Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Хелм Эрик: " Критская Телица " - читать онлайн

Сохранить .
Критская Телица Эрик Хелм

        Царица древнего Крита, закореневшая во всех мыслимых пороках, вынуждает пленного морского разбойника тайно поставлять ей высокородных наложниц. А придворный мастер Эпей неожиданно узнает о загадочном чудовище, которое обитает во дворцовых катакомбах...
        Приключенческий роман, предназначенный исключительно для взрослого читателя.

        Предупреждение

        Остров есть Крит посреди виноцветного моря, прекрасный,
        Тучный, отвсюду объятый водами, людьми изобильный...

    Гомер. Перевод В. Жуковского

        Поскольку задача наша — развлекать, а не утомлять, разрешите ограничиться кратким вступительным словом, непохожим, надеюсь, на сухую научную заметку. Но если оно вдруг покажется вам скучноватым, решительно и спокойно пропускайте все, кроме девяти последних абзацев.
        Просвещенный читатель сразу обратит внимание на множество мелких и крупных несоответствий между принятыми в исторической науке воззрениями, касающимися крито-микенской эпохи, и взглядами автора. Отнюдь не желая стяжать славу предерзостного невежды, вынужден сказать следующее.
        Во-первых.
        И в основном.
        Достоверные сведения о средне-минойском периоде чересчур скудны, чтобы упрекать писателя в избыточной вольности. Даже долгие, добросовестные труды Генриха Шлимана, Вильгельма Дерпфельда, сэра Артура Эванса; безвременно погибшего в автомобильной катастрофе Майкла Вентриса, который расшифровал линейное письмо Б и, по-видимому, уже вплотную подходил к расшифровке письма А; кропотливые исследования многих других ученых едва ли проливают достаточно света на одну из наиболее загадочных культур европейской античности.
        Даже о религии древних критян ничего не известно толком.
        Даже гибель великой островной цивилизации объясняют на разные, порой взаимоисключающие, лады.
        Поэтому полагаю, что рассказчик может пользоваться большой свободой, а упреки в отступлениях от истины будут незаслуженны и несправедливы. По прекрасному замечанию Плутарха, «покончив... с тою эпохой, относительно которой имеются достоверные сведения, основанные на исторических изысканиях... вполне можно сказать о более отдаленных временах, что раньше них — страна чудес и вымыслов, раздолье для поэтов и мифографов; здесь нет ни действительности, ни правды.»
        Во-вторых. Судя по сохранившимся данным, женщина занимала в критском обществе достаточно высокое положение, пользовалась немыслимой в позднейшие времена свободой и, пожалуй, часто главенствовала в доме. Любознательные легко и быстро почерпнут необходимые доказательства, проведя вечер в ближайшей библиотеке и перелистав мало-мальски серьезное исследование о настенных росписях. Феста и Кносса, о «дамах в голубом» и «парижанках».
        В-третьих. Бычий культ, существовавший на Крите испокон веков, — один из немногих совершенно бесспорных фактов, не вызывающий никаких сомнений. Миф о царице Пасифае общеизвестен — по крайней мере, все помнят Минотавра: чадо, рожденное от быка и спрятанное с глаз долой в специально выстроенном Лабиринте. Наслышаны современники и о ритуальных акробатических забавах, по сравнению с которыми подвиги кастильских тореро выглядят простым и весьма неизящным скотобойством. О забавах иного рода речь впереди.
        И в-четвертых. Вы открыли и держите в руках не исторический роман, а эротико-приключенческий вымысел, опирающийся, впрочем, на источники, вполне достойные доверия.
        Хотя основные памятники античной словесности давно сделались достоянием широкой публики, значительная часть культурного наследия (например, эллинско-римская эротическая поэзия) либо полностью оставалась под спудом, либо печаталась крохотными, расходившимися по особой подписке» тиражами.
        Причиной тому — совершенно возмутительная с точки зрения последующих столетий откровенность. Заметим, кстати: даже вегетарианский «Декамерон» Джованни Боккаччо до шестидесятых годов сплошь и рядом издавался с очень большими купюрами.
        Любовь, страсть и секс — могущественные силы, в огромной степени правящие не только отдельными человеческими жизнями, но и самой историей.
        Вспомним: из-за похищенной Парисом Елены разгорелась Троянская война.
        Вспомним: древнеримская республика, по сути, зачата половым членом Тарквиния Гордого, ибо после насилия над Лукрецией возмущенный народ с превеликим позором прогнал царя вон.
        Вспомним: ради Клеопатры Марк Антоний покинул состоявший под его началом флот — и проиграл важнейшую морскую битву. А кесарский Рим не в последнюю очередь был погублен дичайшим развратом.
        Узнать подробнее — значит постичь лучше.
        Некоторое представление об эротических наклонностях античного мира можно составить хотя бы по книгам Светония Транквилла и Гая Петрония Арбитра. Действительность же, мягко говоря, была гораздо красочнее...
        Сведя воедино кой-какие малоизвестные тексты, в разное время прошедшие через мои руки, я постарался придать им форму романа.
        Некоторые забавы критской царицы Арсинои покажутся плодами горячечного авторского бреда, но покорно прошу поверить: жена императора Клавдия Мессалина была, в конце концов, удавлена за такие подвиги, о которых навряд ли решусь распространяться даже я.
        Если творения подобного свойства безразличны либо чужды вашей природе, верните книгу на прилавок или полку, не тратя далее времени и не вводя себя в денежный изъян.
        Однако, если вам небезынтересно разузнать о событиях, приключившихся, по моему разумению, около четырех тысяч лет назад в городе Кидония[1 - Город возник в послеминойский период. Приписывать ему такую древность — безосновательно. (Здесь и далее — примечания переводчика).], ныне зовущемся Капея и расположенном на северо-западной оконечности острова Крит, смело доверьтесь Эрику Хелму, эсквайру, и давайте поторопимся.
        Ибо от Эвбеи до Киферы царит полное безветрие, и этруск Расенна уже вперяет наметанный, хищный взор в предзакатную синь Миртойского моря.

        

        Пролог

        Дела морского беги. Если жизни конца долголетней
        Хочешь достигнуть, быков лучше в туги запрягай...

    Фалек. Перевод Л. Блуменау

        Этруску было сорок два, разбойничал он с пятнадцати, а острый ум, богатый опыт, исполинская сила и незаурядная хитрость превратили Расенну в сущий бич корабельщиков.
        Едва углядев на горизонте низкий, удлиненный корпус его ладьи, по бортам которой тянулись грубо изображенные чешуйчатые змеи, самые неустрашимые судовладельцы начинали в ужасе метаться, благим матом выкрикивать распоряжения старшему над гребцами — келевсту, на испепеленные солнцем рабские спины со свистом рушились длиннохвостые плети, и невезучая посудина опрометью мчалась искать спасения у ближайшего из островов, коими столь изобильно восточное Средиземноморье.
        Уйти удавалось единицам. Ежели боги являли им особую милость.
        В полном согласии с пиратским обычаем тех времен этруск подымал зеленовато-голубой парус, плохо различимый издали. А в полном противоречии собственному дикому нраву, да и общепринятому нерасчетливому зверству, Расенна тщательно заботился о гребцах, прекрасно понимая огромное преимущество сытых, сильных, неистерзанных бесконечными побоями людей в состязании с несчастными, затравленными, исхлестанными полуживотными, чьей главной пищей была гнилая рыба, выдаваемая скупо и редко, основным питьем — протухшая вода, а единственным подкрепляющим средством — смоченная уксусом и зажатая между зубами губка.
        А при быстрой, решительной погоне весла решали все.
        В стратегическом смысле Расенна обладал задатками гения. Отборные разноплеменные головорезы, служившие под его началом и знавшие о жалости и снисхождении только понаслышке, не давали спуску ни стару, ни младу, однако неукоснительно даровали свободу каждому гребцу захваченных галер.
        Расчет был весьма прост и понятен: предвидя грядущее избавление от мук, рабы предпочитали вытерпеть последнее избиение, но позволить чудо-пирату настичь ненавистного хозяина.
        То же самое относилось и к андроподам — человеконогой, в отличие от тетраподов, четвероногой собственности, — одушевленным орудиям, заморенным непосильной работой, чужеземным пленникам, которым, грабя прибрежные поселки, вручали часть заправедной поживы, отдавали стоявшие на приколе рыбачьи лодки и предлагали живехонько убираться по домам, покуда окрестные обитатели не опомнились и не схватили мечи.
        В итоге предусмотрительный этруск обзавелся как знакомыми, так и безвестными благожелателями на всех побережьях Аттики, Пелопоннеса, Киклад, Спорад, Мизии, Лидии, Карии[2 - Видимо, следуя примеру поэта и писателя Роберта Грэйвза, Хелм дает островам и побережьям названия более поздние.]. Сотни добровольных доносчиков прямыми либо окольными путями охотно извещали Расенну о возможной поживе или грозящей опасности, делая его и неотразимым, и неуловимым.
        И ядро этой незамысловатой, примитивной шпионской сети составляли бывшие гребцы.
        Ибо Расенна поставил себе в закон и мудрое правило: время от времени — обыкновенно, четырежды в год — принимать на борт пятерых наиболее крепких рабов, отбитых у чужака. Ровно месяц люди отъедались, отсыпались, зализывали рубцы и язвы, а затем брались за весла, и пятеро выслуживших положенный срок гребцов становились воинами, а когда корабль оказывался близ их родного края, могли невозбранно отправиться восвояси, унося щедрые прощальные дары.
        Честно отплавав свое с грозным этруском, раб неукоснительно получал свободу и награду.
        Новые же гребцы орудовали сосновыми лопастями не за страх, а за совесть, и любили Расенну, словно псы, угодившие от злобного и жестокого владельца к доброму и ласковому.
        Сокровища, зарытые им в одной из пещер на юге острова Корассин, объявились лишь тысячелетие спустя, когда Поликрат, с уже неведомой целью, выслал туда многочисленный отряд гоплитов — тяжеловооруженной пехоты. Гадайте сами, для чего потребовался тирану островок, о котором и слова-то доброго не скажешь. Однако на золотые слитки, драгоценные камни и разноликие монеты, по чистой случайности откопанные седоусым Проклом и его бойцами, любой нынешний миллиардер спокойно мог бы приобрести в пожизненное и наследственное владение и маленький Корассин, и величественный Самос, и добрую половину Крита, о котором, по большей части, и пойдет речь в этой повести.
        Однако всякой, даже превосходящей пределы вообразимого, удаче рано или поздно приходит конец.
        На тридцать пятом году жизни и двадцатом году пиратства Расенна столкнулся с боевым судном критян.

        * * *

        Штиль стоял совершенный, и маленькая десятивесельная ладья при всем желании была не в силах оторваться от огромной палубной пентеконтеры, чей капитан за три-четыре мгновения до страшного таранного удара выкрикнул короткую команду, и туча безошибочно жаливших стрел осыпала изготовившихся дорого продать свои жизни разбойников.
        А лучниками жители Крита были непревзойденными.
        Как, впрочем, и мореходами.
        «Тархна», буквально разваленная пополам, исчезла под водою почти тотчас, и корабль победителей прошел над ее обломками всей громадой исполинского корпуса.
        Расенна, единственный, не наповал убитый, а навылет раненный в плечо, неминуемо бы погиб со всем остальным экипажем, но многоопытный противник велел заранее сушить весла, и метнувшегося в море пирата не размозжило и не утопило тяжкими ударами.
        Захлебывавшегося этруска быстро выудили из разволновавшейся хляби, наградили несколькими злобными ударами, скрутили по рукам и ногам и доставили прямиком в Кидонию, третий по величине критский город, где владычествовала двадцатисемилетняя царица Арсиноя, где окаянного грабителя и человекоубийцу ждала примерная и показательная казнь и где судьба Расенны приняла направление новое, с трудом вообразимое и уж совершенно и всецело нежданное.

        * * *

        Причины и следствия, безусловно, сочетаются, подчиняясь неким таинственным связям, Однако прослеживать упомянутые связи — дело бесполезное. Их можно перечислить, — но только задним числом, а уж заверять, будто способен объяснить ту либо иную последовательность разворачивающихся во времени событий, дерзнет разве что ясновидящий волшебник — я с такими не встречался, — или непроходимо глупый наглец — таких я навидался немало, но себя к этой малопочтенной братии не отношу.
        Ограничусь предположением: не существуй между Критом и Та-Кеметом незапамятных сношений, не позаимствуй островитяне египетского обычая августейших браков меж единородными братьями и сестрами, не выйди Арсиноя замуж в одиннадцать лет и не яви Элеана весьма необычной заботы о взошедшей на супружеское ложе отроковице — нырнул бы пленный этруск в неглубокий, уютный котел с кипящим маслом. И не головою вниз. И не сразу, а постепенно.
        И уж отнюдь не по собственной воле.
        Но теперь, семью годами позднее, Расенна застыл на горячей палубе корабля, лежавшего в дрейфе напротив острова Мелос, и пристально следил за крошечной темной точкой, медленно скользившей по зеркальной глади.
        Разумеется, проще всего было бы двинуть судно вперед, навстречу пловцу, но критяне плавали ничуть не хуже, чем стреляли из лука, а оказывать Гирру излишние любезности этруск вовсе не собирался. Пусть обходится своими силами.
        К тому же, береговая линия виднелась вдали тоненькой полоской, и приближаться к ней на лишний десяток стадий, дабы потом удаляться вновь, было бы попросту неразумно. «Левка» стояла с убранным парусом и опущенной мачтой. Выкрашенная в цвет морской волны, она полностью сливалась с водой.
        А скрытность и внезапность Расенна ценил сейчас превыше всего.

        Глава первая. Береника

        Нет, не Афродита это, Эрос это бешеный
        Дурачится, как мальчик.

    Алкман. Перевод В. Вересаева

        Кареглазая красавица рабыня, жена митиленского аристократа, привезенная в Кидонию ровно три недели назад, продолжала отвергать царицу со спокойным и решительным упрямством, точно ее родиной была суровая, целомудренная Энниада, а не легкомысленный Лесбос, давно и навеки прославившийся обилием чересчур нежных подруг.
        Арсиноя не знала, смеяться, гневаться или плакать.
        Отведя Беренике пышную и уютную спальню в самом сердце огромного, похожего на лабиринт, Кидонского дворца, она окружила молодую гречанку всемерной заботой и лаской, чтобы та окончательно оправилась от пережитого потрясения и разлуки с близкими. Сорок столетий назад, когда вчерашний царь зачастую впрягался в колесницу завоевателя и влачил ее, понукаемый ударами бича, перемены судьбы воспринимались куда легче и проще, нежели в нынешнем, душевно изнежившемся веке.
        Через несколько дней Береника впервые улыбнулась, потом отведала за вечерней трапезой красного хиосского вина и, подперев округлый подбородок руками, пристально смотрела на изгибавшихся под напевы флейты и переборы лютни египетских танцовщиц.
        Умная, изощрившаяся в любовных играх до последнего предела, к тридцати четырем годам успевшая утолить почти все вообразимые и с трудом вообразимые страсти, Арсиноя не торопила событий. Потихоньку велев амазонке Эфре приглядывать за новенькой в оба, повелительница во всеуслышание объявила Беренику под своим особым покровительством, самолично проводила до опочивальни, легко поцеловала и попрощалась до утра.
        Ревновать Арсиною обитательницы и обитатели бесчисленных дворцовых покоев отвыкали раз и навсегда, посему Елена и Сабина, которым часок спустя предстояло взойти на ее ложе, лишь лукаво переглянулись.
        — Ты влюблена? — полюбопытствовала Сильвия, пристроившаяся на краю мраморного бассейна, где царица нежилась, уже почти готовая к вечернему омовению.
        При беседе с глазу на глаз прибавлять «госпожа» было не принято.
        — В тебя, — чистосердечно сказала Арсиноя, слегка поворачивая голову. — Но сегодня отдамся на растерзание двум бешеным кошкам, завтра овладею этой милой девочкой, а послезавтра... еще не знаю. Пора, моя хорошая.
        — Как пожелаешь, — вздохнула Сильвия и соскользнула в бассейн, по колено полный душистой розоватой водой. — Вот разыщу Рефия и попрошу прислать ко мне полдесятка самых неукротимых воинов.
        Единственная критянка в смешанном гареме царицы, Сильвия также была единственной, кто попал туда по доброй воле.
        Принадлежа к роду знатному и древнему, она должным образом посетила дворец, выйдя замуж и переселившись в Кидонию из города Закро на восточной оконечности острова. Арсиное в ту пору сравнялось двадцать девять, Сильвии — семнадцать, но сходство темпераментов и склонностей оказалось разительным.
        Протомившись от взаимной страсти с первого взгляда ровно столько времени, сколько заняли положенный обмен приветствиями да короткая учтивая беседа, обе отправились полюбоваться чудесной терракотовой вазой, расписанной лилиями. Царь Идоменей, суровый и воздержанный мореплаватель и воин, давным-давно терпел привычки единокровной супруги лишь из высочайших государственных соображений. Он припомнил, где обретается несравненная ваза, слегка дрогнул желваками и любезно предложил мужу Сильвии познакомиться с богатейшим собранием всевозможных боевых трофеев, рассыпанным по мужской половине дворца, едва ли не превосходившей размерами женскую.
        И принять в подарок любое оружие, какое придется по вкусу.
        Хотя исключительный восторг простака Талфибия вызвала недавно изобретенная мастером Эпеем и выставленная посреди Зала Быков, прямо под световым колодцем, катапульта — длинный деревянный желоб, оснащенный исполинским луком и воротом; оружие, способное метать стрелу длиною в два локтя на добрых десять плетров и навылет пробивать борт небольшого судна, — гость, разумеется, не смог унести это новейшее чудо, и ограничился изящным двуострым топориком-лабрисом.
        А Сильвию так очаровала красно-коричневая стройная ваза, украшавшая далекую опочивальню, что молодая прелестница внезапно охладела ко всему и всем — особенно к мужу.
        Стискивая свое сокровище в жарких объятиях, Талфибий искренне дивился его непостижимой вялости.
        Даже в первую ночь, когда таран сладострастия проломил борта целомудрия и немало крови пролилось на волны белоснежных простынь, Сильвия сперва завизжала, дернулась, а потом обхватила жениха ногами, запустила длинные, нервные пальцы в его курчавые волосы и примерно исполнила танец, который пляшут лежа. Да так, словно занималась этим искони свойственным роду человеческому делом в несчетный раз.
        Державшая светильник служанка от удивления лишь разинула рот и пролила каплю-другую шипящего масла на собственную ногу.
        Два женских крика слились воедино.
        Поскольку вопль наслаждения звучал и громче, и дольше, Талфибий ублажился и даже не отругал неловкую девку, заоравшую в столь неподходящий миг.

        * * *

        Три месяца миновали в полном постельном согласии. Талфибий вымерял все глубины, досконально исследовал все проливы и устья, запретные для робкого или неопытного, собирал богатую дань с каждого побережья — и ни разу не изменял ему попутный ветер.
        Теперь же на море стоял абсолютный штиль.
        В пятую ночь затишья окончательно сбитый с толку вельможа застиг жену свернувшейся калачиком на ложе и о чем-то мечтающей. Даже не повернув головы, Сильвия молча указала на тоненький алый поясок, охватывающий бедра и означавший временное бездействие.
        Потом легко и небрежно махнула рукой в сторону двери.
        Тут уж у недалекого и самолюбивого Талфибия взыграло ретивое.
        Он зарычал, обрушился на вскрикнувшую от неожиданности Сильвию, в два-три приема сломил ее сопротивление и направил уже полностью изготовившийся к бою корабль в гавань, размещенную, так сказать, под высокими широтами.
        Где и наткнулся на внушительный отпор тридцати двух крепких, стоявших ровными рядами воинов.
        Сильвия куснула достаточно сильно, чтобы защититься, и недостаточно злобно, чтобы изувечить. Разом обескураженный супруг заорал благим матом. Галера незамедлительно свернула парус, высушила весла и легла в полный дрейф.
        — Нет! — коротко выдохнула Сильвия.
        — Почему? — прохрипел Талфибий, осторожно ощупывая болезненное место.
        — А ежели невмоготу, проведай служанку. Полегчает...
        Удостоверившись в целости киля и корпуса, Талфибий опрокинулся на бок и откатился подальше, благо постель была широченной.
        — Почему? — повторил он со злобой.
        — Потому, что люблю Арсиною, — сказала Сильвия. — Она меня тоже. И берет во дворец. Не сердись, бычок, получишь развод и пятьсот талантов золота. Целый флот можно снарядить!

        * * *

        Сколь ни был уязвлен и разъярен Талфибий, а предпочел согласиться, принять баснословного отступного и взять язык на крепчайшую привязь.
        Ни в кругу изумленных домочадцев, ни на хмельной дружеской пирушке, ни громко, ни шепотом, ни сразу, ни впоследствии не упомянул он об истинной причине, сделавшей Сильвию придворной дамой.
        Во-первых, не следовало становиться всеобщим посмешищем.
        Во-вторых, ославить царицу трибадой на Крите, где однополой любви, говоря мягко, отнюдь не одобряли, значило иметь дело с Идоменеем и Великим Советом, доказывать правоту обвинения.
        В-третьих, венценосной сопернице стоило обронить словечко боготворившему ее человеку, чтобы несносный болтун ушел в загробный мир, даже не успев толком пожалеть о своей нескромности.
        Человеком этим был начальник дворцовой стражи Рефий.

        * * *

        Мраморный пол, прогреваемый снизу гипокаустами[3 - Гипокаусты — одна из первых систем центрального отопления. Изобретена, предположительно, ок. 80 г. до Р.Х.], казался жарким, словно прибрежные пески в солнечный полдень.
        В квадратном проеме потолка, за частым бронзовым переплетом, уже мерцали звезды, но большие лампы, зажженные по всему периметру купальни, давали яркий, чистый свет, мало уступавший силой дневному.
        Имевшая в длину и ширину тридцать ступней[4 - В оригинале — футов (30,5 см). Античная стопа (ступня) была немного короче (29,6 см).], купальня служила царице четырежды на дню, а посему отапливалась непрерывно и расписали ее те же художники, что потрудились над малым тронным залом. Изображения морской охоты соседствовали со сценами тавромахии. Из красок преобладали белила, охра, лазурь. У дальней стены стояла огромная круглая ваза, чью блестящую поверхность оплетал щупальцами великолепно выписанный спрут. У ближней — там, где Сильвия ласково и сноровисто растирала выпрыгнувшую из бассейна царицу льняной простыней, тянулось просторное ложе, назначенное как для отдыха, так и для вещей, с отдыхом несовместных.
        Завершив труды, Сильвия отступила, быстро осушила капельки влаги на собственном теле и небрежно метнула отяжелевшую ткань прямо в благовонную воду.
        Владычица Крита задорно смотрела на подругу блистающими синими глазами.
        Красоту человеческого тела резец и кисть передают несравненно лучше, нежели слово. Стройная, высокая, прекрасно сложенная, Арсиноя обладала необычными для критянки мелкими чертами лица и совершенно прямым, без малейшего намека на характерную легкую горбинку, носом. Темно-каштановые волосы, уложенные перед омовением в пышную, тугую корону, перевивала жемчужная нить. Белизна кожи была столь ослепительна, что розовые губы и соски выглядели пунцовыми.
        Чуть более пышная и смуглая, Сильвия не уступала царице чувственной прелестью, только глаза аристократки, большие и карие, были расставлены заметно шире, а волосы — черны, словно смоль.
        Клепсидра[5 - Водяные часы.] в юго-западном углу купальни успела звякнуть каплями трижды или четырежды, прежде чем Арсиноя засмеялась, повалилась на ложе и разметалась, дабы немного остыть после омовения. Правая нога медленно согнулась, левая скользнула в сторону и вниз и тронула пальцами теплую мраморную плиту.
        Сильвия глубоко и грустно вздохнула, погладила свои поднявшиеся, набухшие истомой груди, молча двинулась к поставу, где обеих женщин ожидали свежие одежды, сотканные из прозрачного виссона.
        Мерно позванивала вода горного родника, замкнутая в стеклянных сосудах и обреченная исчислять время.
        — Телочка! — позвала Арсиноя.

        * * *

        Кажется, страницей или двумя ранее покорный слуга уже позабыл известить читателя о довольно важной мелочи. Каюсь и спешу исправить упущение.
        Бык на минойском Крите был не только священным животным, подобно индийской корове либо древнеегипетскому Апису. Он воплощал собою не только стихийную силу, плодоносное начало, жизнедатную мощь. Могучий длиннорогий великан — белый, черный, пятнистый — олицетворял красоту мироздания: соразмерную до самых крохотных черт, всепокоряющую, победоносную. Перед быком не просто преклонялись: им восторгались, восхищались, им любовались, как любуются драгоценным камнем или дивным цветком. Женщины, умело подготовленные к обряду многоопытными жрицами, отдавались ему средь заповедной рощи в предгорьях Левки. А их соплеменницы, вздрагивая при мысли о грозном и незабываемом совокуплении, втайне завидовали этим избранным.
        Вот почему в языке островитян слова «бычок» и «телочка», для нашего слуха звучащие оскорбительно, значили примерно то же, что «дружок» или «милочка».
        Сильвия обернулась через правое плечо, разомкнула губы, но осеклась и выжидающе замерла.
        — Ты ревнуешь? — с улыбкой спросила Арсиноя.
        — Да... Немного...
        — Во ведь ревновать воспрещается, — напомнила повелительница.
        — То есть, нет... Не ревную — сказала Сильвия. — Истосковалось по тебе невообразимо, вот и все.
        — Иди на ложе, глупышка.
        Клепсидра и звякнуть не успела, а Сильвия уже стояла на коленях меж раскрытых ног Арсинои, прижимаясь щекой к упругому животу подруги, нежно стискивая ладонями ее бока.
        — Нет, — послышался тихий, властный голос, — нынче мой черед.
        Легонько толкнув темноволосую голову, царица высвободилась, приподнялась и опрокинула Сильвию на багряное, расшитое тончайшей золотой нитью покрывало.
        — Скорее! — застонала молодая аристократка, смыкая веки, распахивая ноги, тиская и вытягивая собственные, давно поднявшиеся чувственным торчком соски: — Скорее! Пожалуйста! Я совсем-совсем...
        Окончание любовной мольбы утонуло в рыдающем вздохе, ибо Арсиноя уже зарывалась устами и кончиком носа в жаркое, полуотверстое лоно Сильвии.

        * * *

        В Та-Кемете, единственной стране, с которой Крит по-настоящему торговал и обменивался послами, — а заодно и гостями, — северян искренне считали полусумасшедшими. И не оттого, что островом, по сути, правила царица, а супругу ее отводилась простая роль флотоводца и, следовательно, военачальника. И не потому, что на земле Кефтиу не было ни одного настоящего храма: хотят служить Апису в священных рощах — пускай служат себе на здоровье. И не благодаря варварскому обычаю сжигать мертвецов, точно собак, отвергая неотъемлемо необходимый для потусторонних странствий обряд бальзамирования — всяк печется о душе на собственный лад, и неразумного можно лишь пожалеть...
        Но Кефтиу был единственным в обитаемой вселенной государством, где законы наистрожайше и непреложно запретили рабовладение. Обращать в неволю нельзя было ни чужеземца, ни, тем паче, соплеменника.
        Ступивший на критскую почву раб немедленно и навсегда обретал свободу. Египтяне, плававшие на остров по делам торговым или иным, либо платили чудовищную пошлину, дабы не лишиться наиболее ценных одушевленных орудий, либо (что случалось гораздо чаще) везли с собою старых, больных и никчемных.
        Согласно тем же, исключительно мягким даже с нашей точки зрения и напрочь безумным в глазах египтян, законам, смертная казнь полагалась только за три провинности: убийство (человека или священного быка), насилие над жрицей и однополую любовь.
        На последнюю критяне взирали с омерзением, непостижимым для прочих средиземноморских народов, которые, в свою очередь, содрогались при одной мысли о женщинах, покрываемых быками, и недоумевали, как может изменивший владычице и владыке становиться изгнанником, а не покойником.
        Каждому — от виноградаря и стряпухи до царя и царицы — надлежало блюсти закон, хранивший и каравший всех — снизу и доверху.
        А следил за этим Великий Совет Священной Рощи.

        * * *

        В девятнадцать лет восхитительная Береника питала стойкое отвращение ко всем видам плотской любви.
        Гордая и замкнутая от природы, никому и никогда не поверяла она своих огорчений; высокомерная и насмешливая, избегала судачить с более счастливыми подругами, а в итоге попала прямиком на остров Крит, в гарем Арсинои.
        Потому что митиленские горожане вполне заслуженно считали Беренику одной из первых красавиц и совершенно ошибочно полагали, будто молодая женщина довольна и счастлива удачным замужеством.
        Супруг ее, Талай, отличался похотью фавна и неутомимостью кентавра. Местные и приезжие блудницы направо и налево шептали о неописуемых достоинствах несравненного любовника, способного без устали трудиться над женским телом, доколе в сосуде малой клепсидры не иссякнет вода. Слухи разлетались по Митиленам с быстротой распуганных воробьев, и многие добропорядочные горожанки, чьи мужья не были столь щедро одарены Приапом[6 - Приап — бог сладострастия, чувственных наслаждений.], только хмыкали и втихомолку завидовали Беренике.
        Особо завидовать было нечему.
        Ибо Талай стяжал себе неувядаемую славу именно среди блудниц.
        Во все века, среди всех народностей особы легкого нрава смотрели, смотрят и, вероятно, будут смотреть на соитие, как на обычную необходимость, не приносящую ни малейшего удовольствия, а зачастую сулящую обиды и огорчения. Чем скорее избавляются они от мимолетных объятий, дающих одноразовый заработок, тем легче вздыхают.
        Потаскухи, по десять-пятнадцать раз на дню отдающиеся мужам, юнцам и отрокам, избегают любых излишних, докучных ласк, ибо, усталые и безразличные к своему труду, забывают о наслаждении, как забывает глубокий старик о некогда плескавшем через край здоровье. Коль скоро посетитель не наделен избыточной выносливостью — великолепно: промелькнет, расплатится, исчезнет. Ежели попадется усердный пахарь любовной нивы — делать нечего, следует терпеть.
        Но Талай не принадлежал ни к первым, ни ко вторым.
        После знакомства с этим выдающимся человеком промышлявшая в городской лесхе[7 - Лесха — у древних греков нечто среднее между постоялым двором и местным клубом.] девка Феребея сообщила сердечной подружке Фило:
        — Явился перед закатом и как начал орудовать! Я попрыгала, монетку отработала; потом притомилась, лежу бревно бревном, а он чешет, а он старается! Я под конец, веришь ли, сама готова была приплатить. Уж и не помню, когда меня в сок возводили... Мотыжил, покуда звездочки не высыпали все до единой!
        Фило хихикнула.
        Феребея отхлебнула терпкого лесбосского винца и прибавила:
        — Но, представляешь, хоть бы разочек для приличия приголубил, подлюга!

        * * *

        Шестнадцатилетнюю жену Талай лишил невинности в столь же героической манере. Возбудясь и воспряв при виде нежного, свежего, изящного тела, он, словно хмельной сатир, набросился на Беренику, мгновенно и безжалостно вскрыл ей влагалище и, по выражению Феребеи, «орудовал» без устали.
        А Талаев огнедышащий вулкан имел свойство извергать потоки лавы лишь через час-полтора после первых колебаний почвы. Крепко подозреваю, что бедолага страдал серьезным психофизиологическим расстройством, которое и сам он, и митиленские потаскухи по невежеству принимали за исключительную мужскую доблесть.
        Заодно с целомудрием Береника едва не утратила рассудка. Удовлетворенный супруг явил неслыханную дотоле нежность, легонько чмокнув новобрачную куда-то возле виска, и с достоинством направился вкушать заслуженный отдых.
        Звуки, сопровождавшие соитие, переполошили всех домочадцев, доставили немало веселья запоздалым подвыпившим гулякам и еще больше хлопот широкоплечему привратнику Эномаю, вынужденному все время замахиваться узловатой дубинкой на свистунов и балагуров.
        Финикийская рабыня Синта, согласно обычаю стоявшая со светильником в изножье постели, чуть выждала и, едва лишь поступь Талая утихла, опрометью кинулась позвать пожилую, опытную Ипподамию.
        Но та уже сама спешила по узкому полутемному коридору.
        — Влажное льняное полотенце и полкубка неразбавленного вина! — велела Ипподамия, учинив беглый осмотр.
        Бережно приподняв молодой госпоже голову, Синга прижала край серебряной чаши к ее губам. Береника захлебывалась рыданиями, вздрагивала, икала; густой хиосский напиток пролился, в основном, на простыню. Тем не менее, даже два-три глотка возымели благотворное действие. А простыне уже трудно было повредить.
        Когда полотенце дотронулось до вспухшего лона, окаймленного слипшимися темными волосками, Береника охнула и отпрянула, будто от ожога.
        — И совсем не больно, — успокоила. Йпподамия. — И сразу станет гораздо легче.
        Полотенце пришлось переменить.
        Ибо среди Эротовых ратников Талай отличался не только доблестью, но и огромными размерами копья.

        * * *

        К счастью для Береники, нравы догомеровской эпохи были сравнительно патриархальными. Существуй в то время позднейшее правило — толпиться у двери, ведущей в опочивальню молодоженов, перемигиваться и распевать полупристойные эпиталамы, — пострадавшая воительница Гименея претерпела бы унижение, нестерпимое для гордой и самолюбивой натуры.
        Но анакалиптерию[8 - Второй день свадьбы.] праздновали испокон веку.
        Добрая и умная Ипподамия просидела с Береникой почти целую ночь. Угомонила, утешила, поведала немало поучительных примеров... Ласковые слова и целебные примочки сделали свое. Незадолго перед рассветом новобрачная смогла, наконец, сомкнуть ноги и задремать.
        К утреннему застолью она спустилась медленно и величаво, удивляя собравшихся непривычной бледностью: свадебное покрывало — калиптра — приличествовало невесте, но жене полагалось выходить на люди простоволосой.
        Снова осыпали счастливую чету орехами и финиками; снова звучали поздравления, сыпались подарки. Береника учтиво благодарила гостей, улыбалась каждому в отдельности и всем вместе; щеки ее опять зарумянились, глаза повеселели.
        Снова заклали в жертву тучного быка, увили кровавое мясо толстыми полосами жира, сожгли на костре, обильно орошая вином и вознося мольбу кому-то из олимпийцев — Береника не запомнила, кому именно...
        Потом отправились пировать.
        Возлияние следовало за возлиянием: Гименею, Афродите, Афине, Гере... Грянули кифары и форминги, кое-кто из гостей пустился в пляс, прочие продолжали сосредоточенно поглощать парную говядину, заедать знаменитым лесбосским хлебом, который не уступал фессалийскому, запивать соком прославленной хиосской лозы, закусывать свежими смоквами.
        Талай пил напропалую и победоносно взирал по сторонам, иногда заговорщически подмигивая приятелям. Он казался воплощением довольства — сытого, спокойного, добродушного. Красивый, сильный, с густыми вьющимися кудрями, супруг восседал подле Береники, словно хранящий полубог[9 - Обычай пировать лежа появился несравнимо позже.].
        — Повезло же девчонке! — шепнула закадычной приятельнице черноглазая Алкиппа.
        — А сама-то какой лакомый кусочек! — хрипловатым грудным голосом отозвалась хмелеющая Антия. — У Талая губа не дура.
        — Ой, губа ли?..
        Алкиппа стрельнула глазами, притиснула острое колено к упругому бедру Антии.
        Подруги переглянулись и прыснули.
        Ипподамия строго-настрого предупредила Талая не прикасаться к жене по крайней мере три-четыре дня.
        — И будь с девочкой поласковее, сделай милость, — прибавила она сердито.
        Ослушаться старую служанку и свою бывшую няню, жившую в господском доме почти на равных правах, Талай не посмел. Трое суток он исправно воздерживался от плотской близости с Береникой. Правда, на вторые кровь заиграла так, что пришлось отлучиться в лесху — это было делом естественным, привычным и не стоило упоминания.
        Про песенку, спетую Береникой в брачную ночь, уже сплетничали везде и всюду, относя мелодию на счет исключительной страстности.
        — Гляди, милок, эдакая женушка даже тебе не под силу окажется! — подзадоривала Феребея.
        Талай лишь самодовольно ухмыльнулся.
        Уместный совет Ипподамии пропал вотще.
        В скором времени Талай убедился, что любая портовая шлюха или рабыня куда слаще бесчувственной деревяшки, доставшейся ему в спутницы. А Береника удостоверилась: ничего, кроме гадостей и пакостей, на супружеском ложе не ожидай.
        Как-то само собою вышло, что ночные посещения прекратились — безо всяких вопросов и упреков.
        Береника вздохнула с невыразимым облегчением, прилежно занялась хозяйством, пряла шерсть, распределяла труды между рабами и слугами, принимала гостей — словом, была образцовой женой. Талай же, у которого на дне души остался не слишком приятный осадок (его, несравненного любовника, эта дурочка чурается и еле-еле выносит!), направо и налево рассказывал о восхитительных достоинствах своей половины и пыжился безмерно:
        — Столь одарена Афродитой, что лишь я способен утолять подобный пыл! Это просто комок пламени!
        Так он болтал три года, пока не доболтался...
        По здравом рассуждении, пресыщенной, жаждавшей наибольшего разнообразия Арсиное следовало бы заполучить в собственность феноменального Талая.
        Но царица нечаянно приобрела холодную, сторонившуюся чувственных забав Беренику.

        * * *

        Когда на следующую ночь Арсиноя приникла к уже улегшейся и готовившейся уснуть митиленянке, Береника недоуменно подняла голову, узнала повелительницу и смутилась.
        — Не вставай, девочка, — ласково промолвила Арсиноя, — ты же под моим особым покровительством.
        Фраза должна была прозвучать успокоительно и ободряюще, однако действие возымела совершенно обратное!
        Проведай Арсиноя про дурацкую шутку, отпущенную Ликой в беседе с Гермионой, этрусской красавице едва ли поздоровилось бы, невзирая на ослепительную внешность и редкое любовное умение. Впрочем, и сплетничать, и, тем более, доносить Береника попросту брезговала. Посему тирренка вышла сухой из воды, а царица оказалась в изрядном замешательстве.
        — ...сей же час получила особое покровительство! — негромко пожаловалась Гермиона, шествуя в обнимку с подругой по коридору, минуя бесчисленные бордовые колонны, расширявшиеся кверху. За одной из них тихонько стояла и глядела сквозь оконный проем в морскую даль грустная, задумчивая Береника.
        — Значит, ее покроют на особый лад, — засмеялась Лика. — С вывертами да выкрутасами.
        Митиленянка вздрогнула и побледнела.
        Обе женщины исчезли за углом, не заподозрив ничьего присутствия.
        Собственно, Лика сказала сущую правду, но Арсиноя намеревалась развращать северную скромницу искусно и постепенно, брать нежностью и терпением. Бесстыжая тирренка, сама того не ведая, предупредила Беренику об опасности, загодя испортив готовившуюся игру. Супруга Талая испугалась, насторожилась и твердо решила противиться любому натиску.
        Царица потянула завязки на плечах, и тончайшая виссонная сорочка скользнула вниз, оставив Арсиною в блеске великолепной наготы. Освободившись от прозрачной ткани, льнувшей к стопам, точно морская пена, повелительница Крита сделала шаг и возлегла рядом с Береникой.
        Та вскочила, словно ужаленная, и отпрянула к узкому окну прежде, нежели Арсиноя успела опомниться.
        Воспитанная в изрядной строгости, Береника все же краем уха слыхивала о подобных забавах и, не вполне представляя их подлинного свойства, ждала чего-то поистине ужасного. Хуже и противнее Талаевских объятий.
        — Нет, госпожа! — хрипло воскликнула пленница, поднося к устам сжатые кулаки и глядя округлившимися глазами: — Нет, пожалуйста! Нет, нет!..
        — Но почему? — с искренним изумлением осведомилась Арсиноя.
        Присутствуй в опочивальне Талфибий, он почувствовал бы себя отомщенным.
        — Я не хочу... Не могу... Нет.
        Долго и кротко царица уговаривала Беренику смягчиться, не упорствовать. Молодая женщина, убедившись в своей временной безопасности, отвечала ровным, почтительным голосом, однако уступать не собиралась.
        — Хорошо, — сказала, наконец, раздосадованная Арсиноя, — утро вечера мудренее. Отоспись, телочка, отдохни. Хандру как рукою снимет.
        Она грациозно поднялась и удалилась, не прибавив ни единого слова.
        Троим воинам, за которыми срочно послала проницательная Сильвия, довелось потрудиться в поте лица, дабы утешить обманутую в лучших ожиданиях повелительницу. Угодить Арсиное оказалось нелегко. Царица капризничала, требовала изощряться до степеней, трудно представимых, и насытилась, лишь когда незадолго перед рассветом все трое овладели ею одновременно.
        Следившая за ходом оргии, делавшая своевременные и нужные распоряжения Сильвия одобрительно улыбнулась и дала знак отпустить Арсиною. Воины повиновались тотчас.

        * * *

        Что до Береники, молодая женщина проявила упрямство редкостное. Целых две недели Арсиноя ухаживала за пленницей от зари до зари, но получала отпор за отпором и за отказом отказ.
        Попытка подмешать сильных возбуждающих снадобий в вино и еду провалилась. Обладая тонким вкусом, женщина почуяла неладное и спокойно объявила:
        — Если это случится еще раз, госпожа, я уморю себя голодом.
        — И уморит, — подтвердила Сильвия, купая царицу перед утренней трапезой. — Хорошенькое приобретение сделали, Сини! В толк не возьму, откуда такие выпрыгивают.
        — Полагаю, самое время настало, — медленно произнесла Арсиноя, — испытать решительное средство.
        Сильвия подняла брови.
        — Нынче ночью, — сказала царица и понизила голос до неразличимого шепота, хотя кроме подруги, в купальне не было ни души.
        — А дальше? — с любопытством спросила Сильвия.
        — Неужто не разумеешь? — засмеялась Арсиноя.
        — Разуметь-то разумею, да только здесь навряд ли даже у тебя что-либо получится.
        — Согласна, — ответила Арсиноя. — Самому лучшему гребцу не сдвинуть большой галеры в одиночку. Но если...
        Царица вновь понизила голос, точно опасалась невидимых ушей.
        Сильвия засмеялась:
        — Это, пожалуй, иное дело. Но тогда уж и парус надобно поставить. Быстрее поплывем.

        * * *

        Гирр выбрался на палубу «Левки», отряхнулся по-собачьи, мягко и быстро приблизился к этруску.
        Мускулистый критянин дышал размеренно, пятимильный заплыв отнюдь не измотал человека, сызмальства дружившего с морем. Слой оливкового масла, обильно покрывавшего загорелую кожу, не сошел в соленой воде, и крупные капли собрались на крепком теле отдельными прозрачными шариками. С промокшей набедренной повязки на теплую палубу обильно струилась едва ли не столь же теплая морская влага.
        Почти совсем смерклось.
        — Осведомитель не солгал, Расенна, — произнес критянин с уверенным, нагловатым спокойствием.
        — Чего и не требовалось ни доказывать, ни проверять, — усмехнулся этруск. — Но времени было в избытке. Захотел искупаться и поползать по берегу — на здоровье. Только не забудь: лазутчику положено идти во главе. Он точнее знаком с дорогой.
        — А мне казалось, тебя любезно извещают о всякой необходимой мелочи, — ухмыльнулся Гирр.
        — Каждый кустик, ручей или валун даже мои люди пересчитать не могут, — парировал Расенна. — Кстати, коль скоро ты справился с разведкой так блестяще, думаю, что и впредь возьмешь на себя эту обязанность.
        Рука Гирра коротко метнулась к левому бедру, однако бронзовый клинок перед путешествием на берег был благоразумно снят. Критянин скрипнул зубами, откинул со лба намокшие смоляные пряди, откашлялся:
        — Пиратам и татям подобные вещи привычнее, дружище.
        — Себя ты, вероятно, полагаешь мирным земледельцем? — захохотал этруск, отнюдь не уязвленный. Гирр изрек сущую правду: по части пластунской вряд ли хоть один человек на борту мог бы соперничать с Расенной. Но ведь не самому же капитану заниматься подсобной работой!
        — Нет, — осклабился подавивший раздражение критянин. — Соха не для честной воинской руки. Равно как и пиратская плеть.
        — Тогда сделай милость, определи название нашему промыслу, — сказал Расенна.
        — Тайное поручение повелительницы.

        * * *

        Мастер Эпей снял ремешок, не позволявший длинным седым кудрям падать на лицо, и отложил шероховатую полосу акульей шкуры, служившую для полировки. Шагнул назад, оглядел почти законченное произведение — вернее, изделие, — над коим трудился уже без малого полтора месяца.
        Работать мастеру довелось вечерами, на женской половине дворца, по особому разрешению, выданному Рефием. Вместо привычных помощников Эпею прислуживали трое-четверо воинов, и аттический умелец изрядно гневался и дивился их неловкости. Но все-таки, невзирая на весьма неуклюжее содействие, Эпей сумел довести деревянное изваяние почти до конца.
        Оставалось только снабдить его мягкой внутренней обивкой, соорудить несколько необходимых приспособлений, а потом обтянуть тщательно выделанной шкурой.
        Чем больше усердствовал Эпей, тем неуютнее себя чувствовал. Он прожил на острове не год и не два, был хорошо знаком с местными порядками, и разумел, какими последствиями грозило преднамеренное святотатство, хотя бы и совершенное по высочайшему повелению!
        Догадали же гарпии приняться за дело, караемое Советом Священной Рощи! С другой стороны, отказать Арсиное в ласковой и настойчивой просьбе, почти мольбе, значило подвергнуться наивернейшей опале и, вероятно, преследованиям Рефия.
        А уж с этой помесью тарантула и скорпиона Эпею связываться не хотелось.
        Мастер вздохнул.
        Из двух зол следовало избирать меньшее и дальнее.
        То ли проведает Великий Совет о его прегрешении против Аписа, то ли нет — надвое сказано. Ежели Арсиное достанет простейшей осмотрительности, все обойдется и пребудет незамеченным.
        Но коли прогневаешь царицу отказом, Рефий вполне способен ввергнуть строптивца в загадочное подземелье, о котором никто, кроме самого начальника стражи — даже царь Идоменей, — ничего толком не знал. Пленных допрашивали в открытую, прямо посреди дворцовых залов; преступников казнили прилюдно. А где-то в потайных недрах необъятного дворца скрывалась маленькая дверь, предназначенная для случаев исключительных и требовавших великой тайны.
        Арсиноя, женщина отнюдь не жестокая от природы, никогда не любопытствовала взглянуть на эту окаянную пещеру, долгие столетия назад служившую для непонятной расправы над неведомо кем и невесть в чем виноватыми. Более мягкое и человеколюбивое время предпочло забыть саму дорогу к ней, благо в Кидонском дворце, смахивающем на лабиринт, немудрено было плутать даже родившимся меж этих толстых стен.
        Однако Рефий, по слухам, хорошо помнил местонахождение подземелья, и кой-какие загадочные исчезновения относили на именно этот счет.
        Эпей снова вздохнул.
        Деревянные телицы могли стоять лишь под сенью священных рощ, и лишь умудренному Совету дозволялось определять кого и когда покроет безукоризненно, без единого пятнышка либо изъяна, бык Апис.
        Кидонский дворец был невообразимо велик. Точнее, пространен, ибо, имея не более двух этажей высоты, он превосходил площадью провинциальный городок нынешнего Йоркшира или Экстера. Земли доставало в избытке, населялась она отнюдь не густо, а вытягивать здание вширь куда проще, нежели возносить ввысь.
        Небоскребы — детища многолюдного и скаредного двадцатого века.
        Заблудившемуся в дремучем фракийском лесу охотнику проще было разыскать верную тропу, нежели заплутавшему во дворце незнакомцу набрести на требуемый коридор.
        Уходящий от погони беглец быстрее мог бы затеряться в Кидонских чертогах, чем на плоскогорьях Иды.
        А дозваться помощи в диком поречье Гидаспа оказалось бы куда легче, чем среди неисчислимых залов, комнат, коридоров и переходов.
        Дворец разрастался на протяжении долгих веков, ширился безо всякого определенного замысла или плана.
        Роскошные, изысканно расписанные, тщательно убранные и обставленные покои, каждый из которых в отдельности выглядел маленьким чудом, составляли хаотическое целое — огромный лабиринт, где обитатели предпочитали держаться знакомых мест и не захаживать в неизвестные хитросплетения бесконечных, безнадежно перепутанных анфилад.
        На мужской половине существовала особая служба проводников, спешивших на помощь всякому нуждавшемуся в наставлении на «путь истинный». Однако и проводник чувствовал себя уверенно лишь на известном пространстве, за пределами коего начинались области, опекаемые товарищами. Как бы там ни было, гости царя Идоменея редко утрачивали направление.
        По многочисленным и различным причинам гинекей путеводителей не имел.
        Арсиноя здраво рассудила, что всякому сверчку надобно знать свой шесток, и придворным дамам, обитающим в восточных покоях, ни малейшей нужды нет заглядывать ни в западные, где размещались подсобные помещения и кладовые, ни уж, тем паче, в южные, где обретался гарем.
        И жил Кидонский дворец поделенным на обособленные, независимые, едва ли толком ведавшие друг о друге мирки.
        — Смею ли надеяться, что каждая запомнила свою роль хорошо и крепко? — спросила царица.
        — Да, госпожа, — нестройно отвечали восемь звонких голосов.
        — Тогда, — улыбнулась Арсиноя, — необходимо поупражняться. Устроить небольшое воинское учение... Телочка, не откажи в любезности, изобрази строптивицу!
        Сильвия вскочила и притворно завизжала, стреляя по сторонам шалыми, отнюдь не перепуганными глазами.
        Четыре женщины со смехом увлеки ее на ложе...
        Вечернее омовение завершалось, когда из дверного проема послышался голос амазонки Эфры:
        — Государыня просит всех проследовать за ней в купальню.
        Резко, по-воински развернувшись, Эфра исчезла.
        — С чего бы это? — вскинула брови кудрявая Неэра.
        И украдкой подмигнула Елене.
        Опрятность, искони присущая народам Средиземноморья, на Крите достигла высшей степени, а в Кидонском дворце приобретала характер чисто маниакальный. Бассейнов с подогретой проточной водой в гинекее насчитывалось не менее двух десятков, и четырехкратное купание вменялось в неукоснительную обязанность.
        Банная Арсинои безраздельно предназначалась ей одной. Остальными пользовались четыре-пять купальщиц одновременно. Микена, Сабина, Елена и Неэра охотно приняли Беренику в компанию, и за три недели завязали с новенькой весьма дружеские отношения. Царица настрого предупредила: в присутствии Береники — никаких глупостей и шалостей.
        — До поры, до времени, — прибавила она с очаровательной улыбкой.
        Кутаясь в льняное полотенце, Береника радовалась, что предстанет перед Арсиноей в обществе задорных подруг. У них-то на глазах царица не осмелится докучать несносными домогательствами!
        За последние дни лесбосская красавица убедилась: чем больше людей вокруг, тем спокойнее. Береника тщательно избегала встречаться с государыней в укромных местах, да и сама Арсиноя, казалось, утратила первоначальный интерес к митиленянке, поостыла. Но все же присутствие четырех молодых женщин вселяло гораздо большую уверенность.
        Ибо сердить Арсиною понапрасну Беренике вовсе не хотелось. А уступать она и не помышляла.
        — Вот придем — и узнаем, — весело отвечала Неэре смуглянка Сабина. — Поторопимся, девочки!
        Они облачились в короткие легкие эксомиды — непременное вечернее платье при дворе Арсинои и высыпали в коридор, тщательно притворив за собой резную кедровую дверь.
        Елена и Сабина возглавили шествие, взявшись за руки и непринужденно болтая; следом, бок о бок, двигались Микена и Береника, замыкала Неэра — самая старшая и пригожая. Залам и переходам не было ни конца ни краю.
        Темнели над головой квадратные вырезы в потолках, ярко пылали светильники, пламя которых поддерживалось незримой заботой неведомых рук — Береника еще ни разу не видала служанок, подливавших в чеканные бронзовые плошки оливкового масла.
        Стенные росписи проглядывали из-за причудливо расширявшихся кверху колонн. Возносились тонкие стебли, венчанные изогнутыми лепестками — критяне отдавали безусловное предпочтение лилиям перед всеми иными цветами, а посему вплетали их изысканный очерк почти в любой орнамент. В неверных отблесках, бросаемых пламенем, чудилось, будто растения колеблются под легким, неощутимым ветром.
        Фрески оживали. Шевелили щупальцами пучеглазые спруты, вздрагивала глянцевитая кожа дельфиньих спин, корабли покачивались на легкой зыби, а юноши и девушки, затевавшие акробатическую игру с громадными пряморогими быками, напрягали мышцы, изготовляясь к опасным и точным прыжкам.
        Быки, быки...
        Вытесанные из мрамора и черного стеатита, отлитые в бронзе с неподражаемым искусством, бычьи головы красовались там и сям — на стенах и вдоль стен, в промежутках меж колоннами, по бокам дверных проемов.
        Рога возносились над ними подобно лирам, с которых сняли струны и поперечные перекладины. Суровые морды провожали идущих неотрывными взглядами, ибо ваятели давным-давно постигли изумлявший чужеземцев секрет — располагать зрачки точно посреди глазного яблока.
        Радостными и яркими были росписи; ни единого сражения не запечатлели островитяне, и не виднелось нигде ни поверженных врагов, ни скрученных пленников.
        Только море, сады, могучие животные, волшебные птицы, гибкие человеческие фигуры...
        Боковые ответвления возникали на каждом шагу. Из любого зала имелось, по меньшей мере, четыре выхода, уводивших в запутанные дворцовые дали. Береника поежилась, представив, каково скитаться здесь одной, без опытных провожатых. Проблуждаешь год — и без толку, наружу не выберешься.
        Она почти непроизвольно взяла Микену за руку. Подруга ответила быстрым, ласковым пожатием, переплела свои пальцы с Береникиными, ободряюще шепнула:
        — Скоро привыкнешь. Это сперва кажется, что вот-вот потеряешься бесследно. Потом начинаешь понемногу разбираться. Но, конечно, — прибавила Мике на с улыбкой, — лишь в сотне-другой комнат...
        Женщины свернули направо, поднялись по короткой, в три ступени, каменной лестнице, миновали еще несколько просторных помещений. Перед широкой резной дверью Сабина остановилась и легонько постучала согнутым пальцем.
        — Войдите! — раздался мелодичный голос.
        Обильно смазанные петли повернулись легко и бесшумно. Званые гостьи одна за другой переступили порог и очутились в уже знакомой читателю купальне. Благоуханное тепло напитывало воздух, ярко горели светильники — все было, как обычно.
        Впрочем, не все.
        Как правило, царица свершала омовения со своей любимицей Сильвией. Но этого Береника, разумеется, не знала, и ничуть не удивилась, увидав Гермиону, Лику и Лаису мирно восседающими на огромном ложе у левой стены.
        Сильвия, по обыкновению, пристроилась на закраине бассейна, где нежилась порозовевшая от горячей воды Арсиноя.
        — Мы пришли, госпожа, — негромко молвила Сабина.
        Повелительница обвела собравшихся долгим, пристальным взором синих глаз, поднялась, шагнула прочь из бассейна, томно потянулась. Верная Сильвия тотчас окутала венценосную подругу большим, точно простыня, полотенцем, сверху донизу огладила ткань заботливыми ладонями, дабы влага впиталась быстрее и лучше.
        — Спасибо, телочка, — сказала Арсиноя, скидывая полотенце на горячие мраморные плиты. — Пожалуй, теперь мы вполне готовы. Правда?
        Сильвия кивнула:
        — Пожалуй.
        Четыре женских руки поднялись и потянули завязки эксомид. Четыре одеяния прошуршали по гибким телам, слетая прочь.
        Береника недоуменно воззрилась на обнажившихся подруг.
        — Не бойся, — промурлыкала Микена, — сама увидишь, как хорошо и славно все получится...
        Мгновение спустя Береника пронзительно визжала, опрокинутая на огромное ложе.
        Неэра и Сабина устроились ближе к изножью, сжимая меж упругих ляжек ее голени. Лика и Лаиса держали за кисти и локти.
        Гермиона ласково, но властно следила, чтобы извивающаяся митиленянка не впилась зубами в одну из непрошеных наставниц.
        — Перестань кричать! — велела склонившаяся над Береникой Сильвия. — Ты среди своих, в полной безопасности. Ничего, кроме добра, тебе не желают. Надо же, наконец, оттаять, глупышка!
        — Пустите!
        — Обязательно и непременно. Только через несколько минут. Но тогда, вероятно, будешь просить «не выпускайте»... Поверь на слово, телочка.
        Руки Сильвии легли на округлые бедра Береники, скользнули по ее телу, поднимая уже и без того сбившуюся кверху эксомиду. Впрочем, стянуть полупрозрачную ткань долой оказалось возможным лишь при содействии Микены: Лаиса и Лика немного ослабили хватку, пленница воспользовалась этим и едва не вырвалась.
        — Ну, право же, гораздо лучше лежать спокойно, — уговаривала Сильвия. — Пожалуйста, будь хорошей, послушной девочкой.
        Береника всхлипывала, закусив губу.
        — Раскройте чуток пошире, — негромко распорядилась Арсиноя. — И начинайте.
        Караулившая за дверью Эфра гадливо морщилась и пожимала плечами. Встретиться с мужчиной раз в год, зачать и произвести на свет новую неустрашимую воительницу — это еще понятно. А тискать и мусолить друг друга невесть ради чего — тьфу!
        Подобно всем своим грозным товаркам, Эфра презирала бессмысленные и никчемные развлечения, от дремучей глупости принятые у чужеземных народов. Жить бок о бок с противоположным полом само по себе противоестественно. Заниматься же подобными пакостями не ради продления рода...
        На берегах Фермодонта, в суровой Фемискире, за такие выходки полагалась расправа быстрая и безжалостная.
        Амазонка напрягла крепкие мускулы. Попробовали бы эти клушки подступиться к ней, с которой не сумел по-настоящему сладить в потешном бою на мечах сам великолепный Рефий!..
        Похищенная недотрога прекратила верещать как резаная — вот и славно. Теперь, правда, стонет, словно стрелу зазубренную из плеча выдергивает... Ну, что за удовольствие заниматься вещами, от коих ноешь да охаешь?
        Эфра с гордостью вспомнила собственное геройское терпение. Сама царица Ипполита похвалила доблестную амазонку, ни звука не проронившую при довольно мучительном ранении в правую лопатку и последовавшем за ним врачебном вмешательстве.
        — Берите пример! — коротко бросила Ипполита, кивнула совсем еще юной Эфре и удалилась, надолго осчастливив телохранительницу столь неслыханным вниманием.
        Уж она-то, Эфра, никогда не разрешит себе хныкать и проливать слезы по наипустячнейшему поводу!
        Новый всхлип, долетевший из купальни, вызвал у амазонки грустную, брезгливую усмешку...
        Еще полчаса назад во многом разделявшая взгляды Эфры, митиленянка впервые испытывала неудержимый прилив доселе неведомого, пугающего и несравненного блаженства. Разум подсказывал, что с нею вытворяют вещи, для порядочной женщины отнюдь не приемлемые, но молодое, здоровое, полное свежих неистраченных соков тело не желало подчиняться рассудку, и своевольничало напропалую.
        Сильвия была права: даже искушенная соблазнительница Арсиноя навряд ли добилась бы многого в одиночку — чересчур пугливой и безразличной к любовным забавам сделало пленницу неудавшееся замужество. Права была и государыня: где потерпит неудачу единственный гребец, многочисленный экипаж управится быстро и успешно.
        Современный сексолог, думается, определил бы затеянную Арсиноей игру, как синхронное воздействие на все эрогенные зоны. А четыре тысячи лет назад ученые термины еще не приобрели нынешней завершенности, и странное развлечение стали именовать в итоге «критской проделкой».
        Ожидавшая чего-то невыносимо болезненного и неимоверно гнусного, супруга Талая залилась обильными слезами, дернулась и затрепетала под восемью жаркими, долгими поцелуями.
        Умелые ладони легко и безостановочно ползали, скользили, сновали по ее телу.
        Чуткие пальцы сноровисто и ласково дразнили трепетную плоть. Лика и Лаиса прильнули к подмышкам Береники. Елена и Микена схватили губами длинные соски, Сильвия нежно ужалила распяленную женщину кончиком влажного языка прямо в пупок, Неэра и Сабина лобызали ей ноги чуть повыше коленей, а Гермиона забрала в рот мочку левого уха.
        Шестнадцать рук трудились без устали.
        Гладили, тискали, щекотали, пощипывали...
        Несколькими часами раньше темпераментная Сильвия за считаные секунды пришла под таким же нежным натиском в полное исступление. С Береникой же довелось возиться несравненно дольше и упорней. Однако пробуждавшаяся природа — пускай неторопливо, однако неизбежно, — брала свое.
        Истомные токи начинали струиться и вихриться по изласканному телу. Когда первый испуг миновал, Береника прекратила биться и лежала не шевелясь, прислушиваясь к доселе неведомому чувству, странному и волнующему.
        Никто не причинял ей боли. Ее дразнили и целовали — но и только. И каждое лобзание понемногу отзывалось упоительным, щемящим возбуждением, названия которому Береника не ведала.
        Рыдания незаметно сменились протяжными всхлипами и вскриками. Соски напряглись, живот затрепетал.
        Неэра выразительно скосила глаза на Арсиною.
        Та покачала головой и дала знак продолжать.
        Являя беспримерную выдержку, царица ждала, покуда персик созреет полностью.
        Еще два или три десятка звонких капель уронила клепсидра, прежде нежели Береника застонала и плеснула бедрами. Женщины удвоили усилия. Разомлевшая лесбосская упрямица не сопротивлялась и отдавалась если не страстно, то вполне покорно.
        Снова подпрыгнули округлые бедра.
        Зрачки Арсинои расширились, царица облизнула пересохшие губы, сглотнула.
        Сильвия, не оборачиваясь, махнула рукой, показывая, что время приспело.
        Но Арсиноя все-таки дождалась, пока бедра очаровательной пленницы не заплясали мелко и безостановочно.
        И лишь после этого скользнула на ложе сама.
        Устроилась меж распахнутых Береникиных ног.
        Жарко задышала прямо во влажный розовый зев, уже приотворившийся под выпуклым треугольником коротких вьющихся волос.
        Нежно и осторожно раздвинула пальцами чуткие лепестки.
        Береника ахнула.
        Вздрогнула.
        Гермиона проворно расцеловала ей лицо...
        Взбудораженная митиленянка едва не захлебнулась от ужаса и блаженства, ощутив новое, бесконечно упоительное посягательство на сокровеннейший уголок своего тела, ведавший до сих пор только дикарские вторжения супружеского бивня. Беренику сотрясало мгновенной крупной дрожью, а затем в купальне раздалось громкое, самозабвенное:
        — А-а-ай!..
        Арсиноя лобзала вожделенное лоно заботливо и неспешно, слегка погружала кончик языка внутрь и тот час же вела его кверху, туда, где набухал наслаждением крохотный отзывчивый бутон, каждое прикосновение к которому заставляло наложницу изгибаться и стонать. Помогала себе шелковистыми подушечками пальцев, умело сновала ими от лобка до ягодиц Береники, следя, чтобы возбуждение молодой женщины не угасало ни на миг.
        По обыкновению, за слаженностью общих действий наблюдала Сильвия. Она врожденным шестым чувством ведала нужное время и нужное средство. Решающая минута наступила. Критянка поняла это, подтолкнула Микену, ткнула Елену, выразительно подмигнула обеим. Подруги приподнялись и чуть отстранились, ухватили Береникины груди ладонями, словно две переполненные чаши.
        Сильвия оторвалась от живота митиленянки. Легко, не наваливаясь, оседлала ее.
        Вытянула пленнице соски.
        Отпустила.
        Опять вытянула.
        И опять. И опять.
        Береника разомкнула веки, уставилась на Сильвию округлившимися глазами, дернулась и отчаянно закричала:
        — Да-а-а-а!.. Да-а-а!.. Да-а!..

        Глава вторая. Арсиноя

        Во-первых, Гитон, стыдливейший отрок, не подходит для такого безобразия, да и лета девочки не те...
    Петроний. Перевод Б. Ярхо

        У читателя, видимо, успело накопиться несколько недоуменных и вполне справедливых вопросов, но разных людей могут озадачивать разные вещи. Там, где один угадывает истинную подоплеку тех или иных событий с полуслова, другому требуются разъяснения, а третий, блистательно поняв, о чем до поры умалчивает автор, способен оказаться в тупике перед незначащей мелочью, вполне очевидной для четвертого, который, в свою очередь, ломает голову над внешне противоречивым строем всего повествования.
        Посему ваш покорный слуга постарается ответить сразу всем.
        Наугад и наверняка.
        Безошибочным способом.
        Для этого просто-напросто придется еще на двадцать три года откатиться в прошлое.

        * * *

        Двадцативесельная царская ладья чуть заметно покачивалась у причала, сдерживаемая прочными конопляными канатами.
        Высокий, башнеподобный нос корабля украшали огромные оленьи рога, искусно вырезанные из дубовых ветвей. Под ними, глядя в сторону кормы, красовался обитый пурпурной тканью походный трон. Владыка и рулевой располагались лицом к лицу и взоры их скрещивались безо всяких помех, ибо мачты на корабле не было.
        Задняя оконечность корпуса возносилась наподобие змеиного хвоста и далеко загибалась вовнутрь. Судно словно грозило кормщику беспощадным ударом за небрежность или оплошность.
        Впрочем, государевы моряки плошали отменно редко, а уж небрежностей не допускали отродясь.
        Оилей упруго и ловко прошагал меж двумя рядами безмолвных гребцов, занял свое место, пристально всмотрелся в серьезные, немного хмурые лица.
        — Чтоб ни сучка, ни задоринки, ребята, — объявил он громким и ровным голосом. — Нынче, сами знаете, плавание из ряда вон... Келевста слушать как Диктейского оракула![10 - Дикте — гора на востоке острова Крит.]
        Люди безмолвствовали.
        — С пяти передних лопастей — ни единой брызги, — сказал келевст Антифат. — Понятно?
        — Да, командир! — дружно пророкотали шестьдесят луженых глоток.
        — В оба уха слушать барабан. Государь велел огибать мыс в боевом темпе — пятнадцатый удар на шестидесятом счете.
        Общий глубокий вздох раскатился над неподвижным судном.
        — Уймитесь, акульи дети! — рассмеялся келевст. — На траверзе восточной бухты ложимся в дрейф, отдыхаем и любуемся побережьем.
        — Долго ли? — ехидно полюбопытствовал кормщик.
        Антифат пожал плечами.
        — Представления не имею, Но дальше идем с прогулочной скоростью, сиречь восемь ударов. Следующая передышка — напротив пика Иды. Оттуда приближаемся к островку в темпе десять. Ясно?
        — Так точно! — рявкнули гребцы.
        — А табанить, — вмешался Оилей, — только двум веслам, ближайшим ко мне. Крутые повороты ни к чему.
        Нужные распоряжения были исчерпаны.
        Полное безмолвие водворилось на борту «Аписа».
        Люди ожидали.
        Повелитель Аркесий, любимец и кумир кидонов, долго упрашивал Великий Совет разрешить царице увеселительную морскую прогулку. Верховная жрица Элеана слышать не хотела о столь вопиющем нарушении векового правила.
        Ради вящего спокойствия и безопасности владычице Крита возбранялось путешествовать на корабле, дабы вверившийся ее попечению народ не лишился государыни по приказу ветра, прихоти прибоя, дерзости разбойников или темной злобе подводного чудища.
        Но венценосная Эгиалея, как водится, пожелала именно того, в чем ей отказывали.
        Умильные просьбы жены, в конце концов, заставили Аркесия сдаться и хлопотать перед Элеаной об одном-единственном исключении.
        — Закон мягок и снисходителен, — возразила жрица, — а посему и блюсти его надлежит всемерно. Я возражаю. И возражаю наотрез.
        — Выберем самый погожий день, — уговаривал Аркесий. — Выйдем в полное безветрие. Доплывем до острова Дия...
        — Забудь об этом, господин, — спокойно произнесла Элеана. — До него не менее девяти часов ходу.
        — Не страшно, заночуем на берегу и поутру двинемся назад.
        — Я не дам разрешения. Особенно если предстоит ночлег за пределами Крита.
        — С нами отправятся четыре пентеконтеры! Поверь, это более нежели надежная охрана.
        — А закон мягок. Но это закон.
        Аркесий начинал сердиться.
        — Ты оскорбляешь царя!
        — Каким же образом? — спросила Элеана.
        — Получается, что я, не проигравший на своем веку ни единой битвы, не погубивший ни одного корабля, на котором присутствовал, — я не способен обеспечить государыне целость и сохранность?
        — Удача и везение не постоянны, — молвила жрица. — Беда часто караулит в обличье, его нельзя ни понять, ни предугадать.
        — Боги бессмертные! — взорвался выведенный из душевного равновесия царь. — Дия лежит в пяти милях от нашего берега! Рыбачьи лодки забрасывают сети гораздо мористее! Пираты страшатся критского флота пуще огня! И, повторяю: четыре! Четыре сопровождающие пентеконтеры!!! Неужто мало?
        — Закон мягок... — повторила Элеана и смолкла, оглушенная воплем царя:
        — Тогда, гарпии побери, ищите себе другого начальника над мореходами! Я слагаю все дарованные Советом и народом полномочия.

