверждают, что делают это в силу необходимости, так как, коль скоро безбрачие людям несвойственно и рабы всё равно будут вступать в новые связи, чему помешать никак нельзя, то лучше уж эти связи освящать. Такого же рода доводами они оправдывают и данное членам их секты разрешение владеть рабами — ведь благочестивые братья всё равно от них не откажутся. В том и другом случае они в большей степени апеллируют к численности и превосходству, чем к чистоте и религии, и в их рассуждениях больше
змеиной мудрости, чем голубимой кротости. Но по столь важному вопросу церковной политики я не решаюсь высказываться окончательно.
        Священник-методист, к которому обратилась Касси, настоятельно посоветовал ей согласиться на предложение мистера Кертиса. Он старался убедить её, что создавшиеся обстоятельства позволяют ей с чистой совестью вступить снова в брак, особенно если он, служитель церкви, будет призван освятить его. В этом случае союз их, пусть даже не совсем законный в глазах людей, будет, безусловно, угоден господу богу.
        Но, невзирая ни на настойчивость мистера Кертиса, ни на советы миссионера, Касси стояла на своём. Всякий раз, когда она прижимала к груди нашего сына, каждая черта которого напоминала ей черты его отца, ей казалось, что тайный голос в глубине её сердца шепчет ей; «Он жив. Он любит тебя. Не изменяй ему!»
        Так продолжалось около двух лот. Мистер Кертис терпеливо ждал, уповая на время и на своё упорство. Внезапно он заболел; у него был тяжёлый приступ жёлтой лихорадки. Поправлялся он очень медленно. И вот тогда Касси получила возможность доказать, как она благодарна ему за бережное и чуткое отношение к ней. День и ночь не отходила она от его постели, ухаживала за ним так, как могла бы ухаживать только самая преданная сестра, жена или мать, и, по признанию самих врачей — а их в разное время у него перебывало трое или четверо,  — спасением своей жизни её хозяин обязан был ей.
        В детстве мистер Кертис получил религиозное воспитание; и вот сначала близость смерти, потом, когда началось его медленное выздоровление, долгие часы одиночества и досуга пробудили в нём много мыслей, которые бывали почти совершенно заглушены заботами о деле, весельем молодости и всей грубой, насыщенной чувственностью мирской жизни, окружавшей его до сих пор. И действительно, мистер Кертис, поправившись, стал совершенно другим человеком. Было ли это в нём следствие физической или духовной перемены, или той и другой вместе взятых, но он как будто постарел на двадцать лет, а то и больше. Он был всё таким же приветливым и мягким человеком, но стал серьёзнее, и, хоть его и раньше нельзя было назвать эгоистом, после всего пережитого он стал ещё меньше думать о себе.
        Когда он уже поправился настолько, что мог сидеть, первое, что он сделал,  — это составил акт об освобождении Касси и её сына, который должен был вступить в силу по истечении предусмотренного законом срока. До тех пор она должна была продолжать вести его хозяйство, причём ей назначалось определённое жалованье; одновременно, как это стало известно Касси, он отпустил на свободу и свою маленькую дочь Элизу, которая находилась всё время на попечении Касси и воспитывалась вместе с Монтгомери.
        Когда дети подросли и настала пора дать им образование, мистер Кертис послал их в Новую Англию. Первым был отправлен Монтгомери, а вслед за тем и Элиза, которая благодаря стараниям брата её отца, мистера Агриппы Кертиса, была помещена в аристократический пансион для благородных девиц в Бостоне.
        Проведя года три в колледже в Новой Англии, Монтгомери поступил на службу в нью-йоркскую торговую фирму. Совсем недавно Монтгомери с помощью своего щедрого благодетеля получил возможность устроиться самостоятельно и уже завязал кое-какие деловые связи с торговыми фирмами Нового Орлеана.
        Жалованье Касси, к которому мистер Кертис самым добросовестным образом присчитывал ещё какие-то проценты, в конце концов составило довольно значительную сумму, давшую ей возможность приобрести в предместье маленький домик. Касси перебралась туда незадолго до того, как мистер Кертис должен был уехать на Север, чтобы поправлять своё здоровье.
        По словам Касси, до этих пор всё шло хорошо, и она считала, что провидение к ней особенно благосклонно; для счастья её не хватало только, чтобы сбылась давняя надежда, которую она лелеяла,  — разыскать меня. Но это удивительно долго длившееся благополучие было нарушено неожиданным и очень страшным событием.
        Пришло сообщение о том, что мистер Кертис, уехавший в Бостон по делам и плывший на пароходе вверх по Огайо, был тяжело ранен при взрыве парового котла. Несколько дней спустя стало известно, что он скончался. Случилось это всего несколько недель тому назад. Как раз к этому времени Монтгомери начал в Нью-Йорке производить самостоятельные деловые операции. Элиза же всё ещё находилась в бостонском пансионе. Это была красивая и хорошо сложенная девушка с глубокими тёмными глазами, длинными чёрными волосами и смуглой кожей; она была совсем не похожа на местных красавиц — светлых, белокурых, голубоглазых. Движения её были изящны и грациозны, что очень редко можно встретить в Новой Англии, где все неуклюжи, и в манерах её была непринуждённость и живость вольной птицы, без всякой примеси той чисто мужской грубости и той тяжеловатой самонадеянности, которая так портит бостонских женщин. Должен только сказать, что все эти критические замечания на их счёт идут от самой Элизы, и за правильность их я не отвечаю.
        Её всегда считали единственной дочерью богача Кертиса — крупного новоорлеанского негоцианта — и его законной жены, испанской креолки, умершей вскоре после рождения девочки. А так как она была хороша собой и а ней видели богатую невесту, а в будущем — наследницу большого состоянии, её принимали там в лучшем обществе и ей даже делали предложении молотые люди из аристократических семейств Бостона. Но к ухаживаниям этим Элина оставалась холодна: с самого раннего детства сердце её безраздельно принадлежало Монтгомери.
        Узнав о несчастье, случившемся с братом, Агриппа Кертис тут же выехал в Питтсбург, куда был перевезён раненый; недели через четыре он вернулся оттуда и привёз известие о его смерти.
        В то время, когда Элиза узнала эту печальную новость и со всем отчаянием предавалась своему безутешному горю, что было вполне естественно для её возраста и для её натуры, она вдруг заметила, что её недавние близкие подруги как будто совсем её не замечают и ни одна из них к ней не подходит. Пока она спрашивала себя, что бы это могло означать, она вдруг получила записку от своего учителя с уведомлением о том, что оставаться далее в пансионе ей не разрешают. По-видимому, там уже распространился слух, что в жилах Элизы течёт африканская кровь, что она не является законной дочерью мистера Кертиса и его наследницей, а всего-навсего дочь невольницы.
        Возмущение матерей недавних подруг Элизы не знало границ. Особенно неистовствовала дочь одного вечно пьяного торговца сальными свечами, которая вышла йотом замуж за владельца небольшого бакалейного магазина и винной лавки; муж её занимался тем, что гнал спирт, и, составив себе на этом большое состояние, купил себе дом на Бикон-стрит. А так как он, равно как и его супруга, отличался энергией и предприимчивостью, он с помощью денег вскоре сумел создать ей привилегированное положение в светских кругах Бостона. Эта новоявленная аристократка считала страшным для себя позором — и она нашла себе много сочувствующих,  — что их, представителей лучших семей, так жестоко оскорбили тем, что в пансион, где учились их дочери, девушки благородной крови, поместили эту цветную девку. Есть же ведь специальная школа для цветных на Белкэп-стрит, так почему же её не отвели туда? Этой характеристике миссис Хайфлайер — так звали эту тонную бостонскую даму — я также обязан Элизе, а надо признаться, что она большая плутовка: она отлично умеет копировать манеры и голоса людей и очень смешно их передразнивает.
        Ни один человек, по-видимому, так не сочувствовал миссис Хайфлайер, как мистер Агриппа Кертис, хоть кто-кто, а он прекрасно знал происхождение Элизы; он ведь сам ввёл её в высшее бостонское общество и поместил в эту школу для благородных девиц. Он заявил, что его отношение к покойному брату, наследником которого он себя считает, не позволяет ему высказать откровенно всё, что он думает насчёт его странного желания ввести простую девку в высшие круги общества и в самые лучшие семьи Бостона. Дело в том, что брат во многих отношениях был человеком чудаковатым, а для него лично эти чудачества совершенно непонятны. Когда же Элиза обратилась к нему за помощью и за советом, он позволил себе даже выгнать её из дома, как обманщицу и самозванку.