        

        Долготерпение не принадлежало к Аркесиевым добродетелям.
        — Закон мягок! — злобно передразнил он ошеломленную жрицу. — А как насчет косвенных оскорблений, чинимых царскому величию и достоинству? Твое недоверие равняется словесной пощечине! Ежели повелитель столь ненадежен во флотоводческом качестве, объяви об этом во всеуслышание. И распоряжайся корабельщиками сама! Ты предерзостно унижаешь меня отказом, Элеана. А ведь прошу я о сущем пустяке, не стоящем даже минутного спора.
        — Крит не помнит военачальника, опытнее и безукоризненнее Аркесия, — спокойно ответствовала жрица.
        — Тем паче, Аркесий достоин малого, незначащего снисхождения...
        Царь внезапно осекся и улыбнулся:
        — Я сказал — ты слышала. Слово мое незыблемо. Либо Эгиалея совершит короткое плавание на «Аписе», либо ноги моей не будет на корабельных палубах. Но рассудим здраво. Почему бы не завести порядок: повелителю, двадцать лет не ведавшему поражений, даруется право осчастливить жену короткой прогулкой по прибрежным водам... И пускай это считается неслыханной почестью, которую надлежит заслужить умом, доблестью, сноровкой! Пускай это станет наивысшей наградой, наижеланнейшим отличием, заветной целью для честолюбивых потомков.
        Аркесий умолк, сверля Элеану безотрывным взором.
        Жрица отвернулась и медленно подошла к узкому, лишенному переплета, окну, за которым пламенела необъятная даль полуденного моря.
        — Как вижу, — сказала она печально, — ты уперся рогом.
        Сей неизящный для современного слуха оборот речи также возник на почве бычьего культа. Звучал он весьма почтительно и, как правило, предполагал глубокое, искреннее уважение к стойкости, с которой собеседник защищал собственное мнение.
        Повелитель не ответил.
        — Хорошо, — молвила Элеана с отрешенным вздохом. — Я потребую от Совета надлежащей поправки к закону. Правда, лишь постольку, поскольку она, в общем-то, не потрясает устоев...
        Печально улыбнувшись государю, жрица поклонилась и покинула тронный зал.
        Сидя на походном троне, под балдахином, защищавшем от палящих лучей, низвергавшихся уже почти отвесно, Эгиалея радовалась как дитя и отнюдь не по-царски вертела головою направо и налево. Впервые за триста пятьдесят или четыреста лет повелительница Крита созерцала свои владения со стороны.
        А остров искони считался жемчужиной Средиземноморья.
        Ослепительно блистали меловые плоскогорья Иды и Левки. Густо-зеленое руно лесов сбегало по бесчисленным отрогам, там и сям простирались более светлые проплешины привольных, обширных пастбищ. Лежавшие ниже населенные равнины скрывались от взгляда за прокаленными солнцем прибрежными утесами, чьи коричневые сланцы даже издали казались ребристыми.
        Кое-где возникали глинистые обрывы, а редкие полосы омываемых водою песков так и горели, подобно отполированному золоту, вознося над собою зыбкое марево.
        Темные, лишенные растительности, мысы тянулись прочь от разноцветной земли, укоренялись в прохладной глубине, врастали в морское ложе, бросали на волны густо-синюю тень.
        — Какая красота! — пробормотала Эгиалея, обращаясь к примостившейся у нее на коленях собачке, неразлучной спутнице, пролаявшей, проскулившей и проложившей себе дорогу на борт. Песик заколотил пушистым хвостом, встал на задние лапы и лизнул хозяйку в подбородок.
        Рядом с царицей Тиу не боялся никого и ничего, даже непривычного странствия среди сверкающей хляби.
        — Огромное спасибо, милый, — продолжила Эгиалея, поворачивая голову к супругу. — Вовек не забуду!
        Аркесий ласково улыбнулся в ответ.
        Пентеконтеры следовали за царской ладьей полукругом, на расстоянии примерно трех плетров, дабы полностью исключить нечаянный таран при неудачном повороте. Весла боевых кораблей вздымались и опускались очень медленно, делая не более шести ударов на шестидесятый счет, ибо в противном случае проворным великанам довелось бы выписывать сложнейший зигзаг, или просто уйти далеко вперед.
        Гребцы «Аписа» трудились в ритме восемь.
        — Ту-тумм... Ту-тумм... Ту-тумм...
        Тугая кожа барабана громыхала глухо и размеренно.
        Казалось, под сосновым килем неспешно плывет ленивое страшилище, и редкий стук исполинского сердца проникает сквозь тяжелую толщу воды.
        Эгиалея невольно поежилась.
        — Ту-тумм...
        Искрящиеся влагой весла взмывают по восходящей дуге и вновь погружаются в море, сообщая судну долгий, плавный толчок.
        — Ту-тумм, — рушатся на выдубленную овечью шкуру увесистые палочки, венчанные шарами промасленного войлока.
        И опять подымаются изогнутые лопасти.
        — Ту-тумм...
        И далеким, едва различимым эхом долетает с широкогрудых пентеконтер:
        — Ту-тумм... Ту-тумм... Ту-тумм... Ту-тумм...
        — Милый! — тихо позвала Эгиалея.
        Аркесий склонился к жене.
        — Возле Крита не водится никаких опасных тварей, правда?
        Царь добродушно засмеялся:
        — Только мелкие акулы да небольшие, с человеческую голову, спруты. Все они удирают от проходящего корабля без оглядки. Да ты, никак, робеешь?
        — Чуть-чуть...
        — Оставь! Положись на слово моряка: здесь не опаснее, чем в дворцовом бассейне. Ладья отменно устойчива, добротно сработана, многажды испытана. Экипаж отборный. За нами приглядывает настоящий маленький флот! Наслаждайся плаванием, глупышка!
        — Ту-тумм... Ту-тумм, — привычно выбивал келевст.
        Словно стучался в незримые врата неведомой судьбы.
        Солнце скатывалось в море за кормой, обращая пентеконтеры черными силуэтами, когда утомленные гребцы высушили весла, чтобы «Апис» тихо и мягко проскользнул в неглубокую бухту с отлогим берегом и песчаным дном.
        Остров Дия был не слишком велик, весьма скалист, и служил излюбленным пристанищем пернатому племени. Заунывные чаячьи вопли отражались от базальтовых утесов и витали над побережьем подобно стенаниям неприкаянных душ. Но тихий западный залив замыкался почти гладкой, подковообразной полоской земли, имевшей не менее двухсот локтей в ширину, обрамленной высокими обрывами хорошо защищенной от ветра, дующего с далекого материка, и потому очень удобной для ночлега.
        Киль «Аписа» прошуршал по песку, нос приподнялся, ладья недвижимо застыла на мелководье. Экипаж осторожно разогнул натруженные спины.
        Выждав несколько мгновений, келевст бросил отрывистую команду.
        Люди высыпали за борт, стараясь не взметывать лишних брызг, разобрали брошенные вслед канаты и, дружно ухая, вытянули судно почти на самую сушу.
        Аркесий подхватил царицу на руки и, провожаемый негодующим лаем Тиу, покинул «Апис». Кормчий Оилей поймал мечущегося песика и торжественно вручил повелительнице, поплатившись прокушенным пальцем, но заслужив немедленную благодарность.
        Смеркалось.
        Громады пентеконтер поочередно возникали в широком устье бухты, близились, однако вплотную к отмелям не подходили, а бросали рогатые деревянные якоря, утяжеленные гранитными глыбами. Воинам надлежало ночевать прямо на кораблях.
        Царский шатер поставили примерно в семидесяти локтях от влажной береговой кромки. Гребцы расположились дальше, у скального подножия, постелив себе толстые плащи, служившие одновременно и одеялами. Прогретый песок вперемешку с мелкой обкатанной галькой показался утомленным морякам удобней и мягче пуховой перины.
        Рулевой с келевстом церемонно пожелали венценосной чете добрых сновидений и, как предписывалось распорядком, вернулись в ладью, где и устроились елико возможно удобнее.
        Издалека долетало замирающее нытье чаек. Тихонько поскуливал в шатре искавший теплого местечка Тиу.
        Первая стража неспешно мерила шагами корабельные палубы и выгнутый наподобие тисового лука берег.
        Вставала большая, ослепительно-белая луна...

        * * *

        Так я думаю.
        Но, возможно, все происходило не так.
        Ибо никто и никогда не узнал, что именно стряслось на окаянном острове в злополучную ночь.

        * * *

        По прошествии трех суток об отважных путешественниках не было ни слуху ни духу. Растерянная, всерьез перепуганная Элеана отрядила вслед повелителям пять боевых галер и наказала мчать, не жалея ни горбов, ни весел, ни парусов.
        Суда покинули гавань задолго до рассвета, а возвратились на закате и принесли чудовищное известие.
        Ошарашенные, до полусмерти перепуганные моряки сбивались, путались в объяснениях, немилосердно противоречили друг другу, но под конец неукоснительно сходились в одном:
        — Заколдована! Дия заколдована!
        Два дня кряду чинила верховная жрица пристрастный и хитроумный допрос, вызнавая сведения у капитанов, выуживая подробности у рулевых и воинов, выпытывая незначащие мелочи у тупоумных гребцов.
        Сравнивала.
        Сопоставляла.
        Итожила.
        Недоумевала.
        Но седовласый Халк, отважный командир «Дельфина», издавна друживший с отцом Элеаны, развеял последние сомнения, поклявшись честью морехода, что рассказывает правду, чистую правду и неоспоримую правду.
        — Я стар, наблюдателен и почти бесстрастен, телочка, — сказал он, хмуря кустистые брови.
        Только Халку, исключительно Халку и единственно Халку, некогда носившему крошку Элеану на руках, дозволялось обращаться к верховной жрице подобным образом. Но лишь наедине.
        — Я бил этрусских и сидонских пиратов, пускал ко дну разбойников-пеласгов, сразился меж Столбами Мелькарта[11 - Финикийское название Гибралтарского пролива.] с невесть откуда приплывшим сторуким чудищем — и победил. Меня крошили вдребезги паршивые корабельщики Та-Кемета, сыны паскудного греха, и четверо суток цеплялся я за добрую сосновую доску, дабы не утонуть в разбушевавшемся море... Я умирал на ливийских песках и блаженствовал средь изобильных плодами и дичью лесов Кипра. Я все вкусил и все выстрадал. Меня очень трудно изумить.
        Элеана дружелюбно кивнула.
        — А позавчера привелось увидать необъяснимое...
        — Расскажи спокойно и последовательно, мой добрый Халк.
        Халк заговорил.
        Невзирая на строжайшую жреческую тайну, обрывки слухов ускользали за пределы Священной Рощи, растекались по смятенному городу со скоростью набегающей на береговой хрящ волны и, подобно волне, оставляли по себе взбаламученный след, переворачивавший все и вся сверху донизу.
        Кидоны обретались в полном умопомрачении.
        Оба повелителя — и царица, и царь — сгинули бесследно, растворились то ли в морской синеве, то ли в небесной лазури.
        Наравне с пятью сотнями воинов, моряков и гребцов — подневольных и нанявшихся по доброму согласию.
        Огромный остров осиротел разом и не мог сыскать надлежащего утешения.
        Суета и паника водворились на обширных площадях, среди просторных рынков и в укромных домашних покоях. Население волновалось, невообразимые домыслы плутали и странствовали по Кидонии; господа шепотом обсуждали неслыханное, затворяясь в надежных супружеских спальнях, а служанки торопливо судачили о зловещем знамении, сходясь к источникам горной воды либо прицениваясь к доброму ломтю соленой кефали, привычно предлагаемой бродячими уличными торговцами, которым, говоря по правде, было все едино: уцелели цари, или низверглись в Тартар.
        Монета оставалась монетой при любой династии.
        Но династию существующую, имевшую неоспоримо законных наследников и продолжателей, следовало сохранить во что бы то ни стало. Иной заботы, иного помысла Элеана и знать не хотела...
        Все же приведем рассказ умного и многоопытного Халка.

        * * *

        — Я почуял неладное примерно за полмили до берега. Возле Дии всегда вьется тьма несметная чаек и бакланов. От воплей уши вянут. И вдруг, ни с того, ни с сего — тишина гробовая. Ни единой птицы, ни в воздухе, ни на воде.
        Эксадий, кормщик, брякнул было, что, дескать, царица и пернатых призвала к порядку, да мне шутить не захотелось. Обругал парня последними словами и велел перейти на таранную скорость. Едва гребцов не загнал...
        — Если побережье внезапно вымирает, это очень скверный знак, очень. Держи ухо востро и готовься к неприятностям. Так и вышло, телочка.
        — Пентеконтеры стояли у самого устья, все четыре. И ни души на палубах! Минуем, даю знак Мегапенту и Поликтору сбавить прыти, осмотреться, отрядить людей. Эсон, замыкающий, как положено, бросил якорь при входе в бухту, перегородил, выстроил всех лучников у внешнего борта... А мы с Геленом, двое головных, ринулись к берегу. Пусто!
        Третьей страже, примерно за два часа до рассвета, надлежало развести костры, водрузить на толстых рогатинах увесистые казаны и сварить похлебку для себя и товарищей. Угли, разумеется, погасли, но котлы продолжали свисать с толстых металлических перекладин, полные остывшим варевом.
        Царский шатер невозмутимо высился посреди выгнутой песчаной полосы. Рядом плакал и скулил очумелый от непонятного ужаса, потерявший свой собачий рассудок, Тиу. Топыря огромные деревянные рога, легонько покачивал кормой «Апис».
        Ни малейших признаков человеческой жизни вокруг не замечалось.
        — Каждая малость была на месте, Элеана, всякий пустяк лежал нетронутым. Плащи гребцов около скальной подковы, десяток бронзовых котлов, шатер, постели... Драгоценности покоились в изголовье, никем не тронутые. А людей точно корова языком слизала!
        Халк замолчал и отхлебнул глоток вина из плоской серебряной чаши.
        — Продолжай, — негромко велела жрица.
        — На пентеконтерах обнаружили такую же картину. Полтысячи живых душ растаяли без малейшего следа!
        — Кстати, о следах...
        — Ничего сколько-нибудь примечательного. Я лично исследовал весь берег. Лишь отпечатки ног — шагали уверенно, спокойно, без поспешности либо сумятицы. Стража протоптала настоящую колею вдоль водной кромки... Но помимо ополоумевшей собаки — никогошеньки!
        — Эсон и Поликтор, как бешеные, обогнули остров, глядели, кричали, даже спускали ныряльщиков. Пусто! Пусто, Элеана! Голые скалы — и ни единой пичуги, вот что меня поразило...
        — Понимаю, — тихо произнесла верховная жрица. — Дело страшное и доселе неслыханное. Однако надлежит выждать положенный месяц...
        Но и через месяц о пропавших не донеслось ни слуху ни духу.
        Поправку к закону, внесенную по капризу Аркесия, отменили на веки вечные, остров отрыдал по несчастным повелителям — искренне и притворно, прилежно и горько, на разные лады.
        Великий Совет провозгласил Дию местом проклятым и запретным для рыбной ловли, охоты либо поиска раковин-багрянок.
        Четыре покинутых пентеконтеры навсегда остались гнить в зачарованной бухте, а песик царицы бесследно исчез, проплакав среди дворцовых коридоров две недели кряду.
        Тем и окончилось это загадочное, непостижимое приключение.
        Свершив положенные обычаем печальные обряды и воздвигнув на северной оконечности Кидонского мыса мраморный кенотаф[12 - Символическая гробница, сооружаемая для погибших на чужбине или пропавших без вести.], собрание жриц задалось неизбежным вопросом о восшествии на престол новой царской четы — Идоменея и Арсинои...

        * * *

        Дети незадачливых путешественников приняли горестную весть легче и проще, нежели следовало предполагать.
        Аркесий появлялся во дворце от случая к случаю, в промежутках меж непрерывными плаваниями, учениями, битвами, оставаясь для тринадцатилетнего сына и одиннадцатилетней дочери едва ли не чужим, ибо, по сути, ничем, кроме флотских дел, по-настоящему не интересовался. Эгиалея же, правительница усердная и добросовестная, постоянно погруженная в заботы о благосостоянии подданных, проводила дни в бесконечных приемах, разбирательствах, обсуждениях, всецело возложив заботу об отпрысках на придворных дам и вельмож.
        Существо непоседливое, одаренное великой живостью и воображением, зачастую капризная и неуемная, Арсиноя сплошь и рядом вызывала у хладнокровной, рассудительной матери изрядный гнев и, случалось, неделями не имела права заходить в ее покои. Девочка чутьем поняла, что царица и она просто принадлежат к разным, с трудом переносящим друг друга, породам, и тем крепче привязалась к своей главной и любимой наставнице Ифтиме, черноволосой красавице, всячески баловавшей царевну, снисходительно взиравшей на любые проделки и проказы, выгораживавшей подопечную при каждом удобном случае.
        А суровый, неулыбчивый Идоменей, любимчик и первенец, вообще не был склонен к излишней чувствительности...
        Заранее предвкушая день, когда ступит на корабельную палубу и коротким словом стронет с места многие десятки грозных боевых судов, будущий владыка никак не мог заставить себя особо огорчаться исчезновению родителей.
        В конце концов, наследовать командование флотом он мог лишь по уходе Аркесия...
        — За чем остановка? — полюбопытствовала недавно ставшая первой помощницей Элеаны Алькандра, когда верховная жрица прервала торжественную речь, запнувшись на коротеньком слове «но». — Поженим их, до поры до времени учредим опекунство...
        Элеана сердито воззрилась на подопечную:
        — Во-первых, не смей прерывать, покуда я не договорила. Во-вторых, очень и очень крепко подозреваю, что все окажется сложнее...
        Председательствовать Советом Священной Рощи могла только обладательница изощренного, незаурядного разума. Полностью отвечая этому требованию, тридцатилетняя Элеана уже довольно долго размышляла над вопросом, в голову не приходившим ни единой из женщин, облеченных правом служить Апису и ублажать его.
        — Закон требует свершить соитие по заключении брака, в первую ночь, при двух свидетельницах, принадлежащих к жреческому сословию, — молвила она с расстановкой.
        Сие незапамятное и нерушимое правило было, вероятно, порождено возникшими когда-то сомнениями в законности престолонаследования. Разумеется, венценосное дитя отнюдь не обязательно зачинали с ходу и немедля; обычай давным-давно приобрел свойство чисто символическое, но повторим: критяне держались традиции с упорством, неслыханным даже в нынешней Великобритании.
        Обычай существовал, и блюсти его надлежало неукоснительно.
        Элеана выжидающе оглядела собравшихся.
        — Разумеется, — сказала Алькандра. — Это общеизвестно.
        — Сочтет ли Совет возможным сочетать Арсиною с Идоменеем, а совокупление отложить на два года? — спросила Элеана.
        — Зачем?
        — Арсиноя, — сказала верховная жрица, — видимо, уже способна к женскому подчинению, однако ради всеобщего блага предпочтительнее выждать.
        И, тщательно подбирая фразы, растолковала свою мысль.
        Немного поколебавшись, Великий Совет признал доводы Элеаны основательными, и согласился.

        * * *

        Через минуту она станет царицей!
        Настоящей царицей!..
        Бык смотрел на Арсиною почти в упор карими, умными глазами, величественно и недвижимо застыв, дыша редко, глубоко и почти бесшумно.
        Слегка изогнутые, вызолоченные для столь исключительного случая рога возносились над громадной головой на добрых полтора локтя. Белая, тщательно вымытая шкура лоснилась в лучах утреннего солнца.
        Огромный зверь, весивший едва ли не пятнадцать талантов, казалось, понимал торжественность минуты и не обнаруживал ни малейших признаков нетерпения. Оводы и мухи в пределах Священной Рощи не водились. Только жрицы ведали способ отвадить докучливых насекомых, а потому просто предположу, что ароматические курения, беспрестанно возжигаемые в жаровнях, располагавшихся по редкому древесному периметру, содержали травы, гнавшие летучую тварь подобно штормовому ветру.
        — Смелее, — шепнула девочке Элеана.
        Просияв от радости, Арсиноя шагнула вперед, вскинула руки и обвила вкруг бычьих рогов пышную гирлянду, свитую из белоснежных и розовых лилий.
        Животное чуть заметно дрогнуло потревоженным ухом, но не шелохнулось.
        Выстроившиеся по обе стороны лужайки жрицы громко и торжественно запели древний гимн, слова которого были уже малопонятны островным жителям: чересчур изменился язык за несчетные столетия.
        Элеана прижала скрещенные ладони ко лбу и глубоко поклонилась:
        — Мы служим тебе и супругу твоему, о государыня!
        Идоменею в этой церемонии отводилась роль относительно скромная: вручить сестре гирлянду, переданную верховной жрицей, и отступить. Раздосадованный мальчик замер чуть поодаль и ревниво следил, как вослед Элеане почтительно сгибаются перед Арсиноей ряды облаченных в белое и голубое женщин.
        Жрица взяла Арсиною за руку, подвела к мужу-брату, переплела их пальцы.
        — Отныне вы главенствуете на острове, и да разделите сушу и море столь же согласно, сколь и супружеское ложе!..
        Принятая искони формула переменам не подлежала.
        Элеана выждала одно мгновение и прибавила:
        — ...которое разделите позже, в урочный день.
        Бык негромко фыркнул.
        Выпрямившиеся жрицы медленно двинулись к новобрачным, дабы торжественно проводить их до опушки, туда, где ждала многочисленная свита придворных.
        Идоменей непроизвольно выпятил грудь, переполненный гордостью и счастьем.
        Элеана ласково улыбнулась.
        И тут раздался отчетливый, звонкий голос Арсинои:
        — Это что еще значит? Получается, я не всамделишная царица?

        * * *

        В далекой, домифической древности, во времена догомеровские человек наслаждался несравненно большей свободой поведения, нежели потомки, стесненные бесчисленными запретами.
        Жизнерадостная плоть имела полное право наслаждаться полнокровным бытием, ради которого являлась на свет.
        Поскольку среди читателей уже наверняка свершился естественный отбор, закосневшие моралисты с омерзением отшвырнули эту книгу и усердно стращают моим именем барышень на выданье, а последние довольно долго не сумеют надлежащим образом отплеваться, — осмеливаюсь надеяться на понимание и благоразумие тех, кто продолжает переворачивать страницы.
        Разве радость греховна сама по себе? Она преступна лишь тогда, когда множит мировое зло, когда вкушающий восторги причиняет боль и горе ближним или дальним. А тонкая, чуткая душа, испытывая наслаждение, не падает, но возвышается, приходит в экстаз, лежащий, кстати, в основе всякого творчества. Потому что голоса, летящие из иных миров, могут услыхать либо личности, отмеченные печатью истинной святости — сиречь избранные свыше единицы, либо люди, обладающие особым даром и сумевшие временно освободиться от неутоленных вожделений, гудящих в крови и заглушающих чудный зов.
        Конечно, речь идет не о непреложном правиле. Но так бывает очень и очень часто.
        Даже в дремучем, изуверском средневековье отроки весьма рано составляли себе довольно верное понятие о супружеских играх: нравы, невзирая ни на что, были куда естественнее и проще насажденных девятнадцатым веком. (О, несравненная королева Виктория!). Касательно детей античных и доантичных даже говорить не приходится. Взрослые не стыдились любви, не окутывали ее завесой постыдной или полупостыдной тайны, а посему неведение отпрысков оставалось недолгим.
        И, между прочим, эмоциональные калеки, столь изобильные в новейшее время, были большой редкостью.
        Выводов избегаю. Просто указываю на безусловный факт.

        * * *

        Восклицание маленькой царицы застало Элеану врасплох.
        — Конечно, всамделишная, — произнесла она после краткой, неловкой заминки. — Но, видишь ли, госпожа, и тебе, и венценосному Идоменею надлежит еще немного, совсем недолго, прислушиваться к наставлениям опекунов...
        — Понятно, — прервала девочка. — Меня опекаешь ты, а брата — старший капитан Халк. У царей всегда имеются советники.
        — Вот видишь! — облегченно вздохнула Элеана. — И ложе от вас не убежит. Нужно только чуть-чуть обождать.
        Арсиноя склонила голову к плечу и вопросительно прищурилась.
        — Чуть-чуть, — повторила жрица уже уверенней. — Годика два... Ну, полтора.
        Идоменей внимал беседе с немалым любопытством.
        — Значит, целых два года, — сказала девочка, — мы будем править понарошку?
        — Да нет же, нет! — воскликнула смущенная Элеана. — Вы настоящие владыки, но следует подрасти, прежде чем...
        Служительницы Священной Рощи потихоньку переглядывались.
        — Ты надуваешь нас! — капризно закричала Арсиноя. — Сегодня говоришь, нельзя становиться женой и мужем, а завтра не позволишь царствовать! Я все знаю, — продолжила она с обидой, — знаю, какие вы хитрюги!
        «И от Кидонии до Кносса каждый и всякий рассудит точно так же, — мелькнуло в мозгу Элеаны. — От мала до велика».
        Алькандра поудобнее устроилась на толстом корне столетнего дуба, прислонилась к шершавой коре, сцепила пальцы вокруг сомкнутых коленей.
        — Прости, но я и правда не постигаю твоего огорчения, — молвила она.
        Элеана еле заметно усмехнулась.
        Жрицы уединились, отослав прочь остальных, устроившись неподалеку от юго-восточной опушки. Понемногу возносилось в зенит жаркое солнце, и прогреваемый воздух предгорий струился меж огромными стволами, тихо и бесшумно шевелил вечнозеленую листву.
        Даже здесь, в нескольких милях от берега, благоухание цветов, обильно произраставших по всей роще, не могло полностью заглушить свежеморского духа, запаха вспененной соленой влаги, ласкавшейся к дальним пескам и утесам.
        Утро заканчивалось.
        — Девочка, разумеется, не созрела вполне, и все же... Ведь не могучему воину ее вручают! Идоменей лишь на два года старше. Пускай потешатся, невелика беда.
        Примолкнув и разглядывая Элеану, Алькандра дожидалась ответа.
        Верховная жрица вновь усмехнулась.
        — Ты не согласна?
        — В том-то и загвоздка, — медленно сказала Элеана, — что не взрослому воину, хотя, куда ни кинь, всюду был бы клин...
        — Пожалуйста, поясни.
        — Я уповаю, — продолжила верховная жрица, — только на правоту Ифтимы. Ежели придворная дама ошиблась, Криту может прийтись нелегко...
        — Погоди, погоди! Ифтима? Криту?.. Честное слово, не понимаю!
        — Закон мягок. И надлежит соблюсти его таковым. Даже преступив уложение суровое и незыблемое.
        — Не понимаю, — прошептала совершенно сбитая с толку Алькандра.
        — Сейчас поясню. Царица Адреста.
        — По прозвищу Жестокая?
        — Да.
        — Но ведь она правила шесть веков назад... Какая связь?
        — Адресту запомнили, — сказала Элеана, — как правительницу, при которой остров испытал неслыханные бедствия и тяготы. Распространяться незачем, знаешь сама.
        — Конечно. Дикие налоги, хуже египетских; казни по первому навету, ущемление всех исконных прав... Ее, кажется, изгнали за рабовладение?
        — Учредила тайную торговлю с Та-Кеметом. Покупала сотни людей и втихомолку отправляла, на Серединное плоскогорье, в рудники. Царицу боялись пуще чумы, делали вид, словно ничего особого не творится. Но когда Жестокая вздумала обращать рабами своих же подданных, критяне подняли мятеж.
        — Однако...
        — Видишь ли, мы говорим о следствиях. Причина же известна только мне, ибо только я имею доступ к древним табличкам, повествующим полную истину.
        Алькандра не сводила взора с Элеаны. Искорка зарождающейся догадки промелькнула в ее зрачках.
        — Адреста отличалась исключительной женской холодностью. Пропавшие вотще и втуне, прокисшие жизненные соки отравили ей душу, сделали свирепой, завистливой, беспощадной. Великий Совет учел это. Мы негласно и неназойливо присматриваем за правильным воспитанием наследников престола, заботимся, чтобы супружество новобрачных венценосцев протекало верным руслом, в довольстве, счастье и наслаждениях. Но сегодня случилось непредвиденное.
        — Ты думаешь...
        — Я уверена. Давай потолкуем откровенно, без обиняков.
        — Хорошо.
        — Арсиноя — ребенок; правда, ребенок, не по возрасту пылкий.
        Младшая жрица засмеялась:
        — Да уж! Вымогать у Совета брачную ночь...
        — Не в том дело. Ифтима поведала, что наша новая государыня уже года три как завела привычку нежно ласкать себя на сон грядущий. У благородной дамы хватило ума и опыта, подметив, никому не проронить ни полслова. И не одергивать малышку...
        — С этим бесполезно бороться, — пожала плечами Алькандра. — А вдобавок, если не ошибаюсь, рукоблудию предаются девяносто девять из каждой сотни отроков и отроковиц.
        — Правильно. Только Арсиноя — отроковица необычайно страстная. Ифтима рассказала мне обо всем, когда обнаружила, что девочка буквально извивается под ее руками в купальне. Убоявшись возможных обвинений, придворная попросила о встрече, дабы изложить, как обстоят дела.
        — И ты?..
        — Велела подольше и поусердней проводить губкой между ног царевны, — улыбнулась Элеана.
        Алькандра прыснула.
        — После замужества подобные вещи минуют естественным путем, — сказала Элеана, — Только я не ждала столь поспешного замужества.
        — Напротив! — подняла брови Алькандра. — Если девчонка невестится даже от прикосновения Ифгимы... Пускай попляшет на здоровье и досыта!
        — Бывают разные прикосновения. Не хочу, чтобы в итоге заплясал весь остров.
        — ?!
        — Условились толковать в открытую. Идоменей — щенок. Ему бы только в морскую войну играть. Правда, умелая женщина за два-три месяца сделала бы царя образцовым любовником — возраст наилучший, — да нет у нас ни месяца, ни дня. Арсиноя пустила стрелку наобум и угодила прямо в цель.
        — Наобум ли?
        — Заранее рассчитать эдакую фразу — нужен изрядный опыт... Но слова прозвучали прилюдно, и выбора не оставляют. Нынешней ночью молодожены должны резвиться. Однако нельзя, чтобы царица легла в постель Арсиноей, а поднялась Адрестой.
        — Теперь уяснила, — промолвила Алькандра после долгого размышления. — Неуклюжий молокосос. Грубость. Боль. Отвращение к соитиям. Пыл сменяется холодностью, наступают разочарование, горечь и злость — возможно, мстительная злоба... Ты этого страшишься?
        — Да. Очень.
        Элеана помолчала.
        — Ничего не утверждаю, но летопись гласит: Адресту отдали супругу в двенадцать. Нашей красавице на год меньше.
        — Послушай, — сказала, наконец, Алькандра, — ведь существуют возбуждающие отвары, настои...
        — Нельзя. Они, помимо прочего, обостряют чувствительность, расширяют жилы. Девица сначала измучится непереносимой похотью, а потом обольется кровью и обезумеет от боли.
        — А мазь? Ну, та, которую втирают возлюбленным Аписа?..
        — Для девственницы? Опомнись, телочка!
        Алькандра прикусила язык, поняв, какую смолола глупость.
        — Следует поискать иной путь, — произнесла Элеана.
        — Который, подозреваю, уже найден.
        — Угадала.
        — Внемлю, — сощурилась Алькандра.
        — Сперва принеси обет молчания.
        Женщины дружно поднялись и неторопливо двинулись на прогалину, где три часа назад Арсиноя увила золоченые бычьи рога лилиями, сделалась царицей и поставила Элеану в столь затруднительное положение.
        Гирлянда по-прежнему пребывала на месте.
        Громадный белый бык дремал чуть в стороне, опустившись брюхом на лимонный крупнозернистый песок и подогнув мощные ноги. Рога сверкали так, что больно было глядеть. Розовато-коричневые ноздри слегка раздувались. Животное не шевелилось. Лишь мимолетная дрожь, изредка мелькавшая по атласной шкуре, нарушала невозмутимую неподвижность священного исполина.
        Тяжелые, ленивые веки еле заметно приподнялись, когда прохладная ладонь Алькандры легла на звериный лоб. Раздался шумный вздох. Взвились и развились потревоженные песчинки.
        — Клянись, — негромко велела Элеана.
        — Перед Аписом, — возгласила молодая жрица, — благосклонно принимающим поклонение мое, перед Аписом, растворившим ложеса мои, дабы извергнуть изобильное семя...

        * * *

        Алькандра слегка порозовела и запнулась на кратчайший миг, ибо право давать утвержденную обычаем высшую клятву приобрела только недавно.
        Вспомнила, как вонзилась в сокровенные недра ее тела первая струя — тугая, долгая, обжигающе горячая. Как хлестнула вторая, ударила третья.
        Как постепенно стихало бычье буйство и толстенный уд переставал бушевать в настежь распахнутом влагалище, источая последние жаркие плевки. Как обмяк и выскользнул вон.
        Как из переполнившегося чрева хлынул наружу целый поток вязкой, густой жидкости.
        Загодя обработанное чудодейственным снадобьем лоно приобретало на несколько часов изумительную податливость и уступчивость. Рецепт мази содержали в строгом секрете, и только лекари получали ее в небольших количествах, дабы облегчить роды. Беременные критянки не ведали опаски, а когда наступал урочный час, производили на свет новое дитя быстро и безболезненно.
        Разъемная деревянная телица обеспечивала зажатой внутри женщине вполне достаточную безопасность. Фаллос достигал своей трепещущей цели, минуя глубокую сквозную прорезь. Яростному натиску создавали разумный, хотя и не слишком щадящий, предел.
        Чаша терпковатого питья сражала неопытную избранницу неодолимым сладострастием. А полая телка была изощренно выстлана грубым, шершавым войлоком, который при первом же прикосновении вливал добавочный пламень в уже взбудораженные сосцы.
        Устроив широко раздвинутые, согнутые ноги в просторных бедрах изваяния, женщина ложилась лицом вниз, а проворные жрицы пристегивали ее запястья к маленьким бронзовым кольцам, ввернутым в середину телочьих боков.
        — Дабы, невзначай испугавшись, — пояснила Элеана, — ты не могла вырваться и сама причинить себе ущерб.
        Две откидные створки, образовывавшие коровью спину, мягко смыкались над головой, слабый свет сочился только сквозь овальные отверстия в брюхе: свежий воздух требовался женам Аписа непрерывно.
        Затем подводили быка...

        * * *

        — ...обещаю, — продолжила Алькандра, — ни словами, ни письменами, никому и нигде не выдавать и не разглашать того, что услышу и уведаю по соизволению Элеаны, достославной и многомудрой. Клянусь в этом и присягаю.
        Точеная ладонь осторожно соскользнула с бычьего лба.
        Алькандра не мигая смотрела в зрачки наставницы.
        — Понимаешь, — раздался негромкий голос, — надлежит охранить и уберечь всеобщее благо. А посему следует нарушить и попрать суровый, незыблемый закон...

        * * *

        Сообразительная и отнюдь не застенчивая Ифтима недолго думая задала здравый вопрос:
        — А вы убеждены в успехе?
        — С твоей помощью — да.
        — Стало быть, — засмеялась Ифтима, — пойдемте. Представите меня Арсиное в новом качестве. Кстати, Элеана...
        — А?
        — Откровенность за откровенность. Не могу изобразить особого огорчения.
        — Тем лучше, — сказала верховная жрица. — Просто великолепно.
        — Порядок действий обсудим и затвердим чуть погодя, — вставила Алькандра. — Чтобы гладко, без сучка и задоринки.
        — Как по маслу, — поддержала Ифтима.
        — В буквальном смысле, — улыбнулась Элеана.

        * * *

        — Твое требование, госпожа, единогласно признано мудрым, законным и справедливым.
        Еще накануне Арсиноя завизжала бы от восторга и запрыгала бы по тронному залу, но кидонской царице приличествовало хранить спокойствие. Девочка лишь просияла и поглубже устроилась на большом каменном троне, выстланном шкурами барсов и ливийских львов.
        Элеана почтительно склонилась и выпрямилась.
        — Как ты здраво подметила, каждый настоящий царь...
        Умело ввернутое слово «настоящий» вызвало мысленное одобрение у стоявших поодаль Ифтимы и Алькандры.
        — ...имеет незапамятный обычай доверяться опытным и просвещенным советникам.
        — Правильно, — звонко сказала девочка. — Если бы Эгиалея с Аркесием тебя послушались, я не скоро взошла бы на престол. Советники требуются в любой затее. Продолжай.
        «Умна, — отметила Элеана. — И своенравна. Тем паче нужна тщательная забота о ее чувственном здоровье...»
        — Ты сама упомянула, госпожа, о прискорбном случае, с которого я намеревалась начинать речь и коего не дерзала касаться.
        — Говори спокойно, — велела Арсиноя, болтая не достигавшими гранитного пола ногами.
        — Печальное исчезновение венценосной четы, государыня, естественно и неизбежно восставило над островом Крит правомочных преемников: тебя и царственного Идоменея. Все убеждены, что, невзирая на юные лета, вы будете править с неизменным успехом и громкой славой. Однако поначалу многие вещи могут показаться недостаточно понятными, ибо знакомство с ними обыкновенно откладывалось на чуть более зрелые годы обоих наследников.
        Элеана быстро перевела дух и продолжила:
        — К примеру — простейшему примеру, — ты покуда не сумеешь самостоятельно расчислить налоги, взимаемые с пахарей и рыболовов.
        — Это скучно, — бросила девочка.
        — Это необходимо, — улыбнулась Элеана. — Хорошо, скажем иначе. Заказывая новое украшение, ты доверишься опыту дворцового ювелира, золотых дел мастера?
        — Конечно. Ренк лучше всех знает, как отчеканить кольцо и подобрать нужные камни.
        — Видишь? Существуют области, где любой, даже величайший властелин признает себя несведущим, неспособным судить безошибочно, и просит совета у надежного, доверенного лица.
        Юная царица серьезно кивнула.
        — Первые шаги в супружестве, госпожа, далеко не всегда легки и просты. Сплошь и рядом они чреваты нежданными, непредвиденными огорчениями. Дабы во браке ты вкусила только мед и благополучно избегла желчи, ходатайствую о том, чтобы наставница Ифтима возвысилась до сана советницы по усладам.
        — Но я и так знаю, что делать, — выпалила Арсиноя.
        Элеана и Алькандра героически подавили смех. Ифтима не выдержала и закашлялась.
        — Видишь ли, — пояснила Элеана, — царь Идоменей хорошо дерется копьем и клинком, верно?
        — Да!
        — И все-таки, полтора месяца назад, упражняясь на мечах, он потерпел поражение от Рефия.
        — Рефий двумя годами старше, и набрался разных секретных приемов, — не без обиды в голосе возразила Арсиноя.
        — Именно, дитя мое!
        Элеана чуть не прикусила язык, обронив уже недозволенное этикетом обращение. Однако девочка пропустила это мимо ушей.
        — Познакомься будущий государь с этими хитроумными ударами заранее, одержал бы заслуженную победу. Согласна?
        — Да...
        — А ты, госпожа, обладая чутким слухом и гибкими пальцами, с детства подбирала на кифаре несложные напевы. Но лишь руководство испытанного кифареда позволило заиграть по-настоящему.
        — Правильно, — признала Арсиноя, забираясь в глубь царского трона с ногами.
        — Женское тело, госпожа, во многом подобно кифаре. Только исполняют на нем восхитительные мелодии наслаждения.
        Арсиноя устроилась поудобнее и подперла щеку ладонью.
        — Ты выучилась касаться струны-другой...
        Девочка округлила глаза. Пунцовая краска медленно покрыла ее лицо.
        — В этом нет ничего зазорного, — поспешила успокоить Элеана. — Однако разница меж неумелым треньканьем и согласными созвучиями, сливающимися в музыку, очевидна. Что более ласкает слух?
        — Мелодия...
        — Вот и пускай Ифтима-советница поможет тебе быстро и споро овладеть супружескими навыками в совершенстве. Ты познаешь тайны собственной плоти, а Идоменей выучится играть ею с надлежащей сноровкой.
        — А у царя будет советник? — полюбопытствовала Арсиноя.
        — Конечно, — солгала верховная жрица, но солгала не более чем наполовину. Ибо покуда вершилась и длилась подготовительная беседа с новобрачной, тринадцатилетний царь получал в купальне должный урок от разнежившейся придворной дамы. Нельзя же было приступать к любовному поединку, ни разу не испробовав копье!
        — Согласна, — молвила Арсиноя. — Ифтима, подойди!
        Молодая женщина приблизилась к престолу упругим шагом, раскачивая пышные бедра.
        Поклонилась.
        Улыбнулась.
        — Теперь ты — моя советница! — объявила Арсиноя, подалась вперед, обняла прелестную аристократку за шею и звонко чмокнула прямо в губы.
        — Благодарю, госпожа, — задорно сказала Ифтима.
        — Засим, — вмешалась Элеана, — разреши нам удалиться, дабы совершить омовение и обустроить спальню. До заката осталось четыре часа, государыня.
        Арсиноя лукаво заглянула Ифтиме в глаза и что-то шепнула. Придворная закивала и ответила столь же тихо.
        Царица прыснула заливистым смехом.

        * * *

        Остров ликовал.
        Во дворце полагалось пировать и веселиться лишь наутро после свадьбы — вполне разумный и весьма изящный обычай, но прочие критяне — виноградари, пастухи, мореходы, ремесленники, аристократы, обитатели деревянных лачуг и обладатели беломраморных вилл — праздновали напропалую.
        Гудела великолепная Кидония, жужжали более скромные Фест и Кносс; мелкие города и поселки, рассыпанные по всему Криту, суетились и радовались.
        Жители Кефтиу любили и со вкусом отмечали дни летнего и зимнего солнцестояния, посева и урожая, раздавленной грозди и молодого вина[13 - Так называемые Леней (справлялись в январе) и Дионисии (в марте).].
        Усердно чтили частые Аписовы торжества. Охотно присоединялись к осевшим на острове ахеянам, дорийцам и пеласгам, которые то и дело воздавали почести своим языческим богам.
        Также не упускали случая вместе с приезжими египтянами пропеть хвалебный гимн Амону, Тоту или Озирису, хотя чудовищная та-кеметская привычка наполнять чаши не соком виноградных лоз, а горьким ячменным пойлом вызывала искреннее и всеобщее недоумение.
        Праздновать на острове любили и умели.
        Но бракосочетание повелителей, да еще вкупе с восшествием на престол... О, это был особый, редкостный, из ряда вон выходящий повод!
        Неисчислимые толпы слонялись по улицам, копились на площадях. Рябили и пестрели разноцветные, тщательно выстиранные ради светлого дня, отглаженные горячими булыжниками одежды. Каждую дверь держали нараспашку, близ каждого порога встречного и поперечного поджидали пузатые глиняные амфоры. Винные мехи блуждали по рукам, и нестройный довольный гомон час от часу креп и возрастал.
        Там и сям сновали бродячие торговцы, чьи лотки наполнялись и пустели почти мгновенно. Ветер, дувший с моря, полоскал и трепал вывешенные в оконных проемах ленты, Закатывавшееся июньское солнце изукрасило небосклон пунцовыми, лимонными, зелеными и темно-синими красками.
        На сотни ладов свистели флейты, выточенные из овечьих костей, бряцали тимпаны, звякали кимвалы, кое-где слышались проворные переборы кифар. Плясуны выкидывали немыслимые коленца, время от времени подкрепляясь добрым глотком.
        Выпускаемые на волю птицы целыми стаями взмывали к вечерним облакам и кружили над городом, разминая ослабевшие в заточении крылья.
        Тридцатилетний мастер Эпей, приплывший из далекой, полупустынной Аттики месяцев за восемь до этой удалой, безудержной гульбы, подыскал себе относительно тихое местечко и уселся прямо на прогретую землю, прислонившись плечами и затылком к шершавой стене одноэтажного дома.
        Пористый, колкий песчаник впился в кожу даже сквозь толстую ткань и густые волосы. Но умелец обретался под умеренным хмельком, а посему не уделял особого внимания столь малозначащему неудобству.
        Все работы в Кидонском дворце прервались на двое суток, и Эпей, трудившийся от зари до зари над усовершенствованием хитроумного фонтана, рассудил за благо дозволить себе полный и совершенный отдых. Он испросил разрешения у начальника стражи и отправился побродить по городу, а заодно проведать какой-нибудь уютный кабачок.
        С надеждой на уют и покой пришлось распроститься довольно быстро. Повсюду грудились и горланили подгулявшие кидоны, подвыпившие греки, набравшиеся египтяне и нагрузившиеся этруски.
        Эпей немедленно последовал их заманчивому, если не похвальному, примеру и за день опрокинул не менее дюжины объемистых кубков. Слонялся, дивился, оживленно судачил со случайными знакомцами, неторопливо шагал дальше. Целовал задорных, покладистых женщин, одна из которых даже пригласила заглянуть в тесную, однако весьма опрятную каморку.
        В голове звенело, чего уже нельзя было сказать про кошелек.
        Ночевать посреди незнакомой улицы Эпею отнюдь не улыбалось. Чтобы расположиться на постой у содержателя портовой харчевни, следовало придержать хоть несколько монет, а именно этого Эпей и не сделал. Являться же в изготовившийся к брачной церемонии дворец навеселе выглядело и невежливым и неразумным — и без того смотрят свысока, считают эллинским варваром...
        Вот гарпии побери!
        После долгого раздумья мастер осторожно встал и нетвердо поплелся к южной окраине. За нею, примерно в получасе ходьбы, начинались предгорья. А там, Эпей подметил уже давно, раскинулась обширная вековая роща.
        — Выспимся на травке, подымемся бодрыми, — сообщил он самому себе, стукнувшись вовремя вытянутой ладонью о некстати подвернувшуюся стену — Лето в разгаре, теплынь до утра, даже роса не выпадает! Скоро доберемся, дружище! Ну-ка, щиты сомкнуть, копья склонить, боевым шагом — раз-два, раз-два...
        Огибая галдящих гуляк, пошатываясь и выписывая неширокий зигзаг, умелец направлялся в избранную сторону.

        * * *

        Если томная придворная дама вкушала долгую, нежданно-негаданно затянувшуюся передышку, развлекая бывшего отрока, а ныне мужа Идоменея, игривой беседой, Ифтиме приходилось трудиться не покладая рук и не смыкая уст.
        Элеане оставалось наблюдать и вскидывать брови.
        Алькандре же выпало неслышно сновать из купальни в опочивальню, из опочивальни в купальню, дабы Идоменеева любовница расстаралась не рано и не поздно, а как раз вовремя. Венценосные супруги, не сговариваясь, перепутали изначально согласованный порядок действий.
        Идоменею, неопытному, а следовательно, торопливому и небрежному подростку, надлежало, по замыслу Элеаны, пронзить сестру лишь когда она окажется полностью готова к соитию, приведена в необходимое исступление. Если наметанный жреческий взор не убедится, что Арсиноя всецело и совершенно ублажилась — на это Элеана почти не рассчитывала, — мальчика быстро и доброжелательно выпроводят, а Ифтима восполнит упущенное...
        Само собою, о противозаконном прологе вековечной драмы должны были ведать исключительно главные действующие лица (Ифтима и Арсиноя) да участницы хора, вернее, дуэта — (Элеана и Алькандра). Внимание Элеаны, проворство Алькандры, сноровка придворной, казалось, обеспечивали успех.
        Увидев Арсиною на грани чувственной лихорадки, Элеана подает условный знак. Алькандра опрометью спешит по коридору, стучится в дверь. Вельможная красотка скоро и споро приводит царя в полную боевую готовность, передает Алькандре. Та со всевозможной прытью доставляет разгоряченной жене жаждущего мужа. Дальнейшее уже известно.
        Так рассчитала верховная жрица.
        Но получилось несколько иначе.
        Придворная нимфа, разумеется, не подозревала истины. Ей просто велели просветить государя по женской части, потом часа на три завязать занимательный разговор и спокойно ждать урочного стука.
        Только Идоменей оказался учеником способным.
        И ретивым.
        Сберегая царские силы, мудрая Элеана предупредила даму: повторное сношение возбраняется начисто. Новоиспеченный повелитель, однако, рассудил по-своему.
        Забава пришлась Идоменею по вкусу. И через краткое время владыка опять воспарил духом и воспрял телом.
        Добросовестная прелестница мягко, но решительно предложила смирить похвальный пыл и расточить его на брачной постели.
        Дама, конечно же, не знала, что мальчик почти не уступает силой пятнадцатилетнему юноше и владеет основными приемами борьбы.
        Услыхавшая подозрительные звуки Алькандра метнулась в купальню и поспела к победоносной развязке. Дама стояла на коленях посреди просторного ложа, прижимаясь к покрывалу раскрасневшимся лицом. Заломив женщине руки за спину, Идоменей самостоятельно и чисто случайно постиг Аписову позу, а теперь вершил весьма глубокое впрыскивание.
        — Ну и ну! — брякнула потрясенная Алькандра.
        Государь повернул голову, нахмурился, помедлил.
        Наконец, удовлетворясь полностью, выдернул блистающий влагой жезл, отпустил добычу, отстранился.
        Дама со стоном рухнула на живот.
        — Ведь просили же, — процедила жрица. — Просили, Аспазия!
        — Растолкуй это господину, — всхлипнула дама, — Господин вырастет богатырем...
        — В качестве младшей советницы, — отчеканила Алькандра, созерцая Идоменея с немалым любопытством, — наставляю и требую: отдыхать. Беседовать. Подкрепляться. И никаких новых глупостей! Аспазия, сию минуту оденься.
        Приблизившись к повелителю, она укоризненно шепнула:
        — Позор и стыд! Жене-то хоть капельку оставь.
        Идоменей самодовольно явил тридцать два превосходных зуба.
        — Наведывайся туда каждые пять минут, — распорядалась Элеана. — Или в решительный миг застигнешь царя свежевыжатым.
        На иной лад Арсиноя причинила те же хлопоты.
        Ифтима возлегла рядом с юной царицей, бережно сжала ее в объятиях и преподала искусство целоваться в уста. Нимало не смущенная Арсиноя льнула ко взрослой подруге, изрядно радуя стоявшую поблизости Элеану столь примерным поведением.
        Как выяснилось чуть погодя, избыточно примерным.
        Ифтима шаловливо чмокнула точеный девичий носик, немного соскользнула и завладела незрелыми, но довольно крупными сосками. Поглаживая и лаская, заставила обе розовые ягоды набухнуть. Поочередно потрогала кончиком языка.
        Арсиноя вздрогнула, взвизгнула, выгнулась, крепко сжала пухлые ляжки, затрепетала с головы до ног. Отпрянув и обернувшись к Элеане, пораженная молодая аристократка увидела: верховная жрица тоже изумлена.
        И недаром.
        Ибо Арсиноя нырнула в наслаждение неоправданно рано и неожиданно глубоко.
        А всплывать медлила.
        Ифтиме оставалось лишь вернуться к Начатому и всячески ласкать бьющуюся и вьющуюся на постели девочку. Мало-помалу повелительница кидонов успокоилась, утихла, подняла веки.
        Сладко потянулась и наградила Ифтиму очаровательной улыбкой.
        — Теперь надо выждать, — со вздохом промолвила Элеана по-египетски, — и браться за нее сызнова. По крайности, первую горячку ты уже сняла. Но какова девка!
        Дверь бесшумно повернулась на бронзовых петлях. Услыхав египетскую скороговорку Элеаны, Алькандра округлила глаза.
        — Не беда, повременим, — сказала она.
        Лежавшая в обнимку с Арсиноей Ифтима нежно ворковала и гладила воспитанницу по волосам. Когда воды в клепсидре убавилось на полпальца, Элеана распорядилась продолжать.
        Учитывая неудержимую страстность Арсинои, хитрая Ифтима велела ей широко раздвинуть ноги, улеглась на девочку по-мужски, наградила единственным — правда весьма продолжительным — поцелуем и застыла, дабы возбуждение приливало понемногу, постепенно и само собой. Алькандра обменялась взглядами с Элеаной и приготовилась бежать в купальню.
        Однако венценосная бесстыдница, будто разгадав коварную уловку Ифтимы, крепко обняла ее за шею, охватила осиную талию придворной поднятыми ногами, потерлась о прижатый к чуть выпуклому, еще безволосому лону живот и через минуту опять закричала от восторга.
        — Присматривай за Идоменеем, — устало шепнула Элеана.
        Алькандра умчалась.
        Элеане чудилось, будто она спит и видит скверный сон. Творилось нечто несусветное. На собственный страх и риск Ифтима вновь атаковала государыню безо всякой передышки. В этот раз молодая советница уже не церемонилась и укрощала девчонку, точно взрослую.
        — Пускай хоть немного поостынет! — почти невнятно бросила Ифтима.
        Именно так и вышло.
        Арсиноя поостыла, но только самую малость.
        Промежутки между сладострастными вскриками постепенно увеличивались, однако же не настолько, чтобы запыхавшаяся Алькандра успела отнести весточку Аспазии, доставить повелителя в опочивальню и предоставить ему свободу супружеских действий.
        Элеана пребывала в смятении.
        Младшая жрица, белая как мел, обреталась в ужасе.
        Она бегала по коридору, едва не падая с ног, исполняла порученное дело наилучшим возможным образом — и все-таки неугомонный лавагет[14 - Военачальник, флотоводец.] исхитрился вновь обуздать Аспазию, пригрозив узким бронзовым клинком, с которым не расставался даже укладываясь почивать. Об этом Алькандра предусмотрительно промолчала, но тревога буквально снедала ее.
        Девочка разметалась, распахнула ноги и полностью отдалась на волю Ифтимы, чьи уста и руки трудились без устали.
        Внезапно Элеана почуяла неуловимую перемену. Что-то почти неосязаемое нарушилось в окружающей обстановке. Что-то исчезло. Вслушавшись, оглянувшись, верховная жрица поняла.
        Перестала звякать клепсидра.
        Верхний сосуд опустел начисто.
        Элеана машинально приблизилась к малахитовому столику, осторожно подняла увесистые водяные часы, перевернула. Равномерная капель посыпалась вновь:
        — Динь... Динь... Динь...
        На мгновение сжав кудрявую голову Ифтимы ляжками, Арсиноя приподнялась, уперлась в покрывало маленьким локтем и мягко отстранила женщину. Уселась в позе та-кеметских писцов, раздвинув колени, скрестив ступни у самих ягодиц. Слегка откинулась, оперлась на выпрямленные руки.
        — Пока довольно, Ифти... Эй, послушайте, что с вами такое?
        Царица полюбопытствовала не без причины.
        Обе женщины приоткрыли рты и замерли.
        Арсиноя обращалась к ним по-египетски. Бегло и с довольно чистым произношением.
        Ифтима сглотнула.
        Элеана похолодела.
        Ибо два часа назад, возведя обнаженную девочку на ложе, они совершенно спокойно учинили в ее присутствии последний беглый совет. И, разумеется, говорили безо всяких обиняков и околичностей.
        — Ты знаешь язык роме? — бесцветным голосом вопросила верховная жрица.
        — Ну, конечно!
        — Откуда?! — произнесла Элеана, чувствуя, как противно слабеют и подгибаются ноги.
        — Флейтистка Нофрет... — выдавила ошарашенная Ифтима.
        Арсиноя весело расхохоталась:
        — Хитрюги эдакие! Вы же всегда говорите на египетском при детях и слугах, чтобы никто не понял, чего им не положено. А Нофи со мной дружила, вот и научила потихоньку... Это был наш большой-большой секрет!
        Кемтское просторечие служило, разумеется, едва ли не вторым языком острова, где постоянно сновали купцы и корабельщики, приплывшие из Черной Земли. Однако народный диалект, во-первых, разительно отличался от правильного, «фараоновского» языка, а во-вторых, использовался лишь незнатными горожанами да моряками. Во дворце, обитателям коего не предвиделось нужды якшаться со всякой сволочью, наставляли только правильной, изысканной речи, употребляемой вельможными послами, писцами, врачевателями.
        И только начиная с пятнадцати лет, ибо несозревшие умы, предназначенные распоряжаться народными судьбами, надлежало всячески оберегать от соприкосновения с культурой, процветавшей в буквальном смысле на человеческих костях.
        — Она владела чистым роме? — недоверчиво подняла брови Элеана.
        — Выросла при дворе гелиопольского номарха, — с горечью обронила Ифтима. — Какая же я дура...
        — Не смею спорить, — сухо сказала жрица.
        Карать Нофрет было бы несправедливо, и уже не представлялось возможным: неделю назад искусница, затосковавшая по родине и потрясенная судьбой царской четы, покинула Крит.
        Впорхнула Алькандра. Недоуменно и выжидающе остановилась посреди спальни.
        Арсиноя с любопытством созерцала всеобщее замешательство.
        — Да вы не бойтесь, — молвила девочка, встряхивая кудрями и улыбаясь. — Мне ужасно понравилось... Позовите Идоменея. Только потом непременно выдворите, как собирались, а Ифти пускай остается...

        * * *

        Мастер Эпей пробудился во мраке ночи. Отнюдь не от холода — лето и впрямь стояло исключительно теплое, — а от изрядной жажды и премерзкой сухости во рту.
        Приподнялся на локте.
        Повертел головою.
        Припомнил, куда и почему забрел.
        Сознание работало вполне отчетливо, тело повиновалось беспрекословно, хотя остаткам Дионисовых даров еще предстояло некоторое время кружить и гудеть по каждой жилке. Эпей зажмурился, крепко растер лоб тыльной стороной левой кисти, вновь открыл глаза.
        Он лежал в непроницаемо темной сени векового дуба, устроившись меж толстых длинных корней, тянувшихся далеко в стороны. По-летнему желтая, большая луна обливала окрестную рощу медовым сиянием.
        Деревья росли столь редко, что мачтовые алеппские сосны, чьи мохнатые лапы напрочь отбирают у почвы солнце, близ которых не растет даже неприхотливая трава, не говоря уж о нежных побегах лиственных пород, мирно перемежались с вечнозелеными дубами.
        Стояло безветрие, царила тишина.
        Снедаемый неодолимым желанием уснуть, Эпей доплелся до вожделенного убежища уже во мраке и тотчас угнездился близ огромного ствола, не слишком-то заботясь о дальнейшем. Как выяснилось, надлежало чуток помедлить по дороге и хотя бы впрок напиться воды, ибо ни бурдюка, ни завалящей фляжки у мастера не было.
        Эпей облизнул запекшиеся губы, сел и начал думать вслух.
        — Кажется, мы сваляли немалого дурака, дружище. Забрели гарпиям на закорки да шлепнулись, аки скоты зарезанные. Ни родничка, ни ручейка загодя не присмотрели. А теперь ищи-рыскай... Селена[15 - Богиня Луны. Луна.], правда, на подмогу вышла, все легче. Давай-ка рассудим толком и не торопясь. Эдакий лесок не от великой засухи вымахал. И не где-нибудь вымахал, а у самой что ни есть горной подошвы, правильно? Значит, если не речушка, то струйка сколь угодно паршивенькая иметься должна. Только вот он, вопрос окаянный: где? Не журчит, не булькает... Ладно, сейчас на розыски отправимся, помоги нам Артемида-охотница...
        Резко вскочив, Эпей ощутил немедленное головокружение. В глазах потемнело.
        — Н-да, приятель... С Бромием[16 - Одно из имен Диониса.] дружи, да ухо востро держи. Чем они, подлые, винишко разбавляют? Не иначе, зельем каким поганым... Для пущей крепости, сатир их аркадский забодай! Эх, водички бы хлебнуть...
        Не в силах немедленно исполнить это желание, Эпей занялся делом прямо противоположного свойства, и в лесу действительно раздалось журчание — однако недолгое. Любопытно заметить: вокруг не было ни души, а мастер по привычке приблизился к дереву, обратился лицом к стволу.
        Старый дуб, оскорбленный подобной неблагодарностью, обронил прямо на макушку Эпея увесистый желудь.
        Умелец выругался.
        На родине, в далекой Аттике, среди отрогов благоухающей медоносными цветами Гиметты, Эпей рисковал бы получить в голову камень из разбойничьей пращи. Или проснуться с весьма небрежно перерезанным горлом. Или достаться на поздний ужин либо ранний завтрак стае волков. Мог не понравиться вепрю-одинцу или, напротив, чрезмерно полюбиться ядовитой змее.
        Но здесь, на густонаселенном южном острове, разбойников истребили подчистую, а самым крупным и опасным хищником был хорек. Змеи отчего-то пресмыкались в областях, обитаемых преимущественно эгеокретами[17 - Смешанное критско-эллинское население восточной части острова.], а близ Кидонии водиться не желали. Мастеру не грозило ничто.
        Однако внезапный щелчок по темени, да еще полученный в самую неподходящую минуту, кого угодно заставит подскочить и выругаться. Эпей не представлял исключения.
        — Наверно, дриада[18 - Древесная нимфа.] рассердилась, — промолвил он, успокоившись. — Ну, прости, пожалуйста, я тебя не хотел обидеть. Ухожу, ухожу, спасибо за приют...
        Еле слышно мурлыча веселую моряцкую песенку, Эпей выступил на озаренную лунным светом поляну и начал неспешно пересекать ее.
        Следовало отыскать ручей, утолить жажду и додрематъ до рассвета.

        * * *

        Элеана собственноручно подала Ифтиме небольшой серебряный сосуд. Советница омочила палец в заранее прокипяченном оливковом масле, умастила девичьи губки, не умевшие произнести ни слова ни по-критски, ни по-египетски.
        Опрокинула царицу навзничь, сунула ей под ягодицы подушку.
        Порхнула прочь, укрылась в небольшой нише, прошуршала занавеской.
        Предшествуемый Алькандрой, в опочивальню вступил Идоменей.
        После роскошной, пышной Аспазии сестра не произвела на венценосца особого впечатления. Царь довольно скептически обозрел предлагаемые, на сладкое прелести, слегка заметно пожал плечами, весьма заметно поник уже взятым наизготовку дротом.
        Алькандра бросилась к Идоменею, преклонила колени, пустила в дело уста. Через несколько мгновений государь опять исполнился боевого духа, и был поспешно препровожден до назначенных рубежей.
        Схватка состоялась долгая, беспощадная, умеренно кровопролитная и отменно славная. Укушенный в плечо и слегка поцарапанный лавагет оценил, тем не менее, стратегические преимущества узкой теснины перед просторным урочищем и сражался вовсю. А удрученная первоначальным вторжением Арсиноя вскоре уступила, сдалась и приветствовала неприятельскую победу исступленными кликами.
        Брачная церемония завершилась к обоюдной радости юных супругов.
        — Любовь да согласие отныне и впредь! — торжественно провозгласила верховная жрица. — Вам на счастье, острову на благо.
        Почтительнейшим образом Идоменея отправили спать.
        Ифтима выскользнула наружу.
        — Сейчас, моя телочка, я тобою займусь, выкупаю, натру благовониями, уложу, — проворковала она, садясь на краешек ложа и украдкой удостоверяясь в сохранности царицы.
        — И сама останешься до утра, — объявила Арсиноя.
        Элеана и Алькандра переглянулись.
        Великая жрица осторожно и кратко откашлялась.
        — Мы удостоверились, — произнесла она вкрадчиво, — что великая одаренность не испытывает нужды в лишних наставлениях. Теперь ты взрослая, о госпожа. Ифтима уже совершила необходимое, и впредь ограничится советами словесными. Так должно, повелительница.
        — Получается, — протянула Арсиноя, — Ифти больше не возляжет со мной?
        — Нет, — решительно молвила Элеана — Дальнейшей нужды в этом не вижу.
        — А я вижу!
        — Послушай, — вмешалась Алькандра. — Мы явили особую заботу о твоей первой ночи, которая, благодарение Апису, удалась полностью. Но как дитя не питается материнским молоком бесконечно, так и ты не станешь, госпожа, требовать от Ифтимы продолжения, ибо Элеана изрекла справедливо: теперь ты — взрослая.
        — Правильно, — сказала Арсиноя.
        — А посему яви соответствующую рассудительность и внемли старшим. Утешаться надлежит в объятиях мужа.
        — Конечно. И в них тоже.
        — Только в них, — подчеркнула верховная жрица. — Это понятно, государыня?
        Арсиноя молчала.
        — Это понятно? — повторила Элеана с легкой расстановкой.
        — Да...
        — В качестве опекунши я воспрещаю, возбраняю и заказываю тебе вожделеть к Ифтиме. Она честно исполнила свой долг, и требовать большего — жестоко.
        Аристократка мысленно расхохоталась. Алькандра с интересом ждала, что ответит юная критская царица.
        И дождалась.
        — Если ты прекратишь докучать, Элеана, — сказала девочка, — я, так и быть, явлю соответствующую рассудительность. И позабуду о предерзостном и вопиющем надругательстве над последним из трех основных законов.
        Женщины остолбенели.
        — Равно как и над неопытной, ничего не подозревавшей повелительницей, — прибавила Арсиноя.
        И чарующе улыбнулась.

        Глава третья. Эпей

        Кирн, благородный везде сохраняет присутствие духа,
        Плохо ль ему, хорошо ль — держится стойко всегда.

    Феогнид. Перевод С. Апта

        Воду эллинский умелец обнаружил не скоро, и самым неожиданным образом.
        Он мерил величественную рощу торопливыми шагами вдоль и Поперек, однако ни родников, ни потоков не было и в помине.
        Темные древесные громады безмолвствовали. Желтые лунные лучи падали наискосок. Длинными полосами, бесформенными пятнами лежали по светлым прогалинам густые тени.
        В безоблачной небесной глубине мерцали мохнатые звезды.
        Давно уснули затаившиеся в листве и хвое птицы и трескучие цикады попрятались меж густых трав. Шорох собственных шагов казался Эпею оглушительным, безмолвие начинало угнетать.
        Мастер был не особенно привержен суевериям, однако древняя роща, раскинувшаяся далеко от городских окраин, под исполинской Левкой, чья громада закрывала почти весь южный небосклон, поневоле заставляла вспоминать об эмпузах и ламиях[19 - Женщины-упыри, оборотни.], думать о страшных блуждающих огнях.
        Сколько мрачных легенд переслушал он в детстве, пристроившись близ вечернего очага, рядом с няней и сестрами, которые споро и сноровисто пряли овечье руно или кудель!
        Осенние вечера в поречье извилистого Илисса тянулись долго. Унылый ветер ныл и подвывал за прочными каменными стенами, гнал тучи почти над самой землей, пластал и клубил их по склонам гор.
        Деревья гнулись, махали мокрыми ветвями. Несметные мириады почернелых от непогоды листьев кружились, метались, уносились прочь, а безжалостное Бореево дыхание[20 - Борей — северный ветер. Западный, восточный и южный называются, соответственно, Зефир, Эвр и Нот.] все крепло.
        Плохо путнику, застигнутому ненастьем в дороге! Ни укрыться, ни обогреться по-настоящему — только если повезет сыскать укромное местечко, выкресать огонь да костерок развести.
        А в доме — тихо, тепло, уютно. Трещат и посвистывают сосновые поленья. Крутятся веретена, тянутся нити, льется неспешный рассказ нянюшки, родившейся на севере, в угрюмом Эпире.
        — Псы Гекаты, разящей издалека[21 - Геката — богиня колдовства и ночных ужасов. Обыкновенно изображалась трехфигурной, видимо, в связи с ново-, полу- и полнолунием. На рельефе Зевсова алтаря в Пергаме представлена соратницей богов.], мчатся на промысел, когда луна обновляется. Не доведи Зевес наткнуться на черную свору в полночь, борони волоокая Гера привлечь их огненные взоры! И медноногая эмпуза рыщет по буеракам, алчет людской кровушки... Ох, чур нас, девочки, чур!
        Сестры пугливо поглядывали на узкие, затянутые в два слоя — изнутри и снаружи — рыбьим, пузырем или заделанные пластинками слюды окна. Ежились, начинали прясть еще усерднее, отгоняя привычной, обыденной работой страшные видения, возникающие перед мысленным взором после речей старой Лисианассы.
        Там, дома, у жарко гудевшего пламени, среди родных и надежных стен, Эпей втихомолку посмеивался над бабскими россказнями. А сейчас, будучи на двадцать с лишним лет старше, изрядно поскитавшись и немало повидав, неожиданно заметил, что все время вертит головой и убыстряет шаг.
        Думая при этом не об одной лишь воде...
        Мастер осерчал на себя самого.
        — А ну, постой, приятель! Ума рехнулся? Гарпии зеленые мерещатся? Хорош, голубчик... Тьфу на тебя!
        Плевок не получился. Чересчур пересохло во рту.
        Далеко впереди, меж двумя необъятными дубовыми стволами, блеснуло белесое пятнышко.
        Эпей прищурился.
        С намеренной неторопливостью миновал кряжистые деревья.
        И, прошагав не свыше полуплетра, услыхал слабый, однако несомненный плеск.
        Сложенное из беломраморных плит кольцо возвышалось над землею на добрый локоть, а в поперечнике имело не менее трех. В нескольких пядях[22 - Античная пядь составляла 1,85 см.] от верхней кромки еле заметно вздрагивала водная гладь.
        Не веря глазам, Эпей осторожно зачерпнул пригоршню ледяной влаги, сложил губы трубочкой, с шумом втянул глоток...
        Вода!
        Свежая, проточная, чистейшая!
        Чересчур широкий для колодца, слишком узкий и затерянный для бассейна, водоем питался подземными ключами. Где-то в глубине притаились отверстия, сквозь которые денно и нощно поступала и вытекала кристально прозрачная, просочившаяся через пласты известняка и песчаника влага.
        Упершись ладонями в закраину, Эпей перегнулся, приник устами к холодной поверхности и начал неудержимо, безостановочно, подобно запаленной лошади, пить. Он почувствовал, как устремляется по горлу, низвергается по пищеводу и волной растекается в желудке животворная жидкость.
        Захлебнулся, задохнулся, откашлялся.
        Опять прильнул. На мгновение погрузил все лицо. Помотал головою. Сделал еще два-три глотка и лишь тогда сумел оторваться.
        — Фуу-у-у!.. — сказал мастер, машинально вытирая губы. — Слава Зевесу и хвала охотнице Артемиде! Не оставили на произвол судьбы.
        Эпей уселся наземь, подогнув левую ногу и водрузив подбородок на колено правой. Охватил голень переплетенными пальцами. Уставился на удивительный водоем рассеянно и блаженно.
        Худощавый, отнюдь не широкий в кости, мастер не показался бы силачом даже ныне, а в эпоху литых гоплитов и неутомимых атлетов выглядел откровенно хрупким. Спартанцы без колебания вышвырнули бы новорожденного Эпея умирать на тайгетском склоне, именовавшемся Апофетами, — кладбищем никчемных младенцев.
        Но аттические нравы отвергали варварство, и мальчику дозволили невозбранно жить и расти.
        Заведомо негодный пехотинец, Эпей не служил даже в местном ополчении, потому что брать его колесничим не желал ни единый аристократ, а лучники и пращники, орудуя в строю, должны быть отличными бегунами. Беготню Эпей ненавидел.
        Если бы не разнообразные ремесла, в коих он поднаторел сызмальства, и не изрядная способность слагать стихи, за которую соплеменники прощали многое, жизнь умельца протекала бы и вовсе несладко. Мастер издавна привык выслушивать насмешки, добродушные и злые; терпеть попреки, огрызаться на чересчур усердных задир.
        Он и на Крит попал-то, удирая от кровной мести, после того как ловким ударом жерди проломил голову наглецу Клеобулу.
        Правда, пострадавший выжил и, похоже, намеревался выздороветь, но Эпей, жалкий трус и несносный умник, сидел дома, скрипел стамеской, стучал молотком да струнами тренькал, покуда всеобщий любимец и герой Клеобул сокрушал фракийские черепа и вершил эпические подвиги. И ежели славный воин положил на Эпееву девку орлиный глаз, этой дурочке радоваться следовало, а не вопли подымать...
        Мнение сие было почти всеобщим.
        Предчувствуя скорый и неотвратимый самосуд, мастер проворно собрал дорожный мешок, пожелал доброго здравия домашним, едва ли не радостно принявшим известие о его отъезде, и задал тягу.
        В добропорядочной, маленькой Алопеке стало меньше одним самовлюбленным ничтожеством.
        А на изобильном людьми острове Крит объявился новый искусник — столь незаурядный и хитроумный, что через два месяца слух о нем достиг царя Аркесия, а еще неделю спустя Эпей с удовольствием обосновался в Кидонском дворце, получив хорошее жалованье, прекрасную комнату и великолепный чин государева умельца.
        Фигуру он являл довольно-таки необычную. Ровно в маховую сажень ростом, угловатый, нескладный, Эпей неизменно таскал короткую кожаную тунику, внушительно круглившуюся по краям плеч и придававшую своему обладателю сходство с отощавшим иберийским пиратом. Говорю иберийским, ибо волосы мастера, против Обычая коротко стриженные, были необычайно светлы для уроженца Эллады. От запястий до локтей тянулись шнурованные наручи — тоже кожаные, а от лодыжек до коленей — поножи.
        Этот неимоверный по тогдашним понятиям костюм Эпей изобрел самолично и, в назидательный пример остальным ремесленникам, обходившимся, в лучшем случае, фартуками, обезопасил себя от нечаянных порезов, ушибов и ссадин.
        По крайней мере, так он объяснял, отвечая любопытным.
        Его поругивали за сплошь и рядом хмельную голову, но все прощали за безотказно золотые руки.
        Да и песни к вечерним трапезам Эпей сочинял исправно.
        Уже полгода жил он во дворце, чередуя труды с досугами, запойное пьянство с болезненными припадками трезвости, ломаную критскую речь с безукоризненным аттическим говором. И не стремился к иному.

        * * *

        Грозное фырканье грянуло прямо за спиной.
        От немедленного разрыва сердца Эпея спасла только булькавшая в желудке влага.
        Вода успела растворить винный осадок, начала разносить по телу своеобразное повторное опьянение, и тем притупила испуг. Сызнова разомлевший мастер не рухнул замертво, а просто взвился в воздух.
        Покатился по траве.
        Вскочил на ноги.
        Локтях в шести от водоема стоял исполинский белоснежный бык. Чуть выгнутые, на манер маджайских[23 - Маджаи — кочевое северо-африканское племя.] бумерангов, рога венчали тяжелую голову, стремились кверху и блистали в лучах луны чистейшим червонным золотом.
        Животное не шевелилось.
        — Ох!.. — вымолвил Эпей и услышал дробный стук собственных зубов.
        Бык фыркнул опять, однако не проявил ни малейшей враждебности.
        Несколько минут человек и зверь стояли, разглядывая друг друга; один — лениво, другой — ошарашенно. Затем великан вздохнул, тронулся с места, склонил морду и начал пить — правда, куда спокойнее и тише, нежели Эпей.
        Детская сказка о златорогом олене всплыла в памяти мастера.
        — Ты что, волшебный? — осведомился Эпей дрогнувшим голосом.
        Бык невозмутимо продолжал наполнять утробу ключевой влагой.
        — Заколдованный?
        Бык испустил ветры, да так, что потревожил дремавшую где-то в роще нимфу Эхо.
        Царский умелец разом пришел в себя.
        — Здоров же ты, приятель, афедроном громыхать! — сообщил он животному. — Чисто перун Зевесов.
        Не удостоивая Эпея вниманием, зверь повернулся, отошел прочь от мраморной поилки и грузно улегся наземь.
        — И все-таки не понимаю, — задумчиво пробормотал мастер. — Жаловать вашего брата здесь жалуют, но...
        Эпей осекся и чуть не хлопнул по лбу перепачканной ладонью.
        — А! Гарпии побери, запамятовал! Праздник ведь! Ну, теперь понятно...
        Тихо прядая ушами, бык постепенно смыкал тяжелеющие веки.
        — Слушай, рожки золоченые, — объявил грек, — до утра неблизко, хлебнуть еще захочется, и не раз. Посему я прилягу рядышком и прикорну, а ты буянить не вздумай. Ибо, можно сказать, мы с тобою, говядина, братскую чашу распили. Уяснил, бугай?
        Мастер осмотрелся, облюбовал самый раскидистый и гостеприимный дуб, клонивший нижние ветви наподобие парфянского шатра.
        Ступил в хранительную тень листвы.
        Помедлил.
        Улыбнулся.
        Потянулся, хрустнув суставами.
        Протяжно, беззвучно зевнул.
        И замер, позабыв захлопнуть рот.
        Примерно в плетре к северу возникла цепочка блуждающих огней.

        * * *

        — Гестия Дельфийская, — почти беззвучно выдохнул опомнившийся Эпей, — укрой, убереги, упаси!.. Паллада эгидоносная, оборони!.. Феб-стреловержец... Эрмий крылоногий!..[24 - Гестия — попечительница домашнего очага, отечества, государственных союзов. Также богиня-хранительница. Эрмий — Гермес. Афину и Аполлона едва ли требуется представлять читателю, хоть мало-мальски слыхавшему об античной мифологии.]
        Низкое, протяжное мычание раскатилось по роще, достигло горного склона, отразилось и вернулось несколько мгновений спустя гулким отголоском. Эллин, и без того не знавший, какому богу молиться, перепугался окончательно.
        Встревоженный бык заворочался, встал, опять заревел, колебля и возмущая недвижный ночной воздух, пристально глядя в сторону, откуда близились таинственные светочи. Он ударил по земле тяжким копытом, грозно всхрапнул. Потряс огромной, точно прибрежный валун, головой.
        Появление нечисти, вспомнил Эпей, неизменно повергает животных в ужас. Обезумевшие лошади несут возницу, козы и овцы стадами шарахаются с пастбища, собаки — даже боевые молоссы, вдвоем берущие калидонских вепрей, — поджимают хвосты и, скуля, приникают к хозяйским ногам либо земле.
        А уж эдакая глыбища беспокоится...
        Огни мерцали, покачивались, плавали во мраке, понемногу приближаясь.
        Даже не вполне протрезвевший, даже полунаповал перепуганный приближавшимся страшилищем детства, нежданно обретшим явь, Эпей не растерялся до полной потери соображения, рассудка и долгими годами наработанного, устоявшегося, привычного умения противиться любому надвигавшемуся творению природы-матери, сколь бы грозным и тошнотворным это злобное и стремящееся уничтожить создание ни было.
        Мастер поспешно и сноровисто призвал себя к порядку.
        Быстро проверил потайные кармашки собственноручно скроенной, сшитой и обношенной туники.
        Ощупал поножи.
        Обследовал наручи.
        Все обреталось на должных местах. Ничего не было утрачено, утеряно, обронено. Ни единая мелочь не покинула назначенного места в продолжение зыбкого и ненадежного марша, заведшего в эти странные, редколесные, кишащие колодцами да златорогими быками края.
        Следовало окончательно привести себя в надлежащее чувство и проворно, с оглядкой, ускользать. Незримо, неслышно, аки поганый тать в непроглядной ночи.
        Впрочем, рассудил Эпей, поганым татем казаться лучше, нежели высоко- и незабываемо благородным трупом.
        Покойником.
        Легендарным героем.
        Теперь осторожно...
        Теперь с оглядкой, приятель.
        И с превеликой!..
        Эпей медленно и осторожно встал на колени, выглянул из-за ствола еще раз. И вздохнул с невыразимым облегчением.
        До его слуха долетели слабые, однако несомненно звуки веселой, праздничной хоростасии. Это могло значить что угодно, возвещать чье угодно приближение, однако блуждающие огоньки не имеют обычая сливаться в дружном, стройном, слаженном и уж, тем более, задорном пении.
        Огоньки — исчадия Гекаты — существа мрачные, злобные, безмолвные.
        Так учила насмешливого малыша старая Лисианасса.
        Эпей облегченно вздохнул, еще разок огляделся.
        В точности и наверняка определил, куда и как вытягиваются лесные тени, где пластаются по траве яркие пятна лунного света, какие стволы способны прикрыть, оказаться меж взглядами неведомых факелоносцев и ускользающим беглецом.
        А беглецом становиться надлежало. Ни самомалейшего доверия к незнакомому сборищу, дерзко бредущему с горящими светочами по забытому богами лесу, Эпей не испытывал. Однажды, лет четырнадцать назад, желторотым юнцом, он столкнулся в илисских камышах с шумной, бесшабашной компанией гуляк, напропалую отмечавших урочные Вакховы празднества.
        Впервые в жизни Эпею довелось вознести руку на женщину. Ополоумевшие менады с хохотом пытались втянуть его в горланящий, одурманенный вином и огуречной травою круг. Когда смущенный скромник воспротивился, употребили силу.

        

        И поступили опрометчиво.
        Слабоватый, неуклюжий внешне, Эпей довольно и предостаточно выдержал схваток и свалок, поединков и потасовок с крепкими, отлично развитыми сверстниками, и защищаться умел отнюдь не плохо. Недостаток мощи восполнялся избытком умения и законом кошки.
        О котором к северу от острова Крит не ведал никто, ибо кошка была животным столь же редкостным и экзотическим, сколь хамелеон для современного британца. О существовании маленького мурлычущего зверька не ведал никто, кроме самых отчаянных мореходов, достигавших та-кеметского побережья, плававших на Кефтиу, высаживающихся в малоазийских пределах.
        Тогдашняя Европа не знала о кошке, равно как не подозревала о картофеле, кукурузе и множестве иных вещей.
        А кошачий закон гласит:
        «Если тебя задевают — беги. Если грозят — беги. Если хотят растерзать — беги. Но ежели бегство невозможно — дерись, и дерись насмерть!»
        Четыре вакханки рухнули, как подкошенные, и дурными голосами завизжали, катаясь по берегу. Бросившихся на подмогу товарок постигла столь же плачевная участь. Кулаки Эпея мелькали быстро, сноровисто и безо всякого снисхождения к полу противниц. А наотмашь бьющее по шее ребро ладони даже спартанского бойца повергнет, не то что захмелевшую, неловкую девку.
        Тогда решительно вмешались еще более хмельные приятели менад.
        Восемь осерчавших верзил обступили юного умельца и неторопливо — куда ему, козлику бодливому, деваться? — поведали, чем предстоит заплатить за столь вопиющее неуважение к верным и обольстительным служительницам Лиэя. Только на сей неудавшийся раз подгулявшим забиякам следовало бросаться в битву — точней, подлейшую по соотношению сил расправу, немедля.
        Два на славу откованных и закаленных метательных клинка поразили двоих безумцев, стоявших у водной кромки. Поразили в плечо, ибо Эпей с нежного детства, едва ли не полчаса проплакав над нечаянно убитой ящеркой, которую пытался изловить, дал себе слово не разить насмерть без последней, необходимой нужды.
        Юноша отскочил к реке, развернулся, прищурился и немедленно запустил по назначению еще два лезвия. Тонкие, легкие жала сыскали цель неотвратимо и удивительно точно. Прежде, нежели забияки опомнились, в руках несостоявшейся жертвы очутились новые, вполне изготовленные к броску бронзовые клинки.
        — Кто шевельнется, погибнет! — процедил Эпей, окинул обозленных задир брезгливым взглядом и решительно прыгнул в реку. Переплыть Илисс было делом пяти-шести минут.
        Никто не дерзнул броситься вдогонку. Для искусного метателя, успевшего выбраться на берег, настигающий пловец представляет мишень почти идеальную. В одночасье протрезвевшая сволочь осыпала сопливого наглеца отборнейшей руганью, погрозила вслед и утихла, зализывая нежданные и весьма болезненные ранения...
        Урок пошел мальчику на пользу. Ни при каких условиях, никогда и ни за что Эпей не связывался в уединенных местах с незнакомыми сборищами.
        Не собирался он изменять этому разумному правилу и сейчас.
        Мастер лег на землю и пополз прочь от прогалины, где стояла мраморная бычья поилка, где настороженно ждал и время от времени трубил золоторогий обладатель оной; куда неотвратимо и несомненно шествовали факелоносцы.
        Путь оказался довольно извилистым. Следовало держаться в древесных тенях, ни в коем случае не выкатываясь на освещенные места; надлежало учинить меж собою и незнакомцами наибольшее возможное расстояние, а потом затаиться, прильнуть к земле, укрыться среди трав или у толстого ствола, выяснить, за какой гарпией нагрянула сюда целая толпа.
        И ускользнуть.
        Незаметно и неслышимо.
        Добравшись до огромной алеппской сосны, росшей локтях в пятидесяти от вечнозеленого дуба, под которым Эпей вознамеривался прикорнуть, он вынужденно остановился. И замер, прижимаясь к сухой, мягкой хвойной подстилке.
        Шествие достигло поляны.
        Дюжина облаченных в белое и красное женщин шли, вознося в правых руках ярко пылавшие светочи. А десятка полтора могучих, полуобнаженных мужчин передвигали вослед им — то ли на катках, то ли на пристроенных колесиках — искусно сделанное чучело коровы. Его расположили неподалеку от водоема, утвердили, закрепили на земле проворно вколоченными штырями.
        Одна из пришелиц небрежно взмахнула рукой, слуги поклонились и буквально растаяли среди редких стволов, точно провалились. Эпей приложил ухо к почве, услышал чуть различимые, затухавшие в отдалении шаги.
        Непосвященных свидетелей убрали с глаз долой.
        Но присутствие Эпея, разумеется, осталось незамеченным.
        Расширенными зрачками следил мастер за тем, что почитал пустыми островными байками, чему отказывался верить, и что созерцал сейчас воочию.
        Для животного, чьи упрямство и свирепость вошли в поговорку, бык Апис оказался на удивление покладист. Он спокойно позволил отвести себя в сторону, обвить огромные рога золотой цепью, закрепить драгоценную привязь, обмотать свободный конец ее вокруг толстого дубового сука.
        Эпей хмыкнул — правда, очень-очень тихо.
        Если подобный великан хорошенько мотнет головою, даже якорная цепь триеры навряд ли выдержит. А уж эдакая финтифлюшка, на которой лишь камеи подвешивать...
        Мастер уже догадывался, куда забрел и что сейчас увидит.
        По нерушимому критскому обычаю (этого Эпей не знал), в ночь царского бракосочетания прелестнейшая из придворных дам отдавалась Апису, дабы чувственное счастье неизменно и всечасно сопутствовало венценосным супругам.
        Нынешняя церемония вершилась в отсутствие двух старших жриц, Элеаны и Алькандры, но Ариадна, распоряжавшаяся вместо них, отлично знала все необходимые подробности ритуала, и сама не единожды успела вкусить бычью любовь.
        Двустворчатая спина деревянной телки раскрылась.
        Драгоценное, вытканное серебряными нитями покрывало взметнулось в воздух, плавно и волнисто низринулось, распласталось по траве.
        — Обнажись и ляг, — молвила Ариадна, — дабы тебя приуготовили.
        Мелита, избранная в наложницы Аписа благодаря своей действительно чудесной красоте, облаченная в короткую, намного не достигавшую коленей эксомиду, вздрогнула и слегка попятилась.
        Бык переступил с ноги на ногу, звякнул цепью, всхрапнул.
        — Нет, Ариадна, — выдавила Мелита. — Я не могу... Боюсь...
        — Раздевайся, — строго повторила жрица. — Время дорого.
        Девственницей Мелита, разумеется, не была: священный бык обладал исключительно замужними женщинами. Их супруги получали почетнейшее звание рогоносцев, огромные денежные вознаграждения, всевозможные милости, отличия, привилегии.
        Ни о какой измене или ревности не шло и речи: обряд есть обряд, а коль скоро ему сопутствует великая слава, то следует радоваться, а не огорчаться.
        Но придворную просто-напросто объял страх.
        Еще издали заслышав трубный глас — могучий, раскатистый рев Аписа, — женщина ощутила изрядное смятение. Теперь же, созерцая глыбу жаркой звериной плоти, она содрогнулась по-настоящему.
        Лежать беспомощной, прикованной, неотвратимо доступной дикому натиску... Разделять с бешеным исполином скотскую похоть...
        — Нет! — выкрикнула Мелита и сделала два быстрых шага назад. — Выбирайте другую! Не хочу!
        «Эге, — подумал Эпей. — Милая затея, ничего не скажешь. Ну и ну...»
        На прогалине воцарилось долгое безмолвие. Даже бык притих и стоял, точно вкопанный.
        — Немедленно раздевайся, — приказала Ариадна, — и веди себя достойно. Ты не девочка и не дурочка, ты опытная взрослая женщина, отмеченная милостью Великого Совета.
        — Нет.
        — Не укротить ли избранницу силой? — осведомилась жрица помоложе, явно раздраженная происходящим.
        Ариадна пристально смотрела в глаза Мелите.
        — Отказ от заслуженной чести обдуман и бесповоротен? — произнесла она ровно и беззлобно. — Размысли хорошенько. Многие смущаются в последнюю минуту, и смущение сие отнюдь не зазорно. Успокойся, подумай.
        — Отказываюсь. Отказываюсь! Отказываюсь!!
        — Жаль, — ответила Ариадна со вздохом. — И весьма досадно.
        Эпей подметил, как жрицы незаметно окружают перепуганную женщину.
        — Тем не менее, — сказала предводительница, — обряд начался и подлежит завершению. Укрощайте.
        Мелита и охнуть не успела, схваченная добрым десятком рук. Ее проворно поволокли, повергли на покрывало. В роще раздался пронзительный вопль. Взлетела и упорхнула сорванная эксомида.
        Женщине раскрыли ноги, начали вливать в рот возбуждающее питье. Ариадна спокойно извлекла из складок одежды небольшой фиал, запустила в него палец, приблизилась, наклонилась.
        — Держите крепко, — провозгласила она, — втираю мазь. Опомниться не успеете, как девочка станет шелковой...
        Извиваясь и визжа, придворная пыталась ускользнуть от покрытых густым, светлым снадобьем пальцев.
        — Так не годится, — молвила Ариадна, — так я могу нечаянно повредить упрямой дурочке. Аэла, сядь-ка на нее вер...
        — Фиу-лиу! — послышался негромкий свист. Ариадна вскрикнула и опрокинулась, получив жестокий удар по лбу увесистой рукоятью брошенного кинжала.
        Ошеломленные жрицы разом обернулись.
        — Второй пошлю острием, — любезно сообщил Эпей, стоявший локтях в девяти от застывшего сборища. — А потом, ежели потребуется, третий, четвертый и так далее. Хватит на всех.
        Здесь умелец немного прилгнул, ибо клинков было только шесть.
        — Встать! — скомандовал Эпей, вознося руку. — Отпустить малютку, отойти. И не рассчитывайте схитрить, поплатитесь немедля.
        Как видит читатель, брачная ночь Арсинои в некоторых отношениях протекала не вполне сообразно замыслам устроителей. Для Крита — явление и впрямь необычайное и неслыханное.
        Пожалуй, Ариадну спасла только охватывающая чело золотая диадема, принявшая удар. Ибо даже рукоятью кинжала, умело запущенного ярдов с пяти, можно если не уложить навеки, то весьма ощутимо покалечить.
        Оглушенная жрица понемногу приходила в себя.
        — Святотатец! Дерзкий бродяга! Наглец! — раздался нестройный, возмущенный хор пронзительных голосов. — Ты поплатишься за это!
        Воспользовавшись общим замешательством, придворная дама вскочила и, даже не трудясь подобрать валявшуюся неподалеку эксомиду, ринулась наутек, сверкая белым обнаженным телом в лунном свете. Мелита удирала тою самой тропой, по которой шла сюда четверть часа назад.
        Продержав галдящее, возмущенное общество на месте, покуда дробный перестук босых пяток не стих в отдалении, Эпей спокойно спрятал клинок, обвел негодующих жриц прощальным взором, дружелюбно подмигнул быку и бросился бежать в сторону гор. Следовало позаботиться и о собственном спасении.
        — Это царский умелец, — визгливо крикнула Ариадна. — Пускай уносит ноги, никуда не денется. Поутру доложим Элеане и разберемся по-свойски.
        — Мелиту перехватят? — осведомилась одна из младших служительниц.
        — Нет, слуги покинули пределы рощи. Но ритуалу надлежит свершиться в любом случае...
        Ариадна осторожно растерла пострадавший лоб, надвинула золотой обруч на место, приосанилась.
        — Аэла, готовься к соитию...

        * * *

        Покружив и поплутав по диким окрестностям, выбравшись на полосу возделанных полей, миновав пространные виноградники, Эпей достиг, наконец, городской черты.
        Солнце не только поднялось, но и успело пригреть огромный остров, зажечь синие морские воды слепящим пламенем.
        Умелец небрежно приветствовал стражу при входе во дворец, поднялся на длинную наружную галерею, ступил в прохладный коридор и двинулся к себе — чуток почиститься, помыться и переодеться перед грядущим пиршеством, на коем полагалось присутствовать всем без исключения — правда, за различными столами, в разных уголках громадной трапезной залы. Праздновать на острове любили и умели.
        Четыре стражника возникли из-за темно-бордовых колонн.
        Четыре копья уперлись в Эпея — два спереди, два сзади.
        — Замри, чужестранец.
        Эпей повиновался мгновенно. Судя по физиономиям воинов, малейшее движение стоило бы мастеру немалой крови, а то и самой жизни.
        «Уже пронюхали, — подумал он с тоской, — И что же теперь, а?»
        — Подними руки.
        Эпея обыскали проворно и тщательно, отобрали пять метательных клинков. Командир охраны заткнул их себе за пояс, нахмурился, надавил острием пики:
        — Иди за нами.
        Глядя в две широченные спины, ощущая под лопатками постоянное касание бронзовых жал, походивших на большие листья ивы, умелец шагал по коридорам, послушно сворачивая. При малейшем промедлении воины работали копьями, точно погонщики стрекалами.
        Эпей ощутил себя затравленным, гонимым на убой животным.
        «Кажется, все... — мысленно сказал мастер. — Дернуло же напиться, угораздило забрести в рощу, догадали гарпии вмешаться в чужое и дурацкое дело!»
        Распахнулась широкая резная дверь.
        Эпея втолкнули в просторный покой, расписанный резвящимися дельфинами. Посередине стояло глубокое мягкое кресло с причудливо изогнутой спинкой. В кресле восседала верховная жрица Элеана, утомленная предшествовавшей ночью, глядевшая рассеянным, довольно странным взором.
        Женщину, стоявшую слева от нее (это была уже известная читателю Алькандра), мастер не встречал ни разу, но жрицу, которая расположилась одесную, признал тотчас.
        Ариадна вперила в него взгляд, не суливший, говоря мягко, ничего хорошего.
        — Да, — сказала она после краткого безмолвия. — Безусловно и несомненно, свидетельствую и присягаю. Сей негодяй нагло и предерзостно вмешался в обряд, нарушил положенный обычаем порядок вещей, вознес руку на особу, облеченную правом распоряжаться, способствовал побегу взбунтовавшейся, неразумной строптивицы и тем кощунственно оскорбил Аписа.
        — Так ли это? — грозно вопросила Элеана.
        — И да, и нет, — промолвил Эпей. — Вмешатъся-то я вмешался, верно. А насчет кощунства, простите, не разумею ни слова.
        — Ты не ведаешь о заветном ритуале Крита? — вскинула брови Элеана.
        — Я слыхал, что женщин отдают на поругание быкам...
        — Умолкни, паршивец! — воскликнула Алькандра.
        — ...Но представления не имел, — продолжил Эпей невозмутимо, — насчет особого значения, придаваемого подобной пакости.
        Копейное лезвие проткнуло кожаную тунику и едва ли не на целую пядь вонзилось в тело мастера. Эпей охнул и дернулся.
        — Ежели ты, — раздалось яростное шипение, — еще хоть единый раз посмеешь изрыгнуть подобную хулу, будешь заколот без пощады и снисхождения!
        — Оставь, Рефий! — внезапно расхохоталась Элеана. — С варвара взятки гладки. Уверена: он действительно ни о чем не подозревал. И все же, зачем ты вмешался? И, кстати, как попал в пределы Священной Рощи?
        — Перебрал маленько во время городских торжеств, — облизнул пересохшие губы Эпей. — А возвращаться, кренделя выписывая, посовестился: ведь у вас не принято пировать и веселиться в первый вечер! На улице ночевать — сама понимаешь, госпожа, небезопасно. Монеты кончились. Вот я двинулся в предгорья, соснуть под стволом дубовым до рассвета. Пробудился от жажды, отправился водицы разыскать. Повстречал белого быка...
        — Священного Аписа, — поправила Элеана.
        — Священного Аписа, — послушно повторил Эпей. — Попросил дозволения прилечь неподалеку, чтоб сызнова не брести к воде, когда в глотке Пересохнет опять. И только-только приноровился угнездиться — глядь, огоньки блуждающие движутся, да прямиком ко мне! В Греции поверье существует...
        — Знаю, — прервала верховная жрица. — А дальше.
        — Юркнул в сторонку, хотел было скрыться незамеченным, только уж поздно было. А...
        Эпей смешался и смолк.
        — А?.. — выжидающе сказала Элеана.
        — А когда увидел, как девчонку против доброй воли буг... священному Апису вручить намереваются, подумал: надобно пособить бедняге. Иначе как уважать-то себя прикажете? Статочное ли дело, беззащитной на помощь не придти? А насчет обряда священного, ритуала нерушимого, — поспешно прибавил Эпей, — ни сном ни духом не ведал. Да ежели бы знать, что роща заповедная, ноги моей бы там не было! Никто ведь себе самому не враг, госпожа! Каюсь, горько сожалею, покорнейше прошу миловать. Не по злому умыслу в перепалку встрял, по недомыслию да по неведению.
        — Но кощунство свершилось! — объявила Ариадна. — Сто плетей, год подземной темницы и позорное изгнание — вот участь, назначенная столь бесстыдным негодяям.
        «Слава Гестии-заступнице, хоть не четвертуют, — мелькнуло в голове Эпея. — Попробовал бы чужак опрокинуть жертвенник в беотийском или фессалийском храме! Но сотня плетей!..»
        — Наказание назначает Великий Совет, Ариадна, — улыбнулась верховная жрица. — Человек, нанесший служительнице Аписа оскорбление действием, достоин пятидесяти плетей. Поелику чужестранец неопытен и непросвещен, оскорбление, полагаю, можно признать непреднамеренным. Обиду нанесли из благих, пускай совершенно ошибочных, побуждений. Сам обидчик во всеуслышание заявляет о раскаянии, смиренно просит о милости. Думаю, пяти плетей окажется довольно.
        — А кощунство?! — уставилась на Элеану пострадавшая. — Ведь из-за его глупости Апис покрыл Аэлу, а не Мелиту, как следовало!
        — Мастер Эпей, — с изрядной расстановкой молвила Элеана, — отнюдь не свершил кощунства. Напротив, предотвратил оное!
        Трудно сказать, кого из троих — Ариадну, Алькандру или Эпея — последняя фраза Элеаны поразила больше. Воины хранили полнейшую невозмутимость, однако два женских и одно мужское лицо буквально вытянулись. Алькандра приоткрыла рот, осеклась, навострила слух. Ошеломленная Ариадна промямлила:
        — Элеана, ведь он покушался убить меня! Лишить жизни жрицу!
        — А уж это, осмелюсь доложить, поклеп! — возразил Эпей.
        — Клит! — воскликнула Ариадна. — Покажи госпоже клинки, отобранные у негодяя!
        Клит выступил вперед и с почтительным поклоном рассыпал зазвеневшие лезвия на пол, подле ног Элеаны.
        — Видишь? — спросила Ариадна, извлекая шестой, недостающий кинжал из-под свободно окутывавшего ее тело хитона. — Одна и та же работа, на Крите эдаких ножей отродясь не делали.
        — Кинжал, действительно, мною выкован, — прервал Эпей. — И мною брошен. А на убийство я не покушался.
        — Голословное отрицание! Преступник!
        — Могу привести немедленное и убедительное доказательство, — молвил Эпей. — Велите стражникам прицелиться в меня копьями, а ножички на минуту отдайте.
        — Считаешь нас безумцами? — с презрением спросила Ариадна.
        — Напротив. Полагаюсь на здравое рассуждение верховной жрицы, — ответил Эпей, моля всех эллинских богов о помощи. Полагаться и впрямь следовало только на разум и решительность Элеаны.
        — Хорошо, — после короткой паузы сказала последняя. — Копья наизготовку... Подбери свои кинжалы, мастер.
        Эпей приблизился, левой рукой сгреб лезвия, повернулся, прикинул расстояние до кедровой двери.
        — Коли чуток поврежу резьбу, исправлю собственноручно, — заверил он, глядя на Элеану через плечо. — Видишь, госпожа, вон того маленького спрута, который щупальца топырит во все стороны?
        Умело и тщательно изображенный на уровне человеческой головы осьминог был навряд ли больше ладони. Мастера и его разделяло не менее десятка локтей.
        Во взоре Элеаны промелькнула искорка:
        — Разумеется, вижу. Намереваешься попасть в этого милого крошку? И что докажешь?
        — Когда я намерен убить, — негромко произнес Эпей, — то убиваю. Но за всю жизнь мою жертвами этих клинков становились лишь усевшиеся на стволах бабочки. И то в раннем детстве. И то нечасто. Однажды мне довелось ранить четверых нападающих, однако ранить — и ничего более. Коль скоро я покусился бы уничтожить сию достойную жрицу, она уже бы не стояла здесь. Доказываю, госпожа!
        Пять кинжалов один за другим, почти безо всякого заметного промежутка мелькнули, цокнули, впились в дерево. Острия вонзились меж тоненькими щупальцами головоногого, совсем рядом с его пузатым, глазастым телом.
        Осьминог остался невредим.
        Воины, позабыв о необходимости следить за Эпеем в оба и разить при первой угрозе, онемели от восхищения и приопустили копья. Молодой Рефий внятно свистнул.
        — А теперь, крошка, — обратился Эпей к резному спрутику, — не обессудь, я вынужден тебе синяк поставить... Нож воткнется в пол, точно в двух локтях от двери, прямо, точнехонько посередке.
        Целился мастер на одно-единственное мгновение дольше прежнего. В теле осьминога возникла заметная выбоина, кинжал отлетел, перевернулся и задрожал, вонзившись, как и было обещано, в сосновую, тщательно отполированную плитку, из множества которых состоял пол «дельфиньего чертога».
        — Взываю к опытным, закаленным воинам, — сказал Эпей. — Справедливо ли толковать о покушении на убийство?
        Начальник четверки устремил зрачки на Элеану и чуть заметно покачал головой.
        — Такое умение, — проронила верховная жрица, — можно оценить и не будучи воином. Ариадна, обвинять мастера в преступном умысле не следует. Доказательство принято и признано исчерпывающим.
        — А кощунство?! — проныла Ариадна.
        — Повторяю, — терпеливо сказала Элеана, — мастер не совершил кощунства, но предотвратил его.
        — Прости, я не понимаю, — вмешалась Алькандра.
        — Случаи такого рода чрезвычайно, исключительно редки... Женщина знает, к чему готовится, и на попятный не идет. Однако, если стрясется нечто подобное, Апис не желает насилия, Прочтите старинные таблицы, давно изученные мною. Ариадна чудом угадала порядок надлежащей замены, и поступила всецело правильно. Если бы мастер не вмешался, не помог Мелите освободиться, насильственное совокупление состоялось бы неминуемо и навлекло беды на Крит и критян, ибо не годится чинить недозволенного.
        Элеана улыбнулась:
        — И мастер, заслужив наказание за бездумную выходку, заработал награду, отвратив грозное возмездие божества. А посему ночное событие не повлечет для эллина Эпея никаких последствий — ни худых, ни хороших.
        — Иди, — любезно велела она царскому умельцу, — и потрудись хорошенько изучить основные порядки и нравы страны, где обосновался жить. Избавишься от многих недоразумений и затруднений. А в рощу более — ни ногой. Понятно?
        Эпей глубоко поклонился, рассыпался в благодарностях и покинул чертог, сопровождаемый воинами.
        — Эй, — негромко объявил он в коридоре, залитом лучами солнца, уже отвесно свергавшимися в квадратный световой колодец, — проводите-ка меня к дворцовому лекарю, шкурку залатать.
        И указал большим пальцем на окровавленное отверстие под лопаткой. После шести сильных бросков кровь полилась еще обильнее.
        Молодой Рефий хмыкнул.
        — Тунику я, так уж и быть, починю сам, — любезно сообщил Эпей. — Кинжалы, кстати, заберете и положите в моей спальне, прямо на дубовый ларь. В правом от окна углу...

        * * *

        — Невежество порождает весьма неприятные последствия, — строго молвила Элеана, взирая на виноватых, понурившихся жриц. — Настаиваю и требую: изучать кодексы новые и древние, употребительные и забытые. Иначе можно сотворить недопустимое. А то и непоправимое. В конце концов, я не обязана служить ходячей библиотекой для всего Совета. Пора и самим хоть чуточку потрудиться.
        Ариадна и Алькандра почтительно промолчали.
        — В нынешнем казусе, — продолжила верховная жрица, — есть лишь одно по-настоящему виновное лицо. Мелита.
        Подчиненные встрепенулись.
        — Она примчалась во дворец еще затемно, голая, зареванная, растрепанная. По чистейшей случайности удалось немедленно перехватить милую скромницу и не дать происшествию огласки. Стражники, задержавшие Эпея, приведены к торжественной присяге, Рефия старый Клит вообще готовит себе в преемники; они промолчат, не сомневайтесь. Однако упомянутые мною таблицы гласят: женщина, изъявившая согласие отдаться Апису и пошедшая на попятный — особенно в последнюю минуту, когда церемония уже начинается, — подлежит наказанию.
        Элеана задумчиво умолкла.
        — Какому, госпожа? — осведомилась Ариадна.
        Более образованная Алькандра тоже пребывала в недоумении.
        — Не уверена, что каждая и всякая усмотрела бы в предписанном действии кару. Женщины, обладающие пылкостью нашей новой государыни, — Элеана усмехнулась и быстро глянула на Алькандру, — вероятно, сочли бы его нежданной и весьма волнующей забавой. Насчет Мелиты судить не берусь, но правило есть правило, и не нам с вами его переменять.
        — Какому наказанию? — спросила Алькандра.
        — Пускай застенчивая красотка вволю невозбранно проспит до вечера, — сказала верховная жрица.
        Алькандра поймала себя на мысли, что манера Элеаны говорить загадками, пропуская мимо ушей вполне резонные вопросы, могла бы привести в немалое раздражение любого. Однако младшим по сану приличествовало внимать речам наставницы почтительно и скромно. Элеана часто злоупотребляла этим и, вероятно, веселилась втихомолку, созерцая наморщенные лбы и поднятые брови.
        — Отвергнув предложенную честь и обманув Аписа в лучших ожиданиях, Мелита крепко провинилась, и должна искупить содеянное. Посему примет заслуженное бесчестие, которого избежать не сумеет. Будьте уверены.

        * * *

        Поспать Мелите и впрямь удалось вполне достаточно. Но, разумеется, не до самого вечера, ибо, во-первых, летние дни тянутся долее, нежели способна почивать самая отпетая соня или самая утомленная беглянка; а во-вторых, когда яркое светило понемногу стало клониться к западному горизонту, в спальню супруги ворвался обманутый, ошеломленный и напрочь утративший самообладание Гелен — дворцовый казначей, отличавшийся в равной мере корысто- и честолюбием.
        — Что это значит? — полюбопытствовал он зловещим голосом, растолкав жену, отступив на середину комнаты и подбоченясь.
        Мелита приподнялась на локте и непонимающе уставилась в горящие глаза Гелена. Следует полагать, взор казначея отнюдь не был переполнен участливой заботой, и ласки в нем явно недоставало.
        — Ты не легла под Аписа?
        — Нет, милый. Испугалась.
        — Она испугалась! — обратился Гелен к изящной диоритовой чаше, чьи стенки, тщательно выточенные та-кеметскими искусниками, необычайно тонкие и хрупкие, едва ли не просвечивали насквозь. — Она, прошу любить и жаловать, испугалась!
        — И ты огорчен этим? — спросила Мелита, чувствуя встающий в горле комок незаслуженной обиды. — Расстроен тем, что я вернулась нетронутой?
        — Восемь талантов золота, — упавшим голосом изрек нежный муж. — Пожизненный, почетнейший титул первого придворного рогоносца — ведь случай-то нынче был из ряда вон! Тебя же, дурочка, избрали отметить царское бракосочетание! Право носить золотой лабрис, ежегодная пятидесятая доля от налогов на рыбную ловлю и виноградарство!.. Где все это теперь?
        — Вот оно как, — протянула Мелита, прищуриваясь. — Понимаю... А скажи: велика ли радость обладать женщиной, которую покрыл бык? Или моему благоверному все едино?
        — Не я первый, не я последний! — выпалил Гелен. — Ишь, недотрога сыскалась! Девица-скромница!
        — Ты всерьез?
        — Безусловно и совершенно всерьез.
        — Тогда сделай милость, выйди вон. А я подремлю еще немного.
        — Лучше загодя подымись и приведи себя в порядок, — насмешливо сказал Гелен — Верховная жрица велела передать, что желает побеседовать с тобою после заката. Вероятно, расхвалит за проявленное и достопохвальное целомудрие...
        — Так и поступлю, — невозмутимо ответила Мелита. — Но сейчас, пожалуйста, покинь опочивальню. Ты мне противен.
        Гелен яростно смахнул на пол драгоценную чашу. Ясно и звонко тренькнули мелкие, разлетевшиеся во все стороны осколки хрупкого, словно яичная скорлупа, розового диорита.
        — Умница, — насмешливо сказала женщина. — На острове таких было всего лишь три — у царя, у портового смотрителя и у нас. Поскольку остается две, их ценность, соответственно, возрастает.
        Прорычав нечто невразумительное, дворцовый казначей умудрился взять себя в руки, развернулся и выскочил за порог.
        Мелита встала с ложа, потянулась, накинула полупрозрачную эксомиду. Позвонила в серебряный колокольчик, дождалась появления служанки.
        — Отнеси в купальню полотенце и свежую одежду. Я появлюсь через несколько минут.
        Грациозная, тоненькая девушка улыбнулась, молча кивнула, вышла.
        Мелита присела на краешек постели, уперла подбородок в ладони, устремила рассеянный взгляд прямо перед собою, туда, где на лазуритовой стене склонял голову разъяренный, бешено мчащийся бык, изображенный густыми, сочными мазками охры.
        И беззвучно расплакалась.

        * * *

        Своим чередом продолжалось в огромном Кидонском дворце праздничное пиршество, описывать которое ни к чему, ибо все пиры сходного свойства, по сути, одинаковы.
        Несчетные перемены вин и яств, несметное множество сотрапезников, бесконечные здравицы в честь новобрачных, постепенно коснеющие от выпитого языки, более или менее связные беседы, хохот, веселье... Да и прямого отношения к нашему рассказу торжество это не имеет.
        Пускай радуются и насыщаются ликующие царедворцы, воины, слуги; пусть от души радуются чиновники и сановники, сбиваются с ног утомленные кравчие, мечутся запыхавшиеся виночерпии. Пускай ломятся роскошные столы, пылают сотни светильников, струится в окна свежий вечерний бриз...
        Ничего особенно любопытного, сколько-нибудь занимательного не случилось на этом пиру.
        Пускай надрываются музыкальные инструменты, упорствуя в стремлении хоть как-то пробить мелодию сквозь нестройный гул и шум праздника. Пускай вовсю стараются местные и заморские плясуны, до которых уже навряд ли есть малейшее дело даже сладострастнейшим вельможам, оглушенным виноградной лозой до полубесчувствия и полного безразличия к предлагаемым на обозрение прелестям. Пускай Арсиноя мечет игривые взгляды на Идоменея и Ифтиму поочередно, а молодой царь беззастенчиво пожирает глазами раскрасневшуюся Аспазию...
        Почти все обитатели дворца собрались в трапезной.
        Почти.
        Кроме, разумеется, воинов, несших урочную стражу, да еще кой-кого. Дела неотложные, занятия неизбежные, причины уважительные и веские дозволяли отсутствовать, не чиня обиды венценосцам и не роняя собственного достоинства.
        Эти неявившиеся как раз и представляют известный интерес.
        Точнее, не сами они — читатель уже знаком с каждым, или успеет познакомиться весьма скоро, — но времяпрепровождение, коему предаются люди, не вкушающие вместе с прочими царской снеди, не хмелеющие от государевых напитков...
        Мастер Эпей сказался простуженным.
        Оно отчасти смахивало на правду, ибо поганец Рефий кольнул неглубоко, но метко, и ухитрился перерезать весьма капризный сосуд. Эпею очень повезло: кровь хлынула наружу, а не в грудную клетку. Лекарь хмыкнул, обработал рану, перевязал. Аттический умелец испытывал ощутимую лихорадку и не испытывал ни малейшего желания засорять уши безмозглым, нескончаемым гвалтом. Он и пил-то, как правило, в одиночку, будучи не в силах вынести непроходимую глупость вероятных собутыльников.
        Вот и сейчас умелец уютно устроился у себя в комнате, растянувшись на узком ложе, вдыхая льющийся сквозь окно вечерний воздух, разглядывая колеблющееся пламя светильника и задушевно беседуя с пузатой, заранее припасенной амфорой, пристроившейся в изголовье.
        Умудренный горьким опытом предыдущей ночи, мастер запас целый глиняный жбан чистейшей родниковой воды. И фиалом обзавелся объемистым.
        Он лежал не шевелясь, укрывшись двумя толстыми одеялами из овечьей шерсти, следил за ярким язычком пламени, хмурился, думал.
        «Эпиталаму? Нет уж, благодарю покорно. Эпиталаму нынче сами слагайте! Для бугая длиннорогого... А я к людям обращаться привык. Подлюги!..»
        Эпей осторожно, чтобы не растревожить поверженной спины, повернулся, протянул руку. Взял с маленького яшмового столика лист привозного папируса, обмакнул бронзовое стило в глиняный пузырек, содержавший густую алую краску, помедлил и начал неторопливо, то строча, то перечеркивая, то замирая, то вновь пуская раздвоенное острие по выглаженному и лотосовым соком тщательно проклеенному листку, выводить:

        Над землей востока могучим вздохом
        Сокрушил препоны Эол, и крылья
        Распахнул, и мчит, покрывая пеной
        Царство Нептуна...

        Мастер медлил, потом решительно провел слева от написанного две прямые вертикальные черты, означавшие, что стихослагатель удовлетворен сочиненным отрывком. Отхлебнул из амфоры, помедлил, начал писать дальше:

        Мчатся ветру вслед и трубят тритоны,
        Волны оседлав, нереиды мчатся.
        И волшебный лад задают сирены...

        Последовал новый добрый глоток. Эпей сощурился: «Струнам... Флейтам...»
        Потом решительно вывел:

        Лирам хрустальным...[25 - Сапфические строфы Мануэля де Секейра-и-Аранго. Перевод С. Александровского.]

        Размер, кажется, соблюли, — пробормотал Эпей.
        Пурпурное вино убывало куда быстрее красных чернил, однако строк на папирусе прибавлялось. Множились безжалостные помарки, возникали нечаянные кляксы, но и продольные линии тянулись там и сям, помечая удавшееся.
        Фитиль догорел одновременно с появлением последней буквы.
        Уже в темноте умелец отложил написанное, ощупью нашарил полупустую амфору.
        — Хвала Аполлону Мусагету, — сказал он отчетливо и громко. И уже гораздо тише, почти невнятно, пробормотал:
        — А тебе, дружище, спокойной ночи...

        * * *

        Содержательница крупнейшего городского блудилища Фульвия вздрогнула, услыхав, что ее незамедлительно желает видеть жрица из Великого Совета. И едва не рухнула, узнав, с какой целью.
        — Апис оборони, госпожа, — залопотала достойная особа, — да у нас эдакой мерзости отродясь не проделывали! С места не сойти...
        — Сойдешь, — заверила Алькандра. — В лучшем виде сойдешь, и далеко-далеко направишься, в пожизненное изгнание. Разумеется, если не прекратишь изрыгать ложь. О тебе и твоем притоне известно все, запомни.
        Так оно и было. Но Великий Совет предпочитал закрывать глаза на чудовищные оргии, творившиеся под обширным черепичным кровом главного кидонского борделя, ибо едва ли не каждая вторая шлюха служила тайной доносчицей, а подвыпившие моряки — египтяне, этруски, ассирийцы — нередко выбалтывали вещи, способные изрядно облегчить лавагету и его бойцам предстоящий поход, обеспечить победу молниеносную и для неприятеля ошеломительную. Критский флот в немалой мере процветал благодаря толково налаженной разведке.
        Владея одновременно двумя древнейшими ремеслами, публичные девки оказывали Совету неоценимую услугу.
        Тем паче надлежало вразумить Фульвию быстро и на совесть.
        — Напраслина, о госпожа! — взвыла злополучная хозяйка публичного дома. — Завистники, подлые, возвели! Оклеветали, паскуды! Все мои заработки честные им глаза колют, поперек горла стоят, ни спать, ни есть не дозволяют! Все бы им только денежки в чужой мошне пересчитывать!
        — Слушай, стерва, — спокойно и без малейшего раздражения сказала Алькандра. — Мне с тобою препираться и хитрить недосуг. Обещаю: мошна твоя разлюбезная поутру толще поросной свиньи сделается! От верховной жрицы награду получишь. Элеана тебя, дрянь эдакую, об услуге просит. Откажешь — усадим на финикийский корабль, и плыви, куда повезут. Кошелек, разумеется, оставишь на острове, — закончила гостья. — Лишишься земли, воды и денег, как положено.
        Еще мгновение Фульвия колебалась, а потом громко позвала:
        — Кимбр! Кимбр, олух царя заморского!
        Невысокий, светловолосый крепыш переступил порог, почтительно кивнул высокопоставленной гостье, выжидающе замер.
        — Проводи меня в западную пристройку, — мягко молвила Алькандра. — Там поясню, в чем дело. Дашь обет молчания, половину золота вручу немедля, половину — после.
        Северянин побледнел.
        — Не пугайся. Этого требует Великий Совет.

        * * *

        — Теперь, Клиний, притяни поясом, — велела верховная жрица, жестом поясняя, как именно следует исполнить распоряжение.
        Мелита обреталась на коленях перед глубоким креслом, лежа грудью и животом на сиденье, привязанная за тонкие запястья к основанию спинки, за упругие полные ляжки притянутая к львиным лапам, служившим передними опорами пуфу.
        Она пришла в этот маленький, на далеком отшибе расположенный зал, дабы со смирением и покорностью выслушать горькие, заслуженные упреки. Принять немило сердитый выговор. Весьма возможно, проститься с достоинством придворной дамы и сказать «прости» Кидонскому дворцу. Или, кто знает, выдержать бичевание...
        Элеана, действительно, держала в руке хлыст.
        И не какой-нибудь, а четырехгранный, в два пальца толщиною, боевой бич из кожи гиппопотама, со свинцовым шариком на конце и тяжкой, свинцом же налитой, дубовой рукоятью — оружие, способное враз опрокинуть воина, облаченного броней, а незащищенного поразить насмерть.
        Великая жрица не стремилась излишне рисковать в замкнутом, сравнительно тесном помещении. Всякое ведь приключается... Вдруг события снова примут нежданный, дурацкий оборот?
        Но Мелита сочла, что устрашающий хлыст предназначается ей, и затряслась.
        — Пощади, госпожа! — взмолилась женщина, бросаясь к Элеане. — Вели высечь обычной плетью! Не увечь!
        Сама того не ведая, аристократка шагнула в расставленную сеть и чрезвычайно упростила неизбежные приготовления.
        — Угомонись, — невозмутимо произнесла Элеана. — Этого бича ты не вкусишь, даю слово.
        — Спасибо, — всхлипнула Мелита.
        — Обстоятельства, при которых нарушился назначенный ритуал, уже известны в подробностях. Однако спрашиваю по долгу и обязанности: отчего ты, избранница священного быка, взбунтовалась и воспротивилась, предварительно изъявив доброе согласие?
        — Не смогла...
        — Замену тебе составила жрица Аэла. Но все же Апис оказался обманут. Ибо ждал он суженую, а возобладал первой попавшейся.
        — Я побоялась, госпожа.
        — Понимаю, — вздохнула Элеана. — И, признаться по чести, даже не гневаюсь. Ибо понимаю. Сама боялась...
        Мелита подняла голову и вскинула ресницы.
        — Тем не менее, девочка, даже дрогнув, я не дерзнула идти на попятный. И познала сперва упоительную муку, потом — мучительное упоение, а затем — жгучее, невероятное блаженство, коему не бывает равных, поелику соитие с Аписом есть последняя грань, предел возможного сладострастия. Разумеешь?
        — Да...
        — Ты опрометчиво лишилась этого. И будешь наказана сообразно древнему критскому кодексу...
        Придворная сглотнула и потупилась.
        — Повторяю, не страшись моего бича. Сейчас войдут воины, ты разденешься и подчинишься им. Но воинов также не страшись.
        Мелита невольно отступила, округляя глаза.
        — Ведь не стану же я собственноручно тебя сковывать, — усмехнулась Элеана. — А покушаться на честь наказуемой стражникам воспрещено. Немного покрасуешься обнаженной перед славными бойцами, только и всего.
        Пунцовую от стыда Мелиту сноровисто расположили и укрепили в уже упомянутой позе. Воин помоложе браво отдал верховной жрице солдатское приветствие, бросил жадный взгляд на столь соблазнительное, зазывно изогнувшееся, лишенное возможности сопротивляться тело и, весьма нечетко печатая шаг, удалился.
        Товарищу его, командиру десятка, дали знак помедлить.
        — Благодарю, Клиний, — молвила Элеана, когда мягкая кожаная лента охватила талию Мелиты и, образовав под сиденьем надежный узел, отняла у женщины возможность метаться и дергаться. — Оставь нас и возвращайся на пост.
        — Я не гневаюсь, Мелита, — снова произнесла верховная жрица, когда входная дверь затворилась. — Посему предлагаю: прими и проглоти утешительное снадобье.
        Мелита повернула голову, взяла губами крохотный сладковатый шарик. Тот немедленно, словно катышек масла, распустился во рту, растаял, скользнул со слюною прямо в горло.
        Элеана бесшумно расхаживала по чертогу, рассеянно поигрывая бичом.
        Послышался тихий, отчетливый стук.
        Три двойных, прозвучавших с неравными промежутками, удара.
        — Войди! — отозвалась Элеана.
        Мелита повернула голову, краешком глаза увидала Алькандру. Та безмолвно кивнула верховной жрице, отступила, встала у стены.
        — Что ты мне дала? — спросила Мелита со внезапным испугом.
        Щемящая истома зародилась где-то в глубине ее тела, хлынула по каждой жилке неукротимым жаром, переполнила дрогнувшую плоть неотвратимо и властно возраставшим возбуждением. Запылали щеки, налились и напряглись прижатые к упругому сиденью груди, увлажнившееся лоно приотворилось. Действие неведомого снадобья оказалось исключительно быстрым.
        И несомненным.
        — Это... Это, — только и вымолвила Мелита, прерывисто дыша, непроизвольно притискивая к шероховатой обивке набухшие соски, начиная смутно догадываться о предначертаниях древнего кодекса.
        Элеана выждала еще немного, дабы порожденная тайным составом похоть разгорелась в полную силу. Бросила Алькандре выразительный взгляд. Младшая жрица выскользнула за дверь.
        — Кимбр! — позвала она громким шепотом.
        — Таблички гласят, — объявила Элеана, — что обещание любви, данное Апису, нерушимо. Если речь идет о мужчине, понимать и не дозволить — низко. Но трижды гнусно понимать и не дозволить, когда тебя ожидает священный бык.
        Придворная смотрела на жрицу снизу вверх и то ли всхлипывала от испуга, то ли постанывала, терзаемая диким желанием.
        — Таблички гласят: что не дозволено Апису, то дозволено псу...
        Элеана приблизилась.
        И провела меж расставленных ног Мелиты пальцем, обильно смоченным в чистом оливковом масле.

        * * *

        Кимбру, принесшему страшную и ненарушимую клятву молчания, приказали присутствовать.
        Невзирая на сокрушительно мощный боевой бич, верховная жрица не решилась бы остаться в одной комнате с эдаким зверюгой без уверенности, что хозяйский окрик прозвучит вовремя, а железная рука сгребет собаку за ошейник и в корне пресечет возможное неповиновение.
        Ростом эпирские псы — великолепные, непобедимые молоссы — не уступали нынешним датским догам, а весом изрядно превосходили их. Кимбров питомец потянул бы чуть меньше трех полномерных талантов. Широкогрудый, косматый, весь точно вылитый из меди умелым скульптором, а потом оживленный неведомым кудесником, зверь обнаружил отменно редкие среди своих собратьев миролюбие и покладистость.
        Он огляделся, приветливо помахал хвостом Алькандре с Элеаной, насторожил уши.
        — Красавец! — восхищенно сказала Элеана. — Хоть сию минуту в царскую свору, право слово!
        — Для охоты не годится, — добродушно ответил Кимбр. — Зато наделен другими способностями. И выдающимися, осмелюсь доложить.
        — А долго натаскивали? — полюбопытствовала Алькандра, вспомнив, какие труды затрачивались на обучение аписов.
        Кимбр пожал плечами:
        — Этого — с шести месяцев. А вообще, в нашем деле правил не существует. Ко всякой собаке особый подход надобен. Приступаем, хозяюшки?
        Элеана помедлила мгновение, удостоверилась, что Мелита, хотя и перепуганная предстоящим надругательством, уже не в силах бороться с чувственной бурей, кивнула.
        — Да. Только ты всецело отвечаешь за поведение... любовника. Смирный или притворяется?
        — Сущий ягненок, госпожа, — ухмыльнулся Кимбр. — Напрасно ты кнутиком-то запаслась. Не пригодится, уверяю.
        — Ишь, какой проницательный! — сказала Элеана.
        — Самую малость. Опасаться и впрямь нечего. Отпускаю. А то мальчик застоится и заскучает.
        Беззлобный волкодав обнюхал Мелиту и начал облизывать, словно заводил знакомство с представительницей собственного племени. Широкий, влажный язык часто и безостановочно шнырял по женскому лону, забирался внутрь, обильно смачивая слюной негустые, короткие завитки волос.
        Алькандра по-актерски зажала уши ладонями.
        А верховная жрица внимательно следила за круглым, приподнятым задом наказуемой дамы.
        Сколь ни пронзительно визжала подвергаемая причитающемуся позору Мелита, ягодицы ее трепетали в согласии со звериным ухаживанием. Слезы лились ручьями, но и горячие соки начинали вполне исправно струиться сквозь отверзаемые приступом врата.
        Вероятно, горше всех доставалось бедолаге Кимбру, который утвердился в эрекции титанической и безысходной.
        Фульвия, вполне изучившая безобидный и безвредный нрав молосса, не вынуждала слугу созерцать скотоложество, влетавшее пресыщенным посетительницам в баснословные денежные затраты. Да и северянин, отнюдь не обделенный пылкостью, предпочитал знать о подвигах своего любимца лишь понаслышке, справедливо полагая, что чинить себе танталовы муки и попусту наживать неукротимое сердцебиение вовсе ни к чему.
        — Велика радость: видит око, да... неймет! — говаривал он Фульвии за чашкой кипучего сидонского вина...
        Молосс почел вступительную часть завершенной.
        Он вскинулся, обхватил Мелиту передними лапами, насел, устроился поудобнее и сильно двинув мохнатым задом, заплясал на привязанной к роскошному креслу женщине проворный собачий танец.
        — Успела опоить? — еле слышно спросила верховную жрицу Алькандра.
        Элеана скосила глаза и кивнула.
        Противоправная случка явно прекратила огорчать придворную. Мелита перекатывала голову по креслу, взвизгивала, вскрикивала, но слез уже не замечалось, а рыдания свидетельствовали вовсе не об ужасе перед вершившимся надругательством.
        Алькандра состроила гримаску.
        — Тебе виднее... Только мы, кажется, собирались наказывать, а, по сути, поощряем, — сказала она шепотом.
        Слегка улыбнувшись, верховная жрица ответила.
        Столь же тихо:
        — Мелиту принудили отдаться кобелю. Разделенные восторги безусловно удваивают срам. Поняла?
        Взор Элеаны упал на Кимбра.
        — И, возможно, бесчестье утроится...

        * * *

        Время близилось к полуночи.
        Арсиноя с Идоменеем разжали объятия, потрудившийся уд выскочил из маленького нежного влагалища; царь перекатился на спину.
        Его одиннадцатилетняя жена только вздохнула — правда, громко и выразительно.
        Лавагет пригубил стоявший в изголовье кубок разбавленного цекубского, протянул девочке.
        Сделав глоток более долгий и глубокий, Арсиноя повернулась к мужу, приподнялась на локте, игриво ткнула Идоменея пальцем в бок.
        — Э-эй!
        — Что? — осведомился государь, созерцая росписи на потолке.
        При слабом огне серебряного светильника они производили впечатление довольно блеклое и невыразительное. Впрочем, художества и виршеплетство не слишком-то занимали Идоменея и средь бела дня, а из мелодических изысков он предпочитал, в основном, военные ритмы, и еще походные флейты келевстов, монотонно подвывавшие, дабы гребцы не сбивались и не утрачивали равномерный такт. Этой же цели успешно служили уже упоминавшиеся ранее барабаны, да ведь и самый здоровенный детина отмашет руку до самого плеча, колотя по звонкой овечьей коже несколько часов кряду.
        Царю было скучно.
        Поутру он успел проведать Аспазию. Полусонная оживилась и воспряла буквально через минуту. И, уже не стесненная приказом Элеаны, отпустила себя на совершенную волю.
        После такой постельной скачки человек на два-три десятка лет постарше государя, вероятно, уснул бы прямо за пиршественным столом, однако нерастраченные отроческие силы сообщали Идоменею выносливость, которую сам он, по неопытности, принимал как нечто должное и единственно возможное.
        Неоформившаяся юная жена казалась по сравнению с роскошной любовницей созданием тощим, пресным и неумелым. А вдобавок, раздражающе назойливым. Супружеский долг Идоменей уплатил исправно, а дополнительные щедроты расточать не стремился.
        Да и не выучишься же этому за одну, пускай и отменно изобильную страстями, ночь.
        Царь глядел в потолок, рассеянно мечтая об Аспазии.
        — Э-эй! — игриво повторила девочка.
        Вернее, маленькая женщина.
        — Угу, — бесцветным голосом отозвался лавагет.
        — Тебе неинтересно со мною или просто не интересно?
        — А?
        — Я тебе не нравлюсь?
        Разумеется, так и было. Человек постарше на лету сочинил бы утешительную ложь или наотмашь ударил бы чистосердечной правдой — по настроению, склонностям, расчету... Но царь-отрок, не искушенный в жизненных тонкостях, только скривился: искренне и раздраженно.

        * * *

        Кто решится бросить камень в неопытного и не слишком-то умного от природы мальчишку? Я, пожалуй, воздержусь. Читателю оставляю полную свободу суждения. Угодно — разбрасывайте, угодно — собирайте, и старый добрый Экклезиаст, родившийся куда позднее описываемых нами событий, да наставит и вразумит вас в окончательном образе действий.
        Впрочем, вынужден отметить: минутное Идоменеево раздражение надолго отпечатлелось в истории острова Крит и учинило множество крупных и мелких неприятностей всему Эгейскому архипелагу.
        Такова история.
        Ничего не попишешь.
        Пуля, не вовремя угодившая в пятку, заставляет гениального полководца проиграть заведомо выгодную битву[26 - Хелм, безусловно, имеет в виду Полтавское сражение. Позволим себе усомниться в авторском выводе.], а другая пуля, выпущенная дрожащей, прыгающей рукой прыщавого, полоумного юнца, чинит миллионы смертей.[27 - Убийство эрц-герцога Франца-Фердинанда в Сараеве, ставшее поводом для первой мировой войны.] Первая весила граммов пятнадцать (кавалерийский карабин восемнадцатого века), вторая — приблизительно пять-шесть (малокалиберный револьвер века двадцатого).
        Два никчемных свинцовых слиточка... Да что я, в самом-то деле! Слиточка? Паршивых, легковесных капель отвердевшего металла...
        А сколько весит мимолетная гримаса?
        Риторический вопрос. И проста мне его, дорогой читатель.
        Конечно же, гримаса не весит ни грана, ни карата, ни пылинки.
        Но может оказаться не легче свинца.

        * * *

        И пошло, и поехало, и сдвинулось, и поплыло, и понеслось на всех парусах.
        Описывать воспоследовавшую сцену излишне: малоинтересно излагать бурную и весьма наивную перебранку двух подростков. Ограничимся упоминанием о том, что Арсиноя была от природы горда и самолюбива, Идоменей — упрям и вспыльчив (незаурядное умение сдерживаться и укрощать первый необузданный порыв пришло к царю-воину только многие годы спустя).
        Вторая ночь венценосной пары оказалась предпоследней.
        Ухищрения Элеаны, сделавшей все мыслимое и немыслимое, дабы скрыть и замять высочайший государственный раздор, составили бы предмет отдельной и не особенно тонкой книги. Скажем лишь: никто, кроме Алькандры и Ифтимы, — даже искушенная Аспазия, — не проведали истины. Тем паче, утолив первый отроческий жар, Идоменей столь самозабвенно отдался изучению воинской и мореходной науки под руководством опекуна Халка, что в изрядной степени утратил прежнюю свою неукротимость.
        Сочтя безумные события предшествовавших суток заслуженной карой, которую ниспослал Апис провинившимся перед законом служительницам, Элеана стала блюсти вековые устои с утроенным рвением. Как и чем укротила она своенравную повелительницу, неведомо — государыня и верховная жрица беседовали при надежно запертых дверях, в маленьком покое, стенам которого начисто отсекли уши еще при постройке дворца.
        Достоверно известно, что ни единожды впоследствии не преступила Арсиноя третьего основного уложения в открытую. Ни разу (не считая, разумеется, Сильвии, но читателю уже ведомы обстоятельства этого пикантного дела) не покусилась она соблазнить критянку.
        Ифтиму чуть позже услали в далекий Фест, подальше от греха и соблазна.
        Вместе с Мелитой, познавшей сначала пса, а затем — его хозяина. Кимбр отнюдь не был брезглив, а питомца содержал в исправной чистоте.
        Капитан Эсон, приведенный к торжественному обету блюсти молчание, сделался тайным любовником юной повелительницы, дабы последняя, потеряв голову, не натворила глупостей, уже не поддающихся ни умолчанию, ни сокрытию. Забеременела Арсиноя лишь восемь лет спустя — по царским меркам довольно-таки поздно, хотя ныне полузабытые травные секреты дозволяли менее высокопоставленным критянкам оказываться в тягости гораздо позднее уроженок Архипелага, Та-Кемета, Малой Азии, что весьма способствовало женскому здоровью.
        Именно тогда, через восемь лет, исхитрилась Арсиноя завлечь единокровного супруга на свое ложе, и эта ночь стала последней в их необычной чувственной связи. Но появление на свет маленького Эврибата, по счастью, бывшего точной копией матери, а не отца, надлежало пояснить, а престолонаследие ни в коем случае не было возможно ставить в опасность.
        С тех пор Идоменей и Арсиноя жили, в сущности, порознь. Царь проводил в походах львиную долю времени; царица, вручив ребенка попечению кормилиц и нянек, чередовала скуку с утехами, то пребывая в одиночестве, то лаская красавца Эсона, то безысходно тоскуя по Ифтиме.
        И томясь по множеству придворных дам...
        Однако и законы, и нравы Крита решительно препятствовали ей утолить вожделение не иначе, как в минуты одиноких ласк, расточаемых себе самой в тишине и полумраке опочивальни.
        А рабства, читатель уже знает, на острове не существовало. Приобрести наложницу нечего было и мечтать.
        Что касается мастера Эпея, аттический умелец покончил в далекое солнечное утро с пузатой амфорой, слегка подправив написанное накануне, отоспался и долгое время не решался осушать больше одного кубка за один раз.
        И то не слишком часто...
        Миновало шестнадцать весен.

        Глава четвертая. Расенна

        И снова по волнам помчалась ладья, Покорна устам бореады...
    Бакхилид. Перевод И. Анненского

        Часам к семи вечера остров начал задыхаться.
        В лачугах и хижинах, домах и виллах, в покоях Кидонского дворца воздух неожиданно сгустился, замер. И, чуть помедлив снаружи, за пределами хранительных стен, сперва закружился, потом взвихрился, а после завыл и завертелся подобно весеннему потоку талых вод.
        Застонали и заныли в предгорьях огромные алеппские сосны; отчаянно размахивая мелкими ветвями, расшелестелись, разволновались вековые дубы; начали гнуться и качаться, отчаянно скрипя, высоченные кипарисы.
        И, точно животные, почуявшие приближение проливного дождя, заметались корабли в бухте, стали форштевнями по ветру, принялись отчаянно выбирать якоря, готовясь выйти в открытое море, дабы принять удар и натиск штормового ветра подальше от берега, родного в тихую погоду и смертоносного в грозный час, когда налетает буря.
        На каждом суденышке — от боевых галер до хрупких скорлупок — суетились люди, то по нескольку десятков на огромных пентеконтерах, то по двое или трое на утлых маленьких посудинках.
        Ветер крепчал.
        Он срывал с гребней возносившихся волн белопенную пыль, долетавшую до самой городской черты, свистел в горных ущельях, гнал над хребтами и плоскогорьями тяжелые свинцовые тучи.
        У отрогов Иды, на расстоянии нескольких миль, сгустился, упер в землю острый хоботок и двинулся блуждать по скалам и кустарникам смерч, издали выглядевший маленьким, почти игрушечным, но суливший окрестным рощам опустошение полное и совершенное.
        Весть разнеслась по городу молниеносно, и вскоре женщины и мужчины принялись осторожно, точно кролики из норок, высовываться из дверей, позабыв о ветре, приоткрыв рты, отчаянно гадая, куда же двинется чудовище, смахивающее на исполинскую, изготовившуюся к удару, кобру.
        Сначала медленно, а затем все быстрее черная колонна принялась делиться надвое, подобно сталактиту и сталагмиту. Но известковые натеки, сокрытые в подземных пещерах и гротах, никому не сулят гибели... Верхняя часть столба оторвалась, ушла под самые тучи, а нижняя осела, ринулась вперед — неукротимо, неудержимо; достигла береговой черты дальше к востоку, за устьем реки, за массивным гранитным мысом, ударилась о древние каменные пласты, снесла траву и почву, обнажила зернистую, сверкающую блестками кварца коренную породу.
        И опала.
        Расшиблась вдребезги, словно стеклянный кубок, — редкостная и драгоценная вещь, изредка привозимая в поместительных трюмах сидонскими корабельщиками.
        Дружный, невыразимый вздох облегчения пронесся по городу.

        * * *

        Пентеконтера «Ферасия»[28 - Критская богиня охоты; соответствовала греческой Артемиде.], вопреки всем уложениям о мореходстве и воинским уставам, поспешно покидала гавань, ведомая не капитаном, а келевстом.
        Но обстоятельства были чрезвычайными, а капитан при самом пылком желании вряд ли смог бы распоряжаться маневром, ибо находился не на борту, а в Кидонском дворце, в тронном зале, где величественно и надменно восседала царица Арсиноя.
        Славный Эсимид хотел вручить государыне завидную, взятую с бою, добычу сам.
        По правилам, судьбою захваченных пиратов распоряжался лавагет. Именно к нему, царю Идоменею, и следовало бы отправиться гордому победителю презренного, ненавистного, доселе неуловимого этруска; но царь уже с неделю странствовал где-то между островами Андрос и Хиос, беспощадно пуская ко дну всякое судно, пытавшееся пройти от Мизии до Пелопоннеса.
        Карательная вылазка, ничего не попишешь, вздохнул Эсимид. Мизийцы обнаглели настолько, что взяли на абордаж четыре критских торговых корабля подряд — за каких-то полтора месяца. Пора было и честь знать.
        Идоменей пропишет взбесившимся негодяям славное успокоительное снадобье, дождется надлежащего действия, после двинется к Лемносу — продолжительное врачевание; а коль скоро и этого покажется недостаточно, войдет в Адрамитский залив и дотла сожжет Аос и Антандр. На обратном же пути к югу обогнет Лесбос и наведается в Атарней, Мирину, Кимы.
        Предерзостных чужестранцев надлежало смирять решительно, быстро и безжалостно.
        Критские города испокон веку не имели крепостных стен — дело по тогдашним временам неслыханное. Однако морское могущество острова также было неслыханным, и под защитой победоносного, тысячекратно испытанного флота, в сущности, не ведавшего поражений, Крит процветал, не испытывая ни малейшей нужды возводить циклопические оборонительные сооружения, которыми славились, например, златообильные Микены.
        Раздираемый войнами и разбоем Пелопоннес весьма тщательно заботился о возможности уснуть спокойно и пробудиться на земле, а не в замогильном царстве.
        Беспечный, давным-давно позабывший о междоусобицах Крит лишь изумлялся кровожадной дикости эллинских варваров. Хотя, много ли возьмешь с публики, без зазрения совести продающей и покупающей себе подобных, словно это овцы либо козы несмысленные?
        Впрочем, по рабовладельческой части греки были сравнительно человеколюбивы, чего не скажешь ни о звероподобных шумерах, ни даже о сравнительно цивилизованных египтянах, которые неизменно поражали кефтов сочетанием утонченной культуры с изощренной жестокостью.
        Буря нарастала.
        Волны свирепствовали.
        Келевст велел незамедлительно убрать парус, вынуть мачту из гнезда, высушить верхний ряд весел.
        «Ферасия» стремилась навстречу изогнутым, злобно шипящим валам, рассекала их могучим тараном, взлетала, кланялась.
        Обгоняла прочие, более мелкие, суда — военные и рыбацкие.