        Хозяйка модного пансиона, в котором жила Элиза, не замедлила последовать этому достойному примеру. Да и сами постояльцы его все были возмущены, а в особенности женщины, так как мужчин это задевало в меньшей степени. Женщины эти заявили, что покинут пансион, если Элизу сейчас же оттуда не выгонят. Бедной девушке, вероятно, пришлось бы ночевать под открытым небом, если бы её не пожалела одна бостонская модистка, которую Элиза когда-то поддержала в тяжёлую минуту. Молодая женщина дала несчастной и глубоко потрясённой девушке приют, рискуя при этом восстановить против себя изысканное общество и потерять большинство своих заказчиц.
        Элиза немедленно сообщила о случившемся Монтгомери, который, как я уже говорил, находился в это время в Нью-Йорке, и тот немедленно приехал в Бостон. Встретившись с мистером Агриппой Кертисом на Стэйт-стрит в час, когда дельцы спешили на биржу, Монтгомери ясно и просто высказал ему своё мнение о его поступках. Этот джентльмен — ибо в Бостоне его всё же считали джентльменом, хотя там и ходили слухи о том, что фирма «Кертис, Соуин, Бери и К^0^», совладельцем которой он был, положила начало своему благосостоянию тайным участием в бразильской торговле рабами,  — вместо оправдании презрительно заявил, что не намерен выслушивать поучений от чернокожего бродяги, от сына какой-то… вежливо намекая этим на происхождение Монтгомери, которое стало ему известно во время пребывания его в Новом Орлеане в гостях у брата. Монтгомери, не дав ему договорить, повалил его на землю, а затем избил тростью, великодушно протянутой ему для этой цели кем-то из присутствующих, так как почтенный Агриппа Кертис в городе особой любовью не пользовался. Собравшиеся окружили его кольцом, чтобы, как они выразились, поглядеть на
«поединок чести», по, может быть, и просто чтобы потешиться, видя, как мистер Грип корчится и ёжится, а это выглядело — по словам Монтгомери, писавшего об этом матери,  — очень смешно.
        Грип немедленно заявил обо всём случившемся в полицию, которая вызвала Монтгомери и оштрафовала его на двадцать долларов. Помимо этого, пострадавший предъявил через суд иск, требуя возмещения убытков в сумме десяти тысяч долларов. Он надеялся на то, что никто не возьмёт Монтгомери на поруки. Но в этом он ошибся.
        Когда Монтгомери выпустили на свободу, он решил вернуться и увезти с собой Элизу. Но в это время она получила письмо из Нового Орлеана от адвоката Гилмора, который долгое время состоял поверенным в делах мистера Джеймса Кертиса. Извещая о кончине Кертиса, Гилмор сообщал ей, что в связи с урегулированием разных дел её присутствие в Новом Орлеане крайне необходимо. Гилмор просил Элизу приехать незамедлительно и счёл даже нужным приложить к письму чек на оплату дорожных расходов. По прибытии в Нью-Йорк Монтгомери нашёл у себя подобное же письмо, адресованное ему. Ни Монтгомери, ни Элиза не имели ни малейших оснований усомниться в искренности и порядочности мистера Гилмора. Оба они знали его как представительного седого джентльмена, круглолицего и всегда приветливо улыбающегося, к которому мистер Джеймс Кертис всегда относился с полным доверием. Не было ничего невероятного в том, что мистер Джеймс Кертис оставил какие-нибудь распоряжения, касавшиеся их. На основании всего этого Монтгомери и Элиза решили, что их присутствие в Новом Орлеане может быть и в самом деле необходимо. Ввиду того, однако, что
Монтгомери нужно было ещё закончить кое-какие дела, он отправил Элизу одну. Он проводил её в Бостоне на пристань и усадил на пакетбот. Сам он намеревался выехать вслед за ней, как только представится возможность.
        Элиза благополучно прибыла в Новый Орлеан, по-видимому почти одновременно со мной, и прямо с пристани поехала к Касси. Дня через два Касси направилась к мистеру Гилмору, чтобы сообщить ему о приезде Элизы, а также узнать от него, какие распоряжения были оставлены мистером Кертисом в пользу его дочери. Покойный мистер Джеймс Кертис несколько раз говорил Касси — и повторил ей то же самое перед своим отъездом из Нового Орлеана,  — что он распорядился в отношении её и Монтгомери и хорошо обеспечил Элизу. Она обратилась по этому поводу к мистеру Гилмору, но адвокат ответил уклончиво и попросил, чтобы на следующий день в назначенный час она явилась к нему сама.
        Элиза отправилась к мистеру Гилмору, но назад не вернулась. Касси очень встревожилась и всю ночь не спала, а наутро собралась сама идти к мистеру Гилмору узнать, что с ней, как вдруг какой-то мальчуган-негр принёс ей смятую записку от Элизы. В этой записке — наспех, дрожащей рукой набросанной на вырванном из книги листке бумаги — Элиза писала, что адвокат насильственно задержал её у себя, заявив, что она его собственность. По его словам, он купил её у недавно прибывшего из Бостона мистера Агриппы Кертиса, выдававшего себя за единственного наследника своего умершего брата и поэтому рассматривавшего Элизу как часть доставшегося ему имущества.
        Касси это страшное известие потрясло. Но, пока она обдумывала, что ей предпринять, дверь внезапно распахнулась, и в комнату вошёл сам мистер Агриппа Кертис в сопровождении своего бостонского поверенного в делах, а также мистера Гилмора и нескольких рабов-негров. Он объявил ей, что пришёл вступить во владение домом и всем имуществом, а в том числе и ею.
        Касси схватили и прямо оттуда привели на аукцион невольников для продажи, где я её и нашёл и где, если бы этого не случилось, она неминуемо была бы снова продана в рабство. Напрасно она протестовала, утверждая, что она свободна,  — доказать этого она всё равно не могла, так как тот, в чьих руках находился акт об её освобождении, оказался предателем и похитителем людей.
        Всё это в общих чертах рассказала мне Касси в первый же день после нашей встречи. Постепенно я узнал от неё и все подробности.
        Благодарение богу, наконец-то я мог прижать к своей груди мою — да, мою верную жену!
        Но где же мой сын и где та девушка, которую Касси оплакивала, как родную любимую дочь? Что сделать, чтобы спасти Элизу, которая уже попалась в западню, и Монтгомери, находящегося сейчас в большой опасности?
        Я обратился снова за советом к Колтеру и был искренне обрадован, встретив с его стороны не только горячее сочувствие, но и готовность помочь нам. Он сказал, что будет рад проучить этих двоих негодяев-янки, которые, вне всякого сомнения, сговорились уничтожить завещание мистера Джеймса Кертиса, решив поделить между собой наследство и снова ввергнуть в рабство Касси, Монтгомери и Элизу. Вряд ли главную роль здесь играли деньги, которые можно было выручить при продаже — как Колтер ни презирал всех янки вообще после встречи с некоторыми из них на Юге, он и то не считал, что эти «похитители людей», эти «проклятые бостонские скряги» способны на такую низость. Вероятнее всего, они просто решили, что этим путём они лучше всего избавят себя от неприятности, которую законные наследники, будучи свободными людьми, всегда могут им причинить, в особенности же в случае, если вдруг найдётся потерянный дубликат завещания.
        Что же касается Монтгомери, у Грипа Кертиса сверх всего прочего был на него зуб. Мы потом узнали, что сразу же по приезде в Новый Орлеан он обзавёлся длинной плетью, которой в недалёком будущем рассчитывал отомстить Монтгомери за полученные от него на Стэйт-стрит палочные удары.
        Участь Элизы также была предрешена, потому что, как выяснилось, почтенный и благочестивый мистер Гилмор с первого же взгляда прельстился её красотой и бостонским образованием и решил воспользоваться тем и другим лично для себя. На это он получил право, сделав её своей собственностью. Я говорю: благочестивый мистер Гилмор, потому что года за два или три до этого в бытность свою в Нью-Йорке под влиянием того же красноречивого доктора Дьюи, о патриотическом рвении которого мне уже приходилось упоминать, он стал членом секты унитариев [62 - Секта унитариев придерживалась доктрины единичности божества.] и даже постарался создать унитарианское общество в Новом Орлеане и получить прозвище церковного старосты, под которым он был известен среди своих менее праведных друзей.