        * * *

        Этруск, обдумавший на досуге свое печальное положение, смирился с неизбежным, дерзко глядел в лицо Арсиное и хранил полное внешнее спокойствие.
        — На колени, собака! — негромко велел начальник стражи Рефий и сверху вниз ударил Расенну огромным кулачищем по уязвимому, чрезвычайно болезненному месту, где шея переходит в плечо.
        Ударил неожиданно, сзади.
        Будь шея чуть потоньше, плечи слегка поуже, не превосходи пират своего обидчика и ростом и весом, он уже навряд ли поднялся бы с полированного гранитного пола.
        Эсимид и бровью не повел.
        Четверо воинов, стоявших по бокам с клинками наголо, — тем паче.
        Арсиноя скривилась:
        — Довольно, Рефий! Подними чужеземца.
        Что и было исполнено.
        Едва не лишившийся чувств этруск помотал головою, прогоняя плававший перед помутившимся взором туман. Расенну подхватили под скрученные руки, вновь утвердили стоймя.
        — Захвачен близ мыса Малея, госпожа, — почтительно доложил капитан. — Корабль пошел ко дну, кроме старшего, не уцелел ни единый.
        — Наши потери? — спросила Арсиноя.
        — Ни убитых, ни раненых, государыня. В корпусе, правда, обнаружилась после таранного удара маленькая течь, но ее глухо законопатили в пути.
        — Ты молодец, мой добрый Эсимид. Государь наградит за этот подвиг особо, а благоволение государыни, — улыбнулась Арсиноя, — уже снискано. Теперь все-таки назови имя пленника...
        Эсимид, желая произвести наибольшее возможное впечатление, сказал Рефию, что захватил исключительного негодяя, коего надлежит немедля поставить перед очами царицы для заслуженной и справедливой кары.
        — Кого ты сцапал? — осведомился Рефий.
        — Не порти удовольствия ни себе, ни мне, ни госпоже, — подмигнул Эсимид. — Как только повелительница узрит эту сволочь, я произнесу имя. Обеспечь надежную стражу.
        Рефий поморщился. Прекословить командиру дворцовой охраны осмеливались лишь моряки — и лишь немногие. Но Эсимид пользовался вполне заслуженной репутацией отважного сорвиголовы, был царским любимцем, а в довершение всего временно командовал кораблями, отвечавшими за безопасность окрестных вод.
        Вступать в никчемную перепалку самолюбивому Рефию не хотелось. Знаменитое упрямство Эсимида служило притчей во языцех. А называть имя пойманного среди морской хляби кому-либо, кроме самого лавагета, капитан и впрямь не был обязан.
        — Гарпии с тобой, — ухмыльнулся Рефий. — Ишь, любитель загадок выискался! Скотина по-настоящему опасна?
        — Будь покоен!
        — Тогда не обессудь, путы проверю самолично...
        — Государыня, — склонился и выпрямился Эсимид, — госпожа! Перед тобою знаменитый, неуловимый, ненавистный всем обитателям Внутреннего моря пират Расенна!
        Вопреки простейшим правилам дворцового этикета, Рефий присвистнул. Впрочем, он позволял себе известные вольности в обращении, особенно когда царь Идоменей отсутствовал.
        Воины выпучили глаза.
        Даже безукоризненно владевшая собственной мимикой Арсиноя слегка прищурилась.
        — Это правда, чужеземец? — вопросила она после долгого безмолвия.
        — Правда, — разлепил запекшиеся губы пленный этруск.
        Безмолвие возобновилось.
        — В котелок, — отчетливо и внятно мурлыкнул, наконец, Рефий. — С маслицем.
        Подобной прилюдной наглости Арсиноя не могла спустить даже отменнейшему из любовников.
        — Здесь распоряжаюсь я, — молвила царица ледяным голосом. — И ежели понадобится чей-либо совет, уведомлю сама. Ясно, Рефий?
        — Так точно, госпожа! — отвечал тот, осознав оплошность.
        Посреди тронного зала стоял в рваной набедренной повязке громадный, быкоподобный детина, заставлявший окружающих воинов казаться хрупкими по сравнению с ним. Расенна, — даже раненый, исхудавший, полузаморенный почти совершенным отсутствием воды и пищи на протяжении последней недели, — весил не меньше трех с половиной аттических талантов.
        Бородатый, уже начинавший заметно лысеть, он смотрел на критскую владычицу невозмутимо, зная, что терять нечего, судьба передана в чужие руки и надобно лишь с гордым достоинством принять ее. Хотя упоминание о «котелке» заставило этруска внутренне содрогнуться, Расенна сохранил внешнее самообладание.
        Разбить голову о каменную стену возможно, в конце концов, и при выходе...
        — Расенна... — медленно произнесла Арсиноя. — Знаменитый, неуловимый, ненавистный... Ты верно выразился, Эсимид.
        Расенна.
        Человек, о чьих разбойничьих делах наперебой повествовали Идоменеевы капитаны. Человек, которого те же капитаны были не в силах изловить лет пятнадцать. Человек, имевший осведомителей на каждом острове Спорад и Киклад, во всяком городе греческих, малоазийских, латинских, африканских побережий и даже — сказывали — в самом Та-Кемете: замкнутом, наглухо отделенном от остального обитаемого мало-мальски просвещенными народами света, сообщавшемся с Ойкуменой лишь через тщательно охраняемую дельту Хапи — великого Нила... Человек, по слухам, способный похитить и невозбранно уволочь хоть сидонскую корону, хоть микенскую царевну...
        Человек-невидимка.
        Человек-легенда.
        Хоть сидонскую корону...
        Хоть микенскую царевну...
        Арсиноя внезапно встрепенулась.
        — Тебе известна казнь, положенная пиратам и убийцам, о Расенна?
        — Теперь, кажется, да, — отвечал этруск, покосившись на Рефия.
        — Ты можешь избежать ее. Остаться в живых. Сохранить свободу.
        Расенна глядел исподлобья. Рефий, Эсимид и четверо дворцовых воинов едва не шлепнулись, но вовремя подтянулись, решив, будто повелительница просто забавляется с окаянным татем, дабы усугубить ужас последующего приговора. Любопытно, подумалось Рефию, — нежное создание, мне, грешному, не в пример. Поглядеть — мухи зазря не обидит. А сейчас наверняка произнесет пурпурными устами новый, неведомый приговор, по сравнению с коим котелок и маслице легкой смертью покажутся...
        «Век живи — век учись,» — мысленно вздохнул начальник стражи.
        — Рефий, — медленно произнесла Арсиноя, — своих людей наставишь особо, ты это сделаешь не хуже верховной жрицы. Тебя, Эсимид, я приведу к нерушимой клятве молчания сама. Экипажу передашь: этруск зарублен в тронном зале по приказу госпожи. Расенны больше нет.
        Семеро мужчин взирали на Арсиною в полном недоумении: всяк ломал голову над собственными вихрящимися мыслями.
        — Расенны больше нет. Объявите радостную весть во всеуслышание. А сейчас велите принести сюда вина и яств. Развяжите пирата и усадите в углу.
        — Верно ли я понял тебя, госпожа? — спросил ушам не поверивший Рефий.
        — Да. Речь идет о важнейшей государственной тайне. Слышишь, этруск?
        Ошеломленный Расенна лишь головою кивнул.
        — Будешь ли достаточно терпелив, чтобы выслушать предложение, которое тебе сделают, и вполне разумен, чтобы оценить сопутствующие выгоды?
        — Да, госпожа, — молвил Расенна с еле уловимой надеждой.
        — Прости, государыня, — возопил Рефий, — но я вынужден возразить! Путы останутся в неприкосновенности! Мерзавец может ринуться на тебя, ударить, убить, наконец! В качестве...
        — Замолчи, — спокойно велела Арсиноя. — Расенна двадцать лет оставался неуловим. Дурак на подобное не способен, верно?
        — Да.
        — Не будучи дураком, он...
        — Ему нечего терять!
        — Есть, — сказала царица. — Если он попытается напасть, лишится жизни. Правильно, Расенна? Согласен?
        — Согласен, госпожа, — сказал этруск. — Из этого зала нет выхода, а безоружному и раненому не справиться с шестерыми сразу. Даже, — криво ухмыльнулся Расенна, — если он заведомо сильнее каждого по отдельности.
        Рефий оскалился, но промолчал.
        — А если прислушается к обращенной к нему речи, уцелеет. И, повторяю, сохранит свободу. И награду обретет. Веришь ли ты повелительнице Крита, Расенна?
        — Верю, госпожа, — произнес этруск после мгновенного колебания. — Убить меня любым способом возможно и сейчас — к чему хитрить с беззащитным пленником?
        — Я права, — улыбнулась Арсиноя, — он и впрямь благоразумен. Повинуйся, Рефий, возражение отклоняется.
        Клинок полоснул по крепчайшей коже ремней, связывающих запястья Расенны. Начальник стражи напрягся, воины подобрались. Капитан Эсимид еле заметно пожал плечами.
        Этруск поморщился от резкой боли в затекших руках, однако не застонал и не охнул.
        — Рефий, питье и пищу сюда, в тронный зал. Сперва подкрепись, этруск, побеседуем после.
        Государыня поднялась и шагнула вперед.
        — Еще мгновение, — молвила она. — С тобой, Рефий, разговор особый, не сейчас и не здесь. А ты, капитан Эсимид, и вы, четверо, клянитесь и присягайте чреслами Аписовыми хранить молчание обо всем услышанном...
        Когда этруск, примостившись в дальнем углу, под искусно выписанной на стене ветвью, на которой беззвучно пела не менее искусно изображенная синяя птица, с волчьей жадностью накинулся на поданное, Арсиноя торопливо приказала:
        — Теперь покиньте нас. И не вздумай подслушивать, Рефий.
        — Я отвечаю за твою безопасность, госпожа! — взвился начальник стражи. — И не двинусь отсюда! Прости!
        Арсиноя поманила пальцем, отвела Рефия в сторону, что-то прошептала ему на ухо.
        — Кругом, марш! — скомандовал смуглый крепыш. — И ты, Эсимид, пожалуйста, удались.
        — Дверь заложат снаружи бронзовым засовом, — сообщила царица Расенне. — Коль скоро тебе изменит здравомыслие, деваться будет некуда. Предупреждаю на всякий случай.
        Не прекращая жевать, этруск закивал головой.
        Еще самую малость поколебавшись, Рефий развернулся и вышел прочь. Послышался глухой и тяжкий лязг. Дверь замкнулась.
        — Насыщайся, Расенна, — сказала повелительница. — Не спеши, я подожду и подумаю о своем.
        Арсиноя вернулась к тронному креслу и поудобнее устроилась на барсовых шкурах.
        Миновал без малого час.
        — ...Прошу прощения, госпожа, — возразил Расенна. — Ты посулила мне жизнь и свободу.
        — Безусловно, всецело и совершенно верно.
        — Еще раз прости, но я не постигаю, как, услыхав и уведав подобное, можно остаться в живых. Подобные признания делают лишь тому, кого заранее полагают мертвецом. Ведь я не дурак, повелительница. Ты подметила, скажу безо всякого хвастовства, вполне справедливо.
        — Да, — улыбнулась Арсиноя. — Но ведь и я не дура, согласись.
        Этруск промолчал, выжидающе глядя на царицу.
        — Расенна... — произнесла Арсиноя задумчиво. — Расенна, бич и проклятие Внутреннего моря. Нападающий нежданно, уходящий незаметно. Появляющийся, где не чают, исчезающий, куда не заподозрят. Не оставляющий следа...
        — Смею надеяться, слухи о моем искусстве не слишком преувеличены, — скромно заметил этруск. — Я, действительно, обладаю кой-каким опытом в своем деле. Но пока, о госпожа, не разумею вполне, к чему клонится речь.
        Расенна изрек сущую правду. Он уже отлично догадывался о причине, подвигшей царицу к невообразимой откровенности, однако оставался в неведении насчет предложения, которое вот-вот должно воспоследовать.
        — Царской казною на Крите, — сказала Арсиноя, — распоряжается повелительница. Включая морские и военные расходы, о коих ее супруг, лавагет, ставит в известность либо заранее, либо впоследствии. Последнее, правда, лет пятьсот как относится к разряду чистейших условностей, но, тем не менее, это так, а не иначе. Ответь на один вопрос откровенно и без утайки, этруск. Ибо искренность — в твоих собственных интересах. Поверь. Ответишь — поймешь.
        — Какого свойства предлагаемый вопрос, госпожа? — осведомился Расенна. — Если ты предложишь выдать осведомителей или совершить нечто сходное, отвечаю: нет.
        — Великолепно! — воскликнула Арсиноя.
        Этруск приподнял брови.
        — А ежели, — прошипела царица, — пред тобою станет добровольный выбор: котел Рефия либо чистосердечная выдача доносчиков, а?
        — Смерть в кипящем масле — не из легких, — задумчиво молвил Расенна. — Впрочем, грозить не советую.
        — Что-о? — спросила Арсиноя.
        — Твои телохранители, государыня, — добродушнейшим голосом уведомил этруск, — высланы вон. Я не душу, не ломаю костей, не борюсь. Я убиваю одним-единственным ударом кулака. Укладываю даже закаленных воинов. Тем паче, — прибавил он, криво ухмыльнувшись, — нежную, хрупкую, прекрасную собой женщину. Хотя, — продолжал Расенна, — внешняя прелесть к рукоприкладству и его итогам едва ли касательство имеет...
        И совершенно по-детски, почти застенчиво, ухмыльнулся.
        — Ты находишь меня прелестной, мерзкий разбойник? — проворковала Арсиноя тоном, исключавшим любую заведомую обиду.
        — А кто бы не нашел, госпожа? — спросил пленник. — Разве только евнух карфагенский... Ну, да он, бедняга, не в счет и не в строку...
        — Не в строку? Писать обучен?
        — Разумею и говорю по-критски и по-египетски. По-гречески и по-вавилонски могу еще и писать...
        — Эге-ей! — прервала Арсиноя. — Ты что же, чудище морское, меня самое образованностью превзошел? А, Расенна?
        — Едва ли образованностью, — почтительно возразил этруск. — Опытом, так будет вернее.
        — Постой, — сказала повелительница. — Кажется и сдается, мы отвлеклись... Повторяю: перед тобой сугубо добровольный выбор. Назови сообщников. Или ныряй в котел с кипящим маслом.
        Сколь ни выдающейся умницей была Арсиноя, а допустила несомненный и очевидный просчет. Впрочем, любой нынешний шахматист подтвердит: играть в блицтурнире, где на каждый ход отводится не более пяти секунд (в лучшем случае), гораздо сложнее, чем разыгрывать спокойную партию, на которую даруется два с половиной часа времени (сорок ходов).
        Царица совершила неизбежный при быстром обмене репликами промах.
        Впрочем, безобидный и послуживший к обоюдной конечной выгоде.
        Расенна отлично понял: его проверяют.
        — Исключено, — произнес он решительным голосом.
        И, со сноровкой истинного гроссмейстера, сделал немедленный «тихий ход»:
        — Зови стражу. Стоило бы, конечно, убить тебя, о царица, да рука не поднимется. К сожалению...
        Несколько мгновений Арсиноя разглядывала этруска в упор. Затем широко улыбнулась и молвила:
        — Ответь без утайки на иной вопрос. Касается он лишь тебя.
        — Если сумею, государыня.
        — Сумеешь, коль пожелаешь. Сколько добывал ты за год злодейским разбоем, орудуя на собственный страх и риск?
        «Добираемся до сути», — подумал Расенна.
        Помедлил, наморщив лоб; мысленно подсчитал.
        — Год на год не приходится, и лето лету рознь. В общем и среднем, талантов эдак сто десять-сто двадцать... Золотых талантов, разумеется, — прибавил этруск, дабы исключить возможные зацепки либо недопонимание.
        — Для пирата...
        — Архипирата, — поправил Расенна, уже вполне освоившийся в присутствии великой критянки.
        — Что?
        — Архипирата, госпожа. Именно так именуют меня от Геракловых Столпов до Меотийского Болота[29 - Древнегреческое название Азовского моря.].
        — И туда забирался? — удивилась Арсиноя.
        — Случалось, — ответил этруск. — Правда, разок-другой, не более. Поживы, почитай, никакой, а туземцы воинственны, и превесьма.
        — Даже для архипирата... Немалое богатство, немалое!
        Расенна пожал плечами.
        — Но для царской казны, — сказала Арсиноя, слегка перегибаясь вперед, — ничтожная капля в море!
        Расенна уставился прямо в расширенные зрачки царицы.
        — Хочешь вернуться к ремеслу, в коем искушен сверх вообразимой меры, но зарабатывать не сто двадцать, а, скажем, на первых порах, двести пятьдесят золотых талантов? Если дело пойдет на лад, названная цифра будет неукоснительно увеличиваться. Верному, надежному, ловкому человеку я готова платить и пятьсот, и тысячу. Награда, как видишь, умножится, опасностей же и превратностей встретится куда меньше, чем прежде.
        — Тебе требуется придворный пират, госпожа? — медленно спросил этруск.
        — В известном смысле. Но, как ты, вероятно, догадываешься и сам, не грабитель, а похититель...

        * * *

        В последующие два месяца мастеру Эпею и начальнику стражи Рефию довелось потрудиться в поте лица — правда, на различные, совершенно несхожие лады. Но ни тот, ни другой не изведали ни минуты передышки, пока все требования, предъявленные привередливым этруском, не были исполнены безукоризненно точно.
        Впрочем, принимая во внимание условие Арсинои — полная, совершенная и наибезупречнейшая скрытность, — едва ли можно было счесть Расенну капризным. Официально зачисленный в покойники пират придирчиво командовал приготовлениями, запершись в отдаленнейшей комнате гинекея; учитывал всякую мелочь, заботился о каждой малости.
        Низкую, ходкую тридцативесельную миопарону «Левка» приобрели на самом юге острова, в городе Фесте, у корабелов, построивших ее для финикийского купца, на самом деле промышлявшего работорговлей и нуждавшегося в судне более проворном, чем поместительном.
        Веселый, развязный грек, облачившийся для разнообразия в обычный хитон (уж больно запоминалась окружающим несуразная кожаная туника) и выкрасивший светло-русые волосы в цвет воронова крыла, предложил владельцу верфи пятикратную мзду, и ошарашенный судостроитель с готовностью дозволил угнать ладью прямо из гавани в неизвестном направлении. Разбушевавшийся финикиец учинил немыслимый скандал, однако немного утихомирился, услыхав клятвенное обещание, что через пять недель получит новую посудину, отнюдь не хуже исчезнувшей.
        Ловкий критянин оставался, таким образом, при чистом тройном барыше.
        Миопарона обосновалась в глубокой, узкой, окруженной скалами бухте к западу от Кидонии, где и была поручена особым заботам Эпея. Протрудившись и проколдовав над корпусом вплоть до новолуния, мастер велел помощникам (приведенным к обету молчания и убежденным, будто обустраивают разведывательный корабль) вытащить судно из воды.
        Киль облили расплавленным свинцом, несколько увеличив осадку, но при этом неизмеримо повысив устойчивость миопароны, которая могла теперь нести огромный парус и, разогнавшись, обретала инерцию неудержимую.
        Эпей тщательно просмолил борта и покрыл их особым составом, делавшим деревянную поверхность гладкой, точно стекло, и предохранявшим от водорослей и ракушек, склонных липнуть к плывущим кораблям и снижать быстроту хода.
        Полностью разделяя мнение (верней, заблуждение) своих подручных, аттический умелец лишь улыбался, воображая, как его приемное детище лихо обставит любую военную галеру — хоть при штормовом ветре, хоть при полнейшем штиле.
        О последнем Расенна, отнюдь не презревший жестокого урока, преподанного Эсимидом, позаботился особо. Правильнее, впрочем, было бы сказать, велел позаботиться Эпею. И тот с удовольствием предложил этруску свое последнее изобретение. Уяснив суть дела, архипират заржал от радости:
        — Имейся у меня такая штуковина раньше! Где ты блуждал, грек, разрази тебя молния? Ох и голова!
        — Вот по этим коридорам блуждал, — добродушно ответствовал Эпей. — А раньше оно, разбойничек мой разлюбезный, и невозможно было. Земляное масло[30 - Нефть.] на острове испокон веку водится, однако перегнать его да смешать с кой-какими составами я только полгода как додумался.
        Мастер хмыкнул и прибавил:
        — В честь мою — греческим огнем[31 - Древнее зажигательное средство, силой действия, по-видимому, превосходившее напалм.] именоваться будет!
        — Хоть каппадокийским! — отмахнулся Расенна. — Ох и здорово...
        У Рефия тоже забот набрался полон рот.
        Просто завербовать десять отпетых головорезов — задача нехитрая. Но попробуйте подыскать ораву, достаточно молчаливую, надежную и не задающую вопросов! К тому же, закаленную в мореходных передрягах, ловкую в обращении с парусом, достаточно сообразительную! Не располагай начальник стражи собственной сетью доносчиков, не справиться бы ему с подобным предприятием и за год.

        

        Однако два месяца спустя странный экипаж странного судна подобрали, проверили, испытали.
        Испытывал Рефий самолично. Иногда, в разгар беседы с приглашенным во дворец человеком, на того нежданно кидались из боковой двери двое-трое воинов, иногда спускали здоровенного пса; иногда, если Рефию желалось поразвлечься, он предлагал кулачную схватку один на один.
        Обетов молчания отвергнутые не давали. Все знали, какого свойства месть ожидает нескромного болтуна.
        — Тебя здесь не было. Мы не разговаривали. Понял?
        Неудачник отвечал утвердительно, прятал в складках одежды пухлый кошелек и убирался восвояси.
        Понятно, что никому и намеком не выдавали истинных причин, вызывающих странное приглашение в царские палаты. Рефий объявлял, будто подыскивает хорошую замену плохому или провинившемуся воину. Кстати, даже впоследствии бравой десятке бойцов, чей состав постепенно менялся благодаря превратностям судьбы, оставалось лишь гадать, куда и зачем отправляются добытые там и сям красотки.
        Полную правду знали только двое.
        Расенна, капитан корабля.
        И доверенное лицо Рефия, смуглокожий Гирр, приставленный наблюдать за этруском.
        А задавать лишние — тем паче, дурацкие, вопросы на борту «Левки» не дозволялось.

        * * *

        После того, как родился Эврибат и миновало несколько месяцев, Арсиноя, согласно хитрому закону женской природы (знавшему немало исключений, но, в целом, весьма распространенному), ощутила прилив новой чувственности.
        И сорвалась с цепи Гименея окончательно.
        Это приключилось примерно за семь лет до появления на Крите Расенны.
        Начальник стражи, давно и безуспешно вожделевший к царице, был с лихвою вознагражден за долготерпение в тихий, пасмурный летний вечер, предвещавший ночную грозу, напитанный духотой и пряным ароматом цветущих лугов, долетавшим До Кидонского дворца от величественно высившейся вдали горной громады.
        Получив предложение столь же игривое, сколь и недвусмысленное, Рефий исправно проверил караулы, прошелся дозором по самым доступным, с его точки зрения, залам, коридорам и уголкам, прогулялся по внешней галерее, удостоверился в полном порядке, похвалил полдюжины воинов, стольких же отругал — ни за что ни про что: для вящей острастки и незаметно проскользнул в опочивальню Арсинои.
        Повелительница ждала, разметавшись на постели, закинув руки за голову, глядя пристально и неотрывно.
        Рефий остановился подле широкого ложа, подбоченился, обозрел чудеса и прелести, явленные безо всякой утайки, без малейшего стеснения.
        — Чего ты ждешь, бычок? — шепнула Арсиноя.
        — Любуюсь, — лаконически ответствовал Рефий.
        Царица шаловливо изогнулась, распахнула глаза, чмокнула воздух вытянутыми в трубочку губами. Глубоко вздохнула, улыбнулась:
        — Лучше отведай... Поглядка — не прибыль.
        — Как знать, — пробормотал начальник стражи.
        И сказал правду.
        Хотя невразумительную, невнятную, навряд ли вполне осознанную им самим.
        Ибо Рефий, идеальный сторожевой пес, гроза подчиненных, негласный командир островного сыска, непревзойденный боец и несравненный мастер пыточных дел, расплачивался сейчас за наиболее непривлекательную сторону темной и жестокой своей натуры.
        Он совершил ошибку, допустил по недомыслию невольный просчет. Хотя и выбирать особенно не доводилось: попробуй, оставь приглашение Арсинои без приличествующего внимания! Можно и должности лишиться ненароком... Но теперь-то, теперь... А?
        Садист и палач от рождения, Рефий приходил в любовную готовность лишь примучивая женщин, которыми обладал. Многие шлюхи, многие простые горожанки и некоторые придворные дамы отлично разумели это и старались не противиться, тем паче, что в монетах у начальника стражи недостатка не ощущалось, а уж скаредностью Рефий, надлежало отдать ему должное, не страдал. Впрочем, легко быть щедрым, ежели каждый и всякий кидонский купец или торговец готов немедленно и зачастую безвозвратно ссудить кругленькой суммой... Поелику знакомство со столь выдающейся и важной личностью могло сослужить немалую службу, избавить от множества мелких и крупных затруднений... Короче, к двадцати трем годам Рефий обнаружил, что не испытывает ни самомалейшего возбуждения, коль скоро не вправе или не властен учинить над женщиной вопиющего, обычного или, на худой конец, мелкого надругательства.
        Но попробуй, учини подобное с повелительницей Крита!
        Рефий стоял столбом.
        И отчаянно пытался представить Арсиною поверженной на ложе пыток, беззащитной, отданной на растерзание и позор.
        Однако воображение у подобных особей работает нелегко. Бедолага медлил, стараясь вызвать хотя бы незначительное восстание плоти.
        Безуспешно.
        Единственным итогом его мысленных потуг были жаркая испарина на челе да противный холодок в чреслах.
        Многажды испытанный, закаленный в любовных (точнее, сладострастных — любить Рефий не умел) сражениях уд съежился и подобрался, как перед рукопашным боем, когда тело непроизвольно стремится стать наименее уязвимым.
        — Ну, иди же ко мне, — проворковала Арсиноя, приоткрывая уста и приспуская веки.
        Начальник стражи негромко вздохнул и разоблачился, понятия не имея, как повернется дело, чем завершится эта сумасшедшая затея и куда бежать потом.
        Он простерся рядом с Арсиноей, обнял царицу, начал целовать, ласкать, елозить ладонями по белому, роскошному, ослепительному и — увы! — недоступному телу. Смущенный — возможно, впервые в жизни смущенный — Рефий вовсю напрягал отважные, злые, немудрые мозги; представлял сцены чудовищные и неописуемые...
        Безуспешно.
        А тихая, от самого себя скрываемая паника в подобных случаях лишь усугубляет беспомощность...

        * * *

        Иного человека можно было бы пожалеть.
        Но только не Рефия.
        По крайности, я его не жалею. А вам, дорогой читатель, оставляю полную свободу суждений. Ежели вы избыточно добры и милосердны — сострадайте Рефиевой беде на здоровье. Ваше мнение — ваше право.
        Но, полагаю, вы со мною согласны.

        * * *

        — Э-эй! — негромко сказала Арсиноя четверть часа спустя. — Неужто я тебе совсем-совсем не нравлюсь?
        Побагровевший начальник стражи смешался и выдавил нечто маловразумительное.
        Царица тихонько надавила пальцем на кончик его носа и слегка отстранилась. Приподнялась на локте, посмотрела сверху вниз. Уселась, упершись ладонью в покрывало.
        — Значит, слухи справедливы?
        Рефий дернулся, будто ужаленный, и тоже привскочил.
        — Какие... слухи, госпожа?
        — В тронном зале — госпожа. В постели — Сини, — поправила его Арсиноя. — Слухи насчет... э-э... твоих пристрастий.
        — Не понимаю...
        — Сейчас поймешь, — улыбнулась Арсиноя, упала на живот и заболтала согнутыми в коленях ногами, разглядывая Рефия так близко, что черты лица расплывались, а уста почти прикасались к устам. — Слушай внимательно, бычок. Я немножко осведомлена о любовных возможностях своего главного телохранителя. Сплетней земля полнится! — Она рассмеялась: — Тебя называют кентавром.
        — Кто? — машинально спросил Рефий.
        — Некто. И еще некто. И еще, и еще... Думаешь, позвала бы на ложе кого попало? Наобум? Нет, милый, у меня имеется собственная маленькая разведка. И я выбрала из лучших лучшего.
        — Боюсь, пока что... — пробормотал Рефий.
        — Боюсь, придется дослушать, — шепнула Арсиноя и чмокнула его в щеку. — Быть царицей от рассвета до заката — какое счастье! И какая скука — оставаться царицей от заката до рассвета! Хочется объятий мужчины, а чувствуешь прикосновения подданного. Надоело.
        — Но царь Идоменей?.. — брякнул Рефий.
        — Мы переспали трижды. Это оказалось на два раза больше, чем следовало...
        — Не может быть!
        — Правда! — засмеялась Арсиноя — Сущая, чистая, неподдельная правда. О тебе, дорогой, рассказывают вещи весьма необычные. Странные. Помолчи! — велела она вскинувшемуся было Рефию. — Благодари женщин за тайные и безвредные пересуды. Иначе вовеки не очутился бы здесь, поверь слову... Ты, говоря мягко, не рохля. И не мямля. А я не стеклянная, и не фарфоровая[32 - Принято считать, что Европа узнала о фарфоре несравненно позднее, однако начисто исключать возможность торговли с Китаем в догомеровскую эпоху нельзя.], будь уверен.
        Арсиноя кокетливо цокнула языком и закончила:
        — Изволь тиранить! Я требую...

        * * *

        Они образовали пару изумительную и донельзя подходившую друг другу. Рефий воспрял немедленно и не смог укротить разбушевавшегося пыла вплоть до зари и даже когда ночная гроза улеглась и пунцовое солнце начало просачиваться в узкий проем окна. Измызганная, изнасилованная всеми способами повелительница крепко и ласково поцеловала Рефия, проводила до двери, велела являться почаще.
        Так было положено бурное начало неугасаемой страсти, накрепко связавшей этих двоих. Обоюдная извращенность натур, сознание, что ничего лучшего, более удачного и подходящего повстречать не удастся, дурманящее влечение к полной, невообразимой вседозволенности — вот узы, коими Арсиноя и Рефий были скованы внезапно и нерасторжимо.
        И отсутствие ревности было взаимным. Ни царица, ни начальник стражи попросту не умели ревновать. Правда, каждый по-своему. Рефий — потому, что понятие «любовь» напрочь отсутствовало в его мироощущении; Арсиноя — потому, что не смешивала понятий «наслаждение» и «привязанность».
        Когда царица впервые попросила постельного дружка прислать ей для забавы трех-четырех стражников покрепче, Рефий даже глазом не моргнул, резонно рассудив: подруги не убудет, а ежели женщина хочет развлечься на еще неизведанный манер — добро пожаловать. Он только испросил дозволения возглавить бравый отряд, каковое и получил немедля, да еще и чарующую улыбку вдобавок.
        — Кто сболтнет полслова — погибнет. И незавидной смертью, клянусь, — предупредил Рефий участников предстоящей оргии.
        Воины хорошо изучили своего командира, и охотно поверили ему.
        Все, кроме одного.
        Безрассудный малый осмелился обронить в казарме пикантный намек.
        Вечером того же дня все сто двадцать бойцов дворцовой охраны построились во внутреннем дворе. Особого случая ради Рефий даже снял с постов урочную стражу. За часок-другой, рассудил он вполне резонно, едва ли приключится что-либо из ряда вон выходящее. Критяне — тихий народ, любящий своих повелителей, а сунуться в царские чертоги без его, Рефиева, дозволения даже сумасшедший не дерзнет. Охрана уже много веков носила характер чисто символический...
        — Приск, четыре шага вперед! — распорядился Рефий.
        Воин, побледневший, однако сохранявший внешнее спокойствие, повиновался.
        — Кру-угом!
        Приск молодцевато развернулся.
        И рухнул, пораженный точным ударом сзади.
        — Он жив, — мягким голосом сообщил Рефий стражникам. — Но коль скоро я велю держать рот на замке, то шутки в сторону и сомнения побоку. Он жив, и подохнет чуть позже. Неважно, как именно. Скажу одно: лучше быть сожженным заживо или брошенным на растерзание своре собак. Все уяснили?
        Ошеломленная стража замешкалась с ответом.
        — Все уяснили?! — рявкнул Рефий таким голосом, что эхо докатилось до Зала Дельфинов.
        — Так точно! — грянул дружный, слаженный рев.
        — То-то, — наставительно буркнул начальник. — Гета, Геликон! Подберите эту сволочь и волоките куда скажу.
        Но, прежде нежели скомандовать «разойдись», Рефий обвел притихшее каре пронзительным взглядом.
        — Молчание — золото. И в переносном смысле, и в прямом... Караулу — по местам, остальным — отдыхать. Вы, двое, за мной...
        Царь Идоменей в это время бросал якоря у песчаного Пилоса, приветствуемый радостными кликами толпы, собравшейся на берегу. Ахейцы были друзьями и союзниками критян.
        А Рефий, тщательно отобрав десяток надежных людей (следовало все-таки обеспечить государыне Известное разнообразие), потолковал с каждым наедине, разъяснил грядущие выгоды и преимущества, припугнул для порядка (это смахивало на чистое излишество — участь Приска, исчезнувшего бесследно, служила вполне достаточным назиданием) и подробно изложил пожелание Арсинои.
        Равно как и собственные.
        Ибо нежданно-негаданно убедился: вид повелительницы, извивающейся и бьющейся под натиском нескольких дюжих молодцов, пьянит и возбуждает сильней наикрепчайшего вина.
        Уж таким он уродился, начальник дворцовой стражи Рефий.
        Античные боги ему судьи.

        * * *

        И без того нелегкая задача этруска десятикратно осложнялась дополнительным указанием, недвусмысленным и строгим.
        Арсиноя начисто возбраняла без крайней, последней необходимости убивать или увечить кого бы то ни было на берегу, с которого умыкают пленницу. И отнюдь не потому, что государыне претило бессмысленное кровопролитие — хотя и это играло известную роль, — но под стрелу, копье, клинок или кулак могли подвернуться возлюбленный, муж, отец или брат похищаемой.
        А ополоумевшие от горя, затаившие лютую злобу, алчущие отомстить за близких либо друзей, наложницы Арсиное вовсе не требовались.
        По столь же, если не более, понятной причине запрещалось увозить женщин, успевших обзавестись детьми.
        — А вместе с отродьями? — брякнул Расенна.
        Арсиноя лишь постучала пальцем по лбу.
        Архипират прикусил язык.
        — Давай лучше поговорим о насущном и важном, — промолвила царица. — Я, например, посейчас остаюсь в неведении касательно шестидесяти — так? — шестидесяти гребцов. Каким образом намереваешься ты вынудить к молчанию подобную ватагу?
        — Прости, госпожа?..
        — Десять человек боевого экипажа — понятно. А шестьдесят уст запечатать — совсем иное дело. Можно, разумеется, тайно приобрести в Египте крепких рабов, однако твой же опыт убедительно и неопровержимо доказывает: грести надо не за страх, а за совесть.
        Этруск согласно кивнул.
        — И?..
        — Если не ошибаюсь, госпожа, — медленно сказал этруск, — Та-Кемет переживает сейчас далеко не лучшие времена.
        — Совершенно верно. Мой царственный собрат Сенусерт...
        — Жизнь, здоровье, сила! — ухмыльнулся Расенна.
        Услыхав непременную формулу, изрекаемую подданными фараона всякий раз, когда заходила речь о владыке, чье имя, кстати, строго возбранялось произносить вслух, — услыхав эту формулу из уст северного разбойника, царица сперва недоуменно осеклась, а затем порозовела от гнева.
        — Во-первых, — молвила она с расстановкой, — не смей и не дерзай балагурить, говоря о богоравном сыне Ра! Во-вторых, ты перебил меня, Расенна!
        Этруск покаянно склонился. И выпрямился отнюдь не сразу. Он и сам понял, что преступил грань дозволенного.
        — Мой царственный собрат Сенусерт, — продолжила Арсиноя ровно и дружелюбно, — сообщает о великом и сокрушительном нашествии кочевников из племени хекау-хасут. Мы зовем их гиксосами.
        — С твоего дозволения, госпожа!
        — Да?
        — Чего же нам еще?
        — Не понимаю...
        — Эти паршивые скотоводы укрепились в Дельте, построили там свою твердыню Хат-Уарит...
        — По-нашему, Аварис, — вставила Арсиноя.
        — ...и, подобно спруту-губителю, распускают щупальца по всей стране. Та-Кемет страждет, насколько ведаю, неописуемо. Воюет, сопротивляется, платит неимоверную дань. Спит и видит, как бы избавиться от азиатской чумы.
        — Правильно.
        — Почему бы Криту не придти на помощь фараону?
        — Да потому, — недовольно сказала Арсиноя, — что и соединенные усилия будут бесполезны. В морском бою мы, безусловно, разделались бы с любым противником. А на суше гиксосы легко разобьют оба войска. Это ведь не одно племя, это союз многих могучих народов, их рати неисчислимы, закалены, победоносны. И Та-Кемету не пособим, и себя погубим. Стоит ослабеть военной силе острова — и толпы северных варваров хлынут потоком, пройдут лютой ордой, не оставят камня на камне.
        — А если бы те же варвары соединенными усилиями обрушились на гиксосов?
        Арсиноя недоуменно вскинула брови.
        — Презрение жителей Кемт к иным народам общеизвестно, — молвил Расенна, выдержав кратчайшую паузу. — Любой уроженец Египта не колеблясь погубит весь остальной мир, дабы любимая родина цвела и благоденствовала. Кажется, у них — да, именно у них! — рабы-чужеземцы называются живыми мертвецами.
        Царицу слегка передернуло.
        — Отправь меня тайным посланцем к фараону. Я свободно говорю по-египетски. — Расенна умолк и выждал.
        — Зачем? — осведомилась Арсиноя.
        — Думается, как раз уложусь в оставшиеся по условию полтора месяца.
        — Зачем? — повторила царица.
        — Я убежден, что шестьдесят крепких рабов, приговоренных к смерти в каменоломнях, у Сенусерта разыщутся.
        — Послушай! — вскипела государыня. — Верховная жрица Элеана имеет столь же мерзкую манеру говорить! Но ты, сделай милость, изъясняйся вразумительно! Довольно с меня и одной особы, не снисходящей до немедленного ответа собеседнику! Понял?
        — Да, госпожа. Мы посулим фараону содействие всех обитателей Архипелага, всех береговых царей и царьков. Не сразу, разумеется, а через год-полтора. Для этого потребуется малость: набрать достаточно высокородных заложников. Я представлю дело так, будто царь Идоменей возражает против подобного плана, а ты, госпожа, стремишься помочь и намерена действовать скрытно. Я даже изложу на ухо фараону правду, чистую правду и ничего, кроме правды. Но, разумеется, не всю правду, — прибавил Расенна с улыбкой. — Он поверит. Шестьдесят рабов — не ахти какое богатство по мерке властелина. А я уведомляю, что полагаться на скромность критских гребцов невозможно. Скрытность в подобном деле — залог успеха. И фараон прекрасно поймет. Рискует он крохой, а приобрести может все царство. Собственное, кстати сказать... Отцы, спасающие детей, мужья, выручающие жен, едва ли откажутся выслать по десятку боевых кораблей, дабы сохранить и возвратить близких. А соединенный флот, союзное войско будут огромны.
        — И что потом? Ведь затея твоя — ложь, и полнейшая!
        — А потом — ничего, — улыбнулся Расенна. — Через год, не позднее, во главе Та-Кемета встанет царь из племени хекау-хасут. Положись на мое слово, госпожа. Фараон уйдет, а благодарные мне гребцы останутся.
        — Ну и ну! — только и смогла сказать Арсиноя.

        * * *

        Скалистый, бесплодный остров на полпути меж Киферой и Критом издавна служил этруску надежным убежищем. Теперь же местоположение и природные особенности безымянного клочка необитаемой суши становились попросту неоценимыми.
        Длинный, узкий, похожий на горное ущелье залив заканчивался просторным, далеко углублявшимся в каменную твердь гротом, где миопарона приютилась удобно и неприметно для постороннего глаза.
        Там же, в гроте, на обширных надводных выступах, были устроены склады оружия и провианта. Предусмотрительный Расенна велел запечатать все это в наглухо засмоленные бочки, в муравленные свинцом и облитые толстым слоем воска глиняные сосуды.
        Ибо пагубное воздействие морской влаги на вещи, подлежащие длительному хранению, знал великолепно.
        Подобно сказочному чудовищу, этруск обустроил себе тайное логово в недрах возносившейся над водами горы, готовясь выбраться наружу и взыскивать с островов и побережий пресловутую дань — прекрасных пленниц.
        Разноплеменные гребцы, спасенные от медленной и страшной смерти в египетских каменоломнях и рудниках, извлеченные из вонючих шене[33 - Жилища-тюрьмы, где содержали рабов.], дышали вольным воздухом Средиземноморья, спали вволю, ели до отвала и взирали на Расенну собачьими глазами.
        Десять головорезов, узнавшие, под чьим началом и за какую плату предстоит плавать, предвкушая грядущие приключения, с особым смаком воздавали должное обильному запасу критских вин и повиновались беспрекословно, ибо грозный этруск оказался начальником строгим, но справедливым, требовательным, но заботливым.
        Единственной печалью и заботой Расенны стал смуглолицый, широкоплечий Гирр.
        Хитрый, однако вовсе не умный, Рефий приставил к архипирату надзирателем самого доверенного своего молодца. Расенна возражал, приводил многочисленные доводы против, но Рефий был неколебим: сказал — как отрезал.
        А отмерять семь раз начальник дворцовой стражи попросту не умел.
        В итоге, рядом с этруском очутился дерзкий, самоуверенный, наглый человек, едва ли уступавший Расенне физической силой, а посему полагавший священным долгом и неотъемлемым правом своим совать крючковатый нос везде и всюду, — где нужно и где не нужно.
        — Я тебе не подчиняюсь, — уведомил он Расенну при первом же удобном случае. — Я за тобою присматриваю, понял?
        — Конечно, — улыбнулся разбойник — Поставлен в известность, и отнюдь не возражаю. Сам бы сделал то же самое на месте государыни и Рефия. Однако не возьму в толк: чего ради вздорить людям, идущим на опасное предприятие плечом к плечу?
        Гирр презрительно фыркнул и не удостоил этруска ответом.
        Расенна лишь плечами пожал.
        — И не надейся, — внятно и внушительно произнес критянин, — спины я тебе не подставлю. А сплю — как собака, вполглаза. Понял?
        Этруск от души расхохотался:
        — Я намерен заслужить обещанную государыней плату. И ради этого принужден беречь тебя, драгоценного, пуще зеницы ока. Не опасайся подлости... Но помни: одно условие, непременное и непреложное, мною поставлено. И царица, и Рефий признали, его разумным.
        — Какое еще условие?
        — Ежели словом или делом вмешаешься в мои распоряжения на походе либо, того хуже, при захвате — убью на месте. Искрошу. Как червяка дождевого, — спокойно закончил Расенна.
        Обозрел вытянувшуюся физиономию Гирра и заботливо полюбопытствовал:
        — Понял?..

        * * *

        От кого и как умудрился получить мнимоубитый этруск первое нужное известие, неизвестно. Полагаю, Расенне удалось-таки наладить скрытое сообщение меж безымянным островком и окружающими землями, но утверждать наверняка не берусь.
        Равным образом, не постигаю легкомыслия, с которым юные обитательницы тогдашних побережий — от скромной служанки до царской дочери — бегали плескаться в хризолитовых морских волнах, отбеливать холсты на прокаленном добела мелкозернистом песке, собирать мидий и морские гребешки, служивших лакомым дополнением к ежедневному столу, резвиться, загорать, распевать беззаботные песни.
        Тринакрия[34 - Сицилия.], уже в те отдаленные времена снискавшая славу средиземноморской житницы, была страною куда более цветущей, богатой, многолюдной, нежели в последующие столетия, за вычетом, пожалуй, нашего — двадцатого.
        Колосились необозримые поля пшеницы и ячменя. Шелестели густой листвой неисчислимые оливковые деревья. Зрели по склонам пологих гор виноградные лозы. Тяжкие, налитые соками смоквы тысячами падали наземь, обращаясь перегноем, удобряя почву свежими туками, поскольку недоставало рук, дабы полностью собирать неслыханные урожаи.
        А рук на острове было отнюдь не мало: плодородная Тринакрия изобиловала населением. Разгромленный впоследствии, остров опять заселился около восьмого века, но уже не сравнялся в пышности с тем, чем был прежде.
        Великое множество народу обитало в благодатном краю — пастухи, виноградари, земледельцы, рыболовы, ремесленники, торговцы, вельможи... Города и городки, поселки и деревеньки, виллы, стоявшие в горделивом одиночестве, лачуги, стыдливо ютившиеся поодаль от более приглядных построек — все жило трудолюбивой, вполне или относительно сытой и счастливой жизнью.
        Там, где впоследствии возникли Сиракузы, цвела столица, чье название утрачено для истории. Оттуда повелевал и властвовал Тринакрией царь, имя которого безвозвратно забыто. Но его дочь заслуженно славилась неописуемой своею красотой, и молва о несравненной прелестнице передавалась из уст в уста.
        Неэра.
        Так нарекли эту очаровательную девушку лет за восемнадцать или девятнадцать до того вечера, когда Расенна пустился в первый набег из числа свершенных по воле царицы Арсинои.

        * * *

        Тонконогую, сильную лошадь выпрягли из легкой колесницы и отпустили пастись чуть поодаль, где кончались пески, а неширокая полоса цветов и трав постепенно переходила в опушку молодой рощи.
        Солнце еще только вставало, но насквозь прогретые прибрежные воды не успевали сколько-нибудь заметно остыть в продолжение короткой летней ночи, и должны были объять купальщиц струями парного молока.
        Царевна скинула одежды; явившиеся вослед повозке веселые подруги проделали то же самое, и вся бойкая стайка с визгом, плеском и брызгами ринулась в море. Купаться поутру, плавать, нырять, поднимать самоцветную гальку со дна и состязаться: кому попадется лучше и больше!..
        Потом сушить под легким, ласкающим бризом промокшие волосы, наскоро завтракать под негустой сенью тонких деревьев, снова запрягать лошадь и торопиться домой, к привычным ежедневным занятиям.
        Это вошло у Неэры в неукоснительный обычай.
        О котором знали, на беду, слишком многие.
        Побарахтавшись у самого берега, вдоволь посмеявшись, позабавившись, девушки наперегонки ринулись плыть к одиноко торчавшей приблизительно в пятистах локтях расстояния скале. Привычное состязание в проворстве: туда и обратно — кто первый? Точнее, первая?
        Лишь панически боявшаяся акул Миртала ни разу не участвовала в этих дружеских соревнованиях и с примерным терпением сносила насмешки, отнюдь не всегда безобидные. Но юную особу, на глазах которой морское чудовище однажды перерезало пополам человека, пытавшегося высвободить застрявший меж камней корабельный якорь, можно было понять.
        Миртала страшилась глубины, прозрачной бездны, из которой, того и гляди, могло возникнуть нечто ужасное, хищное, неодолимое. Пусть язвят, ежели угодно!.. У песчаной кромки мелко, зато безопасно... Сами поглядели бы на тучу багровой крови, клубившуюся и распространявшуюся в кристально чистой хляби, сами услышали бы, как булькает и внезапно смолкает отчаянный предсмертный вопль ныряльщика, уже почти достигшего спасительного каната, конца, поспешно выброшенного за борт по команде, отданной капитаном, отцом десятилетней Мирталы!
        Семь весен миновало, а девушка до сих пор не решалась входить в морские волны глубже, нежели по пояс, и всячески противилась любым приглашениям совершить прогулку в лодке. Воспоминание оказалось неизгладимым.
        Возникший из-за ближайшего мыса низкобортный, длинный корабль под несуразно большим парусом не вызвал у Мирталы ни любопытства, ни беспокойства. Тринакрийские суда сновали вдоль острова от восхода до заката; моряки часто приветствовали купальщиц задорными возгласами, а те отвечали не менее задорно, махали поднятыми над водой руками, смеялись.
        Правда, корабль выглядел немного странно: весь голубовато-зеленый, в тон волне; и парус был такого же необычного цвета. Но так уж, видно, заблагорассудилось владельцу.
        Хруст песка за спиной заставил девушку проворно обернуться.
        Пятеро незнакомцев, появившихся неведомо откуда (Расенна еще накануне вечером велел половине боевого экипажа укрыться в рощице), быстрым шагом близились к ней. Полуголые, бронзовые от загара, атлеты — воины или моряки.
        Миргала вскрикнула.
        — Молчать! — произнес один из пришельцев столь внушительно и зловеще, что девушка и впрямь умолкла от испуга. — Молчать, козочка!
        Ременная петля в мгновение ока стянула руки Мирталы за спиной, другая обвила голени. Глядя на полированный бронзовый клинок, блестевший неподалеку от горла, ошарашенная девушка и не помыслила ослушаться.
        — Полежи на песочке, отдохни, — сказал тот же голос. — Подружки вернутся и развяжут. Если заорешь, погибнешь...
        Незнакомцы рассыпались редкой, вытянутой цепью и проворно бросились в теплые волны, стремясь вослед царевне и остальным пловчихам, чьи головы уже превратились в едва различимые среди сверкающей хляби темные точки.

        * * *

        Семилетний Эврибат, получавший образование сообразно своевольным распоряжениям Арсинои, вопреки существовавшим традициям усваивал египетский язык сызмальства. Он примостился в светлом, уютном покое на искусно вырезанной из слоновой кости скамеечке, устроил на коленях навощенную складную дощечку, приготовил стило, но не выводил сложных, замысловатых знаков, а только внимал плавно льющейся речи та-кеметского писца, зачисленного в придворные наставники.
        — Обрати же свое сердце к книгам... Смотри, нет ничего выше книг! Если писец имеет должность в столице, то не будет там нищим. О, если бы я мог заставить тебя полюбить книги больше, чем твою мать, если бы я мог показать перед тобой их красоты![35 - Заимствовано из «Поучений Ахтоя».]
        Восседавшая рядом Арсиноя украдкой подмигнула Эврибату и послала ему незаметный воздушный поцелуй.
        — Я не стану любить книги больше, чем люблю Сини! — капризно возвестил царевич. — Я вообще не люблю книг! Они ужасно скучны! А Сини всегда рассказывает интересно!
        Арсиноя улыбнулась.
        Мудрый Менкаура, обязавшийся учить наследника всяческим и всевозможным премудростям вплоть до совершеннолетия, только вздохнул — мысленно.
        За истекшие полгода египтянин успел нажить несомненную и устойчивую неприязнь к взбалмошному, строптивому, ничем на свете неспособному заинтересоваться по-настоящему, Эврибату.
        Да и к венценосной матери его тоже.
        «Поразительно! Дитя по самой природе своей жаждет познаний! Не школьных, нет, ибо школа налагает узду, вынуждает идти в направлениях скучноватых, утомительных, бесцельных с первого взгляда... Но любой ребенок охотно и неудержимо познает, забавляясь, играя, становясь бурлящей частичкой окружающего мира. Этот же ленив душой и нелюбопытен разумом».
        Такие мысли вспорхнули в мозгу Менкауры и унеслись прочь подобно стайке вспугнутых воробьев.
        Эврибат и впрямь не увлекался ничем.
        Игрушки — драгоценные, блистательные, сотворенные умелыми дворцовыми ювелирами; хитроумные и замысловатые, не столь роскошные, зато самодвижущиеся, изготовленные мастером Эпеем, — занимали ребенка на часок-другой, а затем отправлялись валяться и пылиться по саморазличным уголкам бесчисленных покоев.
        Наследник охотно дурачился со сверстниками, готов был шнырять вместе с ними по залам, дворикам и переходам с утра до ночи, плескаться в заливе, кататься на лодке под заботливым присмотром старших, разыгрывать потешные сражения — это Эврибату нравилось превыше всего, — но египтянин с грустью подметил в мальчике полное и совершенное отсутствие воображения, поистине изумительное, ибо речь шла о существе, чей самый возраст располагал к бесконечным выдумкам, затеям, безобидному притворству.
        «Ни разу не объявил себя воином, флотоводцем, пиратом... Ни разу не играл в кого-либо, — тоскливо подумал Менкаура. — Лодка для него — просто лодка, не боевая галера; потешный меч — обычная деревяшка, и вовсе не волшебный клинок Ареса; равнодушен к чудесным сказкам и враждебен учению. Что это умудрилась поведать заботливая мамаша, если даже подобный олух оживился?»
        Арсиною Менкаура не без оснований считал особой вздорной и развратной, хотя и не представлял истинной степени последнего качества. Кроме того, писец совершенно справедливо заключил, что правительница из томной, белокожей красотки — никакая.
        «Блистательный остров! Чудеснейшая культура! Счастливый народ, не ведающий ужасов рабства. Надежная, несокрушимая защита — критский флот. Изобилие, довольство, радость везде и всюду... Ведь погубит! Если не в одночасье, то постепенно. Ведь, по сути, ей совершенно безразлично все и вся, кроме собственных прихотей. А высшие сановники да управители уже чуют слабинку. Дойдет черед и до сборщиков подати. И до торговцев... И до корабелов...»
        Менкаура слегка тряхнул головой и продолжил:
        — Это лучше всех других должностей. Когда писец еще ребенок, его уже приветствуют...
        — Я не писец! — объявил Эврибат. — И никогда им не буду. Я — наследник престола и флота. А приветствовать меня и так приветствуют.
        — Эврибат, — проворковала Арсиноя, — не смей перебивать учителя! Я воспрещаю!
        Царица присутствовала на занятиях не часто и не долго — только поболтать немного с Менкаурой на изысканном заморском наречии, полюбоваться отпрыском, которого наставляет столь объемистый и просвещенный ум, послушать и запомнить отрывки незнакомых доселе текстов, коими столь удобно украшать болтовню за вечерней трапезой.
        Для Менкауры эти визиты были сущим благодеянием, ибо ребенок повиновался только Арсиное. Обычно половина времени пропадала впустую, на уговоры и просьбы — вполне безрезультатные — вести себя потише, не вертеться, не перебивать.
        «Счастье, что малыши учатся иноземным языкам исподволь, сами того не замечая, — подумал Менкаура. — Не то прослыть бы, не миновать, из рук вон плохим преподавателем!»
        — ...Его посылают для исполнения поручений, и он не возвращается, чтобы надеть передник...
        — Пускай попробует кто-нибудь послать меня с поручением! — запальчиво перебил мальчик. — Я посылаю сам! Кого хочу! А передники носите лишь вы, темнокожие!
        — Эврибат! — вскипела царица.
        Наследник насупился и смолк.
        — Я не видывал скульптора посланником или ювелира посланным, — невозмутимо читал по памяти Менкаура, — но я видел медника за работой у топок его печи. Его пальцы были точно кожа крокодила, и пахнул он хуже, нежели рыбья икра.
        Тут уж слегка передернуло Арсиною.
        — Каждый ремесленник, работающий резцом, устает больше, чем земледелец...
        — Расскажу тебе еще о строителе стен. Он постоянно болен, ибо предоставлен ветрам. Все одежды его — лохмотья, моется он лишь единожды в сутки...
        Арсиною опять передернуло.
        Эврибат засмеялся.
        — У земледельца вечная одежда. И устает он, и спокойно ему так, как спокойно подмятому и терзаемому львом. Земледелец постоянно болеет.
        — Ткач сидит взаперти, дома, подобрав ноги и не зная свежего воздуха. И, если не выработает за день достаточно, то связан, как лотос на болоте...
        — Какой ужасный, тоскливый текст! — не выдержала повелительница. — И заканчивается под стать началу, да?
        — Правдивый текст, государыня, — отозвался Менкаура. — И конец лучше начала. Наберитесь немного терпения — и ты, венценосная, и царевич.
        Эврибат непритворно зевнул.
        — У красильщика пальцы издают зловоние, как от дохлой рыбы... его рука не останавливается.
        Арсиноя провела рукою по тщательно уложенным волосам, поправила и слегка повернула полый стеклянный шарик, каплю за каплей точивший финикийские ароматические бальзамы.
        Настойчивые упоминания о телесной грязи покоробили бы кого угодно из чистоплотных островитян. Помешанная же на опрятности царица начинала непритворно страдать, внимая рассказу о смрадных строителях и сквернопахнущих красильщиках. Брр-р-р!
        — Сандальщику совсем плохо, — неторопливо говорил Менкаура, — ибо он всегда нищенствует. Ему так же неспокойно, как спокойно кому-нибудь меж дохлых рыб...
        — Кончится это когда-нибудь? — вопросила Арсиноя плачущим голосом. — Сейчас уйду, право слово!
        — И я тоже! — встрепенулся Эврибат.
        — Уже кончается, — ответствовал Менкаура. — ...Он жует кожу...
        Арсиноя поднялась. И, точно по волшебству, дверь комнаты распахнулась, приглашая перешагнуть порог.
        Менкаура обернулся.
        Эврибат покосился.
        В дверном проеме недвижно и безмолвно застыл царь Идоменей.

        * * *

        — Возвратился, милый? — спросила Арсиноя.
        — Да.
        Лицо Идоменея ничего не выражало, однако голос прозвучал немного странно. И это не ускользнуло от царицы.
        — Урок уже завершен. Еще минутку терпения, мы отпустим Эврибата и Менкауру, а после побеседуем без помех. Продолжай, почтенный писец.
        — Прачечник стирает на берегу рядом с крокодилом. Неспокойное это занятие. Говорят ему: «Ежели опоздаешь принести, избиты будут губы твои».
        — Расскажу тебе еще о рыбаке, ему достается больше всех и хуже всех. Погляди, разве не трудится он посреди реки, вперемешку с крокодилами?..
        — Смотри, нет должности, где не было бы начальника, кроме должности писца, ибо он сам — начальник.
        — Если кто знает книги, то ему говорится: «Это для тебя хорошо!» Не так с занятиями, которые я тебе показал. Не говорят писцу: «Поработай для этого человека!»
        Менкаура сделал короткую паузу и торжественно, отчетливо завершил:
        — Полезен для тебя день в школе, работы в ней вечны, подобно горам.
        Встал, почтительно откланялся и, предшествуемый Эврибатом, покинул залитый солнцем, расписанный изображениями бычьих голов и священных секир-лабрисов покой.
        Арсиноя с безмолвным вопросом поглядела в сузившиеся глаза лавагета.
        — Мой экипаж, — неторопливо и безо всяких околичностей, словно расстались венценосцы вчера вечером, сказал Идоменей, — захватили миопарону, возглавляемую ни кем иным, как великолепным, несравненным и добросердечным Гирром. Тот попросил о беседе с глазу на глаз. Теперь я спрашиваю с глазу на глаз: по какому праву ты занялась морской разведкой, что за цели преследуешь и, акула загрызи, для чего ради эти люди похитили женщину?
        Царица отступила на полшага, побледнев, но постаралась овладеть собою.
        Воцарилось долгое, грозное молчание.
        — Изволь, дорогой... — молвила Арсиноя, вновь обретя внутреннее равновесие. — Отвечу без утайки. Вели принести вина, разговор будет весьма долог...

        Глава пятая. Неэра

        Ксантий, нет стыда и в любви к рабыне!..
    Гораций. Перевод Я. Голосовкера

        — Разумеешь ли ты, несчастная, что натворила и в чем сознаешься? — медленно, с угрозой вопросил Идоменей полутора часами позже.
        — Конечно, — улыбнулась Арсиноя. — А ты, бычок, похоже, отнюдь не уразумел положения вещей. Иначе, поверь, говорил бы со мною совсем иначе: здраво, рассудительно, по-хорошему.
        — Ты преступила один из трех законов, за нарушение которых полагается казнь, а вместе с ним — закон, карающий тайного рабовладельца пожизненным изгнанием, — произнес государь. — Еще наличествует недопустимое вмешательство в дела военно-морские, пособничество преступникам, укрывательство пиратов... Гарпии! — да ведь и пиратство, как таковое тоже наличествует! Женщина, понимаешь ли ты?..
        — Безусловно, — сказала Арсиноя. — Но понимаешь ли ты сам, о неустрашимый и непобедимый мужчина, что я — твоя жена? Во всяком случае, числюсь ею. А ты, любимый, лишь царь-лавагет, флотоводец. Воин. Если меня уличат в названных преступлениях, острову незамедлительно потребуется новая царица, ибо прежнюю выставят вон. А сообразно тем же нерушимым уложениям, я имела бы право опять выйти замуж, но ты не волен жениться вновь. Мое изгнание значило бы конец династии. Восшествие на престол новых царей. Ибо Критом правят царица и царь — совместно. Помнишь? Не позабыл в ратных трудах и непрерывных походах по морю? Меня прогонят, а тебя — низложат. Хорош будешь...
        — Тварь! — зарычал Идоменей, которому подобная точка зрения не пришла в голову сразу.
        — Навредить супруге, бычок, — продолжила Арсиноя, чарующе глядя на мужа, — ты не властен по той же причине. Видишь, сколь неразумно было захватывать миопарону, тихо-мирно плывшую по собственным делам? — добавила царица с неподражаемым отсутствием логической связи. — Кстати, где злополучное суденышко сейчас?
        — В гавани, — прошипел Идоменей. — Под надежным присмотром.
        — Береги и лелей... А теперь слушай внимательно, ибо я намерена предложить выгоднейшую и честную сделку. Семейную сделку, — хихикнула повелительница.
        Идоменей выжидательно промолчал.
        — Я передаю тебе — потихоньку, разумеется, — все бразды правления: и морские, и сухопутные. Ты негласно станешь полным властелином своих подданных. Ведь, сознайся, частенько этого хочется, а? Так неудобно числиться просто лавагетом... Так неловко отчитываться передо мною в каждой денежной мелочи, просить о средствах на пропитание матросни, вооружение бойцов, правда? Принимай же все под собственное безраздельное начало. Честно признаться, мне ужас как наскучило распоряжаться и попусту расходовать золотое время!
        — Объяснись! — коротко бросил царь.
        — Великий Совет, разумеется, оказался бы неумолим, но вовсе незачем посвящать Элеану и ее милую стайку в задуманное. Хвала Апису, жрицы могут посещать дворец лишь испросив нашего — или моего, если ты в походе, милый! — предварительного согласия. О возможных доносчиках беспокоиться не следует: Рефий вполне способен в корне пресечь любые поползновения в этом роде... И он, кстати, на свой лад весьма заинтересован блюсти маленькие секреты госпожи.
        — Презренная сука, — внушительно и беззлобно сказал Идоменей, отлично знавший целомудренную натуру супруги и понимавший, что может происходить и твориться в Кидонских чертогах, покуда славный и доблестный флот наводит порядок на просторах Внутреннего моря.
        — О Апис, до чего невоспитанный народ корабельщики! — вздохнула Арсиноя.
        — Объяснись вразумительно, или, клянусь потрохами каракатицы...
        — И до чего несмышленый!.. Хорошо, излагаю для непонятливых. Миопарону продержат в гавани до темноты, а потом дозволят ускользнуть. Куда — неважно. Я закрываю западную сторону гинекея для всех, кроме Рефия, избранных стражников и лиц, получающих особое право доступа. Эта часть нашего маленького, уютного дома живет собственной, ото всех сокрытой жизнью. Которой, милый, мне угодно упиваться сполна. Всегда хотелось. Но теперь я получу такую возможность. Придворных приведешь к обету молчания — негоже распускать по острову дурацкие слухи — и скажешь: у царицы расстроились нервы, лекарь велел воздерживаться от излишних умственных усилий... Требуется щадящий распорядок дня, обильный отдых, тишина. И правь на здоровье целым государством — с меня довольно. Я жажду наслаждений, а не забот.
        Идоменей протянул руку, не глядя, нашарил кубок, выпил большой глоток драгоценного финикийского вина, Не знавшего равных по вкусу и аромату.
        — Выбери толковейшего из капитанов, объяви его вице-лавагетом. Флоту, как понимаешь, зачастую будет требоваться иной командир. Впрочем, если захочешь порыскать в Архипелаге, Элеана сможет временно распоряжаться сама — кой-какой опыт у нее имеется. Сановники, разумеется, станут поставлять необходимые отчеты и доклады прямо в Священную Рощу: допускать старую проныру во дворец надолго я не намерена.
        Здесь Арсиноя проявила чистейшую несправедливость. Сорокашестилетняя Элеана не могла именоваться старой ни по каким меркам — возрастным или внешним, — но царица издавна затаила раздражение против былой наставницы, развратившей ее только затем, чтобы возбранить дальнейшие утехи запретного рода...
        — Надобно подумать, — рассеянно молвил Идоменей.
        — Думать уже некогда, милый. Самое время действовать.
        — Хорошо, — произнес государь после долгого молчания. — В сущности, мне и выбора-то не остается. Будь по-твоему. Только...
        — Только?..
        — Боюсь, ничего доброго для Крита из этой затеи не получится.
        — Бычок, — засмеялась Арсиноя, — острову нет ни малейшего дела до невинных развлечений повелительницы! А править столь разумный и хладнокровный царь сумеет куда лучше взбалмошной и капризной царицы! Я создана любить, а не помыкать народами...
        — Вот и родилась бы под кровом честного ремесленника, — процедил Идоменей.
        — Царственное происхождение дает неограниченные возможности, — с улыбкой возразила Арсиноя. — Например, дочь горожанина вряд ли сумела бы снарядить миопарону...
        — Кстати, кто командует судном? Только не говори, будто Гирр — он якоря от кормила отличить неспособен, даром, что на Крите родился.
        — Имя капитана — мой маленький секрет, — молвила повелительница. — Значит, договорились? Я царствую, но не правлю, а ты правишь, но разделяешь царство со мною, сообразно закону.
        — Да, — ответил Идоменей.
        Он поднялся, направился к выходу, однако задержался у порога и посмотрел через плечо:
        — Арсиноя!
        — А?
        — Зрелая.
        — Что-о?! — глаза царицы непонимающе округлились.
        — Зрелая проныра. Я об Элеане речь веду. В самом расцвете зрелости...
        Пустив эту парфянскую стрелу, Идоменей подмигнул и удалился.

        * * *

        Первая среди многочисленных пленниц Арсинои, Неэра, оказалась одной из самых спокойных и уступчивых.
        Разумеется, когда незнакомое судно круто забрало к берегу, направляясь прямо к стайке перепуганных купальщиц, а сзади настигли пятеро пловцов, посланных лазутчиками во избежание случайной ошибки, девушка пришла в изрядное смятение, а очутившись на борту миопароны, решила, будто очутится, в лучшем случае, среди рабов и рабынь, продаваемых пиратами неведомо где, неизвестно кому и куда.
        Самым страшным считался рабский рынок на Делосе. О нем ходили чудовищные слухи. Строптивых пленников стращали Делосом, куда любили наведываться сирийские и вавилонские торговцы, а об участи людей, угодивших им в когти, лучше было не думать вообще.
        Гребцы взмахнули веслами, судно убыстрило ход, понеслось неудержимо, достигло полосы свежего утреннего ветра и развернуло парус. Удостоверившись, что требуемая скорость набрана, Расенна передал кормило моряку понадежнее, приблизился к связанной, плачущей пленнице и обратился вежливо, любезно, мягко:
        — Неэра, дочь царя тринакрийского, я счастлив приветствовать тебя. Ничего не бойся, ибо ждущая впереди участь окажется — хочешь, верь, хочешь, нет — завидна и сладостна. Даю слово, а лгать беззащитной и беспомощной, сама понимаешь, нет ни нужды, ни корысти.
        Так, или примерно так, приветствовал он впоследствии каждую полонянку и, надо сказать, речь гораздо чаще оканчивалась успехом, нежели неудачей.
        Он был, ко всему вдобавок, неплохим психологом, этот хищный этруск.
        — Продадите в рабство? — дрожащим голосом, глотая слезы, вопросила Неэра.
        — В том-то и дело, что нет, — сказал Расенна.
        — Зачем же меня... уволокли?
        Берег Тринакрии постепенно превращался в узенькую, нитевидную полоску, а затем и вовсе исчез, нырнул за синий предел окоема.
        «Бежать уже невозможно», — подумал этруск.
        — Я поведаю об этом за добрым завтраком и кубком разбавленного вина. Здесь, на корабле, ты окружена друзьями.
        — Скорее, похитителями, — слабо улыбнулась немного приободрившаяся Неэра.
        Поняв, что ее не намерены изнасиловать всем скопом, девушка вздохнула с невыразимым облегчением, а Расенна говорил столь искренне и разумно, что надлежало верить.
        Разрезав путы, пират учтиво предложил царевне припасенный хитон, тактично отвернулся. Неэра вскочила и со всевозможным проворством облачилась.
        — Окажи милость, отведай наших скромных яств и питья, — пригласил Расенна. — Сам я, увы, не в состоянии угостить царскую дочь надлежаще, — однако та, которая послала за тобою...
        — Та? — недоуменно вскинула брови Неэра. — Послала? Я не...
        — Поймешь. Постараюсь пояснить. Но сперва позавтракаем...
        Истинной правды этруск, безусловно, не открыл.
        — Та, которая послала корабль, — критская повелительница Арсиноя, — сумеет оказать желанной гостье приличествующий прием.
        — Арсиноя?! Знаменитая красотой и славная несметными богатствами? Но зачем я потребо...
        — Терпение! — Ладонь Расенны мягко вознеслась, призывая Неэру смолкнуть. — Царица желает втайне побеседовать с тобою о чрезвычайно важном для нее деле.
        — Какое дело может быть у великой царицы к скромной, безвестной царевне? Ты обманываешь, незнакомец!
        — Напротив, говорю чистейшую правду. Рассуди здраво: если бы я намеревался продать тебя, неужто пустился бы на бесцельные ухищрения, липшие хлопоты? Чего проще — связать, доставить по назначению, потом отмыть хорошенько, и с рук долой. А монету — в кошелек. Верно или нет?
        Неэра кивнула.
        — Посему будь умницей и спокойно жди прибытия. Остальное пояснит владычица острова...

        * * *

        Царь Идоменей сам не ведал, как ему повезло.
        Во-первых, на миопароне плыл соглядатай Гирр.
        Во-вторых, корабль Арсинои повстречал царскую пентеконтеру в непосредственной близости от критского побережья.
        Вот и осталась тройная медная труба, тщательно установленная Эпеем подле самой мачты, без употребления.
        Расенна беспрекословно дозволил взять себя на абордаж и предоставил переговоры усмотрению Гирра. Спасая собственную шкуру, здраво рассудил этруск, этот наглец должен явить чудеса изобретательности. Сукин сын хорошо известен во дворце — пускай работает языком, покуда не вывернется из тяжкого затруднения сам и не вытянет презираемых им товарищей.
        Так и получилось.

        * * *

        Подробно пересказывать бойкое вранье критянина вряд ли имеет смысл, да читатель, вероятно, и догадаться успел, какого свойства легенду выслушал Идоменей от верного царицына охранника. Лавагет и верил, и не верил потокам изрыгаемой чуши. Велел миопароне идти впереди, встать на якорь посреди гавани, ждать распоряжений.
        Остальное уже известно.

        * * *

        Далеко за полночь Расенна вновь бросил якорь — на сей раз в узкой бухте к западу от Кидонии. Неэру почтительно свели по сходням, препроводили до дворцовой стены, служившей гранью городской черты, через потайную дверь проникли в заповедную отныне часть гинекея.
        Рефий принимал добычу и добытчиков самолично.
        — Следуйте за мной, — бросил он отрывисто и, развернувшись кругом, возглавил небольшое шествие.
        — Где мы? — шепнула Неэра.
        — У повелительницы, — коротко отвечал Расенна.
        Ошеломленная исполинскими размерами здания, девушка примолкла и непроизвольно жалась поближе к этруску, выказавшему себя столь же заботливым, сколь и любезным спутником.
        Чуть ли не полчаса шагала странная компания по несчетным коридорам, залам, переходам, то подымаясь этажом выше, то спускаясь на три-четыре ступеньки, сворачивая, петляя, безнадежно запутывая направление. Неэру невольно поражали фрески, впечатлявшие даже на ходу, при беглом взгляде, в неверном свете факелов; изумляло множество изваянных из камня бычьих голов.
        Бордовые колонны — деревянные и каменные — расширялись кверху, подпирая плоские потолки, прорезанные световыми колодцами, которые, при необходимости, затягивали водонепроницаемой тканью. Однако ночка выдалась погожая, и мохнатые звезды юга весело глядели в прямоугольные проемы.
        Наконец, Рефий остановился и осторожно постучал в резную кедровую дверь.
        — Войдите, — раздался приятный, мелодический голос.
        Неэра почтительно склонилась перед великой царицей, сидевшей в глубоком кресле, подле светильника, с папирусным свитком в руках.
        О красоте Арсинои рассказывали везде и всюду. Однако, подумалось девушке, и впрямь лучше один раз увидеть, нежели сто раз услышать. Повелительница Крита — ослепительно белокожая, неожиданно синеглазая, — повернула к вошедшим точеную голову, ласково улыбнулась и кивнула Неэре:
        — Очень рада приветствовать желанную гостью. Но время позднее, а вы, наверняка, с ног валитесь от усталости. Посему разговаривать будем завтра, а сейчас — отдыхать, отсыпаться... Тебя, о Неэра, проводит в опочивальню ждущая за дверью служанка. Она же поможет расположиться со всеми удобствами. И ты, мой доблестный искатель... приключений, отправляйся спать.
        Прелестные черты осветились новой улыбкой, и Неэра внезапно ощутила полное доверие к царице, приказавшей доставить ее сюда столь необычным образом.
        Еще раз поклонившись, девушка выскользнула в коридор и уже спокойно двинулась вослед приветливой молодой служанке.
        Рефий незаметно крался сзади, удостоверяясь, что все в порядке.
        Расенна ухмыльнулся, вешая на шею довольно массивную золотую цепь с изумрудным медальоном — награду за успех.
        — Стоило бы, конечно, выругать, а не пожаловать, — сказала Арсиноя. — С твоим-то опытом попасться второй раз подряд!
        — Не сочти за дерзость, госпожа, но царя спас только изображенный на парусе венец. Да еще присутствие этого смуглого молодчика, от которого проку ни на драхму, а вреда — на десять египетских дебенов. Я мог бы уничтожить пентеконтеру в считанные минуты. Царю посчастливилось.
        — И мне тоже, — вздохнула Арсиноя. — Видишь ли, в итоге все повернулось к лучшему. Честность, как говорится, — наилучшая политика. Ступай, друг мой...

        * * *

        — Что ж, госпожа, — загадочно и немного печально улыбнулась Неэра, — деваться, похоже, некуда...
        Их разговор наедине оказался удивительно краток. Настолько, что Арсиноя насторожилась.
        — А не слишком ли ты легко уступаешь, девочка? — полюбопытствовала царица, еле заметно прищурившись. — Ведь я отнюдь не обещаю отпустить тебя на родину в обозримом будущем!
        — Могло повернуться гораздо хуже, — сказала Неэра. — Я могла очутиться в лапах у настоящих работорговцев — брр-р!.. Обитать в грязном финикийском или, того страшнее, вавилонском блудилище. Ты же сулишь роскошную, беззаботную жизнь и свою любовь. Разреши только отправить отцу весточку, дабы он знал, что дочь — в довольстве и полной безопасности. О Крите, — торопливо прибавила Неэра, — не будет, разумеется, упомянуто ни единым словом.
        — Вне всякого сомнения, разрешу. Но чересчур быстро и охотно, повторяю, ты сдаешься, телочка. С чего бы?...
        — Я не дура, — промолвила девушка, и Арсиноя рассмеялась, припомнив не столь давнюю беседу с этруском.
        — Это, действительно, так! — с обидой воскликнула Неэра.
        — Верю, верю! Я смеюсь не над тобою, а над собственными раздумьями! Продолжай, пожалуйста.
        — Предлагается выбор: беспечальное житье и... благосклонность великой и прекрасной государыни, или... насколько понимаю...
        — Или, — подхватила Арсиноя. — Ибо дело сие должно храниться в тайне.
        — Как видишь, госпожа, колебаться в подобном положении пристало бы лишь отпетой и набитой дуре. Тем паче, — прибавила Неэра, взмахивая длинными ресницами, — что ты поистине великолепна телом и обильна разумом...
        Собеседницы поднялись и шагнули навстречу друг другу одновременно.
        Когда сладостный, долгий поцелуй прервался и объятия разжались, молодая царевна тихо сказала, не подымая век:
        — Есть лишь одно препятствие к близости, госпожа.
        — Сини. Теперь — Сини. Конечно, когда мы вдвоем; на людях положено обращаться в соответствии с этикетом. Какое же?..
        — Я — девственница, — улыбнулась Неэра.
        Арсиноя даже рот приоткрыла от изумления.
        — И, — произнесла, опомнившись, — и... Будучи невинна, ты рассуждаешь о предстоящем столь спокойно и здраво?
        — Я родилась не вчера, — ответила Неэра. — Не единожды и не дважды ходила купаться в море вместе с подругами, знаю, как волнуют и радуют прикосновения девичьих рук, ведаю трепет объятий. И болтала с женщинами не только о пряже и домашнем хозяйстве...
        Царица медленно отступила и уселась в кресле посреди комнаты.
        — Что же ты предложишь? — спросила она после затянувшегося безмолвия.
        — Пожалуй, то же самое, что предложила бы и ты.
        — Скажи.
        — Дозволь провести ночь во власти опытного и заботливого мужчины. После этого я всецело и безраздельно предамся тебе.
        — Отлично, — просияла Арсиноя. — Придется подобрать хорошего человека...
        — Подбирать незачем. Увезший меня моряк...
        — Вот как? — насторожилась Арсиноя. — Уж не влюбилась ли ты, часом, дитя мое?
        Обращение прозвучало немного странно в устах женщины, бывшей лет на семь старше юной собеседницы, но царевна почла за благо не улыбаться. Да и опытом критская владычица превосходила, по-видимому, неизмеримо.
        — О нет, — сказала Неэра. — Просто он — единственный, с кем я более или менее знакома. Он опекал меня в пути, выказал изрядную учтивость и любезность. Наверное, и на ложе будет достаточно добр.
        Повелительница прищурилась и вновь рассмеялась:
        — А знаешь имя похитителя, Неэра? Любезного и учтивого налетчика?
        — Он предпочел на называться.
        — Слыхала об этруске Расенне?
        — Кто не слыхал? Сказывали корабельщики, Расенна погиб — то ли в морском бою, то ли в плену...
        — В плен этруск и правда угодил, да только не погиб. Твой обаятельный спутник и есть Расенна. Собственной злодейской персоной, телочка.
        Неэра вздрогнула:
        — Как?!.
        — Ра-сен-на! — веселилась Арсиноя. — Бич островов и побережий. Гроза морского люда. Кумир гребцов и надежда рабов. Архипират. И твой добрый знакомый! Понимаешь, крошка?
        — Н-не совсем... Ты, Сини... и Расенна!
        — Разбойник очутился в моих руках. И выказал здравомыслие, не уступающее твоему собственному. Теперь этруск состоит на тайной службе, выполняет весьма и весьма деликатные поручения, с которыми никто иной попросту не справился бы. Уяснила?
        — Что ж, — помолчав, ответила Неэра. — Тем любопытнее провести с ним первую ночь... Ты не ревнуешь, госп... Сини?
        — В этом дворце, — медленно и с расстановкой сказала Арсиноя, — слово «ревность» неведомо никому. Советую и тебе начисто вычеркнуть его из повседневной речи. Еще лучше — забыть вовсе. Ибо так и удобнее, и легче, и, если угодно, слаще... Но завтра ночью этруску надлежит покинуть остров... Загвоздка, право! Не помиришься с кем-нибудь иным?
        — Расенна вполне может управиться до полуночи, — хихикнула Неэра, — а затем плыть куда глаза глядят.
        Царевна оживилась, щеки ее порозовели, глаза сверкали отнюдь не застенчивым девическим блеском.
        — Будь по-твоему, — согласилась Арсиноя. — Умница моя ненаглядная!
        Неэра рассказала прекрасной критянке правду, но, разумеется, не всю правду.
        Отнюдь не всю.

        * * *

        Царевна росла и развивалась далеко не столь быстро, сколь Арсиноя, однако к шестнадцати годам зовы плоти сделались неодолимыми.
        Радость, которую способно доставлять собственное тело, девочка обнаружила гораздо раньше, и, еще не вполне сознавая, что творит и воображает, уже пускала пальцы и ладони разгуливать меж ног, блуждать по соскам, животу, бедрам. Чутье подсказывало: занятие сие следует хранить в секрете. Лет с двенадцати она ласкала себя перед сном, покуда, совершенно обессиленная, не оказывалась в объятиях Морфея.
        Девственность, сохраненную до восемнадцати, можно было полагать маленьким чудом. Неэра осталась целомудренна вовсе не от излишней застенчивости.
        И совсем не потому, что, хотя девиц, до времени развязавших поясок, особо не бранили, добрачные связи уже в предгомеровскую эпоху почитались нежелательными.
        Особенно, если речь заходила о царских дочках.
        Нет, нет и нет!
        Когда царевне сравнялось шестнадцать, в ее укромной, тихой спальне стали то и ночь появляться молодые рабы, призванные в гости повелительным шепотом. Юнцы повиновались опасливо, но беспрекословно, ибо Неэра была поистине прелестна.
        После первых торопливых поцелуев красотка увлекала намеченного любовника на ложе, распахивала тунику выше пояса и дозволяла дразнить напрягшиеся, жаждущие соски — теребить, вытягивать, стискивать, легонько покусывать. Невзирая на природную склонность к неудержимому блуду, Неэра была достаточно скромна, и заставляла рабов отворачиваться, покуда сбрасывала одежды полностью.
        Затем она, дрожа и пылая, хватала юношеское запястье, прижимала шершавые от ежедневной работы пальцы к собственному нежному телу, заставляла их копошиться и плясать между широко раздвинутых ног. Бивни, как правило, возносились молниеносно, в полном, грозном объеме: тугие, чуть изогнутые, готовые к бою и победе.
        Но вот незадача — всякий раз, пытаясь пронзить царевну и сплясать на ней упоительный танец, рабы терпели крах. Либо таран ударял под неправильным углом, либо — того позорней и огорчительней — тыкался мимо врат, либо — и произнести совестно — приходил в боевую неспособность. Лишь только живот прижимался к животу и младые чресла соприкасались с восхитительной шелковистой ложбинкой, что-нибудь, а мешало успешному соитию.
        Чересчур неопытная, Неэра не учитывала трех простых вещей.
        Во-первых, ее собственная требовательная настойчивость изрядно смущала и стесняла избранников. Девушка спешила, вымогала, понукала. А сие довольно мало способствует мужскому преуспеянию — как раз напротив.
        Во-вторых, пресловутая бисексуальность античного Средиземноморья общеизвестна. Если не очень ошибаюсь, даже о Юлии Цезаре говаривали в Риме, будто он «муж всякой жене и жена всякому мужу»... Тринакрийский царь не составлял особого исключения, и тщательно заботился о том, чтобы в доме-дворце селились пригожие рабы не старше пятнадпяти-шестнадцати лет. Выбор Неэры поневоле ограничивался образом неблагоприятным, ибо умудрившиеся в однополой любви отроки оказывались щенками-сосунками неискушенными, стараясь покрыть невинную сверстницу.
        И в-третьих. Каждого юношу глодало сознательное или бессознательное опасение за свою шкуру. Пробраться в опочивальню царской дочери — не шутка; невзначай можно лишиться головы, а то и, коль скоро царь проснется не в духе, повиснуть на дереве упомянутой головой вниз.
        Чувство гордости, наравне с последним соображением, заставляло неудачников держать языки за зубами. Два с половиной года безуспешных попыток вынудили Неэру задуматься, но тут-то и объявилась у берегов Тринакрии миопарона «Левка».

        * * *

        Расенна был вовсе не похож на многочисленных несостоявпшхся любовников.
        Этруск не спрашивал разрешения.
        Просто действовал.
        — Ты сделала верный выбор, козочка, — улыбнулся Расенна, провел огромной лапищей по вьющимся волосам Неэры, увлек опешившую девушку на постель и надолго примолк.
        Царевна очутилась во власти весьма напористого, поднаторелого самца.
        Покорно закинула руки за голову, прикрыла глаза.
        В два-три приема Расенна задрал тонкую эксомиду, сгреб ее к девичьим подмышкам и, прежде нежели Неэра успела ахнуть, уже месил округлые чувственные груди, проводил по ним жесткими щеками, обжигая нежные соски отросшей за день щетиной. Наваливался бесцеремонно и тяжко. Вежливый похититель и предупредительный спутник превратился в глыбу чувственной похоти.
        Пунцовая от возбуждения Неэра громко стонала и дозволяла вытворять с собою все, что угодно. Попробуй не позволь! Впервые в жизни подвергалась она такому дикому и яростному натиску. Придавленная к ложу громадным телом, царевна даже не могла извиваться и лишь восторженно вздрагивала.
        Вскорости этруску прискучило свирепствовать на завоеванных высотах, и он решительно двинулся в окаймленную шелковистой порослью долину, которой через несколько минут предстояло изведать кровопролитное сражение.
        Ладонь Расенны легла на увлажнившееся Неэрино лоно, пальцы, способные смять железную подкову, заиграли у еще запечатанного входа в заповедные глубины.
        Теперь архипират возлежал рядом с девушкой и самодовольно созерцал безудержный плеск ее бедер. Царевна перекатывала голову по мягкой, набитой гусиным пухом подушке и уже не стонала, а по-настоящему кричала при каждом новом прикосновении.
        — Да! — буквально взвыла Неэра, впиваясь ногтями в литое плечо. — Да! Да-а!
        Она закусила губу, чуть не до боли распахнула ноги, выгнулась.
        Вновь очутилась под пышущей жаром вожделения тяжкой махиной.
        Руки, подобные могучим бронзовым рычагам, сжали Неэру, напрочь лишая возможности вырываться.
        Раздался короткий, отчаянный вопль.
        Расенна вскрыл, отверз, погрузился почти до предела и безостановочно заработал мускулистым задом.
        В первые мгновения царевне казалось, будто ее разрывают пополам, но вскоре два тела — исполинское и хрупкое — поладили; женская плоть перестала противиться твердому, точно бронза, уду, туго двигавшемуся в не привычном к любовным забавам влагалище. Хлынули обильные соки, боль постепенно сменилась наслаждением — нараставшим и распространявшимся по телу Неэры, словно приливная волна.
        Этруск убыстрил удары, затем неожиданно замер, напрягся, и первая тугая струя горячо вонзилась в недра женского чрева.
        Неэра охнула навзрыд, обхватила бычью шею ликующего обладателя обеими руками и покрыла плохо выбритое лицо исступленными поцелуями.

        * * *

        — Задерживаться изволим, капитан? — ядовито полюбопытствовал Гирр.
        — Мы люди наемные, — добродушно ответил Расенна. — Велят — задерживаемся.
        — Сам ведь говорил: при дневном свете к острову не приближаться! А теперь уж точно до зари не поспеть.
        — В порядке исключения, — возразил этруск, — можно войти в грот и средь бела дня. Вернее, утра. Нам повезло, приятель. Критского зоркого ока можно, думаю, впредь не опасаться.
        — Почему?
        — Так уж вышло. Мы теперь, благодарение государыне, числимся морскими лазутчиками, работающими ради общего блага. И родимые — твои родимые экипажи, полагаю, будут старательно воротить нос, повстречавши «Левку» среди морских хлябей.
        — Это безумие! Миопарону видели возле Тринакрии, наверняка запомнили! Получается, о задуманном деле узнает целый флот?
        — Ничуть не бывало.
        — Поясни.
        — Видишь ли, отныне во Внутреннем море орудуют два совершенно одинаковых судна: дерзкий финикийский пират, похищающий женщин и увозящий их в неизвестном направлении, и «Левка» — разведывательная галера, построенная тем же мастером, на той же верфи — сестра-близнец подлой, разбойничьей миопароны. Военная хитрость, столь свойственная царю Идоменею. Пускай неприятель поломает себе голову над неуловимостью подлого сидонца, который горазд объявляться в нескольких местах сразу. А доблестные лазутчики станут под шумок заниматься важнейшим делом, требующим величайшей тайны и скрытности.
        Расенна примолк на секунду-другую и закончил:
        — Сие утешительное известие завтра объявят на ухо каждому капитану, келевсту и кормчему государева флота...
        Этруск устало зевнул.
        Велел выбирать якорь.
        Теплый ветер, зарождавшийся далеко на юге, среди прокаленных добела, испепеленных солнцем ливийских пустынь, резво гнал миопарону к возносившейся над морем голой скале — несравненному логову, надежному укрытию.
        Движение воздуха не разгоняло зноя, а лишь усиливало его. Ни облачка не мелькало в бездонной глубине звездного неба. Шипели волны, рассекаемые острым форштевнем, иногда негромко хлопал парус, отвечая очередному порыву, мерно и редко поскрипывали кожаные уключины — судно шло под четырьмя парами весел, в прогулочном темпе, ибо остальную работу проделывал Эол.
        Свободная смена гребцов и весь экипаж, за вычетом капитана, мирно спали, там и сям расположившись на войлочных подстилках, укрывшись толстыми плащами, — ибо сколь ни велико ночное тепло, а дремать обнаженным посреди открытого моря навряд ли стоит.
        Расенна лежал на боку, бодрствовал и предавался раздумьям.
        Вернее, воспоминаниям.
        Приятным и возбуждающим.

        * * *

        Предводитель пиратов успел овладеть Неэрою трижды, и без устали трудился бы до самого утра, но распоряжение царицы прозвучало недвусмысленно: чтобы на рассвете и духу наемников не было в критских водах. Жаль, подумалось этруску, право слово, жаль...
        «Хорошую шлюшку добыли, осьминог оплети да выпусти! Не знаю, как там они с государыней сойдутся-слюбятся, но только, сдается, мужчины ей тоже весьма ко двору, ежели я в этом хоть каплю смыслю. Впрочем, — резонно рассудил этруск, — Арсиноя ведь и сама из таких...»
        Бока и плечи кое-где немного саднили. Обезумевшая от страсти Неэра визжала, кусалась и немилосердно царапала старательного любовника. Второе соитие последовало за первым почти сразу — едва миновало несколько минут. Расенна, изголодавшийся по женщине, воспрял с неменьшей силой, а царевна еще не успела окончательно придти в себя, и отдалась поистине всецело.
        Не миндальничавший более этруск обладал восхитительной пленницей что было силы. Безжалостно ударял в нежный женский лобок собственными косматыми чреслами. Достигал естественной, природою поставленной препоны.
        Царевна ответила болезненным вскриком, но не стала вырываться, а лишь наполовину выпрямила ноги, дабы удлинить расстояние, проходимое этруссковым бивнем. Тогда Расенна сменил незамысловатое поступательно-возвратное движение на вращательно-поступательно-возвратное, осторожно прищемил зубами нежную мочку девичьего уха, вытянул Неэре соски и некоторое время спустя вновь изверг изобильные потоки жаркого семени.
        К обоюдному и несомненному восторгу.
        Третье совокупление состоялось часом позднее.
        Предшествовала ему игра продолжительная, озорная и беззастенчивая.
        Невзирая на большую одаренность, Неэра была, по сути, весьма неопытна. И даже не подозревала, к примеру, сколь разнообразное применение могут обретать уста.
        Расенна же явил чрезвычайную настойчивость именно в этом смысле. Только внезапный ливень слез и пронзительный крик: «Я государыне скажу!» поумерил его притязания.
        Не беда, решил этруск, повзрослеет — поумнеет. Чем гарпии не шутят, вдруг и впрямь донесет? И, по чести говоря, нельзя же эдак вот, с ходу невозможных тонкостей требовать...
        Расенна счел за благо вернуться в уже исследованную и покоренную местность, забрался поглубже и вынырнул только полчаса спустя, доведя любовницу до полного и совершенного неистовства. Неэра прильнула к пирату, обвила руками, обхватила ногами; лоно царевны буквально чмокало в ответ на каждое устремление вперед либо назад.
        Потом оба лежали бок о бок, обессиленные и вполне довольные друг другом.
        Но время шло, клепсидра позванивала, небо за окном вызвездило.
        Расенна успел ополоснуться на дорогу, поцеловал Неэру ласково, как давно уже никого не целовал, пожелал прелестной пленнице блистательных удач и откланялся, поспешая выбраться из дворца и достичь гавани в назначенный срок.
        «Доброе слово и дельфину приятно, — думал этруск. — Не растай девочка от моей любезности да учтивости, досталась бы, пожалуй, Рефию на обработку... Надо и впредь расшаркиваться и в лепешку разбиваться — глядишь, и поживимся...»
        Насчет Рефия проницательный Расенна крепко, хотя простительно, заблуждался. Хорошо изучившая постельные повадки начальника стражи царица дозволила бы ему лишать невинности разве только привезенную из нубийских краев пантеру. Но, во-первых, неведомо, бывают ли пантеры невинными (читатель может позвонить знакомому зоологу; что до меня, то я недавно разругался с единственным, удостаивавшим вашего покорного слугу дружбой, и проконсультироваться, увы, не в силах), а во-вторых, представители семейства кошачьих — даже крупные — отнюдь не вызывали в царице сладострастного томления, и потому спать могли совершенно спокойно.
        В точности, как этруск, незаметно задремавший, убаюкиваемый плавной килевой качкой, ублаготворенный и временно безопасный.

        * * *

        Два месяца спустя история повторилась в общих чертах — похищенная на северной оконечности Эвбеи Гермиона лишь недавно справила пятнадцатый день рождения. Правда, не отличаясь ни умом, ни темпераментом Неэры, девушка поддалась увещеваниям лишь несколько дней спустя. И поставила Арсиное обязательное, непременное и безотзывное условие:
        — Только со славным и заботливым капитаном, который меня привез!
        Вотще и втуне предлагала царица выбрать любого из едва ли не полутора сотен дворцовых воинов. Напрасно расписывала их несравненные достоинства. Гермиона выказывала упрямство поистине редкое.
        Насиловать пленницу вряд ли стоило. Иди знай, чем в итоге обернется эта затея... Повелительница критян печально вздохнула, окружила полонянку всевозможной заботой и принялась терпеливо ждать, когда возвратится Расенна.
        Этруск исправно прибыл через три недели и привез очаровательную Лику — собственную соплеменницу. Здесь его услуги были совершенно излишни, а посему довелось, по выражению Арсинои, «объезжать» гречанку.
        Не желая делать повествование чрезмерно прискорбным для сердечно-сосудистой системы (как читательской, так и собственной), воздержусь от подробных описаний.
        Замечу только, что превзойти Неэру юная особа не сумела, особых восторгов Расенне отнюдь не доставила, да и сама ничего изумительного не испытала. Этруск надлежащим образом отчитался перед Арсиноей, представил подробный изустный доклад о задатках и способностях Гермионы, вручил новоиспеченную женщину владелице и дальнейшей наставнице, убыл в гавань и поднял парус.
        Однако на сей раз «Левка» слухами полнилась.
        Откуда и от кого поступили оные, неведомо.
        Зато известно содержание оживленной беседы, приключившейся на борту миопароны посреди открытого моря.
        — Бравый капитан, — зловещим голосом провозгласил соглядатай Гирр, — получил, так сказать, официальное право первой ночи. И отцеживает все излишки по прямому назначению. Нам же, насколько разумею, предоставлен совершенно свободный выбор между собственной ладонью и морской коровой![36 - Ламантины и дюгони, действительно, заплывали в Средиземное море.]
        — Это смахивает на мятеж, — весело парировал этруск. — Верней, на государственную измену. Решения царицы не обсуждаются.
        Но экипаж решительно взял сторону критянина. Гребцы, тратившие в походе уйму сил, а потому вожделевшие исключительно к пище (обильной и сытной) да сну (долгому и крепкому на стоянках, весьма нерегулярному и краткому при плавании), отнеслись к животрепещущему вопросу вполне безразлично.
        Чего нельзя было сказать об одиннадцати здоровенных, измученных бездельем, подогреваемых вином головорезах.
        — Несправедливо! — прогремел верзила Диоклес. — Мы тоже люди!
        — Только невоспитанные и грубые, — улыбнулся Расенна. — Блестяще доказываете это прямо здесь и сейчас. А женщины — в особенности, мечтательные девицы, — любят вежливых.
        Пожалуй, этруск немного оплошал. Дразнить и без того озлобившуюся ватагу вряд ли стоило.
        — Слыхали? — осведомился Гирр. — Да ведь он же попросту издевается! В лица нам хохочет! Сам нажрался, а другие — хоть с голодухи пропади — эдак, что ли, получается, Расенна?
        — Верно! Правильно! Молодец, Гирр! — зазвучали вразнобой выкрики, исторгнутые десятью глотками.
        Этруск словно бы случайно прислонился к мачте. Поиграл рукоятью короткого египетского меча.
        Гомон и гвалт усиливались.
        Там и сям уже мелькали в воздухе грозящие кулаки.
        Гласный дворцовый соглядатай стоял, скрестив на груди толстые, перевитые мышцами руки, и довольно скалился. В лунном сиянии поблескивали ослепительно белые, безукоризненно ровные зубы.
        «Сейчас кое-кому поубавят спеси», — думал Гирр. Только так он и способен был рассуждать. Но злоба, право слово, один из наихудших советчиков.
        Расенна со спокойной невозмутимостью созерцал беснующуюся свору.
        Сорвавшийся на высокую, истерическую ноту голос выкрикнул:
        — За борт его!
        Призыв, однако, не нашел поддержки. Любой и всякий понимал: этруск обретается под особым, хоть и не вполне понятным, покровительством. Браниться и орать еще возможно, а занести руку — поди попробуй. Да и охотника первым напасть на великана, способного (как уведомил ранее Рефий) дробить кулаками целую стопку прокаленных строительных кирпичей, не замечалось.
        За безумным, яростным воплем последовало всеобщее затишье.
        — Молчать, акульи дети, — отчетливо и хладнокровно приказал этруск.
        Наемники почуяли: повиновение весьма благотворно отразится на здоровье.
        И отступили.
        Все, кроме одного.
        Молодой, рассудительный Сигерис пользовался приязнью Расенны — по крайности, до этой стычки — и обратился к этруску безбоязненно.
        — Капитан, давая волю гневу, мы, пожалуй, провинились. Но, ведь, по сути, мы правы...
        — И что же? — вопросил архипират.
        — Было бы только справедливо давать команде поразвлечься время от времени. И для дела полезно.
        — С кем поразвлечься? С пленницами? Голов лишиться невтерпеж, а?
        — Да, с пленницами, — промолвил Сигерис. — Но не с теми, которых намечаем, отлавливаем и доставляем по назначению. Крестьянин платит установленный налог зерном, но и себе на пропитание пожинает немало! Отчего бы и нам не собирать м-м-м... урожай с отдельной полоски? Для собственного, так сказать, потребления? Мы неприхотливы, капитан, дополнительной разведки не требуется. Кого изловим, ту и приголубим...
        Настал черед задуматься этруску.
        — А знаешь, ты, действительно, прав, — провозгласил он минуту спустя — Недурная мысль, клянусь Фуфлунсом Великолепным![37 - Фуфлунс — этрусское божество, соответствовавшее греческому Дионису.]
        Вновь раздался гомон — теперь уже одобрительный.
        — Благодарите Сигериса, — бросил Расенна. — Он сумел убедить меня, и спас ваши цыплячьи шейки от изрядных повреждений. Открытый бунт, как известно, карается смертью, а расправу чинит командир!.. Но признаю: смута возникла по уважительному поводу, и выход предлагается разумный.
        Экипаж возликовал. За вычетом вечно и всем недовольного Гирра.
        — Намереваешься попусту рисковать кораблем? — прошипел критянин.
        — Послушай, — терпеливо произнес этруск. — Ты, в конце концов, заварил эту кашу собственным ядовитым языком. А люди и впрямь не деревянные.
        — Ненужные высадки в Архипелаге...
        — Кто ведет речь об Архипелаге? Ради экипажа я готов устремиться в края, из которых ни слуха, ни весточки не донесется о наших... э-э-э... посещениях и подвигах. Уяснил?
        Расенна выдержал краткую паузу и добавил:
        — А женщины там — пальчики оближешь. Будьте покойны! Развернуть парус!
        Этруск отвернулся, пряча неудержимую ухмылку. Внезапно пришедшее на ум решение весьма забавляло его. Дорога туда и назад при попутном ветре отнимет недели три, а жаждущие обретут возможность ублажиться — ежели сумеют, — при огромном, небывалом выборе. Чем гарпии не шутят, а вдруг получится совсем удачно, и окаянный доносчик ненароком останется на дальнем берегу? В охладелом виде?..
        — Достопочтенный Гиpp, — объявил Расенна, — в присутствии всех и каждого предъявил законное требование: избегать ненужных высадок на близлежащих островах и побережьях. Это, действительно, шло бы вразрез имеющемуся приказу: скрытность и еще раз скрытность. Посему, в согласии с приказом, а равно и с доводом славного моего заместителя, — этруск покосился: Гирра, как он и ждал, передернуло от подобной вопиющей наглости, — избираем путь к северу. Я не враг своим людям, и стараюсь по мере сил заботиться о них.
        Последней тирадой Расенна предусмотрительно перекладывал ответственность за возможные, более нежели вероятные, последствия на плечи соглядатая.
        — Женщины, правда, хороши? — пророкотал Диоклес.
        — Будьте покойны! — повторил Расенна.
        И подумал:
        «Будете... Кое-кто и настоящим покойником сделается, бьюсь об заклад».
        — Весла высушить, корабль привести к ветру! Движемся по ночам, а днем укрываемся в безлюдных бухтах. Веселей, молодцы!

        * * *

        — Верховная жрица Элеана просит принять ее, госпожа, — сообщила придворная дама и поклонилась.
        — Передай, пусть немного подождет, — отозвалась Арсиноя.
        Дама вновь поклонилась и вышла.
        «Неужто пролаза учуяла неладное? — подумала Арсиноя, глядя в тщательно отполированное серебряное зеркало. — У нее ведь столько глаз и ушей, что сам Рефий от зависти позеленел бы... Но я тебя огорчу, голубушка, ежели потребуется. Очень-очень огорчу и разочарую...»
        — Очень рада встретиться, о верховная жрица, — приветствовала гостью государыня, входя в просторный, расписанный бело-голубыми тонами зал, почти лишенный потолка, — столь обширен был световой колодец. — Ты давненько не радовала нас посещениями. Дела? Нескончаемые обряды?
        — И то, и другое, — невозмутимо произнесла Элеана, окидывая Арсиною пристальным и странным взглядом. — Нужно побеседовать наедине, госпожа. Предлагаю запереться в комнате, лишенной ушей.
        — С удовольствием, — улыбнулась царица. — Пойдем.
        — Странные и отвратительные слухи достигли Священной Рощи, — молвила гостья и немного выждала, следя, какое действие произведут ее слова.
        Действие равнялось нулю — понятию, напрочь отсутствовавшему в тогдашней математике.
        Арсиноя приготовилась ко вступлению именно в подобном роде, а посему не удивилась, не дрогнула, не насторожилась, а лишь подперла щеку рукой и с любопытством уставилась на Элеану. С неподдельным, искренним любопытством. Ибо предстояло угадать, откуда и от кого пронюхала высокопоставленная блюстительница нравов о невинной царской прихоти.
        — Ужасные слухи, — повторила Элеана. — О тайном рабовладении, противоестественном разврате, укрывательстве разбойников, пособничестве пиратам.

        

        — Здесь, на острове? — изумилась Арсиноя — Но где же именно? В Эгеокретах, небось? Я всегда говорила: подлейшая провинция. Полукровки, прости Апис...
        — Нет, в самой Кидонии.
        — Так куда же смотрит Великий Совет?!
        — Великий Совет, — с нажимом и расстановкой сказала Элеана, — уполномочил меня переговорить с подозреваемой особой прежде, нежели той доведется оправдываться перед предстоящим следствием.
        — И кого подозревают жрецы?
        — Тебя, госпожа...
        Арсиноя ошеломленно уставилась на собеседницу, легонько помотала головой и внезапно рассмеялась.
        — Очень мило! В чем же изволите винить собственную государыню? А?
        — Куда подевался захваченный Эсимидом пират?
        — Бросился на охрану прямо в тронном зале. Зарублен.
        — А останки?
        — Рефий велел бросить их в какую-то потайную пещеру. В дворцовые катакомбы. Туда, насколько знаю, кроме начальника стражи, доступа нет никому. Даже верховным жрицам, — лукаво прибавила Арсиноя.
        — Понимаю... А женщин, привозимых ночами на странной быстроходной галере, тоже ввергают в пещеру?
        — Каких женщин?
        — Не притворяйся дурочкой! — резко произнесла Элеана. — Корабль — не иголка, не утаишь!
        — Корабельные вопросы находятся в ведении Идоменея. Только, боюсь, лавагет не обязан отчитываться ни передо мною, ни даже перед тобой. — Арсиноя улыбнулась: — Таков закон. Закон, видишь ли, мягок, но...
        Элеана поджала губы.
        — Значит, расскажешь о странной миопароне Великому Совету.
        — Миопароне?!
        Арсиноя от души расхохоталась.
        — С этого и надо было начинать! О боги! Миопарона!..
        Верховная жрица безмолвствовала.
        — Идоменей, — пояснила государыня, устраиваясь в кресле поудобнее и кладя ногу на ногу, — затеял наладить секретную морскую разведку. С каковой целью и приобрел особое суденышко. Я, вероятно, пребывала бы в полнейшем неведении, да уж больно супругу захотелось похвастать за чаркой финикийского... Подробностей, разумеется, не знаю, спроси государя сама. Получается, Идоменеев кораблик берет заложников? Или «языков»? Весьма любопытно...
        — Почему половина гинекея взята на замок?
        — Потому что у меня уже начинается поистине царская головная боль! Мы и десяти минут не успели проболтать, а я похожа на вялую смокву. Лекарь определил полный упадок сил, назначил щадящий распорядок дня, полное отсутствие постороннего шума, суеты, ненужных разговоров... Я, понимаешь ли, чрезвычайно забочусь о своем здоровье, Элеана.
        — Гм! А можно заглянуть в отгороженное крыло!
        — Нет. Говоря по чести, я рассержена — и не на шутку. Уж не знаю в точности, к чему сводятся ваши подозрения, но касательно миопароны извольте обращаться к Идоменею. А люди, которые позволяют себе подобную дерзость в отношении царицы, пускай довольствуются более скромным обществом, нежели мое. Смешно и противно, Элеана. Удались вон.
        Жрица сверкнула глазами, неторопливо поднялась и с достоинством направилась к двери.
        — Еще одно мгновение! — окликнула Арсиноя.
        Элеана оглянулась.
        — Насчет противоестественного разврата и вовлечения в оный малолетних да несмышленых... Веди себя скромнее, советница; угомонись, о непогрешимая, хорошо?
        Удар угодил прямо в цель. Элеана сглотнула, не отрывая взора от лица Арсинои. Последовала короткая пауза. Затем жрица чуть заметно улыбнулась и сказала:
        — Согласно царскому повелению, удаляюсь. Вон. А насчет пещеры, куда начальник стражи якобы бросил разбойничьи останки, запомни: обитающий в катакомбах не питается падалью!

        * * *

        Расенна точно сговорился с повелителем ветров Эолом. Гонимая юго-западным веянием — устойчивым, не менявшим направления, — миопарона проворно прошла меж Лесбосом и Лемносом, под покровом ночи проскочила Геллеспонт — узкий, длинный, коварный, — пересекла при дневном свете покрытую барашками бурунов Пропонтиду[38 - Мраморное море.], миновала Босфор Фракийский.
        Далее простирался относительно холодный и в те времена весьма небезопасный для чужеземцев Эвксинский Понт[39 - Черное море.].
        — Можем отправиться на север, — объявил этруск. — Но прошу помнить: у скифов, сарматов и колхов бабы немытые, полудикие, раскосые. Можем поохотиться гораздо ближе — день пути, от силы полтора.
        — Здесь они, что же, — осведомился Гирр, — все поголовно чистюли да красавицы?
        — Насчет красавиц, — ответил этруск, — утверждать не берусь, красавиц выискивать надобно — как и везде; а полную телесную чистоту обещаю. Женщины этого народа вынуждены блюсти опрятность.
        — Вынуждены?
        — Конечно. Образ жизни таков: позабудешь вымыться два-три раза на дню — будешь никуда не годен. Точней, не годна.
        Подогрев последним странным замечанием интерес команды, Расенна отказался давать дальнейшие пояснения. Экипаж согласно и дружно потребовал идти к близлежащим побережьям, тянувшимся по правую руку.
        — Еще чуток потерпите, — пообещал этруск, — а потом угоститесь по-царски. Эдакие девочки не всякому достаются, верьте слову. Редчайшая добыча!
        Расенна говорил сущую правду.
        Но, разумеется, не всю правду.
        Голоногая, скачущая без стремян и седла наездница, действительно, совершала омовения чуть ли не чаще, нежели сама царица Арсиноя. Конский пот исключительно едок, и любая неряха немедленно заполучила бы очень болезненные, плохо заживающие язвы на внутренней стороне ляжки, там, где кожа особо чувствительна и нежна. Да и на еще более уязвимых участках тела.
        Скифянки и сарматки, наравне с мужчинами носившие шаровары, были вполне защищены от возможных неприятностей, а посему и частое мытье полагали дурацким излишеством. Но легко одевавшиеся обитательницы южного берега считали иначе — и правильно делали. Небрежение в уходе за собою рассматривали точно так же, как в современных армиях рассматривают преднамеренное, умышленное членовредительство, а карали за него неизмеримо суровей...
        Проницательный читатель, вероятно, успел догадаться, что за приятный сюрприз приготовил Расенна оказавшей неповиновение команде.
        Мятежников этруск не жаловал, и решил проучить горячие головы на славу. Подставлять собственную он отнюдь не собирался, а посему взирал на предстоящее приключение с полнейшим спокойствием. Ежели сволочь, именуемую экипажем «Левки», терзает избыток мужественности, то боги в помощь!
        «Насчет мужественности не ручаюсь, — подумал Расенна, — а вот мужество потребуется — и немалое... Ничего, жеребцы застоявшиеся, разомнете косточки, удаль молодецкую покажете! А то, ведь, того и гляди, жиром заплывать начнете, резвость утратите, голубчики».

        * * *

        Через полтора дня, как и обещалось, этруск круто стал сворачивать на штирборт.
        Свернули парус, убрали мачту.
        Встали на якорь в сотне локтей от зеленого пологого берега, сменившего слоистые сланцевые скалы и меловые взгорья, тянувшиеся ближе к западу. Гребцам этруск приказал оставаться на местах. Выдал каждому по чарке вина.
        — Пожалуйте на сушу! — провозгласил Расенна. — Достойный Гирр, насколько разумею, пребудет на борту, дабы я не удрал ненароком. Верно?
        Критянин лишь усмехнулся и медленно кивнул.
        — Также... — Расенна смолк и на мгновение свел брови у переносицы: — Также... Сигерис.
        — Почему, командир? — осведомился молодой наемник.
        — На случай тревоги. Если придется поспешно подымать мачту и распускать парус. Двоим управиться тяжело...
        С моряцкой точки зрения довод этруска звучал не слишком убедительно, однако приказы старшего не обсуждались. Расенна в последнюю минуту просто пожалел единственного человека, на которого мог по-настоящему рассчитывать. Да и оставаться наедине с Гирром особой радости не сулило.
        — Вон там, слева, примерно в трех плетрах, камыши. Это речное устье. Проберитесь к нему и следуйте вверх по течению. До города окажется мили полторы. Соблюдайте предельную осторожность, хорошо вооружитесь. Счастливой охоты, друзья!
        Девять головорезов градом посыпались в морскую воду, подняли тучу брызг, саженками ринулись вперед. Их проводили долгими взглядами: безразличным (Гирр), завистливым (Сигерис), издевательским (Расенна).
        — Не забудьте и на борт кого-нибудь прихватить! — воскликнул Сигерис.
        — Ладно! — долетело издали.
        Миопарону слегка покачивало. Ветер немного переменился, и теперь дул прямо с юга, раскачивая степные травы. На самой грани окоема подымались невысокие взгорья. Запахи прогретой земли и полевых цветов долетали до корабля и были ясно различимы, невзирая на витавший над морем крепкий дух соли и гниющих водорослей.
        — Ну, хватит загадки загадывать, — сказал Гирр. — Что это за место? Как называется река?
        — И город, — подхватил Сигерис. — Куда ты нас доставил?
        — Извольте, — улыбнулся Расенна. — Река именуется Фермодонтом. А городишко — Фемискирой.
        Сигерис только плечами пожал.
        Но у соглядатая Гирра буквально отвалилась челюсть.
        — Твердыня амазонок! — выдохнул он, отступая на шаг.

        Глава шестая. Эфра

        Кто падет, тому ни славы, ни почета больше нет
        От сограждан. Благодарность мы питаем лишь к живым, —
        Мы, живые. Доля павших — хуже доли не найти.

    Архилох. Перевод В. Вересаева

        — Она самая, — с готовностью согласился этруск. — Отсюда ее, правда, не видать, но город никуда не исчез, можешь быть уверен. И кишмя кишит женщинами...
        — Предатель! — с ужасом сказал Гирр. — Ты привел нас прямиком в осиное гнездо! В змеиное логово!
        — Я всего лишь пошел навстречу единодушному требованию экипажа, — возразил Расенна. — А Фемискиру избрал потому, что, во-первых, отсюда уж наверняка никаких слухов никуда не просочится — амазонки общаются с окружающими народами преимущественно посредством клинков, стрел и копий, — во-вторых же, повторяю: здешние бабенки и впрямь опрятны и пригожи... Прекрати хмуриться, дружище, ты сам настоял на буквальном соблюдении приказа: скрытность и еще раз величайшая скрытность!
        Этруск подмигнул и шепотом прибавил:
        — Да и кашку ведь заварил сам!
        Гирр заскрипел зубами:
        — И даже не предупредил, подлец, высадившихся людей! Они уверены, будто...
        — Когда подбирали команду, — прервал Расенна, — предполагалось: каждый достаточно осведомлен в морском деле. Включая, между прочим, — этруск ухмыльнулся, — надзирателя... Мне и на ум не могло придти, что люди понятия не имеют, куда приплыли!
        Критянин плюнул от ярости.
        — Вот и видать моряка, — невозмутимо промолвил капитан. — Сигерис, будешь свидетелем: досточтимый Гирр харкнул на палубные доски. Общеизвестно: это вернейший способ навлечь на судно гнев богов! Теперь, ежели приключится неладное, знаем, кого надлежит винить...
        Сигерис каким-то чудом успел очутиться меж Расенной и Гирром.
        — Выбрали время ссориться! — воскликнул он. — Лучше за берегом присматривайте в оба! Занесла нелегкая!
        — Не беда, — ободрил наемника этруск. — Ребяткам не грех поразмяться, мечом помахать. А то совсем обленились.
        Несколько гребцов, разумевших по-критски, торопливо передавали товарищам суть оживленного препирательства. Поднялся тихий, испуганный ропот.
        — Эй, мальчики! — сказал Расенна, переходя на эллинское наречие, понятное большинству, бывшее в Средиземноморье своеобразной lingua franca[40 - Общепонятный международный язык.]. — Извольте успокоиться. Клятвенно заверяю: кораблю не грозит ни малейшая опасность. Амазонки, нам грешным не в пример, не шныряют по морю, и преследовать не станут. Это народец сугубо и трегубо сухопутный.
        — Думаешь, они вывернутся? — спросил этруска Сигерис.
        — А что же им еще делать остается? — ответил вопросом на вопрос хитроумный Расенна. — Знали, чего хотели, за тем самым и отправились. Теперь уж — либо уд в устах, либо голова в кустах...[41 - В подлиннике — непереводимо измененная английская пословица: «Let ’em take care of the penises, since the cunts will take good care of themselves».]
        Эта на ходу изобретенная этруском поговорка, пережила тысячелетия и, наконец, несколько видоизменившись, закрепилась в одном из языков нынешней Европы.

        * * *

        Коротко просвистела стрела, внятно хрустнула пронзенная цель, подбитая утка закувыркалась в воздухе и шлепнулась неподалеку от речного берега, подняв немало брызг.
        Фермодонт — неторопливая река, но все же добычу не следовало отпускать по течению, ибо плавни густо поросли камышом, и вполне могли поглотить сраженную дичь, оставив охотницу с носом.
        Эфра проворно кинулась в воду и, сильно взмахнув руками, поплыла.
        Стройная, сильная, смелая, девушка славилась как непревзойденная воительница и несравненная охотница. За считанные мгновения одолев пятьдесят с небольшим локтей, она подхватила качавшуюся на мелких волнах утку. Острие стрелы ударило точно под левое крыло.
        Довольная собой, Эфра легла на бок и, гребя одной рукой, направилась вспять.
        Выбралась на влажную, подававшуюся под стопою, почву.
        Серая цапля. Селезень. Две утки. Вовсе недурно!..
        Можно было со спокойной совестью отправляться домой.
        Вечерело. Солнце стояло над западным горизонтом, утопало в сизых, лиловых, багряных полосах закатных туч. С востока плотной, непроницаемой для взора пеленой подымалась и растекалась по небу мгла. Благоухало степное разнотравье.
        Эфра неспешно связала добытым птицам лапки, освободила тетиву лука, тщательно перебрала стрелы в колчане, расправляя оперение каждой, располагая длинные — почти в два локтя — древка в плотном и удобном порядке.
        Нудно, монотонно звенели подымавшиеся над речным устьем полчища комаров.
        Пора, пора!..
        За спиной внезапно и резко прошелестели травяные стебли.
        Эфра обернулась — и тотчас опрокинулась навзничь, поверженная чьими-то могучими руками.
        Выучка, приобретенная в ежедневных упражнениях и многочисленных походах, не пропала впустую. Еще не понимая, что, собственно, случилось, молодая амазонка закинула руки за голову, вцепилась в лодыжки нападавшего, совершила полукувырок назад и резко поддала неизвестному ногой пониже груди. Человек охнул и грохнулся.
        Эфра вскочила во мгновение ока, развернулась, выхватывая из ножен узкий обоюдоострый кинжал, прищурилась.
        Временно ставший безвредным незнакомец катался по земле и прилежно пытался вздохнуть, однако над метелками ковыля дружно и внезапно возникли еще восемь косматых голов.
        Сколь ни отважна была молодая амазонка, а вздрогнула от неожиданности и отступила на шаг.
        «Ахейские лазутчики! — мелькнула в мозгу Эфры страшная догадка. — Это конец...»
        Бросаться в реку не стоило труда: пловец являет лучнику или пращнику почти идеальную мишень. Нырять и двигаться под водой, иногда подымаясь к поверхности за глотком воздуха, тоже не имело смысла: даже возникнув на краткий миг, за который и отдышаться-то не успеешь, амазонка оказалась бы досягаема, по меньшей мере, для полудюжины стрелков, ибо поднаторелые в боевой тактике эллины безусловно взяли бы веерный прицел и поджидали, натянув тетивы.
        Не рассуждая, не колеблясь, Эфра издала протяжный, вибрирующий крик: сигнал о крайней опасности, далеко разнесшийся над пустынной вечерней степью и достигший ближайшего конного дозора из числа тех, что непрерывно — днем и ночью — разъезжали в окрестностях Фемискиры.
        Грозно зашуршала трава.
        Опомнившиеся от неожиданности пришельцы разом ринулись на девушку.
        Эфра хладнокровно дозволила взять себя в кольцо, перехватила кинжал за лезвие и внезапно метнула в глотку человеку, приближавшемуся слева. Противник захрипел, рухнул на колени, повалился ничком.
        Девушка бросилась к нему, сноровистым пинком в живот заставила согнуться пополам чужеземца, изготовившегося напасть на беглянку, и рухнула сама, не сумев избежать ловкой подножки. Неприятелей было чересчур много.
        Тотчас образовалась куча мала. Изумленные, остервеневшие наемники лупили упавшую по чему попало. Эфра еще умудрилась раскровавитъ и расплющить удобно подвернувшийся нос, однако меткий удар по голове тут же отправил амазонку странствовать в темных краях беспамятства.
        Схватка завершилась.

        * * *

        Призыв Эфры долетел — негромко, однако несомненно — до стоящей на якоре миопароны.
        Этруска точно пружиной подбросило.
        — Начинается, — процедил он. — Быстро поднять бортовые заслоны, быть наготове. Вы, двое, — обратился Расенна к Сигерису и Гирру, — приготовьте луки, да стрел запасите побольше.
        — Распоряжаешься мною? — спросил соглядатай. — Приказы отдавать изволишь?
        — Закрой пасть! — рявкнул этруск таким голосом, что наглый сотоварищ немедленно стушевался. — И целься получше, ежели не совсем разучился, пытошник паршивый! Сейчас гостьи пожалуют!
        Над миопароной продольно вознеслись укрепленные на деревянных рамах полосы гиппопотамовой кожи. Гребцы и команда становились неуязвимыми для вражеских снарядов, а притихший Гирр и не на шутку встревоженный Сигерис располагались подле узких бойниц, раскладывая на палубе длинные стрелы, проверяя тетивы, проводя по ним кусочками воска.
        — Якорь не выбирать, — распорядился Расенна. — Я обрублю канат.
        Этруска изрядно утешала мысль о том, что уже смеркается, что до берега целых сто локтей и что, вернее всего, ни единый из предерзостных похотливцев уже не достигнет водной поверхности живым.
        А стало быть, и дожидаться не будет нужды.
        Но здесь архипират ошибся.

        * * *

        — Да брось ее к свиньям собачьим, Диоклес! Ты же слыхал: девка пустила клич! Сейчас неведомо кто примчится!
        — Не примчится, — пропыхтел верзила, завязывая последний узел на ремнях, которыми обвил смуглое, безвольное тело Эфры. — Паскуда просто-напросто решила смутить нас. И, кажется, своего добилась, — фыркнул он, искоса взглянув на бледного, встревоженного Кенея.
        Моряки, еще не успевшие опомниться после умелого и столь сокрушительного отпора, данного одинокой охотницей, стояли молча, переводя взоры с избитой, бесчувственной добычи на труп невезучего Пелия, и вновь устремляя глаза к девушке. Оглушающий удар пришелся по виску, правую половину лица раздуло до неузнаваемости, но Эфра дышала.
        — Заберем на корабль, — промолвил Диоклес, подымаясь, — дозволим чуток отлежаться, а потом позабавимся на славу. Ежели дерется, как фурия, то и отдаться заставим, как вакханку. Расстелим козочку в лучшем виде. А ну, шевелись!..
        Аминтор и Ментес подняли связанную.
        — Идти плетров пять, по дороге будете сменяться...
        — А Пелия? — осведомился Кеней. — Оставим здесь?
        — Конечно! — хохотнул Диоклес. — Но, коль угодно, взваливай на спину и волоки.
        Наемник пожал плечами и зашагал вослед товарищам.
        Они под углом пересекли степную окраину, поросшую высокими, достигавшими пояса, ковылями; двинулись вдоль берега, по усыпанному галькой теплому песку. Так было немного дольше, однако несравненно легче, нежели путаться в несметных упругих стеблях.
        Маячившая вдалеке миопарона понемногу вырастала, обретала очертания. Оставалось покрыть еще сотни две с половиной локтей и войти в воду.
        Прерывистый, глуховатый гул возник слева и чуть позади.
        Кеней обернулся.
        И вскрикнул.
        Одно-единственное слово исторглось из немедленно пересохшей глотки:
        — Всадники!

        * * *

        Семь голов обратились в указанную сторону.
        — Бегом! — заорал Диоклес. — Живо на корабль, ублюдки!
        — Да брось же ее, остолоп! — зарычал Кеней, проворно зацепляя тетиву за крюк.
        Диоклес буквально выхватил Эфру у товарищей, перекинул через плечо и ринулся вперед, подобно атакующему буйволу.
        — Ну и тварь! — буркнул Кеней, выпуская первую стрелу.
        Рядом, точно расстроенные струны кифары, прозвенели еще две тетивы. Еще два человека додумались выхватить луки.
        В густых травах Конский топот был не слышен до последней минуты. Когда преследование обнаружилось, наемников и наездников разделяло едва ли более полуметра. За моряками царицы Арсинои гналась добрая дюжина довольно странных всадников. Три стрелы, пущенные непревзойденными критскими лучниками, сыскали цель безошибочно. Двое преследователей слетели наземь, а еще под одним на полном галопе рухнула и несколько раз перевернулась гнедая лошадь.
        Остальные стремительно приближались.
        — Амазонки! — раздался удивленный, перепуганный вопль.
        Кеней непроизвольно отметил, что к нему несутся длинноволосые, разъяренные женщины, что седел на лошадиных спинах нет и в помине, что посадка нападающих необычна — пятки подобраны, колени сжимают бока скакунов, а в руках возникают убийственно мощные, из турьих рогов слаженные, луки.
        — Бей! — заорал критянин не своим голосом и выстрелил опять, пронзив ближайшую воительницу.
        Вновь запели тетивы.
        Но уже с обеих сторон.
        Метко попадать в мишень, когда мчишься безудержным карьером, отнюдь не просто. За спиной Кенея раздался вскрик, шумно повалилось тело — но лишь одно. Амазонок же осталось только шесть.
        Кеней отшвырнул бесполезный лук, выхватил меч и прыгнул в сторону, дабы не очутиться под копытами бешеной лошади.
        Упал.
        Перекатился.
        Вскочил.
        Отразил нацеленный в голову клинок.
        Сделал встречный выпад, почувствовал, как лезвие до половины погрузилось в незащищенную броней плоть, выхватил поводья из ослабевших пальцев противницы, уже падавшей на песок, отчаянно прыгнул, охлябью оседлав храпящую лошадь, отмахнулся мечом от налетевшей сбоку амазонки.
        Увидел, что Анфидия, третьего лучника, безжалостно рубят с четырех сторон.
        Ударил коня пятками и припустил по берегу, вдогонку остальным, у которых — включая обремененного добычей Диоклеса — точно крылья на пятках отросли.
        Обогнал, поравнялся с миопароной, прыгнул, опрокинулся, подвернул ногу. Не чуя боли, взвился и шарахнулся в море, поплыл саженками со скоростью, почти невообразимой. Сто локтей, отделявших его от корабля, беглец одолел менее чем за четверть минуты.
        Диоклесовым спутникам волей-неволей довелось повернуться и принять бой, когда пять визжащих от ярости фурий настигли отступающих. Но в рассыпном строю пехоте не тягаться с кавалерией. Невзирая на численное равенство, пятеро критян полегли все до единого. Амазонки потеряли двух.
        Диоклес и не подумал помогать товарищам, но продолжил неудержимый бег, оторвался от замешкавшихся наездниц и, вздымая тучи брызг, направился к миопароне, с каким-то безумным упорством продолжая волочить за собой ко всему безучастную Эфру.
        Погоня — три уцелевшие наездницы — покрыла полторы сотни локтей почти мгновенно. Вновь напряглись могучие луки.

        * * *

        — Бей, — негромко приказал этруск. — Правую и среднюю...
        Море было почти спокойно, ибо тянувший с побережья ветер усмирял волны. Прицел рассчитали заранее. Сигерис и Гирр спустили тетивы одновременно. Все три амазонки слетели на песок прежде, нежели успели расстрелять Диоклеса и прикончить злополучную подругу.
        — А третью кто?.. — выдавил Сигерис и обернулся.
        — Когда-то и я отличался по этой части, — признался Расенна, опуская лук. — Правда, прошло много лет, но все же...
        Минуты через полторы запыхавшийся, дышавший подобно обсыхающему киту Диоклес добрался до судна.
        — Принимай! — хрипло выкрикнул он, хватая свешивавшийся за борт канат.
        — Принимаю, — отозвался этруск. Вынул из гнезд крепления кормового заслона, поднял могучими ручищами тяжкий щит, передал гребцам. Свесился, ухватил Эфру, одним рывком перенес на палубу. Помог Диоклесу вскарабкаться следом.
        — Прочь отсюда! — выдохнул обессилевший великан. — Скорее! Прочь!..
        — Сигерис, обруби якорь, — приказал этруск. — Трогай! И бери таранный темп!
        Весла ударили слаженно и немедля.

        * * *

        — Н-да... — задумчиво произнес капитан, дослушав перебивавших друг друга Диоклеса и Кенея, которые в известной степени вернули себе душевное равновесие, опустошив на двоих целую амфору неразбавленного фессалийского («Левку», по личному распоряжению Арсинои, снабжали наилучшими винами и яствами).
        Оба наемника расположились на носу миопароны, спинами к бортам, и блаженствовали, тупо уставясь в усеянное звездами небо.
        — Н-да, — повторил этруск и надолго умолк.
        Приведенную в чувство Эфру не без удобства устроили на войлочной подстилке посреди палубы, рядом с мачтой, однако развязывать отнюдь не спешили. Напротив, тщательно проверили путы, подтянули подозрительно выглядевшие узлы, обмотали несколькими витками тонкой, но прочной цепи. Девушка только скалилась и раз-другой попыталась укусить моряков.
        — Это твоя вина, — бесцветным голосом вымолвил Гирр.
        — Это наше общее счастье, — отозвался Расенна. — Вообрази-ка на минутку, что подобное приключилось бы в Архипелаге... Молодцы, как выяснилось, немного — самую малость — навыкли работать руками. А в подобном деле еще и головы требуются... Сам Тиния[42 - Этрусский бог. Соответствовал греческому Зевсу.] позаботился избавить меня от банды никчемных неумех. Новый экипаж придется, думаю, набирать капитану, — а не начальнику дворцовой стражи.
        — Поговорим в Кидонии!
        — Разумеется. Если захочешь. Но тогда, не обессудь, выясним: откуда проведал надзиратель Гирр о... м-м-м... да! — ты подыскал удачное выражение — об официально пожалованном праве первой ночи. Заодно полюбопытствуем: наделен ли был означенный Гирр столь же официальным правом сеять возмущение среди моряков «Левки», разглашая государственную тайну и, по сути, нарушая торжественный священный обет молчания, принесенный царице... По-прежнему хочешь поговорить в Кидонии? Не передумал?
        Критянин поник. Удалился на корму и угрюмо уставился в темные волны.
        Надувался парус, храпели во сне утомленные гребцы, журчала стремившаяся мимо корабельного корпуса вода.
        — Стало быть, уложила Пелия ножом на расстоянии десяти локтей? — негромко спросил этруск.
        — Да! И дралась, точно дикая кошка! Счастье, что нас оказалось восемь человек... Иначе наверняка бы вырвалась и умчалась! Или еще кого-нибудь угробила!
        — Безусловно, — кивнул Расенна. — Я не сомневаюсь в этом.
        Диоклес почуял издевку, засопел, однако возражать капитану побоялся. Можно было, впрочем, выместить злобу гораздо проще. И безопаснее.
        А главное, приятнее.
        Верзила поднялся, широко, с хрустом потянулся, помотал головой.
        — Волчица, сдается, очухалась... Ну-кось...
        Наемник тяжело прошагал к мачте, остановился, обозревая лежащую Эфру, подбоченился.
        — Кеней, подсоби-ка чуток!
        — В чем подсобить? — осведомился Расенна.
        — Я хочу маленько поквитаться с девочкой. За себя и за всех прочих. Сейчас попляшешь, стерва, — прибавил Диоклес, обращаясь к амазонке. — Ух, и попляшешь!
        — Ни с места! — еле слышно шепнул этруск попытавшемуся встать Кенею. — Сидеть, выродок, если жизнью дорожишь...
        Кеней повиновался беспрекословно.
        Услыхав приближающуюся поступь, Диоклес обернулся.
        — Лучше я пособлю, — произнес Расенна. — Ты разумеешь по-гречески? — спросил он Эфру.
        Девушка сверкнула незаплывшим глазом и промолчала.
        — Конечно, разумеешь. Только разговаривать со мной не изволишь... Крепкий орешек. Молодчина.
        — Расколем! — заверил Диоклес и расстегнул набедренную повязку. — Подержи-ка молодку за плечи, командир.
        Охмелевший, возбужденный наемник дерзил непроизвольно, забывая, кто стоит рядом. Этруск бесстрастно пропустил панибратскую просьбу мимо ушей.
        Нагнувшись, Диоклес перерезал путы на Эфриных ногах. Девушка слегка вздрогнула и шевельнулась, пробуя затекшие мышцы, попыталась восстановить обращение крови в измученных венах.
        — А что, собственно, ты собираешься предпринять? — полюбопытствовал этруск, упорно изъясняясь на греческом.
        Наемник заржал.
        — Хороший вопрос! Ой, хороший!
        — И все-таки? Отвечай по-эллински, пускай и она слышит.
        Диоклес продолжал гоготать.
        — Потише, приятель, перебудишь гребцов, а им, сердечным, отдых требуется.
        — Я-то умолкну, — сказал отсмеявшийся головорез, — только вот эта гадюка, пожалуй, верещать возьмется!
        Он коротко пнул простертую Эфру ногой.
        — Гадюки не умеют верещать, — беззлобно возразил этруск. — Они помалкивают, даже когда очень больно и страшно. В худшем случае шипят...
        — Эта заверещит!
        Оглядев свой изготовившийся к бою дрот, наемник остался доволен.
        — Вот, паскуда, — обратился Диоклес к амазонке. — Любуйся! Это для тебя...
        Завершить начатую тираду не удалось.
        Эфра поймала напрягшейся стопой Диоклесову лодыжку, резко ударила ногою пониже колена Верзила грохнулся плашмя.
        Закопошились потревоженные гребцы. Обернулся тосковавший на корме соглядатай Гирр. Очумевший от выпитого Кеней остался вполне безучастен. Теперь ему больше и прежде всего хотелось подремать.
        — Хм! — буркнул Расенна. — Девочка-то и впрямь сущая прелесть... Не бойся, — бросил он Эфре, — ты в безопасности. Даю слово.
        Диоклес приподнялся на локте, растирая ушибленный затылок:
        — Ну, сволочь!..
        Он вынул из ножен широкий бронзовый клинок, не без труда встал и сделал решительный шаг вперед:
        — Ну, шлюха, молись богам!
        Повернулся к Расенне, пьяно подмигнул.
        — Послушай, командир, сказывают, будто амазонки правую грудь себе отрезают...
        — Полная и несусветная чушь, — ответил этруск, не спуская с великана внимательных глаз.
        — Чтоб мечом сподручнее махать!
        — Как видишь, это архидурацкая выходка, — терпеливо, точно ученика бестолкового наставляя, сказал Расенна.
        — Вижу, — осклабился Диоклес. — Только знаешь, Расенна?.. А?
        — Что именно? — спросил капитан.
        — Сейчас появятся одногрудые... Гы!
        — Сейчас появятся спящие, — возразил этруск. — Ступай на бак и немедленно заваливайся. Приказываю. Утро вечера мудренее.
        — Да? О-отлично... Только сначала появятся одногрудые...
        — Повторяю: появятся спящие. Марш отсюда!
        Диоклес уже наклонялся над связанной девушкой.
        — А я... говорю... одногрудые появятся...
        — Ошибаешься. Их не бывает.
        Наемник взвыл от боли.
        Расенна запустил пальцы левой руки в его густые волосы, крепко ухватил, запрокинул голову Диоклеса почти к лопаткам. Правой рукой вывернул негодяю кисть. Бронзовый нож зазвенел о палубные доски.
        Отшвырнув подчиненного к борту, этруск зарычал:
        — Спать, выродок, пропойца паршивый! На берегу, небось, поскромнее держался!
        — Да я тебя, тварь!.. — прохрипел Диоклес.
        И бросился на Расенну.
        Это было просчетом.
        Вполне объяснимым просчетом, ибо верзила обретался под изрядным хмельком, и гарпии были ему не сестры.
        Но, тем не менее, последним в беспутной Диоклесовой жизни.
        Этруск отступил — проворно и почти небрежно.
        Подставил нападающему ногу.
        И, когда мерзавец растянулся ничком, в кровь обдирая искаженную злобой физиономию, Расенна прыгнул.
        Обрушился обеими стопами на крестец упавшего, ломая позвоночник и дробя тазовые кости. Весу в этруске было, как уже упоминалось, три с половиной аттических таланта. А использованный прием оказался бы смертоносным и при меньшей тяжести победителя.
        Раздался громкий, устрашающий хруст и пронзительный вой, в котором не слышалось ничего человеческого.
        — Боюсь, теперь появятся акулы! — процедил Расенна, перебрасывая потерявшего сознание головореза через бортовые перила.
        Для разнообразия даже Гирр одобрил этот поступок, ибо слыхал беседу этруска с Диоклесом от начала и до конца.
        Прикончив бунтовщика и дождавшись, покуда волнение, вызванное рукопашной схваткой, уляжется, этруск подошел к Эфре и уселся рядом, оставив, однако, меж девушкой и собою расстояние столь же приличное, сколь и разумное.
        Обученную хитроумным способам защиты пленницу надлежало принимать всерьез.
        — Мы не ахейцы, — спокойно и дружелюбно произнес капитан. — Также не хетты, не каппадокийцы... не принадлежим ни к одному из враждебных вашему племени народу. Не питаем к амазонкам ни малейшей вражды.
        Эфра безмолвствовала.
        — Люди, состоявшие под моим началом и потрепанные твоими соратницами...
        Девушка осторожно повернула голову.
        — Да, — сказал Расенна. — Похитителей настиг весьма лихой летучий отряд. Уцелело только двое. Одного я в твоем присутствии скормил рыбам. За жестокость и неподчинение.
        О гибели самого отряда и о собственной меткости этруск предпочел не распространяться.
        — Эти люди заслуженно поплатились, ибо нарушили строжайший приказ: набрать питьевой воды и незаметно возвратиться на корабль, никому не чиня обид и, по возможности, избегая любых и всяких стычек.
        Расенна лгал бойко и довольно связно.
        — Возвращаться к устью Фермодонта после приключившейся беды было бы чистым безумием. Высаживать же тебя на чуждый берег — значит, обречь на гибель. Понимаешь? — ввернул он излюбленный вопросец Гирра. — До острова, откуда мы приплыли, при попутном ветре плыть неделю. Возможно, чуть больше...
        Критом правит женщина. Мудрая, справедливая, прекрасная собою. Побывай у нее, познакомься. Когда захочешь возвратиться домой — скажешь, и через неделю-другую ступишь на родную землю. Венценосная Арсиноя не станет удерживать против твоей свободной воли. Я знаю повелительницу.
        Девушка по-прежнему не отвечала.
        — Если не веришь, то подумай хорошенько и рассуди здраво: какая мне корысть обманывать? Будь я работорговцем, питай какой-либо дурной умысел — зачем убеждать, уговаривать, доказывать? Ведь ты и так находишься в полной моей власти — связанная, беззащитная. До ближайшего рынка, где можно продать захваченную пленницу, — дня два не особенно спешного ходу. Время от времени чуток ослаблять путы — и никакой излишней возни... А я хочу развязать тебя, понимаешь? Вышло чудовищное недоразумение, ужасная неприятность, в которой всецело повинны состоявшие под моим началом головорезы — набранные случайно, поспешно, за неимением лучшего. Среди них не было ни единого критянина!
        И так далее, и в этом же духе этруск витийствовал едва не до полуночи.
        «Ох и врет, не моргнет! — подумал еще не уснувший Гирр. — Ухо надобно держать востро. Он самого сфинкса вокруг пальца обвести сумеет, ежели захочет...»
        — Кто знает, возможно, в один прекрасный день Кидония и Фемискира станут союзниками? Побывай на острове, познакомься с государыней, а потом вернись и расскажи об увиденном. Чем ты рискуешь? Подумай...
        — Не могу... — разлепила девушка запекшиеся губы. — Голова болит... Я хочу спать. И пить...
        Расенна опрометью ринулся на нос миопароны, вернулся с полным кувшином прохладной, чуть застоявшейся воды.
        — Я смочу льняную тряпицу и положу тебе на висок, — предложил он, когда амазонка утолила нестерпимую жажду. — Быстрее спадет опухоль. Кстати, меня зовут Расенна. А тебя?
        — Эфра...
        — Не шевелись, — велел этруск, — рассекаю путы.
        Гирр едва не вскочил, услыхав сказанное.
        — Теперь оставляю с тобою рядом этот кинжал. Говорят, амазонка страдает, лишившись оружия. Если пожелаешь заколоть, помни: я сплю совсем рядом, по другую сторону мачты... — Расенна улыбнулся: — Чтобы не плутала в темноте. Э, да ты, пожалуй, голодна? Принести еды?
        — Нет... Оставь побольше воды... Я хочу спать...

        * * *

        — Помилосердствуй! — взмолился мастер Эпей, глядя на придворную даму поверх поднесенного к устам бронзового кубка, до краев наполненного кипучим критским вином — щедрым даром последнего урожая, обильного и доселе невиданного. — Староват я уже для эдакой тарабарщины! Годы не те, чтобы новым языкам учиться — да еще варварским!
        Иола весело и лукаво скосила на умельца карие глаза:
        — Если египтяне варвары, кем прикажете именовать эллинов?
        Эпей отхлебнул изрядный глоток.
        Его собеседница восседала на резной скамеечке подле самого окна, держала на коленях развернутый до половины папирус и забавлялась, доказывая доброму своему другу-приятелю неоспоримые преимущества роме перед аттическим наречием.
        — А Менкаура знает по-гречески, — поддразнила Иола, не дождавшись ответа.
        — Правильно делает, — парировал Эпей. — Иначе не мог бы черпать из великолепного кладезя моей несравненной мудрости. Одними жестами даже мартышки не объясняются.
        Залпом осушив чашу до дна, умелец со звоном водрузил ее на маленький малахитовый столик.
        — Еще? — спросила Иола и потянулась к стоявшей поблизости черно-красной амфоре.
        — Не надо, — ухмыльнулся Эпей. — Мы не варвары.
        — А кто месяц назад надрался до полубесчувствия? Фараон Хеопс?
        — Поработай до полного упаду — и ты надерешься, — благодушно возразил Эпей — А нынче у меня выходной. Блаженное безделье. Зачем же портить удовольствие?
        Иола послала мастеру воздушный поцелуй:
        — Умница! Почаще бы так!
        Она выпалила это столь радостно, что Эпей помимо воли расплылся в улыбке.
        — Чем измываться над неповинным чужестранцем, — сказал умелец, — перевела бы лучше свою сказочку на язык, людям понятный, уху приятный. Кое-кто с удовольствием послушал бы...
        За шестнадцать протекших лет критский выговор мастера сделался безукоризненным. Эпей болтал совершенно свободно и даже обучился чрезвычайно сложному письму — пиктографическому, не знавшему гласных звуков и посему зачастую непроницаемому для не посвященных в тонкости.
        — Сказочка не моя, сказочку сочинили египетские...
        — ...Варвары.
        Иола состроила гримаску:
        — Отвечаю словами красноречивого земледельца: ты подобен послу крокодила!
        — На пославшего, надеюсь, не смахиваю? Хотя, — с притворной грустью вздохнул Эпей, — до вечера неблизко, еще и полную правду выслушать успеем.
        Медленно, с долгими перерывами, женщина вслух принялась перелагать начертанное на папирусе:
        — «Выслушай же меня, мой князь! Я расскажу тебе нечто... случившееся со мною самим... Я спустился к морю в корабле ста двадцати локтей длиной и сорока шириной...»
        — Не просто варвары! — перебил Эпей. — Олухи впридачу. Такая посудина пьяную морскую черепаху не обгонит! Правильное соотношение длины и ширины корабля — восемь к одному.
        — «Но ветер вышел, когда еще мы были в море, прежде, чем мы коснулись земли. Поднялся вихрь, он повторился, и в нем была волна восьми локтей...
        Вот бревно! Я схватил его. Корабль погиб, а из бывших на нем не осталось никого... »[43 - Папирус с текстом «Сказки о потерпевшем кораблекрушение» хранится в Эрмитаже.]
        — Говорю же, — хмыкнул Эпей, — корыто! Порядочная галера через такую волну перепрыгнет, что твоя лошадка через изгородь.
        — Не буду читать! — возмутилась Иола.
        — Молчу, молчу...
        — «Я был выброшен морской волной на остров. И провел на нем три дня в одиночестве, и только... сердце было мне товарищем. Я заснул под сенью дерева...»
        Мастер невольно залюбовался подругой. Насквозь просвеченные солнечными лучами волосы искрились, падая на спину и плечи свободной волной: замысловатые прически полагались только в торжественных случаях. Прелестное, слегка удлиненное лицо с правильными чертами и прямым носом клонилось над развернутым текстом. Стройные ноги, безукоризненные бедра, маленькие груди с длинными чувственными сосками... Финикийцы и хетты, большие любители налитых жиром тяжелых телес, навряд ли удостоили бы Иолу особым вниманием. И греческий скульптор, пожалуй, прошел бы мимо. Но любой из художников Та-Кемета не колеблясь уплатит последние деньги, — подумал Эпей, — чтобы заполучить подобную модель обнаженной хоть на часок-другой... Кемтскому идеалу красоты Иола соответствовала почти безукоризненно. Или вовсе безукоризненно...
        Эпей судил не понаслышке. Он уже дважды плавал в терзаемый войной Египет и в общей сложности провел там около года, постигая через переводчика хитроумные секреты заморской механики.
        Египетские умельцы приводили грека в уныние, египетские рабовладельцы — в ужас, но египетские живописцы оказались выше всяких похвал.
        Совершенство линий и чистота красок были поразительны. Даже здесь, на Крите, где художники и ваятели изощрялись едва ли не до вообразимого предела, редко удавалось увидать фреску, способную по-настоящему превзойти творение смуглых мастеров...
        — Э-эй! — окликнул мастер. — Извини великодушно, перебью снова. Но я вдруг уразумел, откуда в тебе столь великое пристрастие к Та-Кемету. Предки ведь наверняка явились оттуда, верно?
        — Насколько знаю, нет...
        — Значит, заезжий посол, — продолжил Эпей и тотчас уточнил: — Посол фа-ра-она... Князь какой-нибудь либо номарх улестил прабабушку.
        — Что-о?
        — Ну, может, не прабабушку, а... протопрабабушку.
        — Ах ты!..
        Иола метко запустила в умельца пухлой подушечкой для брошек и заколок.
        — Винюсь! — возопил Эпей. — Читай дальше!
        — «...Деревья закачались, земля затряслась. Я открыл свое лицо и увидел, что это шел змей. Был он тридцати локтей, а его борода — больше двух локтей. Тело его было украшено золотом, а брови — из настоящего лазурита».
        — Однажды, — задумчиво сказал Эпей, — и мне случилось вздремнуть... как там бишь? — под сенью дерева. Проснулся — и обнаруживаю украшенного золотом быка. Лазурита, правда, не замечалось...
        Иола подняла взор.
        — Белого быка? — спросила она, помолчав.
        — Его, родимого. Священного Аписа.
        — Но рога золотят лишь по случаю высочайшего...
        — Именно. Шестнадцать лет назад. Ночью. В Священной Роще. Я только-только обосновался на Крите, и понятия не имел о здешних обычаях. Потом объявились блуждающие огни, и я испугался, решил: эмпузы наступают... Молод был, неопытен. А сейчас вот припомнилось, когда в сказочке змей возник.
        — И ты видел?..
        — Боги миловали. По неразумию да по неведению вмешался в церемонию, выручил упрямившуюся девицу. После, поутру, выслушал весьма полезные наставления...
        Эпей махнул рукой:
        — Давай-ка дальше!
        — «Кто тебя принес, кто тебя принес, малый, кто тебя принес на этот морской остров, берега которого в волнах?»
        Я ответил так, а мои руки были протянуты перед ним. Я сказал ему:
        «...Ветер вышел, пока мы еще были в море, прежде, чем мы коснулись земли. Поднялся вихрь, он повторился, и в нем была волна восьми локтей.
        Вот бревно! Я схватил его. Корабль погиб, и из бывших на нем не осталось никого, кроме меня. И вот я — рядом с тобой: я был заброшен морской волною на этот остров».
        — И вот я рядом с тобой... — негромко повторил мастер.
        — А?
        — И вот я рядом с тобой...
        Карие глаза просияли и вновь устремились к замысловатым письменам.
        — Он сказал мне:
        «Не бойся, не бойся, малый, не пугайся! Ты достиг меня, вот Бог дал тебе жизнь. Он принес тебя...»
        Скрипнула дверь.
        Иола и Эпей вздрогнули от неожиданности.
        — Не пугайтесь! — пробурчал добродушный Менкаура. — Я услышал, как великое произведение излагают на языке чуждом да неприспособленном. Уж дозвольте заметить: ненужные местоимения хорошему переводу — нож острый! А в общем, отнюдь не скверно...