        Глава пятьдесят седьмая

        Следуя совету мистера Колтера и рассчитывая получить поддержку закона, я прежде всего обратился за разъяснениями к одному видному новоорлеанскому юристу.
        Он сказал, что положение Касси, на его взгляд, довольно благоприятно, и не только потому, что она была выкуплена мною: она имеет право ссылаться на законы, изданные в Луизиане, которые именно в этой части страны отличаются большим здравым смыслом и большей гуманностью, чем законы других штатов. Законы эти гласят, что, если раб, даже не имея официального акта об освобождении, в состоянии доказать, что в течение десяти последних лет он жил на положении свободного человека,  — он считается освобождённым, и посягать на его свободу никто не имеет права. Касси нетрудно было доказать, что более десяти лет она уже перестала быть невольницей.
        Но в отношении Элизы и особенно Монтгомери дело обстояло иначе, и доказательство их прав представляло немалые трудности.
        Согласно «Code Noir»,[63 - «Чёрный кодекс» (франц.).] или «Кодексу законов о неграх», выдержку из которого прочёл нам адвокат, освобождение раба в Луизиане допускается только тогда, когда этот раб достиг тридцатилетнего возраста и поведение его в течение четырёх последних лет было безукоризненным. При других обстоятельствах никто не имеет права этого сделать, иначе как по особому на то разрешению законодательного собрания. Освобождение рабов, не достигших тридцати лет, без этого разрешения законом не признаётся. Другая статья того же кодекса утверждает, что дети, рождённые от находящейся в рабстве матери, точно так же причисляются к рабам и становятся собственностью того же самого хозяина, который владеет и матерью, или, как гласит кодекс Луизианы: «Дети рабов и детёныши животных принадлежат владельцу матери или самки на правах приращённой собственности».
        В таком положении, вне всякого сомнения, оказывались Монтгомери и Элиза; в самом деле, Монтгомери был куплен покойным мистером Кертисом в качестве раба, и, так как ни ему, ни Элизе не было тридцати лет, а много меньше, трудно было предположить, что мистеру Кертису удалось оформить законный акт об их освобождении. Таким образом, они продолжали оставаться частью имущества и, за отсутствием какого бы то ни было завещательного распоряжения, переходили в руки мистера Агриппы Кертиса, который и являлся единственным наследником, ибо отца и матери Кертиса уже не было в живых. Существовала, правда, в этом законе оговорка, допускавшая освобождение раба и до того, как ему минет тридцать лет. Для этого ставилось условием, чтобы мотивы, которыми руководствовался владелец, были одобрены судьёй данного прихода и не менее чем тремя четвертями всех присяжных общественной полиции. Но эта оговорка имела отношение только к рабам, родившимся в данном штате,  — мистер Кертис мог бы воспользоваться ею в отношении Элизы, но не в отношении Монтгомери.
        Законы Луизианы — как пояснил нам адвокат, следуя в этом вопросе за гражданским законодательством, на основании которого они создавались,  — значительно более человечны, чем английские законы, принятые в других штатах. Когда отец на словах или на деле признает ребёнка, родившегося от незаконной связи, своим, эти законы называют таких детей внебрачными и дают им право требовать с отца поддержки, содержания и предоставления возможности обучиться ремеслу. Однако при этом в сильной степени ограничивается право человека дарить своё имущество при жизни или завещать его в тех случаях, когда у данного лица есть родные и близкие.
        В Англии, равно как и повсюду в Соединённых Штатах, за исключением Луизианы, человек может кому угодно подарить или завещать своё имущество; в Луизиане же, если у него есть законные дети, он уже не имеет права ничего подарить или завещать детям внебрачным сверх того, что им необходимо на пропитание, даже если эти дети и признаны им самим. Но если у него и нет законных детей, а есть только родители, братья или сёстры, он всё равно не может никому отчуждать ни по дарственной, ни по завещанию свыше одной четверти своей собственности. Это отступление от гражданского права и от Испанского закона,[64 - Испанский закон — так называлась система законов, применявшаяся испанскими колонизаторами в Вест-Индии, Мексике и в штате Луизиана.] который был в силе в этом штате, сделано с тем, чтобы отец не мог завещать свою собственность смешанному потомству. Что же касается закона, ограничивающего освобождение рабов, то он направлен на то, чтобы возможно большая часть населения оставалась в рабстве.
        Может быть, впрочем — как нам сказал адвокат,  — мистер Кертис, послав обоих детей в свободные штаты, тем самым уже освободил их. Если бы они оставались на Севере, никто не имел бы на них никаких прав. Однако нельзя было быть уверенным в том, что по возвращении в Луизиану они снова не стали бы рабами. Правда, Верховный суд Луизианы вслед за многими другими штатами принял некогда постановление, что раб, вывезенный или посланный в один из свободных штатов, в силу этого одного уже получает свободу и не может снова быть возвращён в рабство. Но постановление это было принято под влиянием устаревших идей, которые вскоре были позабыты, и адвокат не был уверен, что суд будет считаться с этим постановлением в настоящее время.
        Так как фактическое владение составляет девять десятых закона, заметил шутя адвокат, а во всём, что касается рабов, даже десять десятых, то преимущество решительно на стороне мистера Гилмора уже потому, что Элиза сейчас находится в его руках. Мимоходом он добавил, что давно уже знает мистера Гилмора и что это хитрый мошенник и плут, очень изворотливый и ловкий, что это лицемер, любящий разглагольствовать о долге, справедливости, благочестии и стремлении делать добро, но глубоко равнодушный и к долгу и к справедливости, если они не сулят ему никакой личной выгоды.
        Адвокат сказал нам, что мы должны прежде всего помочь Монтгомери избежать расставленной ему ловушки, Если Монтгомери схватит, ему будет крайне трудно доказать своё право на звание свободного гражданина, ибо в одной из статей «Кодекса законов о неграх», который наш адвокат также счёл нужным прочесть нам вслух, говорится, что цветные, даже и получившие свободу, не должны считать себя равными белым. Во всех случаях они должны уступать белым, первыми никогда не заговаривать с ними, а отвечать им всегда с почтением, В случае нарушения этих правил негры подлежат заключению в тюрьму на разные сроки, в зависимости от серьёзности нанесённого ими белому оскорбления.
        Следовательно, мы в лучшем случае могли рассчитывать на то, что Монтгомери будет отнесён к числу «свободных цветных граждан». В Виргинии и в Кентукки потомок негра в четвёртом поколении, если все остальные его предки были белыми, считается белым, и закон уже не принимает во внимание того, что в нём есть африканская кровь. Таким образом, он причисляется к белому населению и получает все права белых, невзирая на то, что его прапрадед или прапрабабушка были чистокровными неграми.
        Но во многих других штатах, в том числе и в Луизиане, примесь африканской крови является несмываемым пятном. Самой крохотной частицы чёрной крови, если даже она растворяется в крови целой нации, достаточно, чтобы зачислить человека в разряд «свободных цветных», которые не должны считать себя равными белым и «под страхом тюремного заключения не должны позволять себе неуважительно говорить с ними». Таким образом, если Монтгомери, будучи схвачен как раб, начнёт защищать свою свободу и при этом скажет что-нибудь оскорбительное для представителя власти, особенно же, если ему вздумается свалить его о ног, проделав с ним то же самое, что с мистером Грипом Кертисом, то даже в случае, если бы ему и удалось доказать потом, что он свободный человек, такое поведение может иметь для него самые неприятные последствия.
        Итак, прежде всего нужно было не допустить, чтобы Монтгомери был схвачен.
        Что же касается Элизы, то если бы мы могли каким-нибудь способом вырвать её из когтей Гилмора, нам уже было бы гораздо легче бороться за её право на свободу.
        По счастью, Монтгомери, уезжая из Нью-Йорка, написал матери и сообщил ей день своего выезда, а кстати назвал и пароход, на котором он должен был прибыть сюда. Это письмо нам тоже по какой-то счастливой случайности удалось получить, когда, возвращаясь домой от адвоката, мы зашли на почту.
        Колтер немедленно нашёл лодку и отправил её навстречу пароходу, снабдив своего человека письмом от Касси на имя Монтгомери. Пароход шёл из Нью-Йорка с большой скоростью, и лодка, посланная Колтером, встретила его всего в нескольких милях от города.
        Следуя указаниям, данным ему в письме, Монтгомери немедленно покинул пароход и перешёл на лодку, которая и высадила его на берег. В тот же вечер Монтгомери, пользуясь темнотой, пробрался в маленький пригородный дом, который Колтер снял для меня и Касси.
        И какое счастье, что Монтгомери не прибыл в Новый Орлеан на пароходе! Как выяснилось потом, Грип Кертис своевременно направил в Нью-Йорк своего агента, которому было поручено следить за каждым шагом моего сына. Узнав, с каким пароходом он должен прибыть, Кертис очень скоро после того, как Монтгомери перешёл в лодку, поднялся на борт в сопровождении нескольких человек с намерением его захватить.
        Сын мой! Наконец-то мне дано свидеться с тобой! Тебе удалось спастись из чудовищных лап, укрыться хотя бы на миг от плети, которую злобный и мстительный негодяй купил, чтобы расправиться с тобою, его собственностью! Он заявил, что ты принадлежишь ему. Ты — мой сын, мой мальчик, дитя моё! Уже не тот только что начинающий лепетать малютка, каким я оставил тебя, а зрелый, красивый и статный мужчина, гордиться которым мог бы любой отец.
        Нет, ни с чем не сравнится то чувство восторга, которое я испытал, прижимая моего сына к груди! Но для него, для этого благородного и смелого юноши, радость встречи была омрачена: что значило для него найти отца, которого он даже не помнил, зная о нём только из рассказов матери, если в ту же минуту он узнал, в каком ужасном положении Элиза, подруга его детских игр, подруга его юности, его возлюбленная, его невеста!
        Каким румянцем зарделись вдруг его щёки! Как его тёмные глаза — те же, что и у матери, но без их мягкой покорности,  — засверкали огнём при одной мысли о том, что его любимая Элиза в опасности и в беде! Нам с большим трудом удалось его удержать, и то лишь тогда, когда мы уверили его, что у Колтера есть свои доверенные люди, которые сейчас караулят дом, так что, если Элизу будут куда-нибудь отправлять, нас сразу же об этом известят. Он сказал, что хорошо знает дом мистера Гилмора и ближайшие окрестности. Знал он и слуг в доме, так как ещё мальчиком он был любимцем чернокожей экономки Гилмора. Монтгомери твёрдо стоял на своём: сегодня же ночью он найдёт способ пробраться в дом Гилмора и спасти несчастную Элизу, чем бы это ни грозило ему самому.
        Только теперь выяснилась вся глубина подлости мистера Грипа Кертиса и его достойного помощника Гилмора. Когда сын мой, за год до описываемых событий, уезжал из Нового Орлеана, собираясь уже самостоятельно устроиться в Нью-Йорке, ныне покойный мистер Джеймс Кертис на прощанье вручил ему запечатанный пакет. В приложенной к этому пакету записке говорилось, что пакет должен быть вскрыт в случае смерти мистера Джеймса Кертиса — тогда, когда суд будет утверждать его завещание, а в случае, если никакого завещания не окажется,  — спустя тридцать дней после его смерти. Вряд ли мистер Джеймс Кертис в то время сомневался в порядочности своего брата или мистера Гилмора или мог подозревать их в намерении, сговорившись друг с другом, нарушить его последнюю волю и воспользоваться его имуществом. Эта мера предосторожности была принята просто на всякий случай.
        Монтгомери вручил нам пакет нераспечатанным, и, вскрыв его, мы нашли в нём копию завещания, снабжённую всеми нужными подписями и заверенную как полагалось. Мистер Джеймс Кертис, как явствовало из этого документа, завещал Элизе, которую он признавал своей внебрачной дочерью и так прямо её и называл, одну четвёртую часть своего имущества, состоящего главным образом из домов, расположенных в Новом Орлеане, которые были оценены в двести тысяч долларов. Это и было всё, чем на основании луизианских законов мистер Кертис имел право распорядиться сам. Остальные три четверти по закону переходили в собственность его брата, которого, так же как и мистера Гилмора, завещатель назначил своим душеприказчиком. Однако бесчестный и подлый Грип Кертис не довольствовался доставшимся ему наследством; заручившись помощью Гилмора, он поставил себе целью не только лишить сироту, дочь покойного, её законной доли наследства, но и не дать ей возможности протестовать и жаловаться, обратив её самое в рабство и сделав наложницей Гилмора, который при дележе потребовал её как свою часть добычи.
        В завещании говорилось, что мистер Кертис несколько раз пытался добиться согласия на освобождение Элизы приходского судьи и трёх четвертей присяжных, как того требовал закон (почтенные заседатели не подумали о том, что Элиза была его единственной дочерью и других детей у него не было — и одно это обстоятельство уже было достаточным основанием, чтобы её освободить). Вслед за этим Кертис заявлял, что отправил её для получения образования в Бостон с надеждой, намерением и желанием её освободить, и подтверждал, что в той мере, в какой её освобождение зависело от него, он всё для этого сделал. Но в случае, если закон не удовлетворит его просьбу и будет по-прежнему считать Элизу его собственностью и невольницей, обязанной на него работать до тех пор, пока она не достигнет тридцати лет,  — в этом случае он завещает её Касси — женщине, которую уже много лет тому назад он отпустил на свободу и которая служила у него экономкой, и выражает уверенность в том, что если она до сих пор заменяла Элизе мать, то она будет проявлять материнскую заботу о ней и впредь.
        Больше в завещании о Касси не упоминалось, а о Монтгомери говорилось только то, что он отпускается на свободу. Однако из отдельной записки, вложенной в пакет, явствовало, что мистер Кертис положил двадцать тысяч долларов в лондонский банк; эта сумма должна быть выплачена сыну Касси в случае его, Кертиса, смерти и предназначается Монтгомери и его матери; сделано это было, по-видимому, для того, чтобы обойти законы Луизианы, которые ограничивали права завещателя в тех случаях, когда после умершего остаются близкие родственники.
        В тот же конверт был вложен второй экземпляр акта об освобождении Касси, составленного и подписанного у нотариуса много лет назад. Среди свидетелей, подписавших акт, значился и Гилмор.
        Завещание заканчивалось обращением к душеприказчикам с горячей просьбой заботиться о дочери завещателя, опекунами которой они назначались до её совершеннолетия.
        Как они исполнили эту просьбу, мы уже видели. Разумеется, это были отъявленные негодяи. Могут ли быть какие-либо сомнения на этот счёт? Но им было чем прельститься. Каждый получал по двадцати пяти тысяч. Кроме того, Гилмору доставалась очаровательная девушка, а Грип Кертис мог со всей жестокостью отомстить и матери и сыну.
        Но они хотели обратить в рабство всего только троих. А скажите, разве многим отличаются от них все бесчисленные Гилморы и Кертисы у нас на Севере? Им это даже ничего не сулит, кроме разве получения места или расположения покупателей g Юга, и тем не менее они готовы сделать всё от них зависящее, чтобы закабалить и держать в рабстве три миллиона людей, готовы даже ловить и выдавать по первому требованию, может быть даже не более обоснованному, чем притязания Гилмора и Кертиса на Элизу, любого загнанного беглеца, который ищет приюта,  — мужчину, женщину или даже ребёнка. Разве каждый, кто это делает, каждый, кого одна мысль об этом не заставляет покраснеть от стыда, разве он лучше Гилмора, лучше Грипа Кертиса?