        * * *

        — ...Каковой злодейский бунт и послужил к погибели самих мятежников, — закончил Расенна. — Из высадившихся близ Фемиксиды чистым чудом уцелел только человек по имени Кеней, которого вместе с благоразумно оставшимся на борту Сигерисом прошу сохранить в новом экипаже. За битого двух небитых дают...
        Обсудив некрасивое положение дел, Расенна и Гирр заключили временное перемирие, уговорились оболгать погибших — мертвецам от этого не было ни холодно, ни жарко — и упорствовать во лжи.
        — Итак, — медленно произнесла Арсиноя, — придется набирать команду сызнова. И целый месяц пропал впустую...
        — Отчего же, госпожа? — возразил этруск. — Амазоночку доставили в целости, хотя не могу сказать, что в полной сохранности.
        Царица вскинула брови.
        — Эти мерзавцы, — пояснил Расенна, — поколотили бедняжку, получив отменный и славный отпор. Ежели я немного смыслю в телесных повреждениях, все минует само собою примерно через месяц. Но сейчас ее физиономия... э-э-э... немного вышла из берегов, а посему...
        — А посему ты и не спешишь похвастаться добычей, верно?
        — Сущая правда, — ухмыльнулся Расенна.
        — Девушка в состоянии передвигаться?
        — Вполне.
        — Значит, веди сюда. Ни разу не видела настоящей амазонки.
        — Слушаюсь, государыня. Только сперва несколько слов на ухо.

        * * *

        О чем толковал хитроумный этруск привередливой повелительнице, остается неизвестным. Но смело можно предположить: ни единого нескромного намека Эфра не услыхала ни сразу, ни когда-либо впоследствии. Будь иначе, на Крите немедленно воцарился бы малолетний Эврибат и его столь же малолетняя супруга, спешно избранная из числа родовитых девочек, ибо гибель государыни, согласно обычаю, влекла за собою полную перемену правления.

        * * *

        Арсиноя с ужасом уставилась в обезображенное девичье лицо. Левая половина принадлежала хорошенькой обладательнице миндалевидных глаз, высоких скул и неожиданно, необъяснимо нежного для воительницы подбородка. Правая часть, оплывшая после жестокого удара, по-прежнему напоминала маленькую дыню. Обширный кровоподтек уже проступил сквозь гладкую, смуглую кожу.
        — Приветствую тебя, о Эфра, — любезно молвила Арсиноя.
        — И тебе привет, о царица, — ответила девушка, попыталась поклониться и едва не упала.
        — Немедленно комнату, мягкую постель, дворцового лекаря! Наилучшие вина и яства, — распорядилась Арсиноя. — Присмотр, уход, заботу! Я все проверю сама!
        Выздоровление амазонки затянулось, как и предсказывал архипират, на добрый месяц. Ударь наемник немного сильнее — Эфра осталась бы лежать бездыханной на далеком северном берегу, неподалеку от своих доблестных соратниц, павших в стычке с дерзостными разбойниками.
        Но девушке повезло. Ее постигло только умеренное сотрясение мозга.
        Четыре недели кряду Эфру пользовал опытнейший врач, искушенный в премудростях травных, превзошедший науку терапевтическую, хирургическую, гипнотическую.
        Запертый в южной оконечности гинекея наравне с тремя десятками служанок, находившийся, по сути, на положении узника, лекарь пытался было воспротивиться неслыханному затворничеству, но весьма откровенный разговор с начальником стражи разом остудил праведное негодование целителя.
        Невообразимо высокое жалованье утешило.
        Окружающая роскошь порадовала.
        А получив от Арсинои дозволение по первой и малейшей прихоти забираться в постель к любой приглянувшейся красотке, седовласый, но вовсе не подверженный старческой холодности, Аминтор окончательно воспрял духом и встрепенулся телом...
        Врач предписал Эфре полный покой, благодетельные примочки, укрепляющее питье, легкую, но сытную пищу. Удостоверился в целости глаза. Попросил покоситься влево и вправо, не поворачивая головы, следя за движущимся кончиком сухого, узловатого пальца. Бережно ощупал голову и шею.
        — Все минует бесследно, — заявил Аминтор стоявшей рядом Арсиное. — Девочка в сорочке родилась.
        Еще ни разу в своей двадцатидвухлетней жизни амазонка не чувствовала такой заботы, не испытывала схожего ощущения безопасности, не ведала подобной ласковой опеки. Малейшую просьбу исполняли незамедлительно, а зачастую и предупреждали. После сурового быта Фемискиры, нескончаемых воинских упражнений, походов и тягот Эфре казалось, будто она угодила в некий земной Элизий. Изысканно убранная, обставленная, искусно расписанная спальня поражала невиданной дотоле красотой. Тихие, приветливые голоса звучали непривычно для слуха, закаленного грубоватыми, отрывистыми командами и приказами...
        Всякий день Арсиноя неукоснительно являлась проведать выздоравливающую и подолгу задерживалась у нее, беседуя, расспрашивая, рассказывая. Подметив признаки надвигающегося утомления, царица нежно сжимала Эфре запястье, просила подремать и бесшумно выходила из опочивальни.
        Месяц промелькнул почти незаметно.
        Боль улеглась, опухоль исчезла, головокружения отступили.
        Эфра поправилась полностью.

        * * *

        Загадочная фраза Элеаны то всплывала в памяти, то снова исчезала, вытесняемая дневными заботами, беспечно утапливаемая в лихорадке ночных огней. Арсиноя вообще не любила раздумывать о печальном либо зловещем. Однако верховная жрица очень редко бросала слова на ветер, и естественное любопытство, наконец, победило.
        — Послушай, Реф, — спросила царица возлежавшего бок о бок с нею начальника стражи, — кто живет в потайном дворцовом подземелье?
        Рефий смущенно вздрогнул.
        Повернул к Арсиное напрягшееся-лицо.
        — Мокрицы, — ответил он безразличным, чересчур уж ровным голосом. — Холодные и противные.
        — А еще? — сказала Арсиноя, от которой не ускользнуло мгновенное Рефиево замешательство.
        — Больше никакой живности не замечалось.
        — Реф, — Арсиноя приподнялась на локте и слегка чмокнула немилосердного любовника в переносицу, — а, Реф?
        — Угу?
        — Говорят, обитатель подземелий не питается падалью...
        Царица вскрикнула.
        Пальцы Рефия стиснули ей предплечье с такой силой, что, казалось, переломится кость.
        — Кто говорит? — раздался скрежещущий шепот.
        — Пусти, мне больно! Пусти! Совсем спятил?! Пуста, дурак!..
        — Кто... говорит? — раздельно и грозно повторил Рефий, ослабляя хватку.
        Арсиноя шлепнулась на спину и заплакала.
        — Грубиян!.. Олух паршивый! Посмотри, каких синяков наставил!
        Она всхлипнула, осеклась и умолкла, почуяв что-то неожиданное и не совсем ладное.
        — Арсиноя, — чуть слышно промолвил Рефий, — речь идет о страшной, нерушимой тайне, рядом с коей морские и военные секреты Идоменея должно считать пустяками. До тебя донесся немыслимый, невероятный слух — ибо даже слуха подобного существовать не должно. Требую как начальник дворцовой стражи...
        — Ты ничего не смеешь от меня требовать! Уйди!
        — В данном случае, Сини, — зловеще процедил Рефий, — начальник стражи не только смеет, но и обязан требовать от любого, не исключая царицы! Если не веришь, пойди, справься, у Элеаны...
        — Сам иди к ней... Дурак!
        Арсиноя отерла слезы, помолчала и продолжила уже спокойнее:
        — Месяца два назад Элеана явилась ко мне и спросила об участи пойманного пирата. Я сказала — зарублен... «Покажи останки!» Говорю: начальник стражи велел швырнуть в потайное подземелье; где оно — понятия не имею...
        — Ничего лучше изобрести не могла? О пещерах даже упоминать без особой нужды не следует!
        — А тогда Элеана отвечает: «Обитающий в катакомбах не питается падалью». Вот и все!..
        — Ну, мерзавка... — прошептал Рефий.
        — Кто? — вскинулась Арсиноя.
        — Верховная жрица, разумеется. Но я потолкую с Элеаной наедине...
        — Реф! Ты все едино проговорился. Объясни уж толком, в чем дело.
        — Сини, — серьезным, очень серьезным голосом сказал Рефий, — умолкни и спокойно выслушай. Начальник дворцовой стражи, вступая в должность, беседует в Священной Роще с верховной жрицей, приносит ужасный обет молчания и узнает величайшую тайну острова Крит. К этому вынуждают определенные обстоятельства... По негласному закону я обязан мгновенно умертвить любого, нарочно или случайно уведавшего тайну — уведавшего полностью, либо частично — роли не играет...
        Арсиноя уставилась на Рефия округлившимися глазами.
        — Исключений не существует ни для кого. И венценосцы приравниваются к прочим. Вспомни зарубленную главным телохранителем царицу Лаодику. Она была чрезмерно любопытна...
        Повелительница кидонов застыла от ужаса, не будучи в силах даже закричать.
        — Я щажу тебя, Сини. Ты ничего не говорила, я ничего не слыхал. В сущности, Элеана пыталась обречь государыню на верную гибель, — задумчиво произнес Рефий. — Подтолкнуть к совершенно естественным расспросам. Только не знала, что мы с тобою друзья постельные...
        Арсиноя перевела дух.
        — Повторяю, Сини: об упомянутой мною тайне знают лишь трое. Верховная жрица, ее заместительница и начальник стражи. Всякий другой, заподозривший хотя бы кроху запретной истины, повинен смерти — немедленно, неотвратимо. Случается, излишне проницательные оказываются также чрезмерно болтливы — тогда погибают их собеседники, все до единого. Необъяснимая дворцовая резня, приключившаяся в тысяча шестьсот пятьдесят втором[44 - Рефий исчисляет дату от начала критской эпохи.] по вине пьяной стражи, была, на самом деле, избиением узнавших недозволенное...
        Отпив глоток вина из приютившегося в изголовье кубка, Рефий закончил:
        — Поэтому сию же секунду напрочь позабудь о словах Элеаны, как я позабыл о твоих. Напрочь.
        — Еще один вопрос.
        — Ни полслова!
        — Но, Реф!..
        — Я не помню, о чем велась речь.
        — Хорошо. Скажу иначе... Ты поймешь... Могут ли обитатели Кидонского дворца спокойно спать и спокойно разгуливать по несчетным переходам и закоулкам?
        — А-а-а! Понимаю, — слабо улыбнулся Рефий. — Вполне. Десятки поколений спали, разгуливали, не жаловались... А теперь — молчок.
        — Хорошо, милый... Боги бессмертные, погляди на эти жуткие кровоподтеки! Всю руку изуродовал.
        — Не всю, — ухмыльнулся Рефий. — Только между локтем и плечом. Поноси витой браслет примерно с недельку — никто ничего не заметит...

        * * *

        Эфра стояла на плоской дворцовой крыше-азотее, щурилась под отвесно падавшими лучами полуденного солнца и внимательно слушала царицу.
        — Разумеется, ты вольна отплыть с капитаном Расенной когда захочешь. Я, кстати, воспользовалась бы случаем послать государыне Ипполите достойные дары и предложение союзничать. Но если тоска по родине еще не успела угнездиться в сердце твоем, поживи здесь, под покровительством и опекой Арсинои, которая успела искренне тебя полюбить.
        Амазонка оперлась ладонями о невысокий парапет.
        — Помимо этого, Эфра, наши обычаи несколько отличаются от принятых у вас, — продолжила Арсиноя. — Ты успела убедиться: здешние женщины слабы и почти беззащитны. Стража набирается исключительно из мужей. Для меня, — прибавила царица с улыбкой, — это чревато множеством неудобств, мелких и крупных. Девушка-воин, великолепно владеющая любым оружием, обученная рукопашной схватке, была бы поистине драгоценна. Умоляю...
        Ладонь амазонки вознеслась и застыла в воздухе, обращенная к Арсиное.
        Царица умолкла.
        «Надо все же будет неназойливо преподать ей основы этикета, — непроизвольно подумала Арсиноя. — Девчонка безо всякого умысла делает иногда вещи недопустимые... »
        — Законы гостеприимства и гостевания, — сказала Эфра, — священны и нерушимы. Согласно правилам, принятым в моей стране, если радушный хозяин просит задержаться, отказ равняется оскорблению. Ты же, госпожа, была столь добра и заботлива, что я почла бы себя неблагодарной тварью, отклонив предложение учтивое и ласковое...
        Арсиноя и не ждала, что все произойдет так легко.
        — Я остаюсь, — улыбнулась Эфра. — И остаюсь охотно, ибо мне здесь очень понравилось...

        * * *

        Примерно в это же время этруск Расенна давал окончательные наставления новому экипажу, набранному сообразно требованиям самого капитана, которые изрядно отличались от предъявляемых начальником дворцовой стражи, хранителем запретной тайны и несомненным государственным преступником, Рефием.
        Преступником — ибо Арсиноя пребывала в добром, нерушимом здравии...
        — Плачевный опыт, — уведомил Расенна хмурого и недовольного Рефия, — свидетельствует: разумный трус предпочтительнее доблестного болвана. Искусный моряк лучше умелого головореза. Я ни с кем не намерен более вступать в битву. Ежели до крайности дойдет, имеются Эпеевы трубочки...
        Рефий молчал.
        — Причем, — сказал этруск, — испытывать новобранцев буду сам. Словесно. Травить людей волкодавами и обрабатывать кулаками да мечами вовсе незачем.
        Рефий засопел.
        — И бугаев, не способных и месяца без бабенки выдержать, — заключил Расенна, — тоже зазывать не след. Повторяю: счастье, что у меня хватило соображения покинуть Архипелаг...

        * * *

        Команда «Левки» выстроилась внутри огромного грота, на обширном скальном выступе. Этруск неторопливо разгуливал перед безмолвной шеренгой. Соглядатай Гирр, оставшийся в прежнем качестве, обосновался на палубе миопароны и лениво беседовал с объемистым кубком.
        — О плачевных последствиях непослушания лучше всех расскажут Сигерис и Кеней. Особенно Кеней...
        Этруск выразительно поглядел в сторону потупившегося наемника.
        — Дабы исключить ненужные соблазны, о вашем телесном благоденствии станут заботиться особо. Экипаж получает право доступа во дворец — ограниченного доступа, — тотчас уточнил Расенна, — и возможность услаждаться после долгих и честных трудов.
        Этруск, действительно, предложил Арсиное отделить несколько располагавшихся на дальнем отшибе комнат и учредить там своего рода временное блудилище, для каковой достопохвальной цели отлично годились томившиеся в гинекее служанки, жаждавшие развлечься едва ли не больше, чем измученные вынужденным воздержанием корабельщики.
        — А в море, друзья мои сердешные, как вам хорошо известно, капитан — царь и бог. Остолопы, забывшие это основное правило, сложили ослиные головы на дальнем и, ох, поверьте, негостеприимном берегу! Я просто пошел навстречу настойчивым просьбам команды. Сначала возражал, а потом уступил, предоставил им полную свободу действий...
        Расенна перевел дух и закончил тираду:
        — Убежден, что с новым экипажем плавать будет и легче, и лучше. А дураки получили по заслугам. Туда и дорога...
        Слова этруска стали своего рода эпитафией восьмерым погибшим наемникам.
        Пожалуй, Диоклес и его сотоварищи ничего иного и не заслужили.
        По крайней мере, я так думаю.

        * * *

        Промелькнули еще семь веселых средиземноморских весен.
        Расенна, сделавшись еще осторожней и изобретательней, доставил в Кидонский дворец десятка три очаровательных наложниц и ни разу не угодил в сколько-нибудь значительную передрягу.
        Арсиноя жила в полное и невозбранное удовольствие.
        Мастер Эпей забавы ради отпустил длинные волосы, чего не делал ни разу в жизни, и лишь благодаря шумным возражениям Иолы не завел бороду.
        Элеана и Рефий давно и старательно избегали встречаться и разговаривать.
        Идоменей, лавагет кидонский, прослыл в народе флотоводцем обленившимся и зряшным, ибо львиную долю времени проводил во дворце.
        Менкаура скучал по родному краю и от нечего делать ударился в астрономические наблюдения.
        Эврибат вымахал в довольно крупного и отменно красивого подростка.
        А мы, наконец, можем связать узелком прерванную во второй главе нить основного повествования и возвратиться туда, откуда на время вынужденно отлучились.

        Глава седьмая. Иола

        Делия именно так молчаливые таинства ночи
        Голосом тихим своим любит порой нарушать:
        Да, не иначе, сплетением рук обняв мою шею,
        Тайные речи вверять близким привыкла ушам.

    Сенека. Перевод Ю. Шульца

        Любовная связь царицы и начальника стражи странным образом была известна всей Кидонии. Говорю «странным», ибо упоминать о ней не дерзали уже лет четырнадцать: лишь престарелые, съевшие вместе не один талант морской соли супружеские пары осмеливались иногда, перешептываясь на сон грядущий, посудачить о дворцовой распущенности вообще и об «этих двух» в частности.
        Все прочие, желая упомянуть неупоминаемое вслух, изысканно говорили, что Рефий «боготворит государыню», и более надежного телохранителя не мог бы желать даже фараон.
        Ибо четырнадцать лет назад Рефий чуть ли не в одночасье заложил прочную и незыблемую основу своей последующей чудовищной славы.
        Когда сплетни о чересчур странных караульных бдениях по ночам впервые выскользнули за стены Кидонского дворца и стали предметом более или менее оживленных разговоров среди горожан, Рефий, что называется, и глазом не моргнул. Арсиноя просто не подозревала о звучавших там и сям насмешках, а начальник стражи сделал вид, будто подобные глупости его не касаются.
        Но Кидонию разом затопила волна устрашающего и дотоле неслыханного разбоя.
        Людей резали средь бела дня и закалывали во мраке ночном. Убивали прямо на улицах и выводили в расход под домашним кровом. Досконально, до нитки грабили; подозревать месть не было никаких оснований. За несколько суток погибло несколько сот горожан — блистательных аристократов, смиренных торговцев, незаметных ремесленников; десяток-другой моряков разделил эту плачевную участь.
        Смертоубийственное поветрие обладало двумя особенностями.
        Гибли только те, кто во всеуслышание изощрялся по адресу высокопоставленных любовников.
        А грабежу сопутствовало непременное и неукоснительное усекновение языка.
        Последний аккуратно укладывали красоваться на груди убитого (убитой).
        Когда перепуганный народ воззвал о защите и помощи, Рефий озабоченно произнес:
        — Неслыханно! Даже головорезы-одиночки давно сделались редкостью, а тут, сдается, прямо под носом ни с того ни с сего целая орда объявилась!
        Скрестив руки на груди, начальник стражи обозрел городских представителей и назидательным тоном продолжил:
        — Хулу на Рефия изрыгать, помоями обливать — горазды. А теперь скулите: Рефий, оборони, да, Рефий, выручи! Язык долог, а ум короток...
        Горожане отрядили в посланцы людей смышленых. Народные ходатаи весьма заметно побледнели, услыхав подтверждение своим жутким догадкам.
        — Ступайте, — сурово сказал первый телохранитель государыни, отвечавший также за общее спокойствие в Кидонии. — Будьте благоразумны... к примеру, прекратите... м-м-м... шататься по безлюдным закоулкам... да... значит, повторяю: будете благоразумны — постараюсь обуздать эту сволочь. Убирайтесь!
        Пересуды прекратились быстро и начисто.
        Убийства — тоже.
        С тех пор имя Рефия произносили, понизив голос. На протяжении последующих лет начальник стражи убедительно подкрепил свою репутацию людоеда и живореза. Простейшие законы жанра не дозволяют вдаваться в описание казней и публичных пыток, учинявшихся на главной городской площади при поимке пиратов либо преступников, нарушавших основные законы. По правилам, смертный приговор выносился либо венценосцами, либо Великим Советом жриц, а способ казни предоставляли усмотрению главного охранника, сыщика и расправщика.
        Поскольку уроженцы Крита отнюдь не отличались врожденной жестокостью, и даже палачи предпочитали просто сносить повинные головы, не подвергая отправляемых на берега Стикса ненужным мучениям, Рефий позаботился выписать из Египта полдюжины заплечных мастеров, делавших дело с охотой и немалым смаком.
        Рефия боялись панически.
        И в городе, и, тем паче, во дворце.
        Слово его было законом неписаным и непреложным.
        А потому и придворные дамы, и челядь, и воины усердно и упорно старались не замечать многочисленных шильев, довольно часто высовывавшихся из мешка.
        Точней, из южной оконечности гинекея.
        Царица могла не опасаться доносов.
        А посему в довольно скором времени перестала особо скрытничать.

        * * *

        — Послушай, — попросил Эпей, — цирюльник заболтает до полусмерти, а мне и языком-то ворочать не хочется. Сделай милость, остриги. Только покороче, как раньше.
        — Но длинные кудри тебе очень к лицу, — возразила Иола.
        — Остриги, — повторял Эпей. — Пожалуйста.
        С утра пораньше мастер успел завершить работу над заказанной деревянной телицей. Теперь умельцу больше всего хотелось остричься, вымыться, улечься в чистую постель и отменно выпить. Стряхнув незримую грязь, обновиться, отдохнуть. Напрочь позабыть, что и для чего старательно сооружал на протяжении последнего месяца.
        — Что-нибудь случилось? — полюбопытствовала Иола, окутывая расположившегося в удобном кресле Эпея льняной тканью. — Ты сегодня мрачнее тучи.
        Умелец не ответил.
        Заскрипели, залязгали длинные ножницы, откованные из черной бронзы, снабженные по режущим кромкам полосками закаленной стали.
        — Менкаура нынче ночью снова пойдет наблюдать светила, — сказала Иола, критическим взглядом оценивая первые итоги своего труда. — Приглашает нас. Говорит, втроем веселее. Да и помощь может понадобиться.
        — Очень кстати... Мне как раз хочется отвлечься, развеяться...
        — А в моей опочивальне отвлечься и развеяться никак не желаешь? — задорно спросила женщина, подходя к Эпею спереди и целуя — Да что с тобой?
        Еще ни разу мастер не оставлял ее лобзание безответным. А сейчас Эпей восседал, отрешенно уставясь в одну точку и еле-еле шевельнул губами.
        — Скажи, — медленно произнес эллин, — отчего царица не может совокупляться с Аписом?
        — Так принято, — пожала плечами Иола — Испокон веку повелось... Раньше, правда, еще до царицы Балитис, были, по-видимому, неоднократные соития, но потом их возбранили окончательно и бесповоротно.
        — Почему?
        Иола пожала плечами, заработала ножницами с удвоенной резвостью.
        — Сиди смирно, головою не верти, не то лишнего прихвачу... Значит, передать Менкауре, что мы придем?
        — Да, разумеется... И, между прочим, ведь не обязаны же мы торчать на крыше ночь напролет? Поприсутствуем, пособим — и восвояси.
        Эпей немного подивился и даже подмигнул:
        — В спаленку?
        Иола несильно шлепнула мастера гребнем по макушке.
        — Развратный варвар! Только если я приглашу.
        — И спрашивать не стану...
        — Сатир! О, как я буду сопротивляться...
        — И все-таки: почему?
        — Тише, — прошептала Иола в Эпеево ухо. — Не здесь. Ночью, на азотее, расскажу.
        — Получается, — столь же тихо сказал Эпей, — ты знаешь?
        — Да. Только об этом запрещается даже упоминать.
        — Хорошо. Дождемся ночи.
        — Да перестанешь ли ты головой вертеть? — подчеркнуто громко возмутилась Иола. — Угомонись, или, право слово, отправишься к цирюльнику!
        — Все, веду себя смирнее смирного!

        * * *

        — Располагайтесь вон там, в уголке, — сказал Менкаура, осторожно пристраивая на подставке объемистую клепсидру. Отдыхайте, ешьте, пейте, целуйтесь на здоровье. Помощь потребуется небольшая и недолгая. Подать, подержать на весу...
        Неисчислимые парапеты — продольные и поперечные — делили азотею на тысячи больших и маленьких прямоугольников, повторяя в плане расположение находившихся под крышей стен, которые просто-напросто выступают наружу, образовывая своего рода открытый лабиринт. Перемычки достигали пояса, неширокие проемы приходились в точности над обретавшимися ниже, невидимыми отсюда дверьми. Эпей долго ломал себе голову, гадая, зачем потребовался древним строителям эдакий, вынесенный на поверхность, каменный чертеж, и, не придя ни к какому определенному выводу, махнул на загадочную несуразицу рукой.
        Умелец расстелил в углу толстый, весьма немало весивший войлок, с пыхтеньем и беззлобной руганью втащенный наверх. Определил рядом большую амфору, три бронзовых кубка, плоскую вазу, полную маслин, яблок, смокв и виноградных кистей. Подбоченился, удовлетворенно обозрел получившееся уютное гнездышко, обернулся.
        — Милости просим, кушать, пить и целоваться подано!
        — Кушай сколько влезет, а пить и целоваться повремените, — назидательно зарокотал Менкаура, возившийся с инструментами и принадлежностями звездочета. — Я же сказал, небольшая помощь потребуется. На кой ляд годится помощник, чья рука дрожит, удерживая отвес?
        Эпей удрученно вздохнул.
        Устами египтянина глаголала истина...
        Не так давно мастер, предварительно опорожнив целый кратер[45 - Сосуд, служивший для смешивания вина с водой.] неразбавленного хиосского, затеял в очередной раз похвастать перед Иолой своим действительно прекрасным умением бросать клинки. И осрамился, дважды промахнувшись... Это заставило Эпея крепко призадуматься — правда, не впервые, — и служить Вакху-Лиэю с гораздо меньшим пылом.
        — Надолго ли? — не без грусти в голосе осведомилась тогда Иола.
        Эпей только плечами пожал:
        — Надеюсь. Ручаться не могу, однако надеюсь душевно, искренне и сердечно.
        — Поживем — увидим, — вздохнула отнюдь не убежденная подруга, слыхавшая весьма похожие заверения не единожды, не дважды и не трижды...
        — Устраивайтесь, — повторил Менкаура. — Понадобитесь — позову.
        — Хорошо, — отозвалась Иола, с большим любопытством разглядывавшая снаряжение придворного учителя. — Диву даюсь, как умудряешься ты не запутаться во всех этих россыпях звезд! Я, кроме созвездия Бегемота[46 - Малая Медведица.], ни единой звездочки не в силах определить.
        — И не надо, — сказал седовласый наставник, усаживаясь на крохотном коврике, подбирая ноги, окружая себя всем необходимым так, чтобы можно было дотянуться рукой, не подымаясь. — Ты не мореплаватель. И не гадаешь по расположению планет — по крайности, я так думаю...
        — Послушай, Менкаура, — вмешался Эпей. — Ты ведь и сам, насколько разумею, не мореход и не гадатель! Тебе-то зачем небесный свод созерцать? Время убиваешь? Тогда лучше присоединяйся к нам.
        Эллин озорно прищелкнул языком:
        — А ежели тутошнее вино оскорбляет изысканный, утонченный вкус, могу принести целый сосуд пива! Истинно египетское! Горькое, вонючее — должно понравиться!
        Будучи давними и добрыми приятелями, писец и мастер завели обыкновение поддразнивать друг друга.
        — К тебе присоединись, пропойца греческий, — возразил Менкаура, — так, того и гляди, прославишься на всю Ойкумену, созвездие новое откроешь!
        — Это верно, — согласился Эпей. — Но все же зачем?
        — Сразу видать северянина. Вам оно и впрямь без особой нужды, ежели по волнам не шныряешь... Ты долго прожил в Та-Кемете?
        — С годок наберется...
        — Хоть когда-нибудь вымок под дождем?
        — Ха! В Египте, насколько я знаю, дождик идет с промежутками лет в пятнадцать-двадцать. В этом смысле, кстати, поразительная страна!
        — Вот-вот. И посему, о непросвещенный и закосневший в глубочайшем варварстве друг, земледелие полностью и всецело зависит от разливов Хапи[47 - Нила.].
        — Знаю. Только при чем туг звезды, не возьму в толк.
        — Когда Хапи выходит из берегов, — терпеливо растолковал Менкаура, — поречье становится огромным озером — не забыл?
        — Забудешь такое! В первый раз подумал — всемирный потоп надвигается.
        — Именно... Скажи, Эпей, как узнаете вы точное время?
        — Что?
        — Время. Как вы узнаете точное время?
        — Брр-р-р-р-р!.. По клепсидре. Или песочным часам. Это и ужу понятно...
        — Клепсидра показывает, который час. Конечно, если ее не забывают исправно переворачивать. Но речь не об этом. Чередование дней, недель, месяцев, времен года. Годов. Десятилетий. Выпадающие при времяисчислении дни... Как управиться с этим, а?
        Мастер наморщил чело.
        — Выпадающие дни?
        Менкаура вздохнул.
        — Звезды еще не высыпали полностью, надлежит немного выждать. Слушай, внемли и запоминай, о непросвещенный и блуждающий в неведении забулдыга[48 - В подлиннике дальнейший рассказ Менкауры изобилует столь вопиющими неточностями и несуразностями, что переводчик счел необходимым воспользоваться весьма сходным по содержанию отрывком из книги М. Матье «День египетского мальчика» (М., 1956).]!
        Эпей изобразил полное смирение и насторожил слух.
        — Важно знать не только час, но и месяц, время года. Год, наконец! Когда Нил разливается, многие селения оказываются островками. Стало быть, надо вовремя увести стада из низменностей, в оба следить, чтобы не размыло плотины, — да мало ли может приключиться бед! Начало разлива уже давно известно, его ждут — и все же по ночам, при свете факелов, люди неусыпно следят за уровнем воды и состоянием плотин. Ты жил в Та-Кемете, и можешь вообразить, что произошло бы, не знай мы, когда начнется наводнение, не готовься к нему загодя.
        — Представляю... Впечатляющее зрелище, Иола, можешь мне поверить на слово.
        — Уже древние подметили: разливы Нила происходят через одинаковые промежутки времени, через год. Поэтому начало года приурочили к началу разлива, так и считаем дни — поныне. А смену времен — у вас их четыре, у нас только три — определяют по движению солнца, луны и светил.
        — Что же это за времена? — полюбопытствовал Эпей.
        — Мог бы, прожив целый год в Египте, и полюбопытствовать!
        — Я занимался иным, — отпарировал Эпей. — И даже заподозрить не мог столь варварского членения! Во всех порядочных странах существует весна, лето, осень и зима!
        — У нас чуток иначе, — невозмутимо произнес Менкаура. — Три времени. Каждое состоит из четырех месяцев. Каждый месяц имеет по тридцать дней. А завершается год пятью праздниками. Итого, триста шестьдесят пять, как и у диких народов...
        — Как же вы их именуете — времена года?
        Менкаура вздохнул.
        Иола расхохоталась:
        — Эпей витает в облаках, ему не до скучных земных мелочей.
        — Витаю, — согласился мастер. — Быть может, не в самых облаках, но весьма к ним близко.
        — Воспаряет мыслью, подобно орлу, — смеялась Иола, — и не желает пресмыкаться в нильской грязи, аки божество Себек[49 - Крокодил. Главным средоточием Себекова культа был Фаюмский оазис (по-гречески даже именовавшийся Крокодилополем — «Крокодилоградом»).].
        — Воспаряю, — сказал Эпей. — Между прочим, хоть один из вас когда-нибудь задумывался о природе птичьего полета?
        — Ветер, — задумчиво произнес Менкаура. — Сгущенный воздух, раздувающий паруса, поддерживает птичьи крылья...
        — Правильно, — улыбнулся Эпей. — Но все же, как вы их именуете?
        — Крылья? — машинально спросил египтянин.
        — Гарпии побери, нет! Времена года!
        — А!.. Время разлива, время выхода злаков и время жатвы.
        — Н-да... Математически точно. И скучно, дружище. Поэзии, прости, ни на медный дебен.
        — Ты говоришь о движении солнца, луны и звезд, — вмешалась Иола. — Согласна: солнце встает на востоке, скрывается на западе. Луну тоже наблюдают в разное время в разных местах неба. Но звезды? Неужели они так же движутся?
        Менкаура снисходительно улыбнулся.
        — Да. Их-то движение и важно, ибо звезды помогают заранее угадать, когда разольется Хапи.
        — Не совсем понимаю...
        — Если бы ты прилежнее наблюдала за светилами, то заметила бы: они ведь не только все время движутся, но даже и восходят не в один и тот же неизменный час, а появляются по-разному. Есть и такие звезды, которых некоторое время вообще не видать.
        — Далекие предки египтян, — продолжал царский писец, помолчав, — подметили, какие именно звезды видны в таких-то местах неба, в такие-то часы перед началом половодья. Потом, после нескончаемо долгих наблюдений, удалось определить, где, в какие часы, в каких местах неба, в какие времена года видны те либо иные светила. Теперь известно заранее: данное, отдельно установленное, расположение звезд обозначает совершенно точное время суток в тот или иной день года.
        — Понимаю, — сказал Эпей. — Но здесь-то, вдали от Нила, зачем тебе это?
        — Просто так, — ответил Менкаура. — Чтоб не одичать в обществе царевича.

        * * *

        Усеянное мириадами огромных южных светил, изумительно чистое и прозрачное ночное небо возносилось над землей исполинским куполом, подмигивая бодрствующим корабельщикам, бессонным любовникам, истомленным рабам, пастухам, стерегущим овец и коз на темных лугах, путникам, держащим дорогу сквозь мрак, подгоняемым неотложными делами, подстегиваемым страхом или стремлением. Небосвод укрывал всех, независимо от языка, веры, цвета кожи, склонности к добру или злу.
        Черный силуэт Менкауры маячил неподалеку. Писец возносил руку с дощечкой, сквозь прорезь которой, продольно перерезанную тоненькой нитью отвеса, глядел ввысь, отыскивая в неисчислимых звездных скопищах одному ему ведомое светило, дабы потом, на мгновение отвлекшись, черкнуть пометку-другую на восковой дощечке. Этот северный обычай пришелся Менкауре по вкусу, ибо не требовалось макать расщепленную тростинку в баночку с краской и писать на то и дело норовящем завернуться поросячьим ухом свитке папируса.
        Иола и Эпей уже давно расположились в уютном своем уголке, воздавая должное приготовленным яствам и питью. Возлюбленные делились просто, честно и к обоюдному удовольствию: Иола налегала на фрукты, которые очень любила, Эпей же усердно прикладывался к амфоре.
        — Маленькая, — шепнул мастер немного погодя.
        За двадцать три года, проведенных на острове Крит, Эпей так и не смог приучить себя к обращению «телочка». Умная и нежная Иола, в свой черед, избегала называть умельца «бычком».
        — Что?..
        — Помнишь, покуда я стригся, ты пообещала...
        — ...рассказать. Помню.
        Иола проворно вскочила, заглянула за парапет. Легко, невзирая на свои тридцать четыре года, перепрыгнула преграду, удостоверилась, что и за соседним барьером не притаился излишне рьяный страж или доносчик.
        Возвратилась и вновь улеглась рядом с Эпеем.
        — Только и ты помни, родной: это запретная легенда. Ее передают шепотом, на ухо — в точности, как я сейчас поведаю тебе. Проговоришься не вовремя, не тому человеку — погибнешь сам и погубишь меня. Уяснил?
        — Да, — сказал Эпей.
        Иола устроилась поудобнее, прижалась к мастеру, положила голову ему на плечо и тихонько зашептала.
        — Четыреста лет назад островом правила прекрасная царица Билитис. На всем Крите нельзя было сыскать женщины прелестнее и желаннее, да, пожалуй и во всех обитаемых землях не сыскалось бы равной.
        Ты знаешь: возлюбленными Аписа могут становиться лишь обладательницы безукоризненной внешности, свободные от любых телесных пороков либо изъянов. Даже среди государынь полное совершенство — редкость. Но Билитис была безукоризненна и блистательна.
        — Ох, не хотел бы я обладать женщиной блистательной и безукоризненной, — чуть слышно сказал Эпей. — Они обычно или непроходимо глупы, или непереносимо заносчивы. Не знаю, что хуже...
        — Будучи непревзойденной красавицей, Билитис получила от Великого Совета почтительное приглашение совокупиться со священным белым быком и ответила милостивым согласием. В назначенный день, в праздник Великих Дионисий...
        — Прекрасный день! — вставил Эпей.

        

        — Не стану рассказывать, предупредила Иола. Думаешь, очень легко говорить, если тебя то и дело норовят перебить?
        Мастер нежно поцеловал подругу и пообещап воздерживаться от дальнейших замечаний.
        — ...В праздник Великих Дионисий царица легла в деревянную телку, и Апис отворил ей лоно, и выплеснул семя, и утолил страсть, и ублажил государыню сверх вообрази мой меры.
        Иола протянула руку, взяла из наполовину опустошенной вазы виноградную кисть, сняла губами самую крупную и сладкую ягоду.
        — Обряд совершился в полном согласии с обычаем и принес острову неисчислимые блага. Земля плодоносила, как никогда прежде, овцы ягнились двойнями да тройнями, рыбацкие сети едва не лопались от невиданных дотоле уловов, бури огибали Крит стороною. Чужеземные послы являлись бить челом, прося нашей дружбы, морские сражения прекратились, пираты не дерзали объявляться в окрестных водах. Изобилие и мир восторжествовали.
        — Жрицы единодушно решили, что в Осхофории — октябрьские празднества Диониса — Билитис вновь отдастся быку. И вновь царица ответила милостивым согласием. И настал урочный день, и опять отворил Апис лоно повелительницы, и снова изверг семя, и утолил страсть, и дозволил Билитис насладиться немыслимым наслаждением.
        И процветание продолжилось, и умножилось паче прежнего.
        И приспело время праздновать Ленеи[50 - Дионисийский праздник, справлявшийся и январе.]. И в третий раз попросили царицу раскрыть ноги пред жаждущим ее любви Аписом. И в третий раз ответила Билитис милостивым согласием. Столь же милостивым, сколь и охотным.
        Ибо воспылала к священному быку великой и неукротимой страстью.
        — Представляю, каково доставалось на ложе венценосному супругу! — не удержался Эпей и тотчас же прибавил: — Молчу, молчу!
        — Насколько разумею, — невозмутимо ответила Иола, — женщина, вожделеющая к быку, должна делаться вполне равнодушной к мужчинам. Начни пересаливать, примись переперчивать[51 - Пряности, по-видимому, были известны античному Средиземноморью благодаря торговле со странами Востока. В средние века перец, как известно, вышел из употребления и был «заново открыт» лишь в XVI столетии.], а потом попробуй питаться пресным...
        — Надеюсь, ты сама не вожделеешь к быку? — подозрительно осведомился Эпей.
        — Вожделею. К беспутному греческому искуснику и стихоплету, — сказала Иола, чмокая мастера в кончик носа. — Который начисто не умеет слушать.
        Эпей покорно притих.
        — Когда же минул год и подошли новые Великие Дионисии, никто не обратился к прекрасной Билитис, не предложил возлечь в деревянной телке — Апису и себе на радость, острову на благо...
        Иола оторвала и съела еще одну виноградину.
        — Ибо, согласно закону и обычаю, женщина может совокупиться со священным быком трижды — не более.
        — Почему? — не выдержал Эпей и тотчас взмолился: — Не сердись, пожалуйста! Я, действительно, чужестранец, и даже столько времени спустя еще не постиг всех тонкостей....
        — Думаешь, мы постигаем? — вопросом на вопрос ответила Иола. — Возможно, жрицы не желают, чтобы Апису приедалась наложница; возможно, пытаются избежать во многих отношениях неудобной и стесняющей женской страсти к столь необычайному любовнику: привычка, знаешь ли, укореняется... Возможно также, что это всего лишь необъяснимое ритуальное правило... Я не в силах ответить вразумительно.
        — Тогда продолжай. Больше не прерываю. Коль скоро сочтешь нужным, дашь пояснения сама.
        — Уговорились.
        ...И зажегся новой страстью священный бык, и покрыл в ясное праздничное утро прелестнейшую из горожанок. А Билитис безутешно тосковала во дворце и проливала обильные слезы, ибо еще накануне верховная жрица растолковала ей примерно то же самое, что растолковала я тебе полминуты назад.
        Восемь дней и восемь ночей блуждала Билитис, точно потерянная, по несчетным комнатам, несметным залам, бесконечным коридорам и безнадежно перепутанным переходам. Ибо желание томило царицу — беспредельное и безысходное, коему не могло более быть ни утоления, ни даже простой надежды.
        Ибо вотще и втуне молила она, как о милости, о праве забраться в деревянную, шкурой обтянутую, войлоком выстеленную телку и погасить пламень любви запретной. Верховная жрица оставалась непреклонна...
        Иола проглотила новую виноградину.
        — И затворилась Билитис в роскошной опочивальне, и тосковала там ровно восемь недель и один день. А по истечении этого срока объявилась прилюдно — блистая красотой и роскошными одеяниями, сверкая драгоценностями, сияя взором. И восхитились бывшие рядом и поодаль, и поразились как соплеменники, так и чужестранцы, пребывавшие во дворце по делам государственным, торговым и частным.
        И все как один радовались радостью царицы и веселились ее весельем.
        В ту пору обретался при царственной чете заморский мастер, великий и несравненный умелец, искушенный в тонкостях ремёсел свыше отпущенной человеку меры; постигший правила статики, законы механики разгадавший, движение светил уразумевший, свойства жидкостей и твердых веществ постигший досконально.
        Эпей кашлянул.
        С изрядным и нескрываемым раздражением.
        — Не злись, — улыбнулась Иола. — Мастер Дедал, действительно, умудрился в ремеслах выше пределов, доступных воображению[52 - Вопиющий анахронизм, один из многочисленных, встречающихся у Хелма. Легенда о Дедале и Икаре относится к последующим временам, отстоявшим от нашего повествования лет на пятьсот, — к правлению Миноса, при котором критская культура достигла неслыханной пышности. Причина, породившая столь откровенные и преднамеренные отступления от исторической правды, объясняется в «Послесловии переводчика».Имя царицы, воспользовавшейся услугами Дедала — правда, по совершенно иной причине, — было не Билитис, а Пасифая.].
        — Прости, дорогая, — взорвался Эпей, — вашему воображению — возможно! Только не моему, поверь на слово!
        — Но ведь мастер Дедал разбирался в движении светил, — добродушно возразила Иола. — Ты же, насколько могу судить, не смыслишь в этом ни аза.
        — В этом — действительно, ни аза, согласен. А скажи-ка, Дедал много ли понимал в законах трения, сопротивления, упругости? Умел рассчитать необходимое натяжение тетивы, сооружая катапульту? Кстати, я что-то не замечал на ваших кораблях ни катапульт, ни аркбаллист, ни онагров! Моих рук дело! Не Дедаловых, дорогая! И боевой метательный огонь, который Арсиноя предусмотрительно засекретила, доселе не встречался меж рядами воюющих!
        Иола отпрянула.
        Еще ни разу не видала она мягкого и отменно уступчивого Эпея в такой неподдельной ярости.
        — Мастер Дедал! Конечно! Четыре столетия миновало! Какими только подробностями не обросла выдающаяся личность! Завтра скажут, несравненный Дедал изобрел мореплавание! Верховую езду! Пешие прогулки!
        — Ну-ну, — донесся примирительно бурчавший баритон Менкауры. Фараонов писец продолжал почти безотрывно глядеть в прорезь дощечки, пополам перечеркнутую волоском отвеса. — Не станешь же ты, о неразумный варвар, отрицать, что именно Дедалу первому среди людей удалось взмахнуть крыльями?
        — Стану! Ибо это полная галиматья!
        — Ты знаком с легендой, Менкаура?
        Оба восклицания прозвучали одновременно, слились воедино и были бы совершенно неразборчивы, не обладай Менкаура изощренным, наловчившимся за долгие годы дворцовых интриг разбирать неразбираемое слухом.
        — Весьма и весьма напрасно, друг мой, — хладнокровно отвечал египтянин — Предание не поддается сомнениям. Что до тебя, прелестная, отвечаю: не полагай, будто подобная повесть могла остаться неведомой в Та-Кемете. Дедал с Икаром, действительно, улетели вон с острова, и младший дерзатель поистине возжелал воспарить елико мыслимо выше. После чего и рухнул где-то меж Кефтиу и Тринакрией. Точно не знаю...
        — А я знаю, — перебил немного поостывший Эпей. — Знаю, что весь рассказ — несусветная чушь.
        — Почему? — не сговариваясь, одновременно спросили Иола и Менкаура.
        — Все не правы, один заблудший эллин глаголет истину, — добавил писец. — Ты бы хоть с фруктами возлияния чередовал, дружище...
        — Менкаура, — злым, ожесточенным голосом произнес грек, — ты хоть однажды подбирал с земли разбившуюся птицу?
        — Да. Но что из этого?
        — Ты хоть единожды задал себе труд вскрыть ее и познакомиться со строением грудных, маховых мышц?
        — Нет...
        — А вот я, заблудший и пьяный, не поленился. Очень, очень поучительное зрелище, друг мой! Рядом с птичьими летательными связками да мышцами любой атлет мог бы похвастать в лучшем случае хилыми мускулами. Соотношение веса — между грудными, полезными, мышцами и общей телесной массой — равняется примерно одному к пяти — у птицы и одному к двадцати у человека. Любой твердокаменный спартанец выглядит сущим задохликом по сравнению со, скажем, воробьем взъерошенным, — ежели, разумеется, речь идет о полете. Человеку не взмахнуть крыльями по-настоящему, поверь!
        — Но повесть...
        — Ошибается. Повторяю: взмах невообразим, невозможен физически. Однако птица, особенно крупная, половину времени проводит в парении, просто распластав крылья, плавая на воздушных потоках подобно пловцу, несомому течением вод!
        Эпей перевел дух и приложился к амфоре.
        — Теперь же, о умудренный, вообрази, что, допустим, орел срывается с горной вершины, имея достаточный запас высоты; распахивает воскрылия и, несомый силою уплотнившегося воздуха, летит! Недвижно застыв, проносится, как высохший осенний лист, над взгорьями, долами, лугами... Ты видел когда-нибудь оторвавшийся от ветви листок, на котором прилепился небольшой жук? Листок, несомый порывами ветра, увлекаемый вдаль вместе с нечаянным странником?
        Египтянин, уже прислушивавшийся к бессвязной, казалось, болтовне грека, лишь молча кивнул.
        — Но вообрази, что упомянутый жук властен произвольно менять угол, под которым летит, сознательно склонять парящую плоскость, задавая направление, увеличивая или уменьшая подъемную силу, орудуя и действуя в согласии с непреднамеренно, однако точно угаданными законами, о коих не ведает еще никто, кои будут постигнуты лишь тысячи лет спустя, — но все же существуют! Ведь пользуемся же мы лекарственными травами, понятия не имея, как именно действуют они!
        Эпей задыхался, глаза мастера сверкали, воздетые над головою руки непроизвольно сжимались в кулаки.
        — Тише, милый! — взмолилась Иола. — Пожалуйста, молю: тише! Ты привлечешь стражников.
        Эпей обмяк, повиновался, утихомирился.
        — Дедал парил, — продолжил он уже совершенно спокойно и бесцветно. — Судя по тому, что Икар шлепнулся в хляби морские, парил не ахти как хорошо и совершенно... Ежели воспарю я, несчастных случаев не будет. Разве что стрелу снизу всадят. Правда, сие от нас не зависит. И к свойствам крыльев — точнее, широкого несущего крыла — одного, цельного: так прочней и надежней — касательства не имеет...
        — Любопытно, — сказал Менкаура.
        — Дослушай же, — прошептала Иола, сама не радуясь, что затронула щекотливый для Эпеева самолюбия вопрос. — Я не успела добраться до главного...
        Мастер опять растянулся на войлоке, приложился к амфоре, в два приема поглотил сочную смокву. На лбу Эпея проступили крупные капли пота, взор умельца устремился куда-то в даль, не замечая окружающих.
        Иола успокаивающе положила ему ладонь на запястье:
        — Верю. Охотно и беспрекословно верю всему. Но дослушай, иначе зачем вообще было затевать историю?
        — Продолжай, — чуть слышно сказал Эпей.
        — ...Венценосная Билитис призвала мастера к себе, — поспешно молвила Иола, — и затворилась вместе с ним в недоступном излишне чуткому уху покое, и беседовала долго, долго...
        И мастер втайне вытесал и остругал, и отшлифовал, и обил пятнистой шкурой деревянную телку — в точности такую, какая стояла в Священной Роще у подножия могучей Левки.
        — Что? — еле слышно спросил Эпей.
        Иола насторожилась. Голос умельца звучал странной, звенящей нотой и нараставшим ужасом.
        — Телку сокрыли, — продолжала женщина, стараясь говорить ровно и бесстрастно, — спрятали, убрали с глаз долой в одно из дворцовых подземелий. И быка, безукоризненно белого, исполинского, прекрасного, — почти ни в чем не уступавшего самому священному Апису, — раздобыли, привели под покровом ночной тьмы, тайно устроили в одном из неисчислимых обиталищ. И пришел для Билитис вожделенный день восторгов... Дай-ка и мне глоточек.
        Эпей протянул подруге до половины опустошенную амфору. Пододвинул кубок.
        — Может быть, соизволишь налить? — обиженно спросила Иола.
        Мастер безмолвно склонил сосуд. Горлышко тоненько зацокало о закраину бронзовой чаши.
        — У тебя руки дрожат, — сказала Иола, глядя греку прямо в глаза.
        — Дрожат, — согласился Эпей — Пригубь и продолжай.
        Очаровательная критянка сделала крохотный глоток, тихо поставила чашу на войлок, отвела взор.
        — И царица легла в телку, и раскрыла ноги, и упоенно отдалась быку, приведенному верными служанками. И впоследствии прибавила к первому соитию много других — еще более сладостных и желанных.
        Так повествует легенда.
        Но едва лишь миновал месяц, как обнаружилось дело ужасное, дотоле неслыханное и непредставимое...
        — Отчего же? — послышался негромкий вопрос Менкауры. — Ужасное, да... Но, тем не менее, и слыханное, и представимое. В Та-Кемете раз-другой стряслось... м-м-м... свое подобное... тоже давным-давно.
        Иола застыла не шевелясь, не в силах произнести ни единого слова. Эпей приподнялся на локте:
        — С эдаким слухом, чума ты египетская, полагается страдать от бессонницы. Ты ведь, небось, движение гусеницы по ветке за двадцать локтей чуешь.
        — Гусеницу не услежу, — возразил Менкаура, — а вот ежели влюбленная парочка полагает, будто шепчется, смею разуверить: вас обоих отлично и далеко слыхать...
        — И что же ты услыхал? — полюбопытствовал Эпей.
        — Все.

        * * *

        Менкаура поднялся, медленно распрямил затекшее от долгого сидения тело, сделал несколько шагов.
        — Можно? — спросил он.
        Эпей кивнул.
        Зрение у египтянина оказалось ничуть не менее острым, нежели слух. Даже в почти полной темноте, рассеиваемой лишь неярким блеском звезд и лунным сиянием, писец уловил молчаливый знак согласия и легко, невзирая на шестьдесят, пролетевших над его головой, весен, опустился на войлок.
        Взял из бронзовой вазы увесистую смокву.
        Укусил.
        — Вы беспечны и неосторожны, словно дети-подростки, — произнес Менкаура со спокойной укоризной. — Однако, думаю, кроме меня, никто и ни за что не различит столь низкого шепота. Посему продолжи и заверши рассказ, Иола, а я, — ежели потребуется, — добавлю словечко-другое.
        Иола промолчала.
        — Это запретная легенда, Менкаура, — еле слышно произнес Эпей. — Так она утверждает, — эллин кивнул на подругу.
        — Разве я доносчик? — спросил египтянин. — А даже будь им — разве услыхал недостаточно для того, чтобы предать обоих в руки начальнику стражи?
        Эпей пристально разглядывал астронома. Несомненно и явно, Менкаура был осведомлен в сути старинного предания.
        — Через месяц с небольшим — послышался еле уловимый шепот Иолы, — царица обнаружила, что оказалась в тягости. Понесла от быка.
        Тут уж Эпей не выдержал:
        — Какие глупости! — прошипел он. — Какая несусветная чушь!
        — Ты уверен? — спросил Менкаура.
        — Конечно!
        — Видишь ли, — возразил египтянин, — твое утверждение совершенно справедливо. Но травы, применяемые в особом составе, — Иола потом, если захочешь, поведает, как он употребляется и чему служит, — должны браться в строго и тщательно определенном соотношении. Ибо суть опасны. Нарушишь установленную столетиями пропорцию — получишь непредсказуемые результаты. Включая немыслимое при обычных условиях зачатие.
        — Не постигаю, — уже не слишком уверенно выдавил Эпей.
        — Ты не лекарь. Кемтские же врачеватели столкнулись с этими устрашающими последствиями уже давно. Именно поэтому Аписов культ совокупления, невозможный без травных снадобий, заменили ежегодным соитием девушки и козла...
        Эпей поморщился.
        — ...В Мемфисе, — невозмутимо закончил Менкаура. — Продолжай, Иола.
        — А с козлом что же, — сказал Эпей, — снадобий не требуется.
        — Нет, зачем же? Козел невелик размерами...
        — Тьфу, пакость!
        — До поры до времени, — поспешила возобновить прерванную было старинную легенду Иола, — все полагали, что Билитис забеременела от мужа. Но когда наступил срок рожать, повитухи пришли в несказанное смятение, ибо у дитяти, в прочих отношениях крепкого и безупречного, сидела на плечиках телячья голова.
        Менкаура молча кивал.
        Эпей смотрел в лицо Иолы не мигая.
        — Все раскрылось, и тайное сделалось явным. Блюстители правосудия — сиречь, Великий Совет — оказались в огромном затруднении. С одной стороны, по-видимому, надлежало умертвить чудовище, отправить царицу в немедленное изгнание и уничтожить кощунственно сооруженную телку...
        — ...а также покарать мастера, — вставил Менкаура.
        — Да, конечно... Совсем вон из головы. Но Дедал и племянник его Икар тотчас бежали с острова, улетели на крыльях, скрепленных воском...
        — Уж лучше собственной слюной, — ядовито заметил Эпей.
        — ...И, по слухам, племянник утонул в море, а умелец невредимо достиг Тринакрии. Телицу, разумеется, изрубили. Что же до участи Билитис и ее отпрыска, возникло затруднение, которое следовало разрешить с умом.
        За истекшие девять месяцев прежний Апис отошел в иной мир, и белый бык, приглянувшийся царице, занял его место. Убить чадо Аписа ни у кого не подымалась рука.
        Последовали долгие споры касаемо тонкостей. К примеру, должно ли считать ребенка, зачатого в преступной тайне и подпольном сговоре, истинным чадом Аписа. Также обсуждали правомочность зачатия за пределами Священной Рощи. Ссылались на жреческие кодексы, вынимали из хранилищ давным-давно позабытые таблицы наставлений и уложений, но вразумительного и единодушного вывода сделать не сумели.
        Шли месяцы. Миновал год... Остров подозревал неладное, однако доподлинная правда не была ведома никому.
        Иола перевела дух и съела сочную виноградину.
        — В Та-Кемете, — воспользовался мгновенной паузой Менкаура, — по меньшей мере дважды приключилось то же самое. Но мы не придаем столь исключительного значения Аписову культу. Первое страшилище просто вручили ученым врачевателям, предварительно отравив. Лекари вскрыли урода, исследовали досконально и дотошно.
        — Что-нибудь выяснили? — полюбопытствовал Эпей.
        — При вскрытии — ничего особенного. Человеческое тело — как человеческое тело; бычья голова — как бычья голова. Только слитые воедино. Мозг был куда развитее бычьего, но заметно уступал человеческому. В общем, крайне ограниченный умственно полузверь...
        — А второй?
        — Второму сохранили жизнь. Из чистого любопытства. И оно с лихвою вознаградилось, друзья мои. Выяснилась преинтереснейшая вещь.
        — Какая?
        — Всему свой черед. Заверши рассказ, Иола.
        — Годом позже возобладало мнение, требовавшее решительных и беспощадных действий. Царицу с позором изгнали. Снадобье строжайше возбранили изготовлять кому бы то ни было, кроме посвященных в секреты умудренных жриц. Ныне точный состав его никому, кроме Великого Совета, не. известен. Уродец же пропал бесследно.
        — То есть? — спросил Менкаура.
        — Никто не узнал дальнейшей судьбы человекобыка. Он просто исчез. Вот и все. Ни разу более не дозволялось повелительницам отдаваться Апису.
        Иола умолкла.
        — Н-да, — задумчиво сказал Менкаура.
        Эпей угрюмо отхлебнул из кубка.
        — Откуда ты почерпала эту легенду? — спросил египтянин. — Ведь за сказанное тобою здесь повинны смерти все трое: ты, я, Эпей...
        — От матери. Уже несколько столетий повесть о царице Билитис передается потихоньку, от старшего к младшему — и очень-очень редко... Лишь если младший достаточно разумен и сохранит молчание...
        Иола вздохнула:
        — Сегодня вышло как раз наоборот. Я младше вас обоих... И рассказала о запретном.
        — Но это предание, моя дорогая, — улыбнулся Менкаура, — отлично ведомо та-кеметским жрецам. Я же окончил когда-то высшую жреческую школу в Фивах.
        — Расскажи об участи второго чудища, — упавшим голосом попросил Эпей.
        — Да рассказывать особенно и нечего. Дали уроду вырасти в укромном, недоступном постороннему взору уголке, а потом определили в Лабиринт Аменемхета, стеречь государственную казну.
        — Что за Лабиринт? — осведомился Эпей.
        — Исключительно большое — хотя и на четверть не столь огромное, сколь Кидонский дворец, — терпеливо пояснил Менкаура, — сооружение в Фаюмском оазисе. Тысячи комнат, переходов, ловушек. Где-то в сердце Лабиринта притаилась главная сокровищница страны.
        Эпей, разумеется, ничего не заметил, однако Иола насторожилась.
        — Ты ведь, кажется... сказал, это стряслось давным-давно?
        — Верно, — согласился Менкаура.
        — Но ведь Лабиринт Аменемхета, если не ошибаюсь, возвели только лет семьдесят назад!
        — Сущая правда, — признал писец.
        — Тогда...
        — Если помнишь, — понизив голос до последнего предела, произнес египтянин, — я сказал: выяснилась преинтереснейшая вещь...
        — Помню.
        — Так вот. — Менкаура вновь прервался и повернул голову к Эпею: — Хлебни еще глоток, дай отпить Иоле и мне удели малую толику.
        Мастер повиновался.
        — Тварь, — медленно с расстановкой, объявил Менкаура, водворяя кубок на прежнее место, — тварь оказалась бессмертна.

        * * *

        Ошеломленное молчание длилось несколько мгновений.
        Первым опомнился Эпей.
        — Погоди, — возразил он египтянину, — ты же сам говорил, первого отравили...
        — Да, конечно, — согласился Менкаура. — Не бессмертна как боги, разумеется. Уязвима для яда, клинка, огня, утопления и любой иной неестественной гибели. Полагаю также, что и доподлинным бессмертием не обладает. Скорее всего, природный срок жизни, отпущенный человекобыку, просто невообразим по меркам обычного сознания. Черепаха, друг мой, живет около двухсот лет; вороны достигают и трехсотлетия. Уцелевший урод обитает на земле уже без малого семь долгих веков... По-прежнему полон сил. Когда-нибудь, безусловно, издохнет, но когда — не ведаю. Может просуществовать еще столько же...
        — Каков он из себя? — спросила Иола.
        — От ступней до шеи — неимоверно могучего сложения человек. На плечах сидит бычья голова — гораздо меньше обычных размеров, но все едино, рогатая и вполне зверообразная. Всеяден. Свирепости неимоверной — оттого и был приставлен стеречь Лабиринт Аменемхета. Говорят, даже стражники и слуги, доставляющие чудовищу еду, стараются не сталкиваться с ним. А уж забраться внутрь Лабиринта одному — сохрани Амон!
        Менкаура поежился.
        — Попавшихся ему в руки — в лапы — рвет на куски, терзает рогами, жрет заживо...
        — Милое созданьице, ничего не возразишь, — печально промолвил Эпей.
        — А ты, пьянь аттическая, — сказал египтянин, кладя другу на плечи крепкую, сухую ладонь, — с Вакхом отныне дружи весьма умеренно. Полслова обронишь по неосторожности, забулдыга, — ни тебе, ни мне, ни ей пощады не будет. Здесь не Та-Кемет, здешние жители на поклонении Апису — прости, пожалуйста, Иола, — помешались. И тайну столь постыдную берегут пуще зеницы ока. Уразумел?
        — Да, — вяло ответил Эпей.
        Он думал совсем об ином.
        О преступно сооруженной деревянной телице.
        О четырех воинах-помощниках. Свидетелях...
        О грозящей при малейшей оплошности каре.
        И, странным образом, о том, как глупо утверждать, будто Дедал склеивал крылья при помощи самого обыкновенного воска...

        * * *

        — Пойду я, пожалуй, посплю до рассвета, — произнес, наконец, Менкаура. — Счастливо оставаться, голубки воркующие. Только ворковать, все-таки, теперь постарайтесь о любви.
        Царский писец поднялся, неторопливо распрямляясь, похрустывая суставами, двинулся прочь, собрал в объемистый ларец астрономические принадлежности.
        — Клепсидру оставляю вам, — сказал Менкаура. — А то в темноте, чего доброго, еще разобью.
        — Хорошо, — отозвалась Иола.
        Когда шаги удалявшегося по короткой лесенке египтянина полностью стихли, женщина обратила взор на странно примолкшего эллина и вдруг заметила: Эпей ни с того ни с сего протрезвел.
        Полностью.
        И разом.
        — Я рассказала обещанное, — шепнула Иола. — Теперь, в свой черед, повторяю заданный утром вопрос: что с тобой творится?
        — Иола... Вы не шутите, эта легенда и впрямь запретна?
        — Под страхом немедленной смерти об отпрыске царицы Билитис упоминать воспрещено. Воспрещено даже знать о его давнем и кратком существовании. Такими вещами не шутят, Эпей. По крайней мере, мы с Менкаурой не шутим. Будь уверен.
        — Иола... Нынешним утром я завершил работу над в точности такой деревянной телицей... По приказу Арсинои...
        Молодая женщина невольно вскрикнула и привскочила.
        — Не может быть!
        — И все же правда. Работал битый месяц, в потайном помещении. Помогали мне четверо выделенных Рефием воинов.
        Потрясенная подруга молчала.
        — Насколько понимаю, — сказал Эпей, — история сия не столь гнусна, сколь опасна?
        — И представить не можешь, как! — выдохнула Иола. — Боги, боги бессмертные! Ты полагаешь, Дедал и его племянник бежали с Крита по воздуху от скуки? От безделья, желания позабавиться? Умелец спасался от мести Великого Совета! Подобное утаить невозможно, пойми!
        — Понимаю...
        — Что же делать? — спросила Иола тоскливым голосом.
        — Как раз об этом и размышляю.
        — Но Арсиноя-то, Арсиноя!.. Неужто пресытилась до такой степени?
        — Безусловно. Я уже не год, не два имею почти свободный доступ в гинекей... По делам ремесленным, — тотчас уточнил мастер. — И стихослагательным, — правда, куда реже. Кой-какие наблюдения сделать успел. Уверен, кроме случки с бугаем...
        — Не надо, — взмолилась Иола. — Я все же критянка, не забывай!
        — Кроме соития с безукоризненным быком, похожим на священного Аписа, — хладнокровно поправился Эпей, — красавица испытала уже все.
        — И заскучала...
        — Вот именно. Разнообразия возжаждала.
        — Тебя сживут со свету, — прошептала женщина.
        — Возможности не получат, — возразил Эпей, — Руки, видишь ли, могут оказаться коротки.
        Мастер встал, потянулся, быстрым, пружинистым шагом принялся расхаживать по крыше дворца, что-то бормоча себе под нос. Потом приблизился к Иоле, вновь улегся на войлок, подпер ладонью голову.
        — Что? — спросила Иола.
        — Дело это, безусловно, раскроют. Но не сразу. Пройдет известное время. А я должным образом подготовлю бегство...
        Эпей помолчал и осведомился:
        — Полетишь со мною?

        Глава восьмая. Эврибат

        Ласки запретной любви слаще дозволенных ласк.
    Павел Силенциарий. Перевод Л. Блуменау

        Мастер ошибался, утверждая, будто, кроме совокупления с быком, красавица Арсиноя испытала все и всем пресытилась.
        Правда, ошибался Эпей весьма ненамного, ибо за месяц до вышеописанного ночного разговора на азотее царица имела весьма игривую беседу — тоже ночную — с верной своею наперсницей и любовницей Сильвией.
        — Я скучаю, телочка! — пожаловалась Арсиноя.
        Сильвия округлила глаза.
        — С какой стати, Сини? Все идет изумительно хорошо! Девочку призвали к порядку, объездили, укротили. Теперь Елена и Сабина учат ее тонкостям... Потерпи денек-другой, получишь истинный цветочек страсти. Откуда скука? И, — лукаво прибавила молодая критянка, подмигивая белотелой государыне, — разве я уже не способна развлекать?
        Арсиноя вздохнула.
        — Дело не в тебе, сладость моя, дело во мне самой.
        — Прости, не пойму...
        — Достигнут предел изощренности. По крайней мере, не вижу, что еще можно измыслить. Не задумывалась, отчего я, изобретя новую потеху...
        — И великолепную!
        — ...отказалась ее вкусить?
        — Конечно, задумывалась. И, честно сказать, ума не приложу, отчего. Пугливая и стыдливая митиленская козочка в итоге отдавалась, как вакханка. Я, прожженная распутница, — Сильвия улыбнулась, — чуть с ума не сошла во время... э-э-э... учений. Более упоительного развлечения, право же, не сыщется!
        — Правильно. Привыкнешь, приохотишься... И приестся, подобно прочему. Исчезнет изначальная острота переживаний. А потом? Где искать новизны потом?
        Сильвия закинула руки за голову и рассеянно уставилась в потолок.
        — Пережитое тысячекратно перестает волновать по-настоящему, — продолжила Арсиноя. — А я испытала и пережила все вообразимое и представимое. Знаешь ведь.
        — Знаю, — тихо сказала Сильвия. — Но, к примеру, под Аписа ты не ложилась?
        Повелительница изумленно посмотрела на придворную. Обнаженное, сладострастное тело Сильвии отливало матовым блеском при неярком свете серебряных плошек. Устремленные на Арсиною глаза подернулись томной поволокой, соски напряглись.
        — Нет, разумеется. Ведь это строго воспрещено, опомнись!
        — Воспрещено Великим Советом. Значит, обойдемся без высокого дозволения...
        — Не понимаю, — чуть слышно произнесла царица.
        Сильвия рассмеялась.
        — Пятидесятитрехлетняя дура Элеана давно утоляет вожделения с молодыми отроками...
        Красавица неожиданно смолкла и замерла, приотворив уста. Казалось, ей внезапно пришла в голову ошеломительная мысль.
        — Ну и что?
        — Нет... ничего... Ах, да... В качестве верховной жрицы она ведь не имеет права развратничать напропалую? А ты, получается, должна блюсти законы тютелька в тютельку?
        Арсиноя засмеялась в свой черед:
        — Разве я блюду их?
        — Вот-вот. Нарушишь еще один, и ни малейшего ущерба никому не будет. За чем дело стало? Закажи Эпею деревянную телицу, быка я подыщу своими силами; Рефий доставит животное во дворец...
        — Сильвия!
        — Именно животное, Сини! Ты-то хоть не разделяешь этих дурацких предрассудков?
        Женщина повернулась на бок, обняла государыню за шею, задорно прибавила:
        — И, надеюсь, даже твоих возможностей не хватит, чтобы полностью измотать эдакого любовничка... Останется малая толика и мне — за хорошую подсказку, за честные труды.
        — Невозможно.
        — Царица Билитис, — молвила Сильвия в ухо Арсиное, — по соображению моему, была просто набитой дурой. Оттого и попалась. Но мы же...
        — Сильвия, ради всех богов, замолчи! Ты понятия не имеешь, чем рискуешь, упоминая...
        — Имею. Немедленная гибель от меча, ножа, дубинки... Но ты не станешь убивать меня, верно? И не выдашь.
        — Почему «немедленная гибель»? — с расстановкой осведомилась Арсиноя. — Немедленная гибель, насколько понимаю, положена за разговоры об иных вещах. А судачить о царице Билитис не дозволено под страхом пожизненного изгнания — и только...
        Сильвия загадочно усмехнулась и отмолчалась.
        — Как бы ни было, — сказала царица, — обзаводиться собственной телкой чрезвычайно опасно. Кстати, а снадобье ритуальное откуда взять?
        — Купить. У лекарей.
        — Не продадут, побоятся.
        — Рефия, моя радость, побоятся гораздо больше.
        — Допустим. Но придется ведь жить в непрерывном страхе разоблачения, под острием висящего на волоске меча.
        — Сини, прости ради всех богов, но ты просто поглупела.
        Подобное замечание могло сойти безнаказанно лишь Сильвии.
        — Уже семь лет, — невозмутимо продолжила придворная дама, пригубливая вино из помещенного в изголовье золотого кубка, — в южной части гинекея денно и нощно предаются поруганию все основные уложения и третий основной закон. Хоть единожды воспоследовала неприятность?
        — Нет, но...
        — И не воспоследует, ручалось. Ты пользуешься неслыханной доселе свободой и безнаказанностью. Так вышло. Стечение благоприятствующих обстоятельств. Начальник стражи, преданный тебе душой и телом...
        Сильвия хихикнула.
        — Верховная жрица, ногой не ступающая во дворец. Кстати, а почему?
        — Что-то меж нею и Рефием приключилось...
        — Отлично. Прислуга и придворные дамы, трепещущие при одном имени упомянутого начальника стражи, готовы скорей удавиться, нежели донести. Царственный супруг, тщательно избегающий совать нос в наши дела... Чего же еще? Заказывай Эпею телку, заказывай, Сини! Увидишь, все повернется к лучшему!
        Сильвия сжала царицу в объятиях.
        — Утро вечера мудренее. А сейчас поглядим, так ли надоели нам уже испытанные и многажды пережитые забавы...
        Арсиноя широко разметала ноги, покорствуя бешеному натиску подруги, явившей истинные чудеса по части изощренного бесстыдства, и довольно скоро издала протяжный стон...
        Когда ураганные ласки, наконец, утихли, государыня сомкнула веки, положила горячую ладонь на округлые ягодицы простершейся рядом любовницы и сказала:
        — Пожалуй, ты права...
        — В чем? — полюбопытствовала запыхавшаяся дама.
        — Нужно призвать мастера. Он человек молчаливый.
        — Эпей-то? Болтает напропалую!
        — Не в этом суть... Можно болтать беспрестанно и не сказать ни единого лишнего слова. Здесь надобен ум, телочка. Эллин умен и надежен. Пускай потрудится, ты совершенно права.
        — И ты, правда, позволишь мне забраться в телку?
        — Правда, милая.
        — Тогда обнимемся и уснем, уже светает!
        Сильвия улыбалась, ибо давно подметила ускользавшую от внимания самой Арсинои вещь, сулившую царице небывалую остроту неведомых дотоле переживаний. Как вовремя и кстати вспомнилась придворной даме надменная и неприветливая Элеана! Как удачно!
        «Пускай велит мастеру поторопиться... А уж я позабочусь, чтобы не заскучала, дожидаясь обещанного! Встрепенется, как миленькая, встрепенется!..»
        Разумеется, ни Арсиноя, ни Сильвия не подозревали, что накануне, в далеких Афинах, критский посланник Менесфей был средь бела дня заколот на агоре[53 - Агора — центральная афинская площадь, на которой проводились народные собрания.] случайно оскорбленным пьяницей.
        Афины содрогнулись.
        Эллада насторожилась.
        И отнюдь не напрасно.