        Глава пятьдесят восьмая

        Бедная Элиза! Несчастное дитя! Даже и на таком расстоянии, находясь на противоположном конце города, Монтгомери чувствовал, как сильно бьётся её сердце. Он знал, что нужен ей в этот час, и мы уже не в силах были его удержать. Он знал, что должен её освободить,  — и освободит.
        Пусть читатель попытается представить себе ужас и отчаяние молодой девушки, когда, доверчиво отозвавшись на приглашение человека, которого считала другом своего отца, она, придя к нему, оказалась лицом к лицу с Грипом Кертисом, чья беззастенчивая грубость была ей уже известна по последней их встрече в Бостоне, и услышала от него, что она невольница — невольница Гилмора, которому он, Грип Кертис, унаследовавший её от своего брата и её отца, теперь её продал.
        — Да, да, дорогая моя,  — заявил старый развратник мистер Гилмор, развязно трогая её за подбородок и сопровождая этот жест многозначительным подмигиванием,  — чтобы тебе стало ясно, в каком положении ты теперь находишься, послушай-ка, что по этому поводу говорится в законах Луизианы. Вот это,  — добавил он, беря с полки какую-то книгу,  — это «Code Noir», «Кодекс законов о неграх», действующий в Луизиане. И вот что здесь сказано: «Ввиду того что раб не имеет своей воли, он обязан…» Здесь написано «он», значит также и она, дитя моё,  — пояснил Гилмор,  — «…он обязан безоговорочно и во всём повиноваться своему хозяину, беспрекословно выполняя все приказания — как его самого, так и всех членов его семьи. Он должен относиться к своим господам с безграничным уважением».
        — Гражданский закон,  — добавил учёный адвокат,  — стоит на той же точке зрения.  — И взяв с полки другую, ещё более толстую книгу, он прочёл вслух: — «Раб — это тот, кто находится во власти господина, которому он принадлежит. Последний имеет право продавать его и распоряжаться им самим, его трудом и продуктами этого труда. Раб не может ничего приобретать и ничем владеть, так как всё принадлежит господину». Слышишь, моя милая, что гласит закон Луизианы. На основании этого закона ты — моя рабыня. Надеюсь, что ты поймёшь, что тебе необходимо примириться с твоим новым положением и подчиниться моим желаниям. Все мы,  — закончил он гнусавым голосом,  — все мы должны подчиняться воле провидения и закону нашей страны.
        Многие молодые девушки, попав в то положение, в котором находилась Элиза, стали бы громко кричать, биться в истерике, другие упали бы в обморок, иные даже сошли бы с ума. С Элизой ничего этого не случилось.
        Она твёрдо заявила, что никогда и ни — при каких обстоятельствах никому не позволит превратить её в невольницу.
        На ночь Элизу заперли на чердаке. На следующее утро она упросила маленькую девочку-негритянку, принёсшую ей туда кусок хлеба, чтобы та как-нибудь передала Касси ту самую записочку, о которой уже говорилось выше. Мистер Гилмор велел посадить её на хлеб и на воду, надеясь этим сломить её волю; судя о других по себе, старый развратник рассчитывал, что, заставив её голодать, он скорее всего сумеет склонить её к повиновению. Попав в руки этих волков в овечьей шкуре, девушка уже перестала надеяться, что кто-то может её спасти; положившись на бога, покровителя сирот, она молила его о защите.
        Во вторую ночь одиночного заключения ей вдруг приснился её покойный отец. Он улыбался своей доброй улыбкой, которая была ей так знакома. Показывая пальцем куда-то вдаль, он сказал: «Не бойся, дочь моя, освободитель придёт к тебе». Когда она взглянула в ту сторону, куда он показывал, ей почудилось, что Монтгомери появился из темноты и кинулся к ней с распростёртыми объятиями. Она попыталась приподняться навстречу ему и, проснувшись, убедилась, что это всего-навсего был сон. Но как он её успокоил! Бывает, что в жизни всё пусто, но сколько счастья несут нам тогда надежды, мечты и чаяния, воплощаясь в видениях и снах!
        Элиза больше не видела Гилмора, как и вообще никого, кроме девочки-негритянки, которая раз в день приносила ей хлеб и воду. Хоть девочка и боялась вступать с ней в разговор, так как с лестничной площадки их могли услышать, она всё же сумела передать ей доставленное с помощью Колтера письмо Касси, в котором та настаивала, чтобы Элиза бежала из дома, сообщала, куда ей следует идти, и уверяла, что поблизости её будут ждать друзья.
        На третий день под вечер, почти в тот самый час, когда Монтгомери и я выходили из дома, чтобы попытаться освободить Элизу, мистер Гилмор, выпив предварительно для храбрости вина, отпер дверь и вошёл в каморку, где была заперта девушка. Услышав его шаги на лестнице, Элиза успела укрыться в дальний угол комнаты и загородилась столиком, составлявшим вместе с единственным стулом и старым брошенным на пол матрацем всю меблировку её каморки. Гилмор шагнул к девушке, но она приказала ему остановиться и в то же время выхватила крохотный кинжальчик, который Монтгомери перед её отъездом из Нью-Йорка подарил ей вместе с золотой цепочкой. Прощаясь с ней, Монтгомери надел ей на шею эту цепочку и шутливо заметил при этом, что, пускаясь в такой длинный путь, нужно иметь при себе оружие для самозащиты. Цепочка эта с висевшим на ней маленьким кинжалом оказалась в этот день на ней.
        При виде крохотного кинжала Гилмор рассмеялся. Всё же он остановился и, пододвинув к себе единственный находившийся в комнате стул, уселся на него и принялся читать целую проповедь не то юридического, не то церковного содержания о том, как безрассудно сопротивляться законной власти и как человек обязан подчиняться велениям господа. Даже Томас Литтлбоди, эсквайр и знаменитый бостонский адвокат, да и сам преподобный Дьюи, который был доктором богословия, не могли бы превзойти его в красноречии.
        Мистер Гилмор счёл нужным довести до сведения Элизы, что сопротивление с её стороны не только бесполезно, но даже преступно и греховно, так как помощи ей ждать неоткуда. Касси, по его словам, была накануне продана, а прибывший сегодня вечером из Нью-Йорка Монтгомери находится уже в руках мистера Агриппы Кертиса; достойным образом наказав юношу за его дерзость, мистер Агриппа Кертис намеревается отправить его работать на одну из плантаций на Красной реке. Ей, следовательно, на него рассчитывать нечего: она его больше никогда не увидит.
        Услышав такую страшную весть и не имея возможности проверить, правда это или ложь, Элиза побледнела. Её страшила не столько собственная судьба, сколько тяжёлая участь, грозившая её возлюбленному. Она выронила из рук кинжал, но в это время дверь, которую Гилмор оставил незапертой, распахнулась, и на пороге появился Монтгомери.
        Подходя к дому Гилмора, мы застали у входа верного Колтера, который зорко следил за всем происходившим внутри. От рабов, обслуживающих дом, ему удалось узнать точное расположение комнат, где была заключена Элиза. Хоть час уже был поздний, сославшись на то, что у нас к мистеру Гилмору неотложное дело, мы проникли в дом. Колтер и я остались внизу, чтобы обеспечить беспрепятственный выход, а Монтгомери, хорошо знакомый с расположением комнат, поспешно взбежал вверх по лестнице и направился к каморке, где была заключена Элиза.

        Неслышно подкравшись к двери, Монтгомери широко распахнул её. Гилмор, сидевший спиной к двери и с напряжённым вниманием следивший за тем, какое впечатление производят на Элизу его лживые рассказы и все богословские и юридические истины, которые он силился преподать ей, не заметил вошедшего. Увидев Монтгомери, Элиза вскрикнула. Гилмор поспешно обернулся, но в то же мгновение чья-то сильная рука схватила его за горло. Монтгомери с размаху швырнул его головой в угол комнаты, где лежал матрац, повалил на него стол и стул и, схватив Элизу за руку, с быстротой молнии спустился с ней по лестнице и выбежал на улицу.
        Мы с Колтером следовали за ними в отдалении. Все события развернулись очень быстро, без малейшего шума и суматохи.
        Полчаса спустя вся наша счастливая семья — Касси, Монтгомери, Элиза и я — были в сборе. Но мы всё ещё находились в Новом Орлеане. А ведь нигде — ни здесь, ни в какой-либо другой части Соединённых Штатов Америки — стране, громогласно называющей себя свободной, а в действительности утопающей в тёмной пучине деспотизма,  — ни одно оливковое деревцо не поднималось над водной ширью, не было ни пяди твёрдой земли, где бы можно было найти прибежище и покой.