        * * *

        Крейсировавший в Эгейском море капитан Поликтор принес ужасное известие неделю спустя. Идоменей несколько минут не мог и слова промолвить от ярости.
        Всякое случалось.
        Разноплеменные разбойники нападали на корабли кефтов, грабили, убивали моряков, неизменно платили за это сторицей. Чужеземные государи дерзили послам, велели убираться с глаз долой — и раскаивались.
        Но убивать посла, представлявшего своей особой величайшую державу Средиземноморья, не решались уже давно, долгие десятилетия, а быть может, и века. Чересчур внушительную силу являл остров, простершийся «посреди виноцветного моря», слишком нерушимо было правило: за добро воздавай добром, а за причиненное зло — карай без малейшей пощады.
        Возможностями карать Кефтиу располагал огромными.
        Флот, предводительствуемый, для разнообразия, самим лавагетом, двинулся к северу тремя днями позднее. На траверзе Киферы критяне повстречали судно, поспешавшее из Афин с покорнейшими и униженными посланиями, гласившими, что преступник наказан по всей строгости, и ареопаг всеусердно молит простить не повинный в случившемся город.
        — Возвращайтесь, — коротко сказал Идоменей. — Оскорбления такого свойства не замаливают, а искупают.
        Эскадра в составе тридцати пентеконтер, нескольких десятков малых гребных судов и царской триремы бросила якоря у входа в городскую гавань и высадила на берег пятитысячный десант.
        Афины, еще уповавшие на успех красноречивых своих представителей, отплывших в сторону Крита несколькими сутками ранее, отнюдь не готовились к столь стремительному нашествию; Лавагет намеревался брать укрепления приступом, но Ареопаг рассудил за благо явить полнейшую покорность, впустить грозных гостей в ворота и представить несчастье тем, чем оно, в сущности, и было: непредвиденным, чисто случайным столкновением достойного посла с поганым уличным забулдыгой.
        Удобно расположившись на Акрополе, окружив себя многочисленной, вооруженной до зубов стражей, Идоменей долго и безмолвно слушал седовласых старцев, рассыпавшихся мелкими гарпиями, уговаривавших, убеждавших, улещавших, суливших неслыханные денежные возмещения за нанесенный Критом ущерб.
        Ни один мускул не дрогнул на решительном лице лавагета.
        — Сокровищ у нас достаточно, — прервал он, под конец, заискивающие речи. — Ни малейшей нужды пополнять казну! А вот честь и достоинство потерпели изрядный урон. Ежели оный останется неотомщенным, самый последний ливийский царек возомнит, будто способен безнаказанно отправлять в Аид критских вельмож. Да к тому же, облеченных полномочиями!
        Старцы испуганно переглянулись.
        — Я намеревался предать город огню и мечу, пустить на поток и разграбление, — грозно процедил Идоменей.
        Члены Ареопага отшатнулись.
        — Однако врата распахнулись по доброй воле афинян, старейшины смиренно заверяют в дружбе и преданности, униженно молят о пощаде...
        Ареопаг немного приободрился.
        — Посему вы поплатитесь менее жестоко, Нежели заслуживаете.
        Ареопаг насторожился, но все же воспрял духом.
        — На протяжении десяти лет, — неторопливо промолвил Идоменей, — Афины будут ежегодно присылать на Крит семь прекраснейших юношей и столько же прелестнейших девушек. А мы поступим с ними согласно собственному разумению. Слово окончательное, бесповоротное, безотзывное.
        Старцы побледнели, пошушукались, выразили согласие с милостивым и весьма снисходительным требованием.
        — Первые четырнадцать человек отплывут вместе с флотом, — сказал Идоменей. — На афинском судне, разумеется, — дабы никто не смог заявить, будто я захватываю заложников силой. О нет, почтеннейшие, вы начнете платить сугубо добровольную дань людьми, явите раскаяние беспримерное и всецело искреннее...
        Старцы покорно закивали.
        — Сутки на приготовление в путь. Убирайтесь и действуйте.
        Идоменей поднялся, давая понять, что беседа завершена.[54 - Хелм, безусловно, имеет в виду миф о Тезее. Дальнейшая авторская трактовка совершенно произвольна.]
        Эврибат, сын Арсинои и капитан Эсона, как у же мельком упоминалось, вымахал за семь лет в довольно внушительного подростка — с очень красивыми, нежными чертами лица, вьющимися светло-русыми волосами, такой же ослепительно белой кожей, как и у матери.
        По-прежнему чуждый обычным развлечениям отрочества, мальчик бездельничал, приводя добряка Менкауру в искреннее огорчение и неподдельный гнев, слонялся по дворцу, глазел из окон, лениво болтал с придворными и воинами, вяло отвергал настойчивые предложения Рефия поупражняться в боевом искусстве, равнодушно пожимал плечами, когда венценосец Идоменей, официально числившийся отцом, приглашал на морскую прогулку.
        Арсиноя, которая души не чаяла в своем отпрыске, начинала всерьез тревожиться, видя столь огорчительное и тревожащее отсутствие черт, присущих обычным детям.
        Подробно и долго посоветовавшись, царица и Сильвия пришли к единодушному выводу: Эврибата мучат и сжигают бурлящие в крови юные соки. После серьезных колебаний Арсиноя сдалась на уговоры и доводы своей очаровательной наперсницы, и мальчик получил негласный доступ в южную оконечность гинекея.
        Эффект превзошел мыслимые ожидания настолько, что мнение Сильвии сделалось для повелительницы едва ли не решающим: государыня удостоверилась в исключительном здравомыслии, коим наделила подругу природа.
        Эврибата словно подменили.
        Проведя несколько ночей в постели с Микеной, подросток оживился до такой степени, что впервые в жизни порадовал Менкауру неподдельным любопытством к та-кеметской истории, приятно удивил начальника стражи просьбой пофехтовать на досуге, начисто утратил ужасавшее придворных стремление терзать и мучить мелкую живность.
        Лицо Эврибата, прежде безразличное и насупленное, буквально сияло веселой улыбкой. Строптивый и неугомонный отрок сделался любезным, учтивым, а главное — отменно послушным.
        — У этого мальца все шиворот-навыворот, — доверительно сказала уже известная читателю Аспазия закадычной подруге Алкмене. — В его возрасте славные, добрые дети становятся невыносимы, а царевич рос угрюмым олухом и вдруг в одночасье конфеткой сделался... Чудеса, да и только!
        Дабы закрепить и упрочить вершившиеся чудеса, хитроумная Сильвия предупредила Эврибата, что ночные утехи будут всецело зависеть от являемого прилежания, усердия и добронравия. Мальчик ответил незамедлительным согласием, ибо перечить властной красавице — так подсказывал инстинкт — не стоило. Он уже знал, кому обязан вкушаемым упоением и чуял: подательница может в порыве неудовольствия отобрать восхитительные дары, без которых жизнь опять сделается беспросветно пресной и скучной.
        В довольно короткое время Эврибат познал едва ли не половину принадлежавших матери наложниц и приобрел опыт, обыкновенно присущий молодцам постарше, а то и вовсе зрелым мужам.
        Сильвия предусмотрительно скрывала от него запретные подробности гаремной жизни, рассудив, что острые блюда следует придержать на второе и третье. Сама она еще ни разу не отдавалась юному наследнику престола Зная собственную неотразимость, придворная выжидала минуты, когда можно будет извлечь из плотской близости не только радость, но и выгоду.
        В один прекрасный день прелестница ненароком поймала пристальный взгляд, брошенный Эврибатом на Арсиною, лениво растянувшуюся посреди широкого ложа, облаченную полупрозрачной виссонной тканью, делавшей очертания роскошного тела невыразимо вожделенными, ибо чуть прикрытая нагота дразнит и манит более, нежели откровенная и полная, — закон соблазна, известный о незапамятных времен.
        Восстание Эврибатовой плоти, мысленно отметила Сильвия, несомненно. Юнец весьма этим смущен и старается присесть поудобнее, но такого шила в мешке не утаишь, а уж под коротким хитоном — тем паче... Мальчик начинает желать собственную родительницу... Надо взять на заметку. Может пригодиться.
        Так оно и было: Сильвия ошибалась исключительно редко. Даже в окружавшем цветнике, состоявшем из прекраснейших женщин, Арсиноя выделялась особой красотой, а к тому же, ее буквально окружало незримое, но почти физически ощутимое облако неукротимой чувственности, самозабвенного сладострастия.
        Не раз, не два, и не три подмечала Сильвия, что Эврибат норовит ненароком дотронуться до Арсинои, что, целуя на ночь, затягивает лобзание дольше необходимого; кидонская же повелительница, кокетничавшая даже с собственным отражением в зеркале, просто забавлялась его то ли сознательной, то ли неосознанной похотью, которой вряд ли придавала сколь-нибудь серьезное значение.
        Подозрение Сильвии укрепилось.
        Эврибат желал Арсиною.
        Царица, в свой черед, была немного влюблена в наследника. Материнская привязанность, гордость, восхищение поистине великолепной внешностью мальчика породили чувство запутанное, истомное, вероятно, слегка пугавшее саму Арсиною, но, тем не менее, приятное и щекочущее.
        Предусмотрительная Сильвия вынужденно пускалась на тысячи уловок, дабы препятствовать совместному появлению Эврибата и Арсинои на людях. Веселый флирт, сделавшийся для матери и сына вполне привычным, потряс бы даже искушенных и все изведавших наложниц.
        Долготерпение и усилие царской подруги оправдали себя.
        Потому что наставало время посеять, возделать и пожать плоды.

        * * *

        Если мастер Эпей ошибался в некоторых своих утверждениях, то равным образом ошибались Иола с Менкаурой, искренне полагавшие, будто бесхитростный грек — умелец и стихоплет не от мира сего — потрясен услышанным впервые невероятным рассказом.
        Эпей разыграл наивное удивление с подлинно актерской сноровкой.
        Двадцать три года — вполне достаточный срок, чтобы даже запретнейшие слухи невзначай достигли весьма любознательного и отменно осторожного при самой, казалось бы, безудержной болтовне чужеземца.
        Тем паче, что сплошь и рядом эллину доставало наилегчайшего намека, самой уклончивой и безобидной фразы, дабы заподозрить неладное, свести воедино разрозненные, безнадежно, казалось бы, далекие друг от друга обмолвки. Четыре тысячи лет спустя выдающийся английский писатель назовет это дедуктивным методом и создаст незабываемый образ неподражаемого сыщика.
        Сыщиком Эпей, разумеется, не был, однако мозгами обладал весьма обширными и деятельными.
        Зловещие подозрения грека получили полное и несомненное подтверждение.
        И теперь Эпей знал больше, чем его любимая подруга и добрый Менкаура.
        Ибо не требовалось ломать голову, гадая об участи порожденного царицей Билитис урода.
        «Удирать, — окончательно и бесповоротно решил Эпей, которого, говоря по чести, уже давно и крепко подташнивало от окружавших обычаев, замашек и нравов. — Уносить ноги. Без малого четверть века миновало, как я улизнул из Алопеки... Пора трогаться в новый путь, к иным берегам, другим народам. Кстати, почему бы не обосноваться на Тринакрии? Прекрасный край, население, по слухам, доброе и дружелюбное. Обоснуемся вместе с Иолой, станем жить-поживать, стихи сочинять, в ремесле изощряться... Гори они синим пламенем со своими палатами, богатствами, жалованьем и скотством».
        Умелец растянулся на ложе в своей комнате и не мигая глядел прямо в глаза нарисованной на стене синей птице. Здесь размышлялось привольнее и спокойнее всего. Комната.
        Убежище.
        Укрывище.
        Логово.
        Мой дом — моя крепость...
        «А ведь и правда, крепость. Коридор узок, соседние помещения малы. Тараном не размахнешься. А белыми рученьками — да хоть бы и лапищами намозоленными — такие стены можно долбить целую неделю. Циклопическая кладка, точно как в Микенах».
        Критически осмотрев дверь, Эпей порадовался ее прочности и решил потихоньку приспособить пару-тройку железных брусьев, способных противостоять любой попытке пробиться в его обитель естественным, так сказать, путем.
        — Это дело недолгое, — буркнул он себе под нос и отхлебнул из амфоры, вдвое уступавшей размерами прежнему сосуду, торжественно врученному Иоле.
        — На, возьми, — объявил тогда Эпей — Не то, чтобы на душе у меня легче сделалось или усталости поубавилось, но не хочу тревожить кой-кого понапрасну. А ежели трезвости относительной не явлю, вы с Менкаурой все время беды ожидать станете.
        Иола только улыбнулась в ответ.
        «Дедал, ежели существовал, — а это весьма и весьма вероятно, — был мудрой личностью. По морю с острова не уйти: догонят незамедлительно. Остается лишь по воздуху, аки птица небесная... Верней, как листок, ветром влекомый.
        Дельта. Греческая буква дельта. Все очертания крыла перепробовал — это наилучшее... Выручает родная азбука, — мысленно ухмыльнулся Эпей, — спасает, милая».
        Он внезапно захохотал — громко, искренне, безудержно.
        «Любопытно знать, на каком из египетских иероглифов мог бы воспарить Менкаура? И далеко бы улетел? Ох, и шлепнулся бы! А у нас — алфавит, а в алфавите — буква дельта имеется: изящная, строгая и, как выяснилось, летать умеющая!»
        Продолжая смеяться, Эпей сделал добрый глоток. Поперхнулся. Проглотил вино, откашлялся, понемногу успокоился.
        «Главный вопрос, откуда отправляться? Только не с дворцовой крыши — слишком низко, да и токи воздушные холодны, вверх не стремятся... Склоны Левки! Они изобилуют обрывами, насквозь прогреваются палящим солнцем. Подыскать местечко поудобнее, чтобы рядом пещерка подходящая сыскалась... Гарпии, за Иолу страшно! Ведь как пить дать, испугается. А кто бы не испугался? И если доведется бежать поспешно, как беспрепятственно добраться до крыльев, как прорваться сквозь дворец, город, предгорья?..»
        В таких и подобных раздумьях коротал мастер Эпей тихий вечер, беседуя с амфорой и не подозревая, что события примут вскоре весьма нежданный оборот.
        Изобретательная Сильвия предприняла наступление сразу с двух направлений, и довольно решительным образом, отметая тонкие уловки.
        — Придется, наверное, мальчику небольшой укорот дать, — доверительно сообщала она Арсиное. — Ограничить немножко. Не то девочки вскоре на нас с тобою и смотреть не пожелают.
        — Почему? — задорно спросила царица.
        — Уж больно Бата пригожий да пылкий. Сабина говорит, в гинекее уже ссориться потихоньку начинают, кому с ним раньше забавляться. Любому воину, дескать, форы дать сможет — и немалой.
        — Надо спросить Сабину...
        — Да тебе ведь не признается, оробеет. И вовсе не в том загвоздка...
        — А в чем же?
        Сильвия притворно замялась.
        — Ну, признавайся!
        — В том, Сини, что...
        — Ну же, ну!
        — ...что на самом деле он по тебе одной истомился.
        — Фу, глупости!
        — Я наблюдательна, Сини, этого не отнимешь. И не глупа, честное слово.
        — Но... это немыслимо... Неосуществимо! Совершенно запретно...
        — В страсти, моя радость, запретов не существует. Чего желается, то и славно. А вот подавленные желания могут обратиться против нас и выйти немалым боком. Сама знаешь... Иди, угадай! Сейчас мальчишка насытился и сделался лучше лучшего. Но возникло новое вожделение, которому пока что нет исхода. Берегись, — ежели оно уйдет внутрь и там перебродит, Эврибат просто-напросто взбесится. Ты этого не хочешь, правда?
        — Ужасные речи ведешь! — воскликнула Арсиноя и бросила на Сильвию кокетливый, отнюдь не исполненный ужаса взгляд.
        Подруга немедля перешла в решительную атаку.
        — Вы влюблены, точно двое наивных детей, перепуганных собственным чувством! Но ты уже давно взрослая, да и он как бы перестал быть ребенком. Отбрось дурацкие предрассудки. Вышла замуж за брата — почему, спрашивается, нельзя подарить наслаждение сыну? Фи, телочка, а я считала тебя великолепной умницей.
        — Понимаешь, к чему подстрекаешь? — тихо спросила Арсиноя.
        — К блаженству, — невозмутимо парировала Сильвия. — Будь у меня взрослый сын, я сама позаботилась бы о его постельном просвещении, не препоручая боги ведают кому. Да еще сын, влюбленный в меня по уши.
        Арсиноя порозовела от удовольствия и смущения.
        — Убирайся прочь, — велела она Сильвии, стреляя глазами и слегка улыбаясь. — Ты, действительно, вопиющая распутица.
        — Повинуюсь, — весело бросила придворная. — Кстати, кто-то жаловался на предел изощренности, на поблекшие ощущения... Подумай о новизне, помысли об остроте переживаний! А мальчишка-то каков! Загляденье, и только...
        — Кыш! — сказала Арсиноя.

        * * *

        Бредовая эта беседа отнюдь не была столь бессмысленна, сколь может показаться читателю.
        Сильвия всецело правильно подметила взаимную влюбленность Эврибата и Арсинои. Отлично поняла, что лишь вековые запреты на кровосмешение сдерживают царицу, и только боязнь совершить невообразимый с отроческой точки зрения шаг стесняет уже вполне разнуздавшегося наследника.
        Надлежало толкнуть игриво и бесцельно заигрывавшую друг с другом странную парочку в объятия, втайне желанные обоим.
        Вы спросите, какая корысть была от этого Сильвии.
        Отвечаю.
        По извращенности натуры и воображения красавица превосходила самое Арсиною настолько же, насколько та возвышалась над остальными женщинами. Честолюбием Сильвия также обладала огромным, а в уме и врожденном чутье попросту не знала равных.
        Довольно давно она умудрилась изрядно затмить Арсиною в глазах Рефия, который был готов на что угодно ради женщины, способной угадать все его прихоти и причуды, потворствовать им, покорствовать, а вдобавок еще и наслаждаться.
        Мазохистская — точнее, садо-мазохистская — натура Сильвии пришлась начальнику стражи как раз впору. Арсиноя, разумеется, знала об их свиданиях — ревности в гинекее не водилось, однако понятия не имела о подлинном свойстве яростных и трудноописуемых оргий, вершившихся в опочивальне подруги. Рефий вожделел к обеим с одинаковым пылом: Арсиноя была красивее и нежнее, Сильвия — бесстыднее и упоительнее. Каждая возбуждала чудовищную похоть Рефия на особый лад, и разнообразие лишь добавляло остроты чувственным утехам.
        Уразумев и удостоверившись, что, попросту говоря, держит начальника стражи за бивень, Сильвия своевременно вспомнила весьма любопытную подробность.
        Рефий был двоюродным братом Идоменея и Арсинои.
        Приключись нечто, влекущее за собою смену династии, — но смену, исключавшую восшествие на престол прямого наследника, Эврибата, — первый телохранитель государства оставался единственным и несомненным претендентом.
        А она, Сильвия, способна утолять и насыщать это чудовище сверх вообразимого предела, приобретала несомненную возможность воцариться на Крите.
        Ибо прекрасно ведала: уже давным-давно Рефий не глядит ни на одну женщину, кроме царицы и нее. Никакая иная наложница попросту не умела подчиняться бешенству этого любовника с надлежащей страстностью. Вкусив соленых маслин, Рефий не желал довольствоваться опресноками и утратил к ним всякий интерес.
        Если не она, Сильвия, то кто же?
        А смена династии — полная смена! — была возможна и неизбежна, коль скоро удастся засвидетельствовать и доказать кровосмешение матери и сына (соитие отца и дочери полностью исключалось, поскольку дочери не существовало в природе). Преступление подобного свойства каралось пожизненным изгнанием всей семьи — от мала до велика. Закон мягок, говаривала Элеана, однако это закон...
        И Сильвия трудилась вовсю — весело, игриво, в полном согласии с полоумным вихрем распутства, ни на минуту не стихавшим в южной части гинекея.
        А для вящей надежности верная и нежная подруга подсказала Арсиное мысль соорудить и опробовать пресловутую деревянную телку.
        Лишняя — тем паче, страшная и неоспоримая — улика отнюдь не могла повредить созревшему замыслу.
        В отличие от Арсинои, Сильвия блудила, не теряя здравого разумения...

        * * *

        По части шестого чувства с коварной этой особой могли успешно соперничать лишь двое из уже знакомых нам героев.
        Первым был мастер Эпей.
        Вторым — этруск Расенна.
        Закутавшись в теплый плащ, устроившись на носу миопароны, подгоняемой дыханием северо-западного ветра, архипират устремлялся прочь от острова Мелос и даже не делал обычных попыток умягчить и расположить к себе новопохищенную красавицу.
        Расенна разглядывал звезды, понемногу потягивал вино, чего обычно избегал во время плавания, и предавался отменно грустным размышлениям. На сердце у разбойника было мерзко, тревожно и тоскливо.
        Этруск чуял нутром: этот набег — последний. Ближайшее, — а уж подавно отдаленное, — будущее становилось неопределенным и угрожающим.
        Добычу выкрали на удивление легко, если учитывать невиданно сложные обстоятельства дела. Увидав, что первейшая красавица Мелоса, царская дочь Лаодика, выходит замуж, Расенна из чистого удальства поклялся умыкнуть ее прямиком со свадебного ложа. Встревоженный вопиющей дерзостью капитана Гирр самолично отправился на разведку, убедился в том, что хоромы повелителя и впрямь расположены на превеликом отшибе от городских стен[55 - Может показаться откровенной глупостью. Но смотри «Одиссею»: «...Луг; там поместье царя Алкиноя с его плодоносным /Садом, в таком расстоянье от града, в каком человечий /Внятен нам голос...» Песнь VI, ст. 293 —295.] и, при надлежащей осторожности, можно попытать удачи.
        Осторожность явили, удачи попытали, своего добились и даже сумели унести ноги, не потеряв ни единого человека, хотя ночная стража приметила подозрительные тени и подняла тревогу — весьма и весьма запоздалую.
        Ночь стояла безлунная.
        Миопарона ждала с уложенной мачтой, чуть различимая над поверхностью темных вод.
        Ускользнули.
        Ушли на веслах и быстро исчезли в морском просторе.
        Все, казалось бы, прошло гладко и ладно, как по маслу.
        Предводительствовавший бесславной вылазкой Гирр изменил на сей раз обычной своей задиристой надменности и взахлеб рассказывал, как лихо пронзили стрелами залаявших было псов, как неудержимо ворвались в дом, сыпля коротенькими смертоносными болтами из маленьких, в локоть величиной, арбалетов (очередное изобретение Эпея, не ведавшего, что творит, и убежденного, будто оружие сие, снабженное тремя вертикально совмещенными желобками и дозволяющее производить три выстрела подряд, сделается достоянием Идоменеевых моряков), уничтожая все и вся, способное учинить ненужный гвалт.
        Как с ходу высадили дверь опочивальни.
        Как оглушили новобрачного.
        Как заткнули рот ошеломленной невесте.
        И как проворно, сноровисто возвратились на борт»
        Обеспамятевшую Лаодику связали и положили на обычное место подле мачты. Ходу до Крита при попутном ветре было не свыше суток, но рассвет надлежало все-таки повстречать в потайной бухте, в безымянном гроте. До рассвета пленнице предстояло валяться неподвижной и беспомощной. Не беда, недолго...
        — Ты понимаешь хотя бы, что натворил? — бесцветным голосом осведомился Расенна.
        — Натворил? — оскорбился Гирр. — Я не натворил, а совершил! Доблестный подвиг!
        — Нападение на безоружных и сонных поистине требовало доблести неслыханной, — ответил этруск. — Если помнишь, впрочем, повелительница начисто возбраняла без последней, крайней нужды пускать в дело даже кулаки. О мечах и стрелах умолчу.
        — А, пошел ты к листригонам! — зарычал критянин. — Ежели столь разумен, взял бы и выкрал девочку без шума! Наставник сыскался!
        — Я действительно выкрал бы девочку без шума, — спокойно произнес этруск. — По крайности, без кровопролития. И без тумаков, перепавших на ее глазах любимому супругу, между прочим...
        — Отлично. Следующий раз — твой. Всецело и безраздельно.
        Расенна сглотнул и не удостоил Гирра ответом. Гнусность и жестокость совершенного потрясли его размякшую за семь лет моряцкую душу. Привычка понемногу делалась второй натурой. Соблюдая запрет царицы, этруск старательно избегал насилия над обитателями островов и побережий. В итоге, подумал Расенна, меня, кажется, корежит и коробит при одной мысли о стольких безвинных, ненужных жертвах...
        Теперь этруск угрюмо сидел, прислонясь к борту, обдумывал, что сказать Арсиное, меланхолически потягивая вино, искренне жалел оцепеневшую от ужаса и горя, неспособную даже плакать, Лаодику, проклинал Гирра.
        Предчувствие неведомой, грозной беды охватывало Расенну.
        А предчувствиям, как учил архипирата обильный и долгий опыт, следовало доверять.

        * * *

        Эврибат! ласково проворковала Сильвия.
        — Я не Эврибат! — воинственно отозвался мальчик, размахивая коротким бронзовым клинком, который торжественно подарил ему Рефий за явленное к воинским упражнениям усердие. — Я свирепый пират Расенна!
        — Что-о?
        — Я великий и грозный пират Расенна! Сдавайся, жалкая финикийская трусиха!
        — Сдаюсь на милость победителя, — тотчас отозвалась придворная. — Дозвольте, ваша неустрашимость, препроводить неуловимое и грозное судно в гавань, где ожидают царица-матушка и учитель Менкаура.
        — Опрокидывай мачту, пойдешь на веслах! — распорядился новоиспеченный разбойник.
        Шествуя по коридорам Кидонского дворца впереди Эврибата, Сильвия предавалась довольно странным раздумьям.
        «Как странно, все-таки! Это смазливое чучело стало походить на ребенка именно тогда, когда в сущности, выскочило из настоящего детства... О Киприда[56 - Одно из имен Афродиты.], велика и непостижима сила твоя! Безмозглый, апатичный осел обретает живость и воображение, вкушая твои дары...»
        Сильвия чуть заметно улыбнулась.
        «Поглядим, что еще будет вскорости...»
        — А чем занимаются пираты, Эврибат?
        Мальчик засмеялся.
        — Неужели не знаешь?
        — Нет. Мы сидим взаперти, морскими делами не интересуемся, как же мне знать? Расскажи.
        — Плавают повсюду! Нападают на корабли. Режут глотки экипажу, захватывают добычу, сокровища. Потом зарывают на пустынных островках несметные клады.
        — Очень любопытно... От кого ты набрался эдаких ужасов?
        — Капитан Эсимид рассказывал.
        — Понятно. А чем еще промышляют несравненные сыны воли и ветров?
        Эврибат пожал плечами:
        — Ну... случается, подходят к берегу, проворно высаживаются, грабят все по пути, пленных забирают.
        — А на что им пленные, Бата?
        Мальчишка откровенно расхохотался.
        — Это ведь у нас, на Крите, нет рабства! А в других странах есть! Вот пираты и отвозят людей на заморские рынки, продают купцам. И получают взамен кучу золота...
        Настоящий Расенна, вероятно, за голову схватился бы, сколь неосмысленно ведет юный самозванец свою ладью прямо в поджидающую у ближайшего мыса засаду.
        — А кто дороже стоит, — наивно осведомилась красавица Сильвия, — мужчина или женщина?
        Эврибат немного смешался. В тонкостях торговых он не понимал ни гарпии.
        — Должно быть... женщины.
        — Почему?
        Подросток хихикнул.
        — Почему? — капризно повторила Сильвия, метнув на Эврибата лукавый, обжигающий взгляд.
        — Потому, — снова хихикнул наследник престола.
        И Сильвия опять стрельнула глазами.

        * * *

        — Госпожа! — торжественно, с подчеркнутой важностью возвестила достойная дама, пропуская мальчика в комнату, служившую для ежеутренних занятий. — Эврибат превратился в великого и неустрашимого пирата!
        Менкаура и бровью не повел.
        Арсиноя улыбнулась:
        — Великолепно. Пускай возьмет после трапезы десятивесельную ладью и отправляется злодействовать. Но только в виду побережья, не далее!
        Эврибат запрыгал от радости.
        — А вечером, насколько понимаю, — прибавила Сильвия, — готовится устрашающий набег на Кидонский дворец! Полный и беспощадный разгром, грабеж, захват рабов и прелестных пленниц!
        Менкаура заскучал и начал поигрывать расщепленной тростинкой для письма.
        — Хорошо, — ответила Арсиноя. — Только пусть гроза морей не сжигает Кидонию дотла. Приглядишь за этим.
        Предложение совершить налет привело подростка в неописуемый восторг. Он даже не задумался над тем, что сам ничего подобного не говорил. Сделав два-три быстрых выпада в стороны, мальчик вернул меч в кожаные ножны и провозгласил:
        — Финикийскому судну дарую свободу. А египетские корабельщики пускай немедленно сознаются, куда спрятали сокровища!
        — Прекрасно, — сказал Менкаура. — Тогда побеседуем о Лабиринте Аменемхета.

        * * *

        Мастерская Эпея помещалась в основной, открытой всеобщему доступу части гинекея. Первые двадцать лет умелец проработал на мужской половине. Однако лавагет, увидавший, что аттическому умельцу открыли доступ в помещения, о которых он, Идоменей, без хорошего плевка и вспоминать-то не мог, велел греку собирать пожитки и переселяться «поближе к основным заказчикам».
        — Всегда считал вас паскудным народом, — прибавил царь, презрительно уставясь в точку меж бровями собеседника, — простая и чрезвычайно действенная уловка, так называемый «кошачий взгляд», хорошо известная любому лицедею.
        — Каковы есть, господин, — хладнокровно отвечал грек.
        — Самому-то не зазорно прислуживать... шлюхам?
        — Нет, государь. Я ведь не шлюхам прислуживаю, а на царицу работаю.
        Идоменей гневно оскалился, но мастер смотрел простодушно и открыто.
        — Убирайся!
        — Повинуюсь, господин.
        «Копрофаг[57 - Греческое ругательство, в самом смягченном переводе означающее «пожиратель нечистот». Буквально — «г...ед».], — подумал Эпей, неторопливо шагая по коридору, дабы попросить у Рефия десяток воинов и перенести пожитки на новое место. — Ишь, распетушился, остолоп! Рога отрастил такие, что гору насквозь можно прободать, а туда же... Сучий сын!»
        Эпей был совершенно прав.
        Повелитель никогда не сумел до конца избыть урона, причиненного мужской гордости, залечить болезненную рану, полученную от Арсинои семь лет назад. Царю отнюдь не было чуждо ничто человеческое, и ослепительная красота жены, почти неестественное сладострастие, охватывавшее Арсиною, не могло не волновать Идоменея. Тем обиднее было удостовериться, что именно к нему-то всецело и совершенно равнодушна.
        Ни на мгновение не сомневаясь, что некрасивый и худосочный Эпей участвует в невообразимых оргиях (иного царь не допускал), а ему, атлету и красавцу, в южное крыло доступ заказан строго и недвусмысленно, Идоменей приходил в подлинное бешенство. Если бы не острая нужда в Эпеевых руках, эллину, пожалуй, пришлось бы незамедлительно покинуть остров. Но государь ограничился изгнанием в гинекей.
        — Пусть греческая баба живет среди себе подобных! — бросил он в разговоре с Рефием.
        Начальник стражи лишь ухмыльнулся в ответ.
        Мастер же, отнюдь не склонный по-настоящему обижаться на тех, кого втайне презирал, весело обосновался на указанной половине Кидонского дворца.
        «Поближе к Иоле, — подумал Эпей не без удовольствия. — Копрофаг хотел наказать, а, по сути, наградил».
        Помещение умельцу отвели просторное, светлое, выходившее широкими окнами на юг, продуваемое ласковыми летними ветрами. Когда наступало ненастье, закрывались огромные, самим Эпеем сооруженные и приспособленные ставни — изобретение простейшее, однако дотоле неизвестное. Арсиноя, увидав сколь просто и надежно защитился умелец от ливней и бурь, захлопала в ладоши и велела немедленно соорудить подобное над световыми колодцами, обычно затягивавшимися плотной, непромокаемой тканью.
        Обитал же Эпей в маленькой, уютной комнате, расположенной гораздо ближе к южному крылу, примерно в десяти минутах ходьбы по перепутанным коридорам...
        Стоял горячий, сияющий полдень.
        Бронзовая задвижка легонько лязгнула, замкнула дверь мастерской изнутри.
        Эпей тщательно закрыл ставни, пропустил острия крючьев сквозь небольшие, но прочные кольца.
        Мастерская погрузилась в полумрак.
        Умелец выкресал огонь, поднес тлеющий трут к фитилю бронзовой плошки.
        Стал на колени и острием клинка начал освобождать одну из выстилавших пол гранитных плит.

        * * *

        Арсиноя лежала на широкой постели, нагая, томно разметавшаяся, и нежилась в полудреме, коротая предстоящий жаркий день, копя свежие силы для предвкушаемой ночи.
        — Береника заждалась тебя, госпожа, — доверительно сообщила Елена, когда утренний урок завершился и царица покинула Менкаура с Эврибатом. — Девочка, правда, весьма неопытна, зато уже дозволяет вытворять с собою все, что угодно. А остальное препоручаем тебе, как искуснейшей из наставниц.
        Государыня поощрила гречанку ласковой улыбкой и попросила уведомить о самых любопытных и важных особенностях укрощения.
        — О нет, госпожа! — засмеялась Елена. — После того, как мы ее в купальне приневолили, а ты устами потрудилась где надо, козочка, можно сказать, разгорячилась... Во вкус вошла! Муженек ей, видать, премерзкий достался, вот и брыкалась, как сумасшедшая. А теперь — хоть сию минуту священному Апису отдавай.
        — Может, и отдадим, — подмигнула Арсиноя.
        Наложница прыснула.
        — И все-таки, расскажи подробнее, это важно...
        Вспоминая умопомрачительную по бесстыдству и поразительную по откровенности болтовню Елены, царица ощутила немедленный прилив острейшего желания. Перед мысленным взором Арсинои вихрились манящие образы. Пьянящие картины. Волнующие сцены.
        ...Вот неукротимые Сабина и Елена проворно сламывают первоначальное — весьма нерешительное и робкое — сопротивление Береники. Тискают, ласкают, впиваются поцелуями, поднимают... Дважды, трижды, четырежды кричит и бьется молодая женщина, сотрясаемая сладострастным исступлением.
        ...Вот проскальзывают в опочивальню Микена и Гермиона, идущие на смену притомившимся подружкам. Береника пытается увернуться, вскочить, но ее тотчас опрокидывают и долго, изощренно дразнят, заставляя свежее, сочное тело покориться новому, уже почти мучительному натиску, и вкусить наслаждение, почта граничащее с болью.
        ...Вот неожиданно — по уговору — влетает стайка внимательно подслушивавших за дверью прелестниц. Микена и Гермиона прижимают Беренику к ложу, дабы новоприбывшие успели устроиться поудобнее, а затем передают с рук на руки.
        Митиленская красавица, уже изнемогшая, начинает рыдать и биться по-настоящему, но свежее, довольно многочисленное подкрепление со смехом и нежными, ободряющими словечками принимается насиловать беспомощную, распяленную женщину, вынуждая, в конце концов, ахнуть и заплескать бедрами еще раз...
        Левая рука Арсинои гладила и щипала округлившиеся от возбуждения груди, вытягивала поднявшиеся торчком розовые соски. Пальцы правой кружили и сновали меж распухших ног. Царица тихо стонала, изгибалась, представляя себя то Береникой, то Сабиной, то Гермионой, то всеми сразу...

        * * *

        Именно за этим занятием и застиг ее вихрем влетевший в спальню Эврибат.
        — Сдавайтесь, афинские негодники! — заорал он и внезапно замер, удивленный невиданным зрелищем.
        Арсиноя ошалело уставилась на воинственного отпрыска, воздевавшего маленький бронзовый меч и начинавшего непроизвольно возводить в боевое положение куда более внушительный — пропорционально — уд. Эврибат уже успел вихрем промчаться через гинекей, перепугать все и вся, попавшееся на дороге и не успевшее вовремя убраться с пути; вогнать в полнейшее смятение Гермиону, Сабину, Елену, и даже неустрашимую Неэру.
        Наставал черед окончательному и беспощадному разгрому. «Свирепый пират Расенна» разлютовался не на шутку.
        Снисхождения Кидонскому дворцу ждать не приходилось.
        Поток и разграбление, огнь и клинок были плачевной участью побежденных!
        Но игра нежданно и непредугаданно повернулась боком.
        Эврибат остолбенел.
        Примерно то же самое следовало бы сказать и о самой царице. Если о ней вообще возможно было вести серьезную речь, ибо в наиболее неподходящую, невозможнейшую минуту, когда Арсиною уже начинало сотрясать первыми приступами накатывавшего наслаждения — именно в этот, позорный и срамной с посторонней и предубежденной точки зрения, миг — в дверном проеме возник последний человек, которого она желала бы сейчас видеть.
        — Бата, — лишь и смогла сказать повелительница кидонов, — выйди вон...
        — Сини, — только и произнес в ответ наследник престола — Какая ты красивая!..
        У Эврибата имелся полный резон изречь подобное утверждение.
        Прелести, нежданно представшие ничего подобного не чаявшему юнцу, превосходили великолепием — и поистине бесподобным бесстыдством, с коим себя обнаруживали, — все виданное Эврибатом доселе.
        Сделав два нерешительных шага вперед, царевич возвратил сверкающий, любовно отполированный меч в ножны, поморгал удивленными глазами и уселся на краю ложа.
        — Какая ты красивая, — повторил он, точно зачарованный, созерцая разнежившуюся, отнюдь не успевшую придти в себя Арсиною, которая от неожиданности и смущения даже не сделала первой, самоочевидной вещи: не сомкнула ног и не догадалась хотя бы прикрыться руками.
        Воспоследовало неловкое безмолвие.
        — Так вы тоже это делаете? — хрипловатым голосом осведомился Эврибат.
        — Что — это? — еле слышно ответила Арсиноя.
        Подросток хихикнул:
        — Ну... Это... Сама понимаешь...
        — Да... Да. Да! — окрысилась на сына изрядно порозовевшая от смущения и разгневавшаяся царица. — Неужели не убедился? А теперь уходи...
        Громкое, отчетливое жужжание раздалось в опочивальне. Огромный, золотисто-черный шмель влетел в не забранный полотном оконный проем и принялся неторопливо витать по комнате, обследуя углы, взмывая к потолку, проносясь над самым полом. Мохнатое насекомое вело себя с какой-то чисто хозяйской, уверенной дерзостью.
        Впрочем, ни малейшей опасности шмель не чаял.
        И был почти прав...
        Пронзительный визг Арсинои заставил Эврибата буквально подскочить.
        Царица, не в пример большинству женщин, весьма спокойно взиравшая на крыс, мышей, и лягушек, испытывала почти неодолимый ужас перед осами, пчелами, шмелями и, в особенности, зловещими, тигрово-полосатыми шершнями. Да и пауков отнюдь не жаловала.
        — Бата! — закричала Арсиноя, прядая в угол широкой постели, сжимаясь в комок и расширяя зрачки, — сделай что-нибудь! Убей! Выгони!
        Взывать к отважному пирату дважды было незачем.
        Эврибат спрыгнул с ложа, опять выдернул меч и погнался за непрошеным гостем, пытаясь ударить клинком плашмя.
        Шмель возмущенно загудел и начал метаться куда проворнее, чем на первых порах. Он почуял неладное, принялся выписывать в воздухе неуловимо быстрые коленца, петли, повороты. Несколько раз маленькое разволновавшееся страшилище пролетело в опасной близости от перепуганной государыни, заставляя Арсиною испускать вопли отнюдь не царственного свойства.
        — Гони! — взвыла повелительница, заслоняясь подушкой.
        Теперь это было куда легче попросить, нежели исполнить. Размахивать бронзовым лезвием прямо над головой белокожей прелестницы Эврибат не решался даже в пылу погони. Колотить же шмеля чем-либо иным наследнику просто не приходило на ум.
        — Кыш, мерзость! — закричала не помнившая себя Арсиноя.
        Августейшее повеление, разумеется, осталось для насекомого совершенно и всецело невразумительным, но то ли слух у шмелей достаточно тонок (понятия не имею; проводите необходимые разыскания самостоятельно); то ли крылатому визитеру захотелось опять выбраться на вольный воздух из прохладного чертога, где обитали столь нелюбезные и нерадушные хозяева; то ли мохнач почел за благо не рисковать своей маленькой шмелиной жизнью перед лицом явно превосходящего силой противника — но гудение внезапно стихло и растаяло за окном.
        Шмель исчез.
        Со вздохом невыразимого облегчения Арсиноя опрокинулась на тончайшее виссонное покрывало, закрыла глаза и замерла не шевелясь.
        Небольшая горячая ладонь покрыла ее левую грудь, осторожно ухватила и стиснула нежный сосок.
        — Бата, не надо, не смей, — протянула царица, не размыкая век. — Этого нельзя делать...
        Арсиноя продолжала дышать часто и прерывисто, еще не вполне опомнившись от пережитого испуга. Но глаза все же пришлось раскрыть, ибо дерзновенный отрок не только не внял справедливому возражению, но и решительно улегся на царицу, сжимая ее в крепких, весьма настойчивых объятиях.
        — Не смей, — прошептала Арсиноя, уже понимая неотвратимость совершающегося. — Так никто не делает! Позор и стыд!
        Но окончательно возбудившегося Эврибата сдержать было едва ли намного легче, нежели воспламенившегося страстью священного Аписа.
        — Я неустрашимый пират, — пропыхтел мальчишка, ловя губы царицы жаждущими устами — Я отбил тебя у летучего чудовища и властен распоряжаться прекрасной пленницей!
        Руки разнузданного «морского разбойника» жадно и лихорадочно блуждали по телу Арсинои, тискали ей груди, гладили и сжимали упругие ляжки. Эврибат умудрился так ловко насесть на свою не в меру кокетливую и пылкую родительницу, что с ходу очутился меж полураспахнутых ног, и вывернуться Арсиное уже не удавалось.
        — Бата, постой, Бата, погоди же один миг! — взмолилась венценосная критянка, извиваясь и готовясь при необходимости укусить зарвавшегося юнца. — Один миг...
        Не отпуская восхитительной добычи, неукротимый разбойник все-таки приостановил наскок и прислушался.
        — Ты хочешь сотворить недопустимое, начисто запретное, — прошептала ему прямо в ухо Арсиноя. — И покоряться тебе я не должна, понимаешь? Не должна!
        Царица предусмотрительно сопроводила выговор очаровательной улыбкой и легким поцелуем в щеку.
        — Но, полагаю, — продолжила она, разглядывая недовольную физиономию отпрыска, — полагаю, что если безжалостный пират понудит прекрасную пленницу отдаться, то как ни сопротивляйся бедняжка, а деваться некуда...
        Эврибат хихикнул.
        — Свяжи мне руки, дурень! — игриво шепнула Арсиноя. — Тогда, по крайности, буду знать, что уступила поневоле, и провинность не столь велика...
        Уговаривать мальчишку не пришлось. Он выдернул из ножен меча узкий кожаный ремешок, на удивление ловко и сноровисто охватил запястья царицы скользящей петлей, обмотал еще несколько раз и притянул к резному изголовью.
        — Теперь, — сказала Арсиноя, приопуская веки и размыкая ставшие неожиданно мягкими и теплыми губы, — я вынуждена подчиниться неизбежному...
        И широко, беззастенчиво разметалась, приемля истинно сатировский натиск полнокровного, переполняемого бурлящими жизненными соками подростка.

        * * *

        Гипокаусты Кидонского дворца были просторнее, чем полагалось обычно, ибо исполинское здание возводилось на протяжении веков, и первоначально принятые размеры отопительных труб, образованных плотной каменной кладкой, остались неизменными даже во времена, когда расчетливые мастера довольствовались меньшими трудами и более узкими ходами.
        Но даже в относительно широких, имевших четырехугольное сечение кидонских гипокаустах долговязому Эпею доводилось нелегко. Умелец продвигался ползком, стараясь дышать через нос: жирная, мохнатая, годами накапливавшаяся по трубам сажа осыпалась при любом прикосновении. Эллин уже несколько раз оглушительно чихнул и выругался про себя. Выдавать своего присутствия во дворцовых внутренностях не следовало — чересчур затруднительно было бы объяснить его, не вызывая вполне резонных подозрений.
        Дни стояли столь жаркие, что даже купальни обходились без обычного подогрева. Печи, безостановочно рассылавшие вширь и вглубь потоки горячего воздуха, бездействовали уже четверо суток. Мастер Эпей взял это на заметку, поднял плиту в полу мастерской, довольно быстро достиг отопительной трубы; кряхтя и сыпля крепкими аттическими проклятиями, освободил и вынул увесистый камень.
        Доступ в гипокаусты был открыт.
        Этот доступ требовался Эпею позарез, однако возможен сделался лишь благодаря исключительному зною, царившему снаружи. Выдержать хотя бы полминуты в раскаленном чреве каменных ходов навряд ли сумел бы даже олимпийский ковач Гефест, чья кузница, как известно, располагалась прямо в жерле вулкана.
        Однако трубы остыли, и единственным настоящим неудобством была окаянная, забивавшая ноздри, оседавшая в глотке сажа.
        Эпей полз уже добрых двадцать минут.
        Лишь знаменитые кожаные поножи и наручи не давали умельцу в кровь ободрать локти и колени. Грек перепачкался так, что вполне мог бы сойти за эфиопа или нубийца — к тому же, изрядно прокоптившегося близ походного костра.
        Наконец, когда по приблизительному расчету, мастер достиг потайной комнаты, в которой ранее работал над мерзопакостной телкой, и где сие произведение благополучно обреталось посейчас, настало время перевести дух, отлежаться в покое и тишине, в последний раз прикинуть порядок дальнейших действий.
        Эпей затеял дело совершенно безумное и отчаянное, но именно это безумие, непредсказуемое даже с точки зрения столь искушенной и хитрой лисицы, как начальник дворцовой стражи Рефий, давало определенную надежду на успех. Оно, да еще предусмотрительность Арсинои, возбранившей Эпею делиться с кем бы то ни было секретом горючей смеси, служившей этруску Расенне главным и доселе ни разу не испытанным по-настоящему оружием.
        Обладая тройным стволом, способным прицельно изрыгнуть всепожирающее, неугасимое пламя на расстояние двухсот локтей, Расенна обоснованно чувствовал себя царем и богом зеленой хляби, неуязвимым и недосягаемым для преследователей...
        Которых, правда, не бывало. После приключения у Фемискиры архипират сделался предельно осторожен в набегах и всячески заботился о буквальном исполнении приказа: скрытность и еще раз скрытность...
        «А мы стрелять не собираемся, нам оно как бы и ни к чему», — подумал Эпей, начиная ковырять бронзовым долотом каменную кладку.
        Объемистая плошка, обильно заправленная чистейшим оливковым маслом, горела ровно и почти без копоти. В пристегнутой к поясу фляге находился достаточный запас, дозволявший Эпею рассчитывать примерно часа на полтора-два уверенного и спокойного труда.
        Если все обойдется благополучно.
        Если правильно определены направление и место.
        Если древние критские каменщики не оказались чрезмерно усердны, изобретая скрепляющий состав.
        Если наверху, над головою, никто не объявится.
        Если... Если... Если...
        Но уж если — тогда!..
        Эпей ухмыльнулся, чуть слышно, старательно откашлялся и продолжил работу.

        

        «Дворец, правда, жаль, — подумалось эллину. — Хорошая храмина, гарпии побери! Красивая! Ну, да, будем надеяться, особого ущерба не причиним... Зальца три-четыре, конечно, заново расписывать доведется...»
        * * *

        — Теперь, ваша разбойничья неустрашимость, — лукаво сказала запыхавшаяся Арсиноя, — добившись победы ужасающей и честно заслуженной, можешь не опасаться дальнейших помех. Развяжи, варвар!
        — И не подумаю, — ухмыльнулся Эврибат.
        — Почему? — с недоумением полюбопытствовала царица.
        — Так интереснее, — осклабился наследник престола.
        — Какой ты еще глупый! — нежно шепнула государыня. — Даже не представляешь, насколько интересней и лучше станет через минуту, а берешься судить... Чем ты рискуешь, милый? Ведь уже добился всего, чего хотел — и, как видишь, я вовсе не призывала на помощь... И не слишком-то брыкалась... Развяжи, дурачок...
        Эврибат немного поколебался и выполнил просьбу.
        — Теперь я тебя поучу кой-чему настоящему, — проворковала повелительница кидонов, прижимая кончик указательного перста к полуотверстому, влажному лону и принимаясь вновь заигрывать сама с собою.
        Эврибат лишь разинул рот, наблюдая столь бесстыжее самоублажение, совершавшееся в его присутствии вторично, и слегка откинулся назад.
        Зажмурившись от удовольствия, Арсиноя опять начала трепетать и постанывать.
        Затем быстро приподнялась, перегнулась и проворно мазнула пальцем по носу ошарашенного подростка.
        — Ну же, ну, бычок, — позвала царица звенящим шепотом. Подняла правую ногу, сильно согнула, прижав точеное колено к округлой, взволнованной груди, раскидала руки.
        — Поцелуй меня туда, милый! Ну-ка...
        — Эй... нет... — промямлил Эврибат, явно перепуганный необычным предложением. По сей день, до наступившей минуты, ни единая из многочисленных наложниц матери не приглашала к подобным забавам.
        — Не укусит, не бойся, — рассмеялась Арсиноя. — Попробуй!
        — Э-э-э... Н-нет... Я говорю... Пожалуйста!
        — А еще называешься великим пиратом Расенной! — поддразнила Арсиноя. — Трусишка паршивый! Расенна — тот ни за что на свете не пошел бы на попятный.
        Эврибат смущенно поежился и промолчал.
        Поняв, что ринулась в излишне решительное наступление, Арсиноя решила сменить тактику. Только что упомянутый Расенна был сущим гением по гибкости и умению обходить нежданно возникавшие препоны.
        Царица же, как, вероятно, помнит читатель, отнюдь не уступала этруску сообразительностью.
        — Остынь чуток, — промурлыкала государыня. — Погладь меня пальцами, поиграй, а потом и сам не заметишь, как все образуется и пойдет на лад.
        Она ухватила запястье Эврибата и прижала прямо к разгоряченному своему лону.
        — Ух! — только и вымолвил наследник, ощутив шелковистую мягкость вьющихся волос, влажный жар возбужденного влагалища, атласную кожу выпуклых ляжек.
        — А теперь — немножко поглубже... Вот так, — сказала Арсиноя, перехватывая запястье мальчишки второй рукой и заставляя ввести сразу два сомкнутых пальца внутрь.
        Эврибат насупился и облизнул пересохшие губы, вторгаясь в предлагаемые небывалому доселе исследованию недра. На виссонном покрывале, меж раскрытых ног Арсинои понемногу расплывалось теплое влажное пятно.
        — Ой, до чего же хорошо, — прошептала царица, откидывая согнутую в колене правую ногу, спуская левую с ложа, разметываясь полностью, до возможного предела.
        Эврибат не ответил ничего мало-мальски вразумительного, но продолжил начатое дело с неподдельным прилежанием и пылом. Чем дольше и усерднее работал он уже полностью погрузившимися в восхитительные глубины пальцами, тем шире отверзался уже сочившийся новым вожделением зев.
        — О-о-ой! — вздохнула Арсиноя, чуявшая близкое чувственное потрясение. — Ты такой милый, такой славный!
        Повелительница нежно и властно отстранила отпрыска, скользнула прочь и нежданно опрокинув Эврибата на ложе, легла сверху, сжимая мальчишескую голову коленями. Завладела пульсировавшим от напряжения дротом, скользнула распахнутыми губами сверху донизу — до самого основания. И принялась трудиться без устали...
        Приведенный в истинное сладострастное бешенство, подросток вцепился в ее круглые, упругие бедра, покрывая прижавшееся прямо к лицу шелковистое лоно мелкими, неловкими поцелуями.
        — Языком! — простонала царица, на мгновение выпуская изо рта упоительно свежий, крепкий и на удивление крупный бивень.
        Запретные восторги длились несколько бесконечных минут. Затем Эврибат крупно вздрогнул и промычал прямо в лобызаемый розовый зев:
        — У-у-у-м-м-м-м!..
        Струя густого семени изринулась прямо в горло Арсинои, чуть не заставив царицу поперхнуться. Поспешно глотая горячую, вязкую жидкость, Арсиноя невольно застонала и, уже почти ничего толком не сознавая, не обращая внимания на приглушенные, полувозмущенные вопли разом насытившегося отрока, терлась лоном о его уста, покуда не утолила собственной жгучей жажды.

        Глава девятая. Рефий

        Критяне все нечестивцы, убийцы и воры морские,
        Знал ли из критских мужей кто-либо совесть и честь?

    Леонид Тарентский. Перевод Л. Блуменау

        Редко, очень редко обманывало этруска шестое чувство, едва ли подлежащее сколько-нибудь удовлетворительному истолкованию с точки зрения науки материалистической, однако для всякого, мало-мальски признающего явления метафизические, вполне и совершенно объяснимое.
        Представ перед Арсиноей в урочный, послезакатный час, Расенна, как сумел спокойно, изложил обстоятельства злополучной высадки на острове Мелос и учиненного соглядатаем кровавого погрома.
        — Перебили, по сути, всех, госпожа, — сообщил архипират ровным, невозмутимым голосом, — Вопреки недвусмысленным твоим приказам и моим настоятельным распоряжениям. Царский дворец опустел, свадебный чертог буквально разнесли вдребезги, новобрачного то ли хорошенько оглушили, то ли пристукнули полностью. Козочка доставлена, однако не советовал бы встречаться с нею в ближайшие дни.
        — Почему именно? — столь же спокойно осведомилась Арсиноя, и Расенна понял, что события, всего скорее, повернутся боком.
        Гладким и приветливым, — точно шершавый, способный одним-единственным скользящим касанием содрать кожу до самых костей, акулий бок...
        — Я на первых порах опасался даже снимать путы, чтоб не прыгнула в воду, или чего иного не сотворила, — отвечал этруск, — Но, сдается, Лаодика вот-вот рассудок утратит. По сторонам не смотрит, не разговаривает, пищу отвергает. Пытались хотя бы водой с вином напоить — не пьет. Сейчас, ежели не ошибаюсь, лежит без сознания.
        — Где? — невозмутимо спросила Арсиноя.
        — На миопароне. Я не решился нести ее во дворец, не получив надлежащих...
        — А нарушить недвусмысленные?..
        Расенна внутренне вздрогнул. За семь лет знакомства с государыней ни разу не видал он Арсиною в ином расположении духа, кроме самого благожелательного, любезного, дружелюбного. Но теперь взору этруска явился угрожающий оскал — тем паче нежданный, что даже гневаясь, царица, по достигавшим ушей Расенны слухам, сохраняла полную внешнюю невозмутимость.
        — Как посмел ты, капитанствуя кораблем, руководя захватом — да еще на одном из ближайших островов Архипелага, — оставить затеянное предприятие на произвол бездарного болвана, только и созданного убивать и увечить? Как дерзнул?
        — Я редко схожу на берег сам, — ответил этруск. — Нет особой нужды. Людей подобрали разумных и достаточно опытных в нашем деле...
        — Оно и видно, — ядовито заметила Арсиноя.
        — Гирра, погубившего затею на корню, — сказал Расенна, — взяли на борт по настоянию начальника дворцовой стражи. С твоего одобрения, госпожа, но совершенно против моей воли. Почти ничего, кроме помех и огорчений, этот... наблюдатель... не доставлял. Правда, — ухмыльнулся этруск, — однажды его преступная глупость и безудержная болтовня обеспечили тебя надежной телохранительницей. С паршивой собаки хоть шерсти клок...
        — Я называю паршивыми собаками тех, кто не способен должным образом пасти вверенное их заботе и попечению стадо!..

        * * *

        Расенна, разумеется, и предположить не мог истинной причины, приведшей Арсиною в такое омерзительное настроение, и всецело относил последнее на счет собственного промаха.
        Действительное положение вещей было иным.
        Когда, восемью часами ранее, запыхавшиеся, изнемогшие Эврибат и Арсиноя, наконец, разжали объятья и застыли, тесно прижимаясь друг к другу, дверь опочивальни распахнулась опять — и опять безо всякого предупреждения.
        В проеме возникли улыбающаяся от уха до уха Сильвия и Алкмена — придворная дама, не имевшая права переступать порог гинекея, не получив особого согласия царицы, — коего не получала еще ни разу.
        Чуть позади багровело разъяренное, торжествующее лицо верховной жрицы Элеаны.
        Распоряжавшаяся в гинекее и помыкавшая Рефием едва ли не наравне с государыней, Сильвия искуснейшим образом подстроила невозможный при обычных обстоятельствах приход пары свидетельниц, провела их мимо притихших по первому распоряжению стражников и, точно рассчитав надлежащую минуту, выдала венценосную подругу, пойманную на горячем, высшей инстанции островного правосудия.
        Присутствие Алкмены было даже не обязательно; однако, зная врожденное ханжество достойной особы, хитроумная наперсница Арсинои рассудила за благо заручиться лишней поддержкой.
        Даже Рефий не мог бы уже поделать ничего.
        Проникнуть в Кидонский дворец без дозволения повелителей составляло ощутимое и непростительное нарушение этикета, но не более. Убить же предводительницу Великого Совета прямо в царских чертогах было попросту немыслимо, ибо десятки людей видели Элеану входящей под высокие своды в сопровождении Сильвии, а еще десятки проводили глазами присоединившуюся к ним по предварительному сговору Алкмену.
        — Прошу любить и жаловать, — весело возвестила Сильвия. — Матушка и сынок самозабвенно совокупляются, вкушая утехи разнообразные и сладостные. Надеюсь, ни у кого не остается сомнений в увиденном?
        — Разумеется, нет, — процедила Элеана.
        — Хороши сомнения! — проскрежетала Алкмена.
        — Если не ошибаюсь, — продолжила Сильвия, — кой-кому доведется вкусить заодно и горечь изгнания. Верно, Элеана?
        — Вне всякого сомнения, — сказала жрица. — Голубушка, сделай милость, незамедлительно призови сюда начальника стражи.
        Легким пухом упорхнула Сильвия, оставив новоиспеченных любовников ошарашенно взирать на две заслонявшие дверной проем фигуры.
        Арсиное казалось, что она внезапно помешалась, или видит дурной сон, от которого должна вот-вот очнуться.
        Перепуганный Эврибат притих и даже позабыл капризно возмутиться, как подобало будущему непобедимому лавагету, потревоженному в наиблаженнейший миг. Во всяком случае, мальчишка лежал не шевелясь.
        Всецело доверяя Сильвии, несравненной любовнице, закадычной подруге, разделявшей с нею сокровеннейшие тайны и постыднейшие наслаждения; проведя бок о бок восемь безмятежных лет, Арсиноя менее всего остерегалась предательства именно с этой стороны. До сознания царицы совершившееся доходило медленно, туго, постепенно, с неимоверными усилиями ума и воли.
        Алкмена и Элеана безмолвствовали, брезгливо морщась.
        Неумолимо звякала пристроившаяся в дальнем углу клепсидра.
        Первым — возможно, по неразумию и легкомыслию отроческому, — опомнился Эврибат.
        А, возможно, чересчур выгрался он в роль непобедимого пирата Расенны.
        Также не исключаю, что подростка обуял один из присущих этому странному возрасту припадков неукротимой и безжалостной ярости.
        Эврибат с кошачьим проворством взвился и соскочил с ложа, где столь недавно делил с венценосной матерью неизрекомые восторги. Правая кисть юнца резко дернулась, уже стискивая рукоять меча. Ножны со свистом слетели, шлепнулись о стену, оставив массивной заклепкой небольшую вмятину в боку изображенного над ложем дельфина.
        Взвыв и ощеря белоснежные зубы, Эврибат кинулся на отшатнувшихся женщин.
        Первой погибла Алкмена. Изрядный разгон был взят прямо с места, весу в наследнике престола уже насчитывалось никак не менее двух талантов, а затачивал обоюдоострый бронзовый клинок сам греческий мастер Эпей, что значило: затачивал на совесть, словно любимую бритву.
        Вытянутое острие пронзило грудь придворной, словно круг овечьего сыра — молниеносно, легко, насквозь. По-видимому, лезвие прошло меж позвонками, перерезав соединяющий хрящ, ибо Алкмена повалилась неестественно перегнувшись, подобно переломленной деревянной кукле.
        Неискушенный в боевых тонкостях Эврибат позабыл, или просто не потрудился тотчас выдернуть оружие и поневоле оказался вынужден выпустить увлекаемую падающим телом рукоять. Элеана, за истекшие доли секунды еще не вполне понявшая, что, собственно, приключилось, непроизвольно отпрянула, встретила пылающий лютой злобой взгляд подростка, повернулась и, невзирая на свои пятьдесят три, опрометью помчалась по коридору, залитому косыми солнечными лучами.
        Опомнившаяся Арсиноя испустила пронзительный крик и метнулась вон с ложа, вослед остервеневшему сыну. Трудно сказать, каковы были намерения царицы, желала ли она помочь нежданному спасителю, стремилась ли удержать его, но в любом случае государыня выявила проворство недостаточное.
        Эврибат опять завладел дымящимся, побагровевшим до самого эфеса клинком, вырвался за порог и побежал вослед верховной жрице. Сколь ни перепугана была Элеана, сколь ни отчаянно стремилась положить меж собою и царской опочивальней возможно большее расстояние, оторваться от юного, полного молодых сил отрока ей не удалось.
        Несколькими, почти что тигриными, прыжками наследник престола очутился у нее за спиной. Клинок взвился, просверкал, низринулся.
        То ли священный Апис явил своей главной и усерднейшей служительнице особую милость, то ли нога у Элеаны подвернулась как нельзя более кстати; а может, крохотная выбоинка попалась именно в той плите, на которую угодила торопящаяся нога, — но верховная жрица поскользнулась, оступилась и со всего разбегу шлепнулась ничком, отчаянно возопив от ужаса и резкой боли: удар лицом удалось предотвратить, однако правую руку, инстинктивно выброшенную вперед, Элеана поломала — с отчетливым, громким хрустом.
        Сила угодившего в пустоту взмаха опрокинула и мчавшегося во весь опор Эврибата. Лезвие лязгнуло о гранит, высекло длинный оранжевый сноп холодных искр, зазубрилось. Мальчишка перекувыркнулся, ушиб плечо, врезался прямо в орущую жрицу, чем отнюдь не улучшил ее плачевного состояния.
        Элеана взвыла с удвоенной силой.
        Вцепившись в некогда белое и атласное, а ныне понемногу увядающее горло, наследник престола злобно стиснул свои далеко не слабые пальцы и принялся трясти просчитавшуюся интриганку, немилосердно стуча седеющим ее затылком об пол.
        Нагая, стремительно приближающаяся по длинному дворцовому переходу Арсиноя уже успела слегка опомниться и, резво перебирая стройными, великолепными ногами, кричала единственное, что пришло в голову, — единственное, что, как выяснилось, могло помочь в отчаянном и начисто непредвиденном затруднении, неслыханном позоре; что способно было предотвратить неминуемые страшные последствия учиненного Сильвией предательства:
        — Стража! Стража! На помощь!
        Она и сама не знала, как объяснит случившееся. Разум и расчет непроизвольно уступили место наитию.

        * * *

        Ничего этого этруск не подозревал, ибо даром ясновидения боги его не наделили. Понятия не имел Расенна и о том, что воспоследовало три или четыре мгновения спустя после только что описанных умопомрачительных и кровавых событий.
        На счастье, на несчастье ли — все зависит от того, с чьей колокольни оценивать и судить окончательный итог пошедшего прахом (отчасти и в буквальном смысле: мертвая Алкмена плавала в луже собственной крови, безнадежно пачкая мрамор опочивальни), на глазах разбивавшегося вдребезги заговора, — начальник стражи Рефий ошивался неподалеку.
        В гинекее, благодаря присутствию Эфры, уже довольно давно сняли большую часть караулов. Молодая амазонка обладала почти сверхъестественным свойством объявляться в самых различных уголках исполинского здания и приглядывать за порядком и безопасностью не хуже целого манипула бдительных воинов. Охрана, по настоянию Арсинои, стояла только у главных входов.
        Проверять службу подчиненных, таким образом, не было ни малейшей нужды. Но Рефий забрел в южное крыло по соображениям иного свойства.
        Отнюдь не служебного.
        Он вознамерился проведать Сильвию.
        И, точно по мановению волшебного жезла, запыхавшийся предмет его разыгравшихся под палящим зноем критского солнца, диких и преотменно пакостных вожделений вылетел навстречу из-за ближайшего поворота, избавляя от необходимости пускаться в долгие и утомительные поиски.
        — Скорее, Реф! — завизжала Сильвия. — За мной! Все поясню потом, наедине! Ты ни о чем не пожалеешь, но теперь за мной, и не задавай вопросов, пока не переговорим с глазу на глаз!
        Рефий был чересчур опытным и натасканным сторожевым псом, чтобы колебаться.
        Они помчались туда, откуда явственно донеслись истошные вопли. Рефий наддал прыти, опередил и застал голого Эврибата колошматящим изувеченную Элеану, покуда нагая Арсиноя беспомощно металась рядом, призывая на помощь.
        — Реф! — не своим голосом воскликнула царица. Наитие — верней, наваждение, — продолжало исправно руководить ее бойким языком. — Рази, Рефий! Рази старую тварь по обету, пока ребенок остается в неведении!
        Главный телохранитель повиновался непроизвольно. Левой рукою он ухватил за кудрявые волосы и, словно месячного щенка, отшвырнул оседлавшего жрицу Эврибата. Правая с шелестящим визгом освободила висевший на боку египетский меч.
        — Стой! — истошно взмолилась вынырнувшая из дверного проема Сильвия.
        Не доведись Рефию злобно и подробно потолковать с Элеаной семь с лишним лет назад, не удостоверься он в ту пору, что верховная жрица обдуманно и злонамеренно проговорилась государыне о запретнейшей тайне, возможно, он и помедлил бы, услышав сей отчаянный, душераздирающий призыв.
        Но разговор состоялся вполне вразумительный, вражда меж служительницей Аписа и любовником Арсинои пролегла смертельная, повод представился наилучший, а обет есть обет, — особенно ежели служит он к вящей выгоде поклявшегося.
        Элеана разинула рот, готовясь издать новый крик, но лишь устрашающее бульканье пузырящейся крови исторглось из перерезанного неуловимо быстрым движением горла. Тело верховной жрицы изогнулось, перекатилось, конвульсивно задергалось и замерло.
        — Дура-ак! — провыла не успевшая опомниться Сильвия, уже понявшая: все погибло. — Ду-ура-а-ак!.. Что ты наделал!
        Рефий распрямился и обвел присутствующих недоуменным, не сулившим ничего утешительного взором.
        — Извольте объясниться, — процедил он, и Эврибат съежился, Арсиноя напряглась, а Сильвия оцепенела. — Извольте объясниться здесь и немедленно...
        Последовало довольно долгое молчание.
        — Непременно, — сказала Арсиноя. — Только не здесь, а в опочивальне. Ты не удивляйся, там та пороге — Алкмена. В таком же виде, — царица кивнула на безжизненное тело Элеаны. — Этой твари немедля заткни рот и веди следом за нами.
        Последнее относилось уже к Сильвии.
        Наперсница, бледная как мел, несколько раз шевельнула губами, попыталась что-то произнести, но покорно осеклась, встретив ненавидящий, лютый взор государыни.
        — Она!.. Она!.. — подал голос Эврибат. — Я все вам расскажу! Все!
        Обагренный клинок слегка приподнялся. Сильвия вздрогнула.
        — Идемте разбираться в этой милой истории, — сказал Рефий. — Телочка, повелительница велит взять тебя под арест, и я повинуюсь. Душевно уповаю, радость моя, что вышло ужасное недоразумение. Но, — прибавил он с какой-то чисто змеиной ухмылкой, — убежден в одном: старая гарпия получила по заслугам. И весьма немалым...