        Глава пятьдесят девятая

        На следующий день мы благодаря заботам Колтера, проявлявшего до последней минуты неослабную энергию и преданность, сели на пароход, который, направляясь вверх по реке, без всяких приключений довёз нас до Питтсбурга. Оттуда мы, перевалив через горный хребет, добрались до Балтиморы и, проскакав на почтовых до Нью-Йорка, сели на пассажирский пароход, державший курс на Ливерпуль. Ни днём, ни ночью не чувствовали мы себя в безопасности, пока не услышали рокота ударявшихся о борт корабля высоких синих волн океана. Но даже и здесь не ощущали мы полного покоя, пока полосатый американский флаг всё ещё реял над нами.
        Лишь тогда, когда мы очутились у берегов Англии, мы поняли, что спасены.
        Благодарение богу, на свете есть страна, которая способна укрыть беглецов, спасающихся как от европейской, так и от американской тирании, венгерских изгнанников [65 - После подавления венгерской буржуазно-демократической революции 1848 -1849 годов многие её участники бежали из Венгрии и нашли себе убежище в Англии.] и американских рабов!
        Перед отъездом из Нового Орлеана Элиза оставила Колтеру доверенность и второй экземпляр завещания мистера Джеймса Кертиса. Эти документы давали возможность Колтеру предъявить иск к Грипу Кертису и восстановить Элизу в правах наследства. Одновременно с этим мы заключили с Колтером соглашение, предоставлявшее ему в собственность половину всего имущества, которое ему удастся отвоевать.
        В лице Гилмора Колтер встретил опасного и ловкого противника, но он со всем рвением и со всем азартом страстного игрока взялся за дело. Трудно сказать, действительно ли ему в этом помогала его бывшая профессия, но, так или иначе, он занялся изучением права и завоевал себе в судебных органах репутацию человека очень прозорливого и ловкого. Умело парируя все удары Гилмора, разрушая его самые тонкие сети и юридические козни, он не давал ему передышки. Мы же со своей стороны поддерживали его деньгами, и вот по прошествии пяти лет Колтер добился восстановления Элизы в правах и перевёл на её имя половину всего наследства. Другая половина досталась ему, и, надо сказать, что он честно её заработал. Колтер до сих пор с большим успехом продолжает выступать в Новом Орлеане в качестве адвоката, и однажды был даже поднят вопрос о выдвижении его кандидатуры в Конгресс. Его убеждения, однако, были сочтены недостаточно «южными», и кандидатура сто отпала.
        После трёх- или четырёхлетней судебной волокиты дело, возбуждённое мистером Грипом Кертисом против Монтгомери за оскорбление действием, было наконец передано в суд.
        Мистер Грип Кертис поручил защиту своих интересов нескольким лучшим бостонским адвокатам. Один из них в своей заключительной речи очень ярко доказывал, что если неслыханная дерзость цветного по отношению к такому достойному и почтенному бостонскому гражданину и такому надёжному оплоту Соединённых Штатов, как мистер Агриппа Кертис, не будет примерно наказана и с виновника не взыщут значительного денежного штрафа,  — это повлечёт за собой неминуемый распад Союза и потрясение основ всего общества. Но хотя все эти серьёзные и веские доводы и были изложены с исключительной убедительностью и, как уверяли газеты, со всем блеском самых изысканных метафор и разных витиеватых оборотов, которые знает искусство красноречия,  — к большому огорчению Агриппы Кертиса и его адвокатов, последовавший за этим приговор ограничился штрафом в двадцать пять центов.
        Эти деньги вместе с судебными издержками, составлявшими четвёртую часть этой суммы, были уплачены поверенному истца. В силу счастливой случайности, судьями были люди небогатые, главным образом из ремесленников. Среди них был только один крупный негоциант, но и тот не был заинтересован в торговле с южными штатами.
        Что касается господ Кертиса и Гилмора, то мы можем сообщить, что их постигла участь, обычная для тех, кто в погоне за наживой готов продать душу дьяволу. Кертис поселился в Новом Орлеане, затеял там обширные деловые операции, прослыл одно время даже миллионером, а затем неожиданно для всех обанкротился и потянул за собой мистера Гилмора и многих своих бостонских друзей, включая сюда и бывших компаньонов торгового дома «Кертис, Соуин, Берн и К^0^». Проверка судом завещания его умершего брата и связанная с этим необходимость выплатить Элизе неправильно присвоенные им деньги нанесли ему последний удар. После этого он в течение нескольких лет влачил крайне жалкое существование. Кое-какие мошеннические проделки Гилмора, задевшие интересы белых, всплыли на свет. Пока дело касается только негров и ущемляются только их свобода и собственность, репутация человека в Новом Орлеане обычно не страдает. Но на этот раз нашему адвокату пришлось лишиться своей клиентуры и очутиться почти в том же положении, что и Грип Кертис.
        Однако в последнее же время, когда был введён новый закон о беглых рабах,  — закон, который должен спасти Америку от гибели, оба достойных друга провозгласили себя патриотами, спасителями Соединённых Штатов, и поправили свои дела. Мистер Колтер недавно писал нам, что в Филадельфии основан новый торговый дом «Гилмор и Кертис». В числе компаньонов этого торгового дома негласно состоит даже какой-то судья. Дело, которым они занимаются,  — ловля невольников и торговля людьми. Гилмор выполняет обязанности инспектора по ловле рабов в восточных районах Пенсильвании, а Грип Кертис избран членом особого суда, который призван разбирать исключительно дела по обвинению рабов. Торговцы, судьи и судебные исполнители великолепно ладят друг с другом.
        Мне остаётся только сказать, что Монтгомери продолжает в Ливерпуле коммерческую деятельность, к которой его в своё время готовил мистер Джеймо Кертис. У него пятеро чудесных здоровых детей, рождённых от счастливого брака с Элизой, и это не очень-то подтверждает распространённую в Америке нелепую физиологическую теорию о том, что целые поколения, если в их жилах течёт смешанная кровь, нежизнеспособны и обречены на бесплодие,  — теорию, которою немало американских государственных деятелей хотят воспользоваться как оружием в борьбе за сохранение столь дорогой их сердцу рабовладельческой системы.
        Напрасно, американцы, стараетесь вы сделать природу своей сообщницей в гнусном заговоре против прав человека, против собственной вашей плоти и крови! Напрасно ваши законы утверждают, что дети должны быть отнесены к тому же классу общества, что и мать. Можно ли так обманывать детей, рождённых От свободных отцов?
        С каждым днём, с каждым часом ослабевает прочность ваших цепей и растёт сила угнетённых, их решимость разбить свои оковы. С каждым днём, с каждым часом во всём цивилизованном мире сочувствие к вам, угнетателям, становится всё слабее и слабее. Оно переходит на сторону ваших жертв. И дело даже не в высоких словах и не в родословной, ведущейся от Адама, а в очевидной и непреложной истине, что с каждым днём с этими людьми вас всё крепче и крепче связывают узы действительного братства, что они плоть от вашей плоти и кровь от вашей крови!
        Будете ли вы терпеть, чтобы весь цивилизованный мир с презрением указывал на вас пальцем?
        Будете ли вы спокойно прислушиваться к ещё тихому пока голосу вашей совести, который день за днём, час за часом клеймит вас позорными словами, отдающимися эхом в вашей душе,  — надсмотрщики, рабовладельцы, охотники за рабами, угодливые прислужники рабства?
        А что касается вас, седые старики, закореневшие в неправде, люди с чёрствым сердцем, надругавшиеся над своей верой, утратившие надежды, не способные любить,  — что ж, продолжайте ползать в пыли вместе с вашим Аароном[66 - Аарон — По библейскому сказанию, Моисей передал ему первосвященническое достоинство, которое Аарон унизил участием в изготовлении золотого тельца и непослушанием Моисею.] перед соблазнившим вас золотым тельцом!
        Ведь это ваши грехи, ваша слабость, ваше маловерие заставили весь ваш народ эти сорок лет пробродить в пустыне. Скудоумие и тупость не позволили вашему духу вознестись на гору Фасги,[67 - Фасга — одна из гор в земле Моавитской. Согласно библейской легенде, с Фасги господь показал Моисею всю землю обетованную.] вы не в силах даже представить себе лучшие времена, которые грядут; вы втайне жаждете вернуться к котлам с мясом, оставленным вами в Египте, вы рады изготовлять кирпичи для фараонов, вы ведь сами такие же рабы, как и те, кого вы угнетаете; трусливые души, напуганные рассказами о гигантах и львах. Напрасно было бы ждать, что вы когда-нибудь войдёте в обетованную землю! Подлые трусы, годные только на то, чтобы издохнуть и сгнить в пустыне!
        Но грядёт новое поколение, для которого слово «справедливость» — уже не пустой звук, а нечто большее. Оно властно подсказано им их собственной совестью, стонами и негодующими воплями тех, кто страдает. Напрасно ваши священнослужители и ваши политики изо всех сил стараются погасить в душах подрастающего поколения мысль о том, что на свете есть нечто высшее, нежели ваши подлые торгашеские сделки и освящающие их законы. Если для поддержания рабства приходится уже прибегать к проповеди атеизма, ясно, что дни его сочтены. Нет сомнения, что это та самая тьма, за которой приходит рассвет. Ибо можно ли представить себе тьму ещё страшнее, чем сейчас?
        К вам обращаюсь я, дети, которых ещё не коснулся порок, и моими устами взывают к вам миллионы. То, что было скрыто от мудрецов и людей благоразумных, откроется вам через милосердие и любовь.
        Что я сказал — через милосердие и любовь? Может быть, и этого не нужно — достаточно одного чувства собственного достоинства и уважения к себе.
        И над вашими головами уже взвивается бич. Белых рабов в Америке во много раз больше, чем чёрных. Не таких белых рабов, каким был я,  — меня ведь рабом объявил закон. Нет, таких, как вы! В рабство вас из поколения в поколение обращали ваши же подлость и низкопоклонства. Но теперь пора это рабство свергнуть.
        Вопрос этот задан, и нельзя закрывать на него глаза. Будет ли Америка тем, чем мечтали сделать свою страну отцы и основатели её независимости — подлинной демократией, основанной на утверждении прав человека? Или же ей суждено выродиться в несчастную республику вроде Алжира, возглавляемую самовластной кучкой рабовладельцев-линчевателей, для которых на свете не существует закона, кроме их собственной прихоти и произвола?
        Да, мои юные друзья! Вот в чём ваше призвание! От вас зависит решение этого вопроса, который уже нельзя откладывать, идя на политические компромиссы. Теперь всем уже ясно, что тот, кто хочет свободы для себя, не сможет безнаказанно быть сообщником угнетения, каково бы оно ни было! Живых и мёртвых нельзя связать одними цепями! Те же цепи, которыми при вашей помощи сковывают руки и ноги другим, незаметно для вас опутывают вас самих; они смыкаются вокруг вас так плотно и тесно, что даже сердца ваши, и те уже не могут свободно биться.
        Наберитесь мужества и сделайте так, как я. Разбейте ваши оковы! Я не останавливайтесь на этом; освобождайте и остальных! Пусть это кажется сейчас недостижимым,  — отвагой, сплочённостью и упорством, которые не дадут вам впасть в медлительность и малодушие, надеждой и верой вы всего добьётесь. Я уже стар и, может быть, не доживу до этого, но пятеро моих внуков, рождённых, благодарение богу, в свободной Англии, дождутся этих времён!

        notes

        Примечания

        1

        К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XII, ч. II, стр. 372.

        2

        «Richard Hildreth». By Donald E. Emerson. Baltimore, 1916.

        3

        Об этом писал Майн Рид: «Сомнительно, чтобы во всей истории войн между белыми и индейцами можно было найти примеры жестокости, равной той, с которой белые относились к неграм. Многие из негров-рабов были искалечены, подвергались пытке, приговаривались к смерти, даже за простую обиду, нанесённую словом» (Майн Рид. Оцеола, вождь семинолов, М., Детгиз, 1959, стр. 51).

        4

        Трактат Токвиля был напечатан во Франции в январе 1835 года; на английском языке он был издан в Нью-Йорке в 1838 году.

        5

        R. Hildreth. Despotism in America, 1840, p. 51.

        6

        Цитировано по книге Д. Эмерсона «Ричард Хилдрет», стр. 85.

        7

        Первые три тома «Истории Соединённых Штатов» были опубликованы в 1849 году, последующие — в 1852 году.

        8

        А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах, т. VII, М., изд. АН СССР, 1958, стр. 435.

        9

        Ч. Диккенс. Собрание сочинений, Гослитиздат, 1950, т. 10, стр. 438.

        10

        Первое издание автобиографии Ф. Дугласа вышло в 1846 году под другим названием.

        11

        К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XII, ч. II, стр.312.

        12

        Цитировано в книге Ф. Фонера «История рабочего движений в США», М., изд. Иностранной литературы, 1949, стр. 310 -311.

        13

        В. Гюго. Собрание сочинений. М., Гослитиздат, 1956, т. 15, стр. 341.

        14

        К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XII, ч. II, стр. 240.

        15

        Саул — первый царь израильско-иудейского царства (II в, до и, э.). По библейскому преданию, Саул стал правителем Израиля для того, чтобы спасти народ от нашествия врагов.

        16

        Американская война за независимость (1776 -1783)  — война против феодально-монархического гнёта Англии, закончившаяся созданием США.

        17

        Джон Адамс — президент США (1797 -1801). В период его президентства были приняты реакционные законы об иностранцах и о подстрекательстве к мятежу. Эти законы имели целью терроризировать иностранцев и лишить рабочих и фермеров тех ограниченных прав, которыми они тогда пользовались.

        18

        Согласно библейской легенде, рабыня-египтянка Агарь была наложницею Авраама и родила ему сына Измаила, с которым впоследствии поселилась в Аравийской пустыне.

        19

        Кассандра. (Прим. автора.)

        20

        Методисты — англо-американская религиозная секта.

        21

        Число рабов в Соединённых Штатах Америки ко времени первого английского издания этой книги уже равнялось трём с половиной миллионам человек. Не лишним будет отметить, что федеральное правительство, согласно конституции, лишено права вмешиваться в вопросы о рабовладении в отдельных штатах. В пределах того или иного штата все вопросы разрешаются законодательной властью данного штата. Как бы то ни было, рабство всё ещё существует в округе Колумбия, куда входит Вашингтон. В отношении законодательства город этот находится в полном подчинении у Конгресса. Надо надеяться, что народ свободных Штатов не испугается неистовых и наглых рабовладельцев и уничтожит рабство всюду, где это будет в его власти. (Прим. автора.)

        22

        Иов — библейский персонаж, благочестивый человек, терпеливо перенёсший самые тягчайшие испытания.

        23

        Пресвитериане — последователи протестантского вероучения, возникшего в Великобритании; они отвергают епископскую власть и признают исключительно пресвитера (священника).

        24

        Пышность (франц.).

        25

        Генриетта. (Прим. автора.)

        26

        Имеется в виду библейский пророк Моисей, бежавший в Мидиан.

        27

        Уоллес Уильям (1270 -1305)  — национальный герой шотландского народа, боровшийся за освобождение своей страны от владычества Англии.
        Телль Вильгельм — герой швейцарской народной легенды. С именем Телля швейцарский народ связал своё освобождение от австрийского гнёта и образование Швейцарского Союза.

        28

        Первый закон о беглых рабах был принят в 1793 году. Согласно этому закону, рабовладельцы требовали, чтобы каждый штат, в пределах которого окажется беглый раб, возвращал его владельцу. Аналогичный закон был принят в 1850 году.

        29

        Лига — морская мера длины, равная 5,6 км.

        30

        Аболиционисты — сторонники отмены рабовладения.

        31

        Чаннинг Уильям Эллери (1780 -1842)  — видный деятель аболиционизма, автор книги «Рабство» (1834).

        32

        Закон, изданный английским парламентом в 1765 году о гербовом сборе в американских колониях, вызвал всеобщее возмущение и был упразднён.

        33

        Во время войны Англии и США (1812 -1814) англичане захватили Вашингтон, сожгли правительственные здания, дворец Конгресса Капитолий, при этом была уничтожена библиотека Конгресса.

        34

        Стерн Лоренс (1713 -1768)  — известный английский писатель, автор произведений: «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» джентльмена», «Сентиментальное путешествие» и др.

        35

        «Права человека» (1792)  — публицистическое произведение американского писателя Томаса Пейна (1737 -1809), в котором изложены принципы буржуазно-демократической республики и решительно осуждается рабство негров.

        36

        От чистого сердца (лат.).

        37

        Вашингтон Джордж (1732 -1799)  — первый американский президент; Патрик Генри (1736 -1799)  — один из деятелей борьбы за независимость Америки.

        38

        Американское общество колонизации свободных цветных народов Соединённых Штатов было учреждено в 1816 году. Общество ставило целью вернуть всех свободных негров в Африку в качестве поселенцев. Передовые деятели аболиционизма решительно, осудили идею колонизации негров, и деятельность колонизационистского общества была безуспешной, хотя ему и оказывали значительную поддержку рабовладельцы, рассматривавшие свободных негров как смутьянов.

        39

        Джефферсон Томас — президент США (1801 -1809).

        40

        Речь идёт о героине поэмы Мильтона «Потерянный рай» (1667).

        41

        Подопечный (франц.).

        42

        Кафи Пол (1759 -1818)  — негр, сын раба, моряк, впоследствии разбогатевший и основавший на свои средства школу.

        43

        Джон Буль — прозвище англичанина. Это имя возникло после появления в свет серии сатирических памфлетов английского писателя XVIII века Д. Арбетнота «История Джона Буля» (1712).

        44

        Джексон Эндрю — президент США (1829 -1837), являлся лидером демократическо-республиканской партии, а затем демократической партии, которая из неё образовалась.

        45

        Ван-Бюрен — президент США (1837 -1841).

        46

        Джонсон Ричард (1780 -1850)  — политический деятель США. С 1837 по 1840 год — вице-президент от демократической партии.

        47

        Райвз Уильям (1793 -1868)  — политический деятель США, выходец из Виргинии. Во время президентских выборов в 1835 году — кандидат в вице-президенты, но не был избран. Последователи Райвза в Виргинии называли себя консерваторами.

        48

        Скуку, хандру (франц.).

        49

        Сципион (185 -129 до н. э.)  — древнеримский полководец.

        50

        По библейскому преданию, Эсфирь умилостивила гнев царя и тем самым спасла свой народ от гибели.

        51

        Эдвардс Брайан (1743 -1800)  — английский писатель. В 1801 году был опубликован его труд «История британских колоний в Вест-Индии». Эдвардс написал также ряд стихотворных произведений.

        52

        Перевод Б.Томашевского.

        53

        Овидий Публий Назон (43 до н. э.  — 17 н. э.)  — известный древнеримский поэт, был сослан императором Августом на берег Чёрного моря, где прожил до конца жизни.

        54

        Сапфо — древнегреческая поэтесса.

        55

        Фибея, Бенеба, Мимбия, Куба, Куошеба — характерные имена негритянок.

        56

        Томас Мур (1779 -1852)  — английский поэт-романтик.

        57

        Крики — одно из названий индийских племён.

        58

        Так называют белых бедняков в юго-восточных штатах.

        59

        По-английски shark означает «акула».

        60

        Катилина Луций Сергий (108 —62 до н. э.)  — политический деятель древнего Рима, руководил заговором, направленным против сенаторской олигархии и стремился к захвату власти.

        61

        Масса (искажённое мастер)  — господин.

        62

        Секта унитариев придерживалась доктрины единичности божества.

        63

        «Чёрный кодекс» (франц.).

        64

        Испанский закон — так называлась система законов, применявшаяся испанскими колонизаторами в Вест-Индии, Мексике и в штате Луизиана.

        65

        После подавления венгерской буржуазно-демократической революции 1848 -1849 годов многие её участники бежали из Венгрии и нашли себе убежище в Англии.

        66

        Аарон — По библейскому сказанию, Моисей передал ему первосвященническое достоинство, которое Аарон унизил участием в изготовлении золотого тельца и непослушанием Моисею.

        67

        Фасга — одна из гор в земле Моавитской. Согласно библейской легенде, с Фасги господь показал Моисею всю землю обетованную.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к