        * * *

        Состоявшийся несколькими минутами позднее разговор не обратился безобразнейшей рукопашной свалкой меж Арсиноей и Эврибатом с одной стороны, и Сильвией — с другой лишь благодаря присутствию начальника стражи. Перевернув ударом ноги начинавшее понемногу остывать тело Алкмены и втолкнув его внутрь опочивальни — подальше от случайных глаз, — Рефий наглухо замкнул дверь, скрестил руки на груди и не произнес ни слова, покуда сбивчивый троеустый рассказ не перешел в яростную, визгливую перепалку.
        — Теперь заткнитесь, — велел телохранитель государыни столь внушительно, что воцарилась немедленная тишина. — Или горько пожалеете, клянусь. Кто заговорит без моего дозволения...
        Фраза осталась неоконченной.
        Да и нужды оканчивать ее не было.
        Все трое допрашиваемых — включая Эврибата — отлично сознавали, с кем имеют дело. Правда, наследник престола, в отличие от матери, не подозревал истинной глубины свершенного прегрешения, а в отличие от Сильвии, не ведал причины, приведшей к ужасным и пугающим последствиям.
        Странно, Эврибата даже не мутило, как это происходит со всяким современным человеком, совершившим первое — нечаянное или преднамеренное — убийство. Алкмена валялась буквально под ногами беседующих, свернувшаяся кровь стыла на полу багровыми, начинавшими темнеть лужами, а подросток, что называется, и бровью не поводил.
        Века, в которые битвы и поединки были скорее обычным, нежели исключительным занятием, порождали гораздо менее чувствительные натуры, чем столетия, изнеженные политесом и проповедью миролюбия.
        Да и присутствие Рефия заставляло изрядно отвлекаться от мыслей о случившемся.
        — Итак? — осведомился начальник стражи, взглядывая на Эврибата.
        Мальчик открыл было рот, но в дверь исступленно и настойчиво забарабанили снаружи.
        — Кто? — рыкнул Рефий, оборачиваясь.
        — Я, Эфра!
        — В коридоре, ведущем на восток, лежит верховная жрица Элеана, — громко сказал Рефий. — Отыщи пару стражников, передай, что я велел вынести эту падаль в средний двор. Затем отрядить гонца в Священную Рощу. Передать жрице Алькандре: преступница зарублена мною за предерзостное и вопиющее нарушение известного обета, предписывающего полное и совершенное молчание по известному поводу. Ясно?
        — Разреши войти!
        — Не разрешаю! Государыня, вели амазонке повиноваться, и шевелиться поживее!
        — Делай что велят, Эфра, — уверенным голосом крикнула Арсиноя.
        — Ты в безопасности, госпожа? — раздался подозрительный вопрос.
        — В полнейшей! Исполняй приказ!
        Послышались быстрые, стихающие в отдалении шаги.
        — Итак?.. — повторил Рефий, сверля Эврибата глазами.
        — Она, — мальчишка мотнул головой в сторону Сильвии, — сказала, Сини будет ждать моего пиратского набега, в опочивальне, после полудня... Совсем голая, — хихикнул Эврибат и тотчас прогнал ухмылку с лица.
        — Так, — невозмутимо обронил Рефий. — А с чего бы это Сини ждала тебя голой, а?
        Эврибат смущенно замялся.
        — Понятно, — процедил Рефий. — Такого, признаться, я даже от Сини ожидать не мог. Век живи, век учись... А ты, — обратился он к Сильвии, — стало быть, подстрекала милую парочку к недозволенному кровосмешению?
        Пожалуй, впервые в многогрешной жизни своей Рефий ощутил некое отдаленное подобие ревности. Но, осмелюсь предположить, сам он об этом навряд ли подозревал. Просто почувствовал щемящее, глухое раздражение против всех троих.
        — Я отвечу и объясню причину только с глазу на глаз, — еле слышно произнесла Сильвия, уставясь в пол и дрожа всем телом.
        — Ответишь и объяснишь, негодная дрянь, в моем присутствии, — прошипела Арсиноя. — За все добро, за всю любовь, за все прожитые вместе годы — предать? И кому? Стерва!
        — Помолчи, — оборвал царицу Рефий. Он уже чуял нечто необычное — и очень, очень неладное.
        — Не смей так разговаривать с государыней! — вскинулся Эврибат. — Не забывайся!
        — Помолчи, маменькин любимчик, — с расстановкой ответил начальник стражи, и Эврибат повиновался. — Излагай, Сильвия.
        — Нет!
        — Насколько разумею, ты подстроила эту восхитительную случку, дабы представить ее на обозрение нужным людям, дорогая. Попахивает государственной изменой, — ощерился Рефий. — Либо говори, как того требует повелительница, — немедля, либо я пощекочу тебя мечом. В самых чувствительных местах, — прибавил он с гнусной ухмылкой. — Вящего развлечения ради...
        Сильвия хорошо изучила замашки постельного дружка и охотно поверила обещанию.
        — Погоди минутку, — вмешалась Арсиноя. — Пускай сперва Бата уйдет. Он выложил все, что знает, сам понимаешь...
        Рефий молча кивнул, резко лязгнул задвижкой и распахнул дверь.
        — Изволь удалиться, дорогой. И помни: тебя здесь не было. Ты ничего не видел, не слышал, не знаешь. Уразумел?
        — А Сини? — робко осведомился Эврибат.
        — Ничего твоей Сини не сделается, — осклабился Рефий — Уверен. Еще потешишься, впрыснешь куда захочешь. Или куда позволит... Хотя она, кажется, позволяет повсюду...
        Пунцовая от стыда и возмущения Арсиноя почла за благо промолчать.
        — Выйди, Бата, — сказала она. — Мы допросим подлую интриганку по-свойски.
        Эврибат нацепил набедренную повязку, пошарил взглядом, разыскивая меч, припомнил, где обронил оружие, и быстро, не оборачиваясь, исчез.
        — Ты можешь стать критским государем, Реф, — молвила Сильвия, подымая темно-карие, переполненные испугом и отчаянной мольбою глаза. — Я люблю тебя и подстроила все исключительно и единственно ради тебя, ради нас!
        Арсиноя гневно и угрожающе вскрикнула.
        — Не понимаю, — искренне удивился Рефий.
        Сильвия с лихорадочной, сбивчивой поспешностью пояснила...

        * * *

        — Какая гадина! — прошипела Арсиноя. — Какая отвратительная скотина!
        Рефий разглядывал Сильвию со странным выражением — удивленным и немного растерянным.
        — За все добро, — не унималась повелительница, — за всю мою любовь!..
        — Я могу, пожалуй, понять ее, Сини, — задумчиво сказал Рефий, не отводя взора.
        — Что-о?
        — Девочка знает: я... м-м-м... пристрастился к вам обеим. И резонно заключила, что естественным, так сказать, чередом взойдет на престол острова. А в самом деле, отчего бы и нет?
        Арсиноя задохнулась от возмущения:
        — Ты... Ты... соблазняешься ее замыслом?
        — Я не корчу из себя невесть какое безгрешное создание... Но по трем причинам отвергаю это лестное предложение. Во-первых, слишком дорожу тобою, чтобы лишиться столь упоительной забавы на веки вечные. Не отправляться же следом, в изгнание!
        Рефий ухмыльнулся.
        — Во-вторых, даже имея некоторое наследственное право принять венец, я слишком... ленив для государственных дел. И в-третьих, состоя начальником дворцовой стражи...
        Он выдержал томительную для обеих женщин паузу и закончил:
        — Не мог бы сделаться государем даже при самом пылком желании, самом неоспоримом праве. Ибо, вступая в должность, произнес обет, обязывающий к ней пожизненно. Ты, Сини, совсем недавно услыхала некий намек... Зная то, что знаю, вынужден служить в неизменном качестве... Независимо от желания либо нежелания.
        Арсиноя и Сильвия безмолвствовали. У одной шла кругом голова, у другой дрожали и подгибались ослабевшие колени.
        — Какую кару изберем? — нарушила затянувшееся молчание царица. Голос ее прозвучал уже совершенно твердо и уверенно. — Чересчур большой мерзавке известно чересчур много, а посему...
        — А посему слушай меня, — ответствовал Рефий — Я сам немалый мерзавец и осведомлен о твоих похождениях едва ли хуже... Придется принять пару-тройку необременительных условий, ничего не попишешь, Сини. Убийство исключается; Сильвия не менее лакомый кусочек, чем ты, а я приверженец разнообразия, пускай небольшого.
        Арсиноя возмущенно фыркнула.
        — По той же точно причине исключается изгнание.
        — Так что же?..
        — Отдай телочку мне. Я сумею позаботиться о надлежащей скромности нашей общей любимицы. А заодно смогу вытворять с нею все, что почту желательным.
        Рефий искренне, весело расхохотался.
        Сильвия пошатнулась и медленно присела на краешек ложа.
        — Дворец колоссален, — произнес Рефий, нахально и плотоядно разглядывая царицу, до сих пор не потрудившуюся, или позабывшую хоть как-то прикрыть наготу. — Подыщу тихий, укромный уголок — можно прямо здесь, в гинекее, а ежели неудобно — имеются иные прекрасные местечки. Сильвия поживет затворницей, под надежным и бдительным присмотром доверенных, испытанных людей. Ну, и...
        — Что — и?.. — осведомилась Арсиноя, скосившись на бывшую подругу.
        — Все, перепробованное нами прежде, — промурлыкал Рефий, — было, разумеется, игрой. Не подлинным боем, а потешным поединком. Театральным действом, хе-хе... Теперь девочка начнет повиноваться по-настоящему и... гм... доставлять мне куда больше веселья. Я же весьма требователен, Сини. Будь благонадежна, воздам за твою обиду сполна и основательно. Телочке предстоят одиночное заключение и ежедневные забавы до полного упаду...
        — Реф!.. — только и вымолвила Сильвия.
        — Молчать.
        — Не надо, пожалуйста!
        Рефий захохотал и потер руки.
        — Встань. Следуй за мной. И без глупостей, хуже будет. А ты, — обратился он к Арсиное, — приведи себя в порядок и дожидайся тут. Нужно шепнуть на ухо словечко-другое. Важное.
        Он состроил похабную гримасу. Подмигнул.
        — И приятное...

        * * *

        Расенна не ведал также о свойстве приятного известия, надлежаще переданного Арсиное Рефием. Прибывший на рассвете флот привел в Кидонскую гавань афинское судно, которое исправно доставило, как и требовал царь Идоменей, семерых прекраснейших юношей и столько же ослепительно красивых девушек. Заложникам — точнее, пленникам — до поры до времени приказали оставаться на борту, а о дальнейшей их участи лавагет, недолго думая, велел позаботиться начальнику стражи.
        — Тебе, рожа палаческая, и кости игральные в стакан, — сказал Идоменей с нехорошей ухмылкой. — Где казнить будем? На площади, прилюдно? Или пускай во внутреннем дворе с быками в кошки-мышки поиграют, прыть молодецкую, гибкость девичью выкажут, а? Греки ведь гимнасты отменные. Кроме этого рохли Эпея, разумеется, — прибавил царь, поморщившись.
        Рефий задумчиво свел брови и не ответил.
        — А можем и на вавилонский манер: выгнать в луга, не то в горы нагишом, да собачью свору по следу пустить... Муренам на съеденье тоже не худо — этруски таково развлекаться изволят...
        — Ни то, ни другое, ни третье, — возразил Рефий. — А уж четвертое и вовсе исключаю. Для мурен ведь садки особые потребны. Где они, государь?
        — Велика беда! Соорудим. Но ты, сдается, о своем думаешь. Ну-ка, выкладывай, друг сердечный, мастер заплечный.
        Рефия государь тоже недолюбливал, как и всех удачливых любовников соблазнительной своей жены, однако знал о незаменимых качествах свирепого телохранителя, ценил их и старался придавать не слишком-то безобидным прозвищам оттенок дружеской шутки. Лавагет и начальник стражи, в сущности, выросли бок о бок, и подобная насмешливость выглядела вполне естественно.
        — Выкладывай, — нетерпеливо повторил Идоменей.
        Одним гарпиям, ламиям да эмпузам ведомо было, что за мысли вихрились в мозгу Рефия на протяжении долгих, томительно долгих мгновений. Проницательный читатель волен строить любые предположения, мы же ограничим себя, и лишь дословно воспроизведем последовавшую после затянувшейся паузы беседу меж царем и верноподданным пытошником.
        — Тебе что, акула язык отгрызла? — рявкнул заждавшийся вразумительного ответа Идоменей.
        Рефий пожал плечами.
        — Терпение мое испытываешь?
        Рефий покачал головой.
        — Говори, дружище, — прошипел царь не сулившим ничего утешительного голосом.
        — Отдай их мне на расправу, — невозмутимо сказал Рефий.
        — На какую именно?
        — На славную, государь, не сомневайся.
        — На какую?!
        — Оскорбление, нанесенное Криту афинскими проходимцами, — протянул Рефий, — неслыханно в памятной народу истории. Дань, коей обложены по твоей царственной воле аттические преступники, — небывалого свойства. Полагаю, что и способ казни следует выбрать небывалый. Он существует, но содержится в глубочайшей тайне.
        — Странная речь.
        — Странное событие. Способ, о котором я не имею права даже намекать, известен издавна. Огласке не подлежит. Ни под каким видом.
        — Перестань изъясняться загадками.
        — Я казню этих молокососов чудовищной, недоступной обычному воображению смертью. Не проси пояснений, дать их не могу. Поверь только, что говорю сущую правду.
        — Немного проку умерщвлять скрытно. Следует устрашить варваров, заставить содрогнуться и вострепетать, пасть ниц и пресмыкаться от ужаса невыразимого...
        — Попробую. Но сперва следует свидеться и посоветоваться с верховной жрицей либо ее заместительницей, Алькандрой. Будь уверен, разрешить меня от произнесенного много лет назад обета Элеана откажется. И, кстати, будет права.
        — Обета? Какого обета?
        Рефий вздохнул.
        — Именем Аписа: отвечать на подобные вопросы воспрещено.
        — Даю сроку до вечера, — сказал Идоменей. — Вечером же изволь сообщить, когда, где и как отправятся в Аид афинские пащенки.
        Рефий молча отдал честь и удалился, весьма разочарованный и обозленный.

        * * *

        Сколь непредвиденным, скорым и решительным оказалось его свидание с Элеаной, читателю уже известно. Часом позднее ошеломленная Алькандра, сопровождаемая целой вереницей потрясенных младших жриц, объявилась в Кидонском дворце и очутилась лицом к лицу с убийцей Элеаны.
        — Пойдем, — повелительно сказал Рефий, препоручив останки заботе Аписовых служительниц. — Надлежит поговорить, и весьма серьезно.
        Алькандра, находившаяся в расцвете пышной, умудренной зрелости, повиновалась бывшему лет на десять младше царскому телохранителю, точно робкая девочка строгому школьному наставнику.
        Слишком страшно и нежданно было свершившееся, чересчур уж уверенно и дерзко держался человек, свершивший деяние, по закону караемое смертью.
        Но сама Элеана погибла, по словам дворцового вестника, за нарушение закона неписаного, за четвертую смертную вину, сама возможность которой была еще два часа назад известна лишь трем людям, ныне же осталась ведома только двоим.
        — Располагайся, — любезно предложил Рефий, пропуская понурую гостью в чертог, стены которого, как свидетельствовал вековой опыт, не имели ушей. — И внимай сосредоточенно.
        Алькандра бессильно опустилась в глубокое кресло, вздохнула, приготовилась выслушать грозного собеседника.
        Рефий неторопливо наполнил два кубка вином из пузатого керамического кратера, пригубил собственный и протянул жрице другой.
        — Семь лет назад, — начал он, приблизившись к стене и глядя через плечо, — Элеана, из побуждений своекорыстных и всецело недостойных, разгласила тайну древнего подземелья. Упомянула обитателя катакомб. Заодно сообщила, что человекобык не питается падалью.
        Алькандра охнула, вздрогнула, расплескала нетронутое вино.
        — Прекрасно, — засмеялся Рефий, резко и легко разворачиваясь на пятках. — Невольное и весьма щедрое возлияние богам. Допей остальное, приди в себя и навостри уши.
        — Это неправда! — хрипло выдавила Алькандра. — Неправда! Ты лжешь!
        Рефий даже не потрудился разгневаться на пораженную жрицу.
        — Чистая правда. Именно после этого, как ты наверняка заметила, между нами пробежал черный хорек, ибо я не посмел вознести руку на главную хранительницу главной тайны, а смириться с подобной дерзостью тоже не мог.
        Начальник стражи отхлебнул новый глоток и продолжил:
        — Почтение мое к данному встарь обету сотряслось в ту пору до самого основания, но, помня произнесенное слово, я соблюдал если не дух его — это требует веры, а вера-то и разлетелась вдребезги, — то букву. Но сегодня болтливая негодяйка, сколько можно судить, едва не учинила в точности того же, дабы поставить под удар моего меча повелительницу и наследника. Я опередил. Удар достался по назначению.
        Не сводя с Рефия застывшего, тусклого взора, Алькандра со звоном выронила опустевший кубок.
        — Коль скоро верховная блюстительница неназываемого закона пала столь непростительно низко; поелику налагаться на дальнейшее сохранение заповедной тайны уже нельзя — ибо кому же после эдакого поверишь? — я, будучи одним из двоих посвященных, я — равноправный с тобою в достоинстве — требую поднять вековую завесу и предать секрет огласке!
        Алькандра пронзительно вскрикнула, точно обожженная.
        — Этого требуют, во-первых, здравый смысл; а во-вторых, чрезвычайные, уже, бесспорно, известные тебе обстоятельства. Афины обязаны десять лет присылать на остров людскую дань, оплачивая гибель нашего посланника...
        Гоготнув от удовольствия, Рефий продолжил:
        — Сколь угодно страшная казнь — всего лишь страшная казнь, и только. Но вселить подлинный, леденящий кровь ужас; перепугать на долгие столетия всех непокорных, дерзостных и безрассудных; посеять непреходящий мистический страх перед великим Критом возможно единственным путем.
        Алькандра прерывисто дышала и глядела на Рефия, как на бешеного, готового в любую секунду оборвать непрочную привязь пса.
        — Объявить во всеуслышание о существовании человекозверя, небывалого чудовища, терзателя и пожирателя, обитающего в перепутанных катакомбах, откуда нет выхода и куда будут безо всякого снисхождения ввергать сынов и дочерей всякого провинившегося племени! Пускай трепещут! Пускай дрожат везде и всюду при единой мысли о возможности причинить острову самомалейшую обиду! Жреческие интересы да уступят государственным! Я сказал, ты слышала.
        — Это безумие... Святотатство... Кощунство...
        — Святотатство и кощунство, — почти ласково оборвал жрицу Рефий, — содержать страховидную, естеству и богам отвратительную тварь под самым Кидонским дворцом. Но уж содержать — так не без пользы хотя бы! Я на вепря ходил в одиночку, но всякий раз, когда спускаюсь по запретной лестнице, отмыкаю проклятую дверь и шныряю туда, в темень, кролика либо поросенка, оторопь берет. Потом холодным прошибает. Все думаю: вдруг он, сквернообразный, притаился и ждет?..
        Начальник стражи смолк и вновь наполнил свою чашу, не предлагая Алькандре ни единой новой капли.
        — Разок-другой человечка подбрасывал... Оглушенного, конечно.
        Духом осушив кубок до дна, Рефий рассеянно швырнул его в дальний угол. Раздался резкий, дребезжащий звон. Алькандра заметно вздрогнула.
        — По закону, — с расстановкой молвил царский телохранитель, — ежели верховная жрица в одночасье умрет, либо погибнет, преемницы себе не определив, месяц миновать должен, покуда новую изберут. Предупреждаю: послушаешь меня — займешь место Элеаны. А кобениться примешься — последуешь за нею. Прямиком! Под всеми парусами!
        — Святотатец! — прошептала Алькандра. — Аписоотступник...
        — Я плюю на Аписа, — медленно произнес Рефий, — коль скоро ему эдакая сволочь прислуживает! И на вас плюю, жрицы любезные, розно и совокупно! Поняла?
        Он был настолько чудовищен в холодном, непреклонном бешенстве своем, что Алькандра поняла.
        И поверила.
        И, сотрясаемая нервной дрожью, согласилась принять невообразимое еще поутру, неслыханное в истории острова Крит условие.

        * * *

        — ...Тебе везет, ненаглядная шлюшка, — уведомил Рефий притихшую повелительницу, окончив излагать подробности разговора с Алькандрой — Догадываешься, почему?
        — Прости, я очень туго соображаю после всего случившегося, — вяло произнесла Арсиноя. — Объясни, пожалуйста.
        — Великий Совет в итоге нынешней милой беседы становится, скажу без похвальбы, сборищем бычьих подстилок. И только.
        — Рефий!
        — Замолчи. Теперь критский закон — это я. Уразумела?
        — Да. Кажется.
        — Ежегодная дань, взыскиваемая Идоменеем с Афин, передается мне. А я торжественно отправляю обе восхитительных семерки по назначению. Мальчиков, разумеется, в катакомбы, а девочек — в южное крыло. Естественно, без лишнего шума. Тихой, так сказать, сапой.
        — Идоменей взбесится, поверь. Моряки захватят дворец, перебьют стражу... Ведь если рушатся устои, кто посмеет осудить царя за прегрешения беспутной супруги? Лавагет воцарится единолично! Ты рубишь сук, на котором спокойно сидели мы оба, крушишь надежнейшую опору...
        — Ну, для начала, телочка, не следовало распяливаться под собственным великолепным сынком. Он мальчик хорошенький, но всему же бывает предел! Сильвия провела тебя на мякине, заварила отличную кашицу, с умом приготовила...
        — Мерзавка!
        — Зато находчивая. И сообразительная. И страстная. И застенчивостью не страдает... Не горюй, нынче ночью мы ее немного исследуем на приволье, чуток стыдливости отыщем. Касаемо лавагетовых корабельщиков... Наверно, Сини, следует немного выспаться! Ты всякую способность рассуждать потеряла от потрясений.
        — То есть?
        — Наши родимые кефты весьма терпеливы и смирны, ежели, как ты выразилась, не потрясать устоев. Размысли здраво: кому ведома тайна подземелий? Кто пронюхает о позорище Великого Совета? Или думаешь, она обратится за помощью к народу, распишется в собственных никчемности, бессилии, ничтожестве? Два десятка быками траченых дур...
        — Пожалуйста, Реф!
        — Этот культ — неимоверная глупость, Арсиноя, и довольно притворяться святошей. Телицу для забавы сооружать горазда, а правду слушать не дерзает... Кстати, бугая на днях доставлю сам, стойло ему приготовили, войлоком обтянули в четыре слоя, — пускай хоть ревмя ревет, снаружи в десяти локтях не расслышат.
        Рефий усмехнулся.
        — По сути изменится все. Но по внешности все останется как прежде. И вовек не дерзнет Идоменей дать волю ярости. Чересчур скользкая дорожка, верное изгнание, коль скоро до смертоубийства дойдет.
        — Как объяснить гибель Элеаны?
        — Алькандра, понятно, молчала как рыба. Никому ни гу-гу об истинной причине. Дурочка ты моя венценосная, Элеана зарублена допившимся до зеленых гарпий воином, коего я незамедлительно и заслуженно препроводил к праотцам.
        — Понимаю...
        — Но это еще не все, — хитро ухмыльнулся Рефий — Теперь, когда каждый год тебе начнут поставлять семь отборнейших красоток...
        Он примолк, выжидая.
        Арсиноя вопросительно подняла брови.
        — ...Есть ли смысл и толк содержать миопарону и ее треклятого капитана? — спросил Рефий. — Расенна обходится казне едва ли намного дешевле пяти-шести крупных боевых экипажей, а знает неприлично много. Почти столько же, — закончил он, чуть повысив голос, — если не столько же, сколько я и Сильвия.
        — Надо подумать, — сказала Арсиноя.

        * * *

        Вот почему, несколькими часами позднее, принимая Расенну в издавна служившей для подобных свиданий, спрятанной в потайных глубинах гинекея, комнате, повелительница выказала нелюбезность отменную.
        И доселе незнакомое этруску неблагорасположение.
        — До утра оставайся во дворце, — приказала Арсиноя, вновь обретя привычное спокойствие. — Пробудившись и позавтракав, мы сможем обсудить некрасивое положение дел куда обстоятельнее.
        Расенна крепко удивился, однако ни малейший мускул не дрогнул на бронзовом, обветренном лице.
        — Прости, госпожа, — произнес архипират самым почтительным голосом. — Я, вероятно, плохо уразумел распоряжение. Обыкновенно миопароне воспрещали встречать рассвет на якорном месте близ Кидонии. Этого требовала скрытность.
        — На сей раз порядок действий чуть изменяется, — улыбнулась царица. — Тебе выделят надлежаще удобную спальню и, для разнообразия, проведешь ночь на суше, под надежным кровом.
        Любезно кивнув головой, Арсиноя отпустила этруска и задумалась.
        Так же глубоко задумался и Расенна, предшествуемый по запутанным дворцовым переходам хорошенькой служанкой, то и дело метавшей на бородатого исполина быстрые, многообещающие взгляды.
        В иное время разбойник не преминул бы подмигнуть и отпустить недвусмысленную шуточку — глядишь, и подружкой на ночь обзавелся бы.
        Однако нынче этруску было отнюдь не до баловства.
        Следовало уяснить причину внезапной и настораживавшей немилости.
        Чтобы Арсиноя окрысилась на своего любимца и, в известном смысле, благодетеля за явный, но приключившийся отнюдь не по собственной вине Расенны, промах, требовалась причина достаточно веская. Правда, побоище состоялось чуть ли не в прямом соседстве с островом Крит, но похищение удалось, бегство — тоже, а коль скоро девица пребывает в полуобмороке, — не беда, минует время, все как рукою снимет.
        Не снимет — опять же, не беда: гарем достаточно многочислен, Лаодикой больше, Лаодикой меньше — какая разница?
        Что же стряслось, Тухулка[58 - Злой демон древних этрусков.] побери? Что?
        Девица хихикнула.
        — Любопытно все-таки, ваша милость, что Рефий с ними сотворит?
        — С кем? — рассеянно спросил пират.
        — С греками, конечно.
        — С какими греками?
        Служаночка даже остановилась и недоверчиво уставилась на пирата.
        — Ваша милость шутит?
        — Ничего не понимаю! — рявкнул недовольный этруск. — Что за греки, откуда они, прах разрази, взялись, и почему Рефий отрастил на них зуб?
        — Да на каком ты свете обретаешься, господин? — засмеялась служанка. — Те самые, которых государь повелел доставить на Крит, в наказание за убийство нашего посла! Семь юношей и семь девушек...
        — Разве посла убили? — машинально осведомился этруск.
        — Нет, господин, ты просто прелесть, — проворковала юная особа, невзначай прижимаясь к Расенне плечом, — Весь остров лишь об этом и болтает, а он делает вид, будто слыхом не слыхивал про убийство и кару, определенную афинянам.
        — Расскажи-ка по-людски, — буркнул насторожившийся Расенна. — Я, видишь ли, только что из долгого плавания, последних новостей не знаю.
        Словоохотливая девица не заставила себя упрашивать.
        — ...А Рефий говорит, отдай их на мое усмотрение, уж я-то им устрою погибель, почувствуют, что умирают! И каждый год Афины будут высылать новых — десять лет кряду! Вот!
        — Семеро юношей и семь девушек? — переспросил этруск.
        — Ну да, всякий год, в наказание за провинность. Царь Идоменей сперва хотел казнить их на площади, всенародно, а Рефий говорит: лучше отдай мне, сам распоряжусь...
        Дальше Расенна уже не слушал.
        Не уразуметь подоплеки происшедшего мог только набитый дурак, а уж глупостью-то этруск отнюдь не отличался.
        «То, что парней казнят, не поддается ни малейшему сомнению. А девочек Рефий наверняка вознамерился определить к Арсиное. Получается, Расенна сделал свое дело... Дальнейшей нужды в дорогостоящих услугах не будет.
        Десять лет. Семьдесят наиотборнейших красоток... Без трудов, затрат и риска. Ни пятисот золотых талантов за работу, ни страха за возможный провал, ни вероятных осложнений...»
        Дверь опочивальни распахнулась. Девица поглядела на этруска с неприкрытой надеждой, но Расенна равнодушно ступил внутрь, кивнул и повелительным жестом отпустил служанку.
        Этруску необходимо было уединиться и поразмыслить спокойно.
        Служанка скорчила насмешливую, недовольную гримаску, еле слышно фыркнула и упорхнула по коридору.
        Осмотревшись, Расенна уже приноровился хлебнуть изрядный глоток из поставленного в изголовье постели серебряного сосуда, но прищурился, передумал и напился, подставляя раскрытые губы под тонкую холодную струйку, бившую из бронзовой львиной мордочки в стене, стекавшую в мраморную, оглаженную и отполированную раковину.
        Рисковать попусту не стоило.

        * * *

        Известие о взысканной бесчеловечной дани и предстоящей нелюдской казни облетело Кидонский дворец, разумеется, не благодаря болтливости начальника стражи — Рефий был существом преотменно молчаливым, ежели дело касалось интересов служебных либо личных — но стараниями корабельщиков, придворных дам и самого царя Идоменея, который не особо заботился о скрытности — тем паче, что и впрямь намеревался придать затее широчайшую огласку и вселить в соседние народы надлежащий трепет.
        Слухи и пересуды множились, распространялись, обрастали подробностями, преувеличениями, невероятными дополнениями.
        Аттический мастер Эпей узнал о прибытии печального афинского корабля немного позже Арсинои, но гораздо раньше этруска. Потрясенный умелец заперся у себя, присел на краешек ложа, подпер голову руками, глубоко задумался.
        Потом решительно встал, распахнул дверь и зычным, повелительным голосом заорал:
        — Прислуга!
        Проворная девица влетела к Эпею полминуты спустя. Мастер обитал, разумеется, не в запретном южном крыле, а прочие части дворца были населены куда гуще.
        — Да?
        — Большую амфору вина. Два кубка. Добрый ломоть ветчины. Соленых маслин. И даму Иолу позвать, живо!
        Девица только глазами хлопнула. Эпей пользовался вполне заслуженной славой невозмутимого, добродушного шутника и человека, не способного ни мухи зря обидеть, ни слова нелюбезного сказать.
        — Прости, господин, — лукаво сощурилась девушка, пытаясь обратить нежданное раздражение мастера в шутку. — Даму Иолу привести, или подать на подносе?
        — Удавлю, — только и ответствовал Эпей.
        Служанка вздохнула и ретировалась.
        «Конечно, — подумала она, поспешая исполнить приказанное. — Это же его соплеменники! Не диво, что бедолага взбесился...»
        Тем временем, Эпей быстро и уверенно совершал некоторые необходимые приготовления. Замысел, вынашиваемый долго и тщательно, продуманный до, казалось бы, последних мелочей, внезапно получал нежданный, всецело непредвиденный и чрезвычайно удачный поворот.
        Первым делом мастер тщательно уложил шесть метательных клинков во внутренние кармашки знаменитой кожаной туники. Приключение в Священной Роще давным-давно позабылось, и никто из обитателей дворца не подозревал, что умелец страдает безобидной манией всаживать ножи в цель и незаметно для окружающих носит, по сути, небольшой и весьма действенный арсенал...
        Следом за этим Эпей тщательно проверил наручи и поножи, кое-что поправил, кое-что приспособил получше и, оставшись явно доволен итогами непонятной своей деятельности, осклабился.
        Обычно мягкая, насмешливая улыбка Эпея не уступала сейчас жестокостью и решительностью тому самому оскалу, которым наградила этруска Расенну царица.
        Миновало еще несколько минут.
        Служанка, притихшая и присмиревшая, внесла все, потребованное мастером, тщательно устроила на столиках, поставила амфору на пол, выпрямилась:
        — Дама Иола просила передать, что явится самую капельку позже, ей необходимо проследить за подсчетом...
        — Вон, — спокойно промолвил Эпей. И мягко прибавил: — Извини, пожалуйста...
        — Что стряслось? — осведомилась Иола, входя в скромное, но превесьма уютное обиталище грека. — Вознамерился учинить очередной дебош? Амфору-то, амфору припас! На четверых достанет!
        — Из этой амфоры, — свистящим шепотом сказал Эпей, — будет выпито мною ровно три глотка, а тобою — один. Для надлежащего запаха. Чтоб комар носа не подточил. Все остальное отправится в умывальник. В водосток!
        Иола уставилась на друга так, словно увидела его впервые.
        — Объясни... Мастер Эпей отправляет в сточные трубы едва ли не бочонок восхитительного напитка... Мир перевернулся, или я с ума схожу, или?..
        — Или, — прервал Эпей. — Нынче ночью мы бежим с острова Крит. И, смею надеяться, оставим по себе долгую память. Вечную!
        — Не понимаю...
        — Ты отправишься за мною?
        Несколько мгновений Иола безмолвствовала.
        — Мне очень страшно лететь... Но за тобою последую куда угодно. Можешь быть уверен.
        — Лететь не придется. В гавани стоит под надежной охраной корабль, привезший...
        — Знаю.
        — Уплывешь на нем. А я догоню. По воздуху. Возможно, даже опережу.
        — Это безумие, Эпи. Крит чересчур могуч. Нас настигнут и схватят даже на краю света.
        — Чего не будет, того уж не будет. Нынче я об этом позабочусь. Жалко, правда, дворца, — на славу построен, с любовью расписан, и обставлен знатно. Сколько мудрых правителей здесь обитало! Сколько могло бы обитать впредь! Как процветал бы этот злосчастный остров!
        — Поясни, — взмолилась Иола.
        — Через минуту-другую мастер Эпей, дорогая, пошатываясь и благоухая вином, в стельку пьяный, отправится побродить по Кидонскому дворцу. Никто ничего не заподозрит. Как и когда я снесусь с капитаном афинского судна — роли не играет. Но тебя станут ожидать. В начале четвертого, на рассвете, по вот этой клепсидре, ты отправишься в мою мастерскую и поднесешь огонь к шнуру, еле заметно выступающему из щели меж серединными плитами пола. Потом скажешь охране, что царица незамедлительно требует мастера в южное крыло, а мастер, на беду, пристроился в любимом своем кабачке, возле самого порта, и надобно его оттуда извлечь. Быстро и без шума. Всему дворцу ведомо, что мы любим друг друга, подозрений не возникнет... Как понимаю, этруск Расенна вынужден сегодня переночевать в гинекее?
        — Откуда ты знаешь об этруске? — всполошилась Иола.
        — Я собственными руками оборудовал его поганую миопарону, — сказал Эпей. — Понятия не имея, зачем и для чего. С той поры миновало семь лет. Я вовсе не такой витающий в облаках дурень, каким выгляжу. И даже точно знаю, когда Расенна привозит добычу.
        — Откуда?!
        — Собственные источники сведений, малышка, — улыбнулся Эпей. — Видишь ли, я давно и хорошо уяснил, с кем дело имею. И позаботился о небольшой, но основательно работающей разведке. В конце концов, Иола, это пригодилось. У пристани будет ожидать лодка. Скажешь гребцам одно-единственное слово: «Эпей». Тебя доставят на афинскую ладью. Греки тихо-мирно выйдут на веслах из гавани, а после подымут парус и устремятся прочь. Встретимся в Афинах.
        — Но критские корабли!..
        — А уж о них, — мягко промолвил Эпей, — позаботится мой давний знакомец Расенна. Ты и представить не можешь, до чего славно оборудовано его суденышко! Этруск в одиночку может управиться со всеми посудинами береговой обороны...

        * * *

        Мастер изрядно прилгнул, утверждая, будто обзавелся собственной маленькой разведкой. Но подробно излагать Иоле подробности предыдущих своих эволюций Эпею было попросту некогда.
        Он ошибся, полагая, что очутился под комнатой, где невозмутимо высилась, ожидая урочного часа, деревянная телка. Ответвление гипокаустов завело Эпея в другую сторону — прямо под чертог, «лишенный ушей».
        Уже принявшись за работу, ради которой пустился в столь рискованное и утомительное странствие по дворцовым внутренностям, Эпей застыл не шевелясь, когда над головой зазвучали шаги.
        Он от начала и до конца слышал изумительную беседу Рефия с Алькандрой.
        Столь же подробно уведал содержание разговора с Арсиноей.
        И почувствовал, как понемногу подымаются дыбом коротко стриженые седоватые волосы.
        Уши чертогу обрубили изрядно, однако не учли, что, по сути, непрерывно продуваемые раскаленным воздухом гипокаусты в один прекрасный день могут остыть и дать непрошеному лазутчику возможность разобрать содержание тайных, не предназначавшихся огласке речей.
        Жуткие и постыдные откровения сами по себе не представляли для Эпея особого интереса, но умелец проведал о трех ценнейших вещах.
        И мысленно возблагодарил всех эллинских богов, сбивших его с избранного пути; заведших сюда.
        Он услышал о стоящей на жоре греческой ладье, которую не слишком-то и охраняли, ибо деваться афинянам, добровольно привезшим Идоменею требуемые жертвы, было некуда и незачем.
        И в точности установил, какую опочивальню отводят этруску Расенне.
        И, мало что уразумев, услыхал: Рефий проведет целую ночь в каких-то странных надругательствах над Сильвией, а посему опасаться скорпионова сына, его неусыпного и чрезмерно бдительного ока не доводилось.
        Задыхаясь от спешки, Эпей дополз до мастерской, водрузил вынутую ранее плиту в надлежащую выемку и тщательно приспособил в проделанной щелке тоненький кончик длинного, пропитанного особым составом шнура. Что ж, теперь придется плохо другому помещению, только и всего.
        Сосуды с «греческим огнем» эллин оставил под комнатой для тайных совещаний.
        Только бы не хлынул внезапный дождь, только бы прислуге не взбрело на ум прогреть гипокаусты в ближайшие несколько часов...
        Следовало действовать.
        Быстро.
        Точно.
        Решительно.
        — Иолушка, ты все поняла? Не перепутаешь?
        — Нет, милый.
        — Храни тебя Зевес. Увидимся в Афинах. Не бойся, примут как родную: узнают, кому обязаны избавлением от Идоменеевой кары... Мы — благодарный народ, — улыбнулся Эпей, поцеловал возлюбленную и не без труда взвалил себе на плечи большой плоский предмет, прислоненный к стене стоймя.
        Подобие крыла, имевшего очертания греческой буквы «дельта», снабженного откидными упорами для рук и ног.
        — Добираться до Левки уже некогда, — сказал Эпей. — Будем действовать иначе. Иногда спасение заключается в способности явить величайшую наглость...

        * * *

        Сильвия тигрицей металась по удаленной, затерянной в глубине гинекея опочивальне, которую в два счета сделали роскошной темницей.
        Здесь и предстояло обитать блистательной царской наперснице — безвыходно, взаперти.
        Подлец Рефий, подумала молодая женщина, предусмотрел все. Оконные проемы выдаются в укромный внутренний дворик; достаточно широки, чтобы просунуть голову, — но не более. Имеются две небольших смежных комнаты — ванная, со встроенным в пол бассейном, и туалетная. Здесь поистине можно жить годами!
        Подлец, подлец!
        У начальника стражи доставало, разумеется, холодных и сырых подземных камер, ужасающих каменных мешков, — однако зачем этому окаянному козлу измученная, немытая, голодная узница?
        Устроил добычу с необходимыми и неотъемлемыми удобствами, тоскливо отметила Сильвия. И всякий день станет являться, тешиться, терзать... Уж это он Арсиное пообещал твердо, а ежели Рефий дает подобные обещания, слово его нерушимо.
        По наружной галерее мерно и неторопливо расхаживал страж.
        Несколько раз очаровательная критянка пыталась привлечь внимание воина ласковыми словами, но доблестный блюститель спокойствия получил от начальника столь недвусмысленный запрет вступать в какие бы то ни было переговоры с женщиной, заточенной за толстой каменной стеною, что даже головы не поворачивал.
        Смерклось.
        Несчастная Сильвия рассеянно высекла огонь, зажгла два привинченных к стене светильника, по укоренившейся привычке совершила вечернее омовение.
        Отерлась льняным полотенцем.
        Вернулась в опочивальню, грустно загляделась в серебряное зеркало.
        Раздался негромкий, быстрый лязг, неслышно повернулись на славу смазанные овечьим жиром дверные петли.
        — Добрый вечер, — приветствовал Сильвию осклабившийся Рефий. — Принимай долгожданных гостей, шлюшка. Прошу познакомиться...

        * * *

        — Добрый вечер! — весело и развязно обратился вконец запыхавшийся Эпей к двум воинам, заграждавшим доступ к южному крылу, — Особое распоряжение государыни.
        — Какое такое распоряжение? — недовольно осведомился старший караула. — Нам ничего не велено.
        — Ах, извини великодушно, — ухмыльнулся Эпей, старательно дыша в физиономию стража винным перегаром. — Всенепременно попрошу госпожу отчитываться перед охраной в отданных тайных приказаниях! Сказано тебе, я должен внести и установить на указанном месте эту вот штуку. Ночью, чтобы поменьше глазок любопытных повстречалось. А вам советую до утра помалкивать. Утром Рефий кое-что пояснит...
        Караульный помедлил одно мгновение, пожал плечами и подчеркнуто широким, насмешливым жестом пригласил Эпея пройти.
        Вечно поглощенного хитроумным рукомеслом, рассеянного, наивного, почти всегда полупьяного мастера давно уже не принимали в расчет, если речь заходила о дворцовых интригах.
        Эпей считался безопасной и необходимой обузой.
        Пускай идет.
        Потребовал пропуска именем царицы и Рефия. Какая корысть этому греческому межеумку искать неприятностей? Наверное, Арсиноя и впрямь затеяла нечто новенькое...
        — Помоги дотащить, невежа! — раздраженно потребовал Эпей, задерживаясь на пороге.
        — Спятил? Я на службе!
        — Ну и гарпии с тобой, — буркнул Эпей, взвалил огромный треугольник на спину и нетвердо зашагал дальше.
        За первым же поворотом походка мастера внезапно сделалась твердой, упругой, уверенной. Эпей шумно дышал, но двигался как человек, хорошо знающий, куда направляется.
        Мастеру немедленно требовался этруск Расенна.
        Исполинский дворец безмолвствовал.

        Глава десятая. Сильвия

        Но не всегда и медовый Эрот нам бывает приятен, —
        Часто, лишь боль причинив, сладок становится бог.

    Асклепиад Самосский. Перевод Л. Блуменау

        К смятению своему, Сильвия увидала, что Рефий наведался отнюдь не в одиночку.
        Она инстинктивно закрылась руками, расширенные глаза уставились на четыре ухмыляющиеся физиономии.
        — ...Этого красавчика, — Рефий кивнул на здоровенного громилу, едва ли уступавшего ростом и весом этруску Расенне, — зовут Клейтом.
        Бородатый великан прищелкнул языком и подмигнул Сильвии:
        — Очень, очень рад, — пробасил он, пожирая взглядом роскошное тело придворной.
        — А это — Ревд.
        Загорелый почти дочерна, крепко сбитый, длинноволосый воин сделал молниеносный шаг вперед. Прежде, нежели Сильвия успела моргнуть, стражник шлепнул ее по руке и запустил бесцеремонные пальцы между ног женщины.
        — Прочь! — завизжала Сильвия, вздрагивая и отшатываясь.
        — Хе-хе! — развеселился Рефий. — Он у меня мальчик прыткий, держи ухо востро. Пискнуть не успеешь, как очутишься на дроте! Верно, Ревд?
        — Ага, — ответствовал Ревд с широченной улыбкой.
        — А я — Кодо, — самовольно представился четвертый. — Может, слыхала, телочка?
        Это был атлетически сложенный, способный, казалось, проламывать кулаками крепостные стены, черный как смоль нубиец. Великолепный, точно вытесанный из диабаза, он выглядел бы сущим красавцем, если бы не чересчур полные, выпяченные губы и хищное, безжалостное выражение лоснящегося лица.
        Не дождавшись ответа, африканец хмыкнул.
        — Покажи ей, Кодо, — любезно попросил Рефий.
        — Да, яви на обозрение, — поддержал Клейт.
        — Валяй, не стесняйся, — хохотнул Ревд.
        Чернокожий гигант ухмыльнулся и скинул набедренную повязку. На свет явился длиннейший, толстеннейший уд, который даже в поникшем состоянии вряд ли уступал размерами вполне изготовленным к бою орудиям прежних любовников Сильвии. Уд походил на дремлющего, но вот-вот готового пробудиться удава.
        — Ну, и каково впечатление? — осведомился Рефий. — Признавайся, потекли слюнки, а?
        Кодо явно радовался, разглядывая вытянувшееся от испуга лицо молодой критянки. Он забрал монументальную свою гордость в кулак, совершил несколько рукоблудствующих движений и помотал в воздухе полунапрягшимся бивнем.
        — В ротике поместится? — полюбопытствовал негр, похабно прищуриваясь.
        — Попозже, попозже, приятель, — одернул подчиненного Рефий. — Ведь уговорились же, образина твоя ливийская!
        — Пожалуй-ка на постельку, — мурлыкнул Ревд, обнимая женщину за талию и увлекая к ложу.
        — Нет! — пронзительно завизжала Сильвия, пытаясь лягнуть наглеца и впиться ногтями ему в глаза.
        Ревд без малейшего труда управился с нею, ловким приемом заломил руку за спину. Сильвия задрожала, ощутив, как шершавая ладонь скользнула вверх по ее животу, стиснула правую грудь, как уверенные пальцы принялись поигрывать соском.
        — Что вы хотите делать? — бесцельно прошептала Сильвия.
        Рефий вздохнул:
        — Незачем изменять государыне, моя радость. В иных странах за эдакие проделки снимают голову, а то и похлеще наказывают. Но, во-первых, здесь Крит, а не Та-Кемет, а во-вторых, как уже говорилось, ты слишком лакомый кусочек, и будешь себе спокойно жить-поживать. Правда, в заточении. Зато, — засмеялся начальник стражи, — отнюдь не в одиночном. Обществом станешь наслаждаться каждый день. Или не наслаждаться, не знаю... Но можешь поверить: обществом обеспечу. Многочисленным...
        — Реф! — закричала Сильвия, — Ты не сделаешь этого!
        — Глупости. Госпожа просила преподать тебе славный урок, и я исполню приказание. На особый манер.
        Клейт приблизился к Сильвии спереди, пощекотал треугольный мысик вьющихся на выпуклом лобке волос.
        — Китти-Китти-куу! — пропел он прямо в розовое ушко придворной.
        Сильвия сжала колени, дернулась, попыталась укусить.
        Искренне рассмеявшись, Клейт последовал примеру Кодо, скинул набедренную повязку и продолжил начатое занятие.

        * * *

        Рефий неторопливо разоблачался. Отворачиваясь от надвигавшейся с поцелуем рожи Клейта, Сильвия успела заметить, что начальник стражи полностью и всецело успел изготовиться ко вторжению в ущелья страсти.
        — Все для тебя, телочка, — подмигнул Рефий, поглаживая окаменевший от вожделения бивень.
        Все перевидавшая, очень многое перепробовавшая и пережившая Сильвия ощутила прилив настоящего страха. Она прекрасно понимала, что ее будут насиловать, и отпустят лишь утомившись по-настоящему.
        Этого она, пожалуй, не слишком опасалась.
        Она боялась возможных истязаний, лихорадочно воображала чудовищные сцены, жуткую, непереносимую боль, неведомое скотское наказание, придуманное Арсиноей.
        Но мгновение спустя Рефий развеял ее панику.
        — Напоминаю: вытворяйте с девочкой любые... хе-хе... вещицы, но старайтесь не повредить. Она мне требуется в добром здравии, чтоб надолго-надолго хватило.
        — Ага, — сказал Ревд.
        — Поняли, — согласился африканец.
        — Ясно, — прогудел Клейт, пощипывая округлые бедра Сильвии.
        — Минутку, — спросил Рефий. — Чем это вы с Ревдом заниматься изволите?
        — Как чем? — вытаращился Ревд, продолжавший тискать пленнице груди. — Разве мы не готовимся э-э-э?..
        Клейт лишь недоуменно покосился и, ухватив Сильвию за волосы, сжав пальцами ее бархатистые щеки, грубо поцеловал.
        — Нет, великолепные мои, — процедил Рефий. — Вы пока что не готовитесь ни к чему...
        — Как? — ошарашенно выпалил африканец.
        — Ибо в качестве начальника и поставщика, обеспечившего подчиненных столь замечательной забавницей, ваш командир имеет несомненное право первенства.
        — Отлично, — сказал Клейт. — Но смотреть-то мы имеем право?
        — О да! — улыбнулся Рефий — И зеленеть от зависти можете сколько заблагорассудится... Но, честное слово, я заждался. Ну-ка, сучку на случку!
        Сильвия пыталась было отбиваться, но две пары могучих рук просто-напросто взметнули ее в воздух и определили на ложе, беспощадно сжимая, стискивая, сдавливая, держа поистине железной хваткой.
        Ревд и Клейт удобно устроились по бокам. Каждый удерживал прелестную добычу за лодыжку и кисть.
        — Распяльте, — велел Рефий. — Пошире, пожалуйста.
        — Нее-е-ет! — завопила Сильвия, когда решительные лапы согнули ей ноги и распахнули их едва не до боли, представив соблазнительно приотворившееся лоно обозрению Рефия (видавшего эти упоительные прелести в несчетный раз) и Кодо, буквально пожиравшего заветный, дотоле скрытый уголок великолепного женского тела жаждущим взором.
        Рефий встал на колени посреди ложа и пробежал пальцами по нежным губам, которыми Сильвия не умела разговаривать.
        Красавица вздрогнула. И вовсе не от стыда или страха. Прикосновения Рефия посылали по ее ляжкам, животу и грудям истомные токи, жаркие, будоражащие волны.
        Отнюдь не так хотела уступить Сильвия отказавшемуся от нее негодяю. Она хотела оставаться вялой, безразличной, сделать неизбежную победу наседающих самцов пресной и безрадостной...
        — Ух ты! — осклабился Рефий, убирая и подымая плясавшую меж ног Сильвии руку. — Вы только полюбуйтесь!
        Пальцы начальника стражи были влажны. И весьма.
        — А говорил, будем уроки давать, — недоуменно произнес Клейт — Она же сама не прочь!
        Не выдержавший Кодо приблизился и тоже попробовал огладить нежный розовый зев.
        — Брысь! — не терпящим возражений голосом велел Рефий.
        Негр неохотно повиновался.
        Пальцы Рефия возвратились к женскому лону. Коронный телохранитель бесцеремонно раздвинул набухавшие желанием лепестки, поиграл ими — пощипывая, оттягивая, заставляя Сильвию невольно вскрикивать в ожидании внезапной боли, — а потом быстрым движением втолкнул толстый указательный перст в жаркую глубину.
        Сильвия застонала. Она участвовала во многих и разнообразных оргиях, но сама никогда еще не подвергалась натиску нескольких мужчин одновременно.
        Быть может, потому, что приберегала столь острое блюдо на последующие годы, когда искушенных развратниц поджидает пресыщение.
        Быть может, потому, что испытывала куда большую склонность к женщинам.
        А быть может, потому, что отличалась известной брезгливостью и мысленно морщилась, представляя, какую смесь взбивают в лоне Арсинои дюжие молодчики, призванные развлечь, ублажить, приневолить.
        — Финикийское вино с фессалийским да хиосским в кубке смешивать, — смеялась она в ответ на уговоры царицы попробовать потешное изнасилование, — милое дело: вкусно и приятно. А семя четырех или пяти человек в собственном влагалище взбалтывать — уволь, Сини... Лучше распоряжаться и за порядком приглядывать буду...
        Но творимое сейчас отнюдь не было забавой, заранее рассчитанной и обусловленной игрой, проходящей под заботливым присмотром подруги.
        Которую, с полного дозволения и одобрения бывшей любовницы, взялись бесчестить всерьез и безжалостно.
        Сильвия содрогалась, представляя, как начнут сливаться воедино впрыснутые вглубь изобильные соки, воображая, как они постепенно (ведь не ограничат же себя эти скоты однократным совокуплением!) хлынут наружу, как будет чмокать и хлюпать под попеременным натиском переполненное лоно...
        И все-таки испытывала неподдельное возбуждение.
        Мощный палец Рефия, погрузившийся до самого основания, орудовал в ее влагалище, вертелся, изгибался, надавливал и гладил. Ходил взад и вперед медленными, равномерными движениями.
        — Нет, вы только посмотрите, — осклабился Ревд. — Запусти-ка второй, а, начальник?
        Рефий счел предложение уместным.
        Сильвия буквально взвыла и не на шутку задергалась, когда второй — указательный — перст вонзился рядом с первым. Вместе взятые, два Рефиевых пальца превосходили объемом любой из ранее вторгавшихся в нее удов.
        — А-ай! — завизжала придворная, тщетно пытаясь вырваться из воинских лап.
        — Отлично, — сказал Кодо — Сначала поплачет, потом, глядишь, попляшет.
        Рефий, всецело поглощенный возможностью поиздеваться над Сильвией, оставил реплику стражника без малейшего внимания. Он дергал пальцами в убыстрившемся ритме, поворачивал их при каждом новом нажиме. Сильвия почувствовала, что персты шевелятся внутри влагалища, точно усы неимоверно большого и сильного жука.
        Пунцовая, всхлипывающая, она закрыла глаза и попыталась не думать о происходящем, о том, что два громадных негодяя удерживают ее на ложе, третий бесстыдно позорит, а четвертый — чернокожий — источает слюну и ждет не дождется своей очереди.
        Попыталась — и не сумела.
        Возбуждение было слишком пряным, новизна ощущений — чересчур острой. Собственные горячие соки Сильвии уже начинали понемногу струиться меж пышных ягодиц на смятую льняную простыню.
        Женщина чуть не до крови закусила губу, стараясь, по крайней мере, не кричать от разгорающейся страсти.
        Поняла, что не удержится.
        Пронзительно ахнула.
        И разрыдалась.
        — Чего ты ждешь? — хрипло спросил Клейт. — Телочка прямо горит под руками. Поливать пора...
        — Это неплохая мысль, — выдавил побагровевший Рефий.

        * * *

        Не окажись начальник дворцовой стражи столь исключительной скотиной, не вздумай он сообща с воинами надругаться над бывшей — и, по сути, ничего плохого ему не сделавшей — подругой, Кидонский дворец, возможно, и не запылал бы в эту достопамятную ночь.
        Против лукавого лиса Рефия греческий мастер и этрусский архипират едва ли сумели бы что-либо поделать даже совместными усилиями: надуть коронного телохранителя наспех изобретенной ложью и думать было смешно.
        И разминуться с этим вездесущим сторожем не удалось бы — Рефий буквально чуял, откуда ждать подвоха, точно мысли чужие читал.
        Но теперь он предавался редкому, дивному и долгому развлечению, предоставив службу людям доверенным и разрешив отрывать себя от вожделенного занятия только в случае крайнего и наибезотлагательнейшего свойства... А как раз этого делать и не следовало.
        Ибо этруск Расенна, твердо вознамерившийся бодрствовать до самого утра, услыхал негромкий, отчетливый стук.
        Кто-то просил впустить.
        «Или убить собирается, что гораздо вернее», — криво усмехнулся Расенна и спросил:
        — Кто там?

        * * *

        — ...Сначала к царице, — сказал Эпей полчаса спустя. — Это неизбежно, иначе всей затее каюк, чудовище ты морское. И тебе каюк. И мне. И, увы и ах, Иоле...
        — Еще вопрос, — медленно произнес этруск. — С какой, собственно, стати, взялся ты, пьянчуга пелопоннесский...
        — Аттический, — поправил Эпей.
        — С какой стати, — повторил Расенна, — взялся ты выручать меня?
        — Отнюдь не из человеколюбия, — рассмеялся мастер — По чести да по совести, за подвиги твои мечом по башке полагалось бы. Но порознь пропадем. Я необходим тебе, а ты — мне.
        Этруск помотал головой.
        — Ни гарпии шелудивой не понимаю, но убежден: завтра меня так или иначе прикончат. Получается, терять нечего...
        — Вот-вот, — подтвердил эллин. — И времени, между прочим, тоже терять не стоит.
        — Веди.
        — Обещаешь повиноваться беспрекословно?
        — А в ловушку не заведешь? — осведомился Расенна.
        — Боги бессмертные, — вздохнул Эпей, — этого человека еще почитают умной бестией! На кой ляд ловушки расставлять, ежели можно к вот этому окошку трех-четырех лучников приставить? Я бегу с острова, уразумей!
        — На миопароне?
        — Отнюдь нет. Но миопарону с бандюгами твоими несравненными из бухты, пожалуй, не выпустят. Гирр, насколько понимаю, уже укрылся во дворце, экипажу, сам говоришь, на берег сходить воспретили... Подойдет красивая, приветливая пентеконтера, стрелами засыплет, потом на абордаж возьмет... С моими трубками, кроме тебя, ни единый олух управляться не умеет. Не должен уметь. По крайности, условие было таково...
        Расенна кивнул.
        — До рассвета, впрочем, нападения можно не опасаться. А к этому времени ты уже будешь стоять у выхода из Кидонской гавани. Греческое судно пропустишь Погоню же — а погоня будет, не изволь сомневаться, — встретишь огнем. Запас велик?
        — Залпа на четыре достанет.
        — Прекрасно. А на берегу — точнее, во дворце, — аккурат в пятом часу маленький переполох начнется. Всесожжение, повальное бегство, смена династии... Плыви куда захочешь: первых преследователей отпугнешь, а дальше им уже не до нас с тобою окажется, не сомневайся.
        Этруск пожал плечами:
        — Перебрал ты, братец...
        — Выпил ровно три глотка — для запаху. Рука мне требуется уверенная и бьющая без промаха; голова — ясная и мыслящая без ошибок... А выбора у тебя так и так нет. Нетути!..
        Вместо ответа Расенна опоясался мечом. Тщательно проверил и подтянул завязки сандалий.
        — Бред. Но ладно уж, хоть задаром не погибну, и на том спасибо.
        — Слушай меня. И не погибнешь вовсе. Навостри уши, напряги разумение, запоминай накрепко...

        * * *

        — Преподаем урок первый, — промурлыкал Рефий. — Ревд, Клейт, внимание: сейчас телочка взовьется... Кодо, приготовься. Но за дело примешься лишь когда скажу...
        Начальник стражи с вывертом извлек запущенные в Сильвию персты, осклабился, отстранился. Потом соскочил на пол и вновь обосновался на ложе — теперь в изголовье.
        Потрепал бывшую любовницу по мокрой от слез щеке.
        Просунул под лопатки Сильвии пышную подушку. Ухватил женщину за подбородок, запрокинул ей голову так, что макушка уперлась в покрывало.
        Сдавил щеки, заставил разомкнуть уста.
        И медленно, глубоко — до самого поросшего косматой шерстью основания — вдвинул в них истекающий похотью бивень.
        Сильвия сдавленно застонала и задергалась — к вящему удовольствию всех четверых. По знаку начальника бравые Ревд и Клейт, продолжая немилосердно распяливать придворную, взасос приникли к ее грудям.
        Спустя несколько минут Сильвия чуть не захлебнулась хлестнувшими горячими потоками, но, под веселый гогот воинов, умудрилась успешно сглотнуть. Раз, другой, третий... Рефий слегка — совсем немного — отстранился, не вынимая пульсирующее орудие из ее рта, отпихнул подчиненных, чересчур увлекшихся зверскими поцелуями, и повелительно пропыхтел:
        — Кодо!
        Во мгновение ока на Сильвию навалилась жаркая глыба.
        Заждавшийся африканец, мягко говоря, не церемонился и удержу не ведал.
        Сильвия буквально взвыла.
        Распахнула глаза — но кроме явленных самым крупным планом чресел Рефия, не увидела ничего любопытного.
        Зато ощутила нечто безусловно стоившее внимания.
        Удерживаемая в наидоступнейшей позе Ревдом, Клейтом и Рефием, пригнетенная к ложу громадным телом Кодо, зажатая с боков железными руками негра, она и шевельнуться не сумела, когда меж окончательно распахнувшихся ног начал втискиваться огромный корабельный таран.
        Так Сильвии почудилось.
        Бывшая супруга простака Талфибия, хоть и предпочитала женщин, однако забавы и разнообразия ради изведала немало мужских объятий. Опыт у нее имелся, и основательный.
        Но ни разу дотоле, даже в первую брачную ночь, не орала Сильвия благим матом. Правда, орать было не слишком удобно, ибо Рефий, узревший и почувствовавший, как совокупление обращается истязанием, незамедлительно стал возвращаться в боевую готовность, а сызнова крепнувший уд по-прежнему обретался там, куда начальник стражи счел необходимым определить его пятью минутами ранее.

        

        Как, вероятно, помнит читатель, Сильвия игриво просила у Арсинои местечка в деревянной телке. О чем думала царская наложница, покуда неукротимый негр внедрялся в ее лоно, можно лишь гадать. Но известно, что полутора годами позднее, при новой династии, выйдя из разряда придворных дам и вторично выйдя замуж, она была признана первой красавицей Крита и получила от верховной жрицы учтивое предложение отдаться священному быку.
        Предложение это Сильвия отклонила столь же учтиво, но весьма решительно.
        Из чего следует естественный вывод: хотя нубиец Кодо и одержал над нею в итоге наиполнейшую победу, хотя и вынудил самозабвенно плескать бедрами, хотя и довел до исступленного — правда, при описываемых обстоятельствах, довольно-таки унизительного — восторга, полученный урок не пропал впустую и Сильвия предпочитала впредь искать наслаждений не столь острых, зато на путях менее тернистых...
        Второй супруг, Амаринк, нахвалиться не мог ее пылкостью и верностью...
        Исполинский бивень погрузился в Сильвию на две трети своей длины и достиг предела, поставленного самою природой. Об этом во всеуслышание возвестил болезненный, даже Рефиевым удом не слишком заглушенный женский вопль.
        Воины переглянулись и гоготнули.
        — А ну-ка, богатырь, еще разок! — подзадорил Рефий.
        Кодо охотно повиновался.
        Новый вскрик, прозвучал громче прежнего.
        — И еще!
        Рефий вошел в такой раж, что крик завершился бульканьем: в горло Сильвии хлынула новая струя семени. Неглупый Кодо временно прекратил атаку и вытащил дрот наружу. Вполне ублажившийся (до поры) начальник стражи рассеянно последовал его примеру. Предусмотрительный Клейт потянул подушку и вернул ее женщине под голову.
        Когда Сильвия, наконец, отдышалась и безудержно зарыдала, Кодо со вкусом и удвоенным пылом возобновил прерванное занятие...

        * * *

        — Стой!
        Расенна замер тотчас, ибо узнал голос Эфры. Шагавший следом, волочивший на спине огромное дельтовидное крыло Эпей наткнулся на этруска, выругался и тоже застыл.
        Амазонка неторопливо и уверенно выступила из-за ближайшей колонны, держа наизготовку обнаженный клинок столь устрашающего вида, что архипират невольно припомнил давнюю стычку близ Фемискиры и с отрешенной тоской понял: убрать окаянную девку без боя нечего и надеяться, а шум подымется преизрядный.
        — Зачем, по какому праву, с какой целью? — лаконически осведомилась Эфра.
        — Личная просьба государыни, — отозвался Эпей, осторожно снимая и прислоняя к стене намявшее спину крыло. Поправил тунику, сделал было шаг вперед.
        — Ни с места! Объяснись.
        — Расенна, рухни, — спокойно произнес мастер.
        Этруск по-кошачьи проворно пригнулся и покатился по полу, стараясь оказаться вне досягаемости шумерского стального меча, коим Эфра владела не хуже любого известного Расенне бойца.
        Амазонка сделала неуловимо быстрый взмах — и лезвие вылетело из молниеносно утративших силу пальцев, описало широкий полукруг, со звоном ударилось в стену, отлетело.
        Не проронив ни звука, Эфра ошеломленно уставилась на торчавший из предплечья бронзовый кинжал.
        Во мгновение ока этруск очутился на ногах.
        Эфра изо всей силы пнула его, но Расенна был чересчур могуч для безоружной, пускай даже и закаленной противницы. Толстенные мышцы, броней покрывавшие живот архипирата, выдержали удар без особых последствий.
        А громадный кулак, точно молот, метнулся снизу вверх и с лязгающим хрустом врезался в нижнюю челюсть амазонки. Эфра опрокидывалась на гранитные плиты уже мертвой: этруск не только раздробил ей челюстные кости, но и переломил шейные позвонки.
        — Жаль, — невозмутимо произнес Эпей. — Но выхода, пожалуй, не было. Девчонка дралась как фурия, а царицу боготворила. Тут уж — либо она, либо мы.
        — Идем скорее, — буркнул Расенна, оттаскивая недвижное тело в дальний угол и затыкая за пояс второй меч.
        — Погоди...
        Морщась и вздыхая, Эпей нагнулся над телохранительницей Арсинои, выдернул клинок, тщательно вытер его об Эфрину эксомиду и вернул на место, в кармашек туники.
        — Шесть кинжалов, — пояснил он Расенне. — И каждый может пригодиться. Просто не могу жертвовать клинком.
        — Он еще оправдывается, — ухмыльнулся архипират. — Не подозревал, не подозревал!.. Надоест мастерить — являйся ко мне, в экипаж возьму. Горазд ножи метать, ничего не скажешь...
        — Сорок два года упражняюсь, — не без некоторого самодовольства заметил Эпей, — Фу, прямо дух захватало... Дай опомниться.
        — Лучше пошевеливайся. Время дорого.
        — И то правда, — вздохнул Эпей. — Сделай милость, понеси дельту. Но очень, очень осторожно. Повредишь — погубишь меня. А я двинусь впереди. Сейчас от кинжалов больше проку, чем от меча и кулаков, поверь.
        Расенна легко, словно игрушку, поднял огромный треугольник.
        Переходы Кидонского дворца были, по счастью, просторны, а двери отличались традиционной высотой...
        — Опочивальня царицы — за третьим поворотом налево, — негромко молвил этруск.

        * * *

        В южной оконечности гинекея запирать спальни изнутри и вообще-то не было принято, а уж Арсиноя просто позабыла, зачем это делается. Никто, ни под каким видом, ни по какому поводу не смел вторгаться в царский покой после наступления сумерек.
        Не получив, разумеется, предварительного приглашения...
        Поэтому резная дверь бесшумно и быстро повернулась на петлях, а занятая чрезвычайно важным делом Арсиноя не заподозрила ничего неладного, ибо всецело сосредоточила внимание и усилия на податливо раскрывшемся, горячем, упоительном лоне Береники.
        Предостерегающе воздев ладонь, Расенна сделал Эпею знак не шевелиться.
        Митиленянка взвизгивала, всхлипывала, вздрагивала, исступленно тискала собственные груди, вытягивала себе соски, перекатывала голову по атласной подушке, едва не полностью скрывавшейся под густыми волнами распущенных, растрепанных волос.
        Присутствуй в опочивальне Талай, он, вероятно, отказался бы верить глазам.
        Удерживая и оглаживая бьющиеся бедра возлюбленной, царица, лежавшая затылком к двери, безостановочно лобзала Беренику меж распахнутых ног, мурлыкала от наслаждения и, наконец, доведя молодую женщину до протяжного, безудержного вскрика, ощутив, как стихает буря восторга, сотрясающая покорное тело, покинула роскошные, обильно увлажненные угодья и прижалась пылающей щекою к животу нежной подруги.
        Береника прерывисто дышала и улыбалась, не размыкая век.
        Вежливый этруск терпеливо и бесшумно выждал несколько минут. «Не хотелось отравлять малышке такую радость, — пояснил он Эпею несколько позже. — Сам живи, и другим дозволяй...»
        Но когда повелительница скользнула вперед и, сжав подругу в объятиях, начала новый, ничуть не менее решительный натиск, архипират сделал три быстрых шага.
        Оторвавшись от наложницы, Арсиноя приподняла голову и обернулась.
        — Пискнете — погибнете, — раздался тихий, невыразимо зловещий голос.
        Близ широкого, повидавшего несчетные и невообразимые виды ложа стоял ощетинившийся двумя клинками Расенна.
        Спустя несколько мгновений объявился Эпей, от случайного взгляда подальше тянувший в опочивальню треугольное крыло. Мастер предусмотрительно закрыл дверь и немедленно взял за лезвие узкий бронзовый кинжал.
        Береника, на счастье свое, онемела от ужаса, узрев человека, недавно выкравшего ее из родных Митилен.
        Арсиноя же обладала достаточной выдержкой и сообразительностью, чтобы подчиниться этруску беспрекословно.
        — Что тебе нужно? — спросила царица чуть слышным шепотом.
        — Повторяю: пискнете — погибнете... Эпей, что нам нужно?
        — Священный царский перстень с печатью, — негромко ответил мастер.
        — Его здесь нет, — машинально солгала повелительница.
        — Чушь, — отозвался Эпей. — А ежели правда — не взыщите, останется лишь отправить вас обеих в Аид.
        — Изменник! — прошипела царица.
        — Просто мне ужас как надоели творимые под здешним кровом пакости, — спокойно молвил эллин. — Я уношу ноги с острова. И намерен проложить себе дорогу любой ценой. Спрашиваю второй и последний раз: где перстень? Расенна, дружище, приготовься немедленно срубить эту прелестную голову, если колечка не окажется в наличии.
        — Ларец на малахитовом столике, — с ненавистью прошипела Арсиноя.
        — Расенна, пожалуйста, не опускай меча.
        Эпей откинул палисандровую крышку, вынул кольцо и тщательно исследовал близ ровного, бездымного пламени, пылавшего в золотом светильнике.
        — Он самый. Понимаешь, милый мой разбойничек, обладатель этого славного перстенька, — человек, получивший его из царских рук, — наделяется временными полномочиями, не уступающими царским. А в ближайшие полтора часа мне эти полномочия ох как понадобятся...
        — Ни разу в жизни, — медленно и серьезно произнес Эпей, приближаясь к Арсиное, — даже в минуты настоящей, лютой опасности, я не убил ни единого человека.
        Расенна мысленно хмыкнул, подумав, что без Эпеева ловкого и своевременного вмешательства Эфра, пожалуй, пребывала бы в добром здравии, а сам бы он уже общался с далекими и близкими предками.
        Но этруск рассудил за благо промолчать.
        — И все же торжественно клянусь громовержущим Зевсом и волоокой Герой, что заколю, как овец, при малейшей попытке... хм! — пискнуть. Расенна, заткни девчонке рот и накрепко свяжи.
        Береника испытывала столь необоримый страх перед архипиратом, что беспрекословно и совершенно безвольно дала спеленать себя по рукам и ногам.
        Оценивший подобную уступчивость этруск плотно замотал ее покрывалами и скрутил щадящим образом, дабы не нарушать обращения крови. Поудобнее устроил на ложе.
        — Утром придут и развяжут, — промолвил он успокаивающе. — Не волнуйся.
        Взглянул на Эпея:
        — А с этим цветочком страсти как поступать прикажешь, забулдыга мой драгоценный?
        — О! — весело откликнулся Эпей, — здесь мы сталкиваемся со случаем совершенно уморительным... Повторяю, бывшая моя госпожа: к словам Расенны прибавить нечего. Пискнешь — погибнешь. Следуй за нами.

        * * *

        — Куда мы движемся? — шепотом осведомился этруск пятнадцать минут спустя.
        — Сейчас увидишь, — ответил Эпей.
        Мастеру было весело. Его беззлобная натура противилась ненужной жестокости, и перед выходом из опочивальни он с ножом у горла заставил Арсиною посетить туалетную комнату.
        — Пригодится, — заверил он царицу, стоя рядом с кинжалом наизготовку. — Просто поверь: пригодится. Я же знаю твою выдающуюся опрятность, а ежели обмочишься, дожидаясь подмоги, страдать начнешь неописуемо. Предлагаю от чистого сердца: присаживайся на креслице и облегчай нутро...
        Они шагали втроем — Эпей, Расенна и Арсиноя.
        Мастер бесшумно двигался впереди, царица ступала по пятам, а этруск обнимал ее за талию, держа у самого горла государыни отточенное лезвие шумерского меча.
        — Первый поворот направо, — отсчитывал Эпей, — второй налево, снова первый направо; а вот и лесенка... Прибыли, дамы и господа. Порт назначения. Прошу временно стать на якорь.
        Сколь ни внушительно прозвучали угрозы обоих заговорщиков, а царица все же пискнула от испуга, увидав, куда ее привели.
        Этруск немедленно шевельнул мечом и Арсиноя смолкла.
        Эпей уже опустился на колени перед наглухо запертой дверью. Из кожаных наручей мастер извлек тонкие железные пластинки, отрезок закаленной в огне и воде проволоки, пару маленьких щупов.
        — Минутку терпения, Расенна...
        Поколдовав над замочной скважиной несколько минут, показавшихся этруску веками, Эпей обернулся, подмигнул, встал и, потянув дверь на себя, широким жестом пригласил спутников пройти внутрь.
        — Это еще что за?.. — поразился Расенна, увидав огромную комнату и то, что высилось посередине.
        — Деревянная телица, — сообщил Эпей, предусмотрительно притворяя дверь. — Сооруженная вот этой парой рук на потеху государыне. Последняя капля, переполнившая чашу моего терпения...
        Он сощурился и прибавил:
        — Но следует признать, капля весьма внушительная!

        * * *

        — ...Послушай, — почти жалобным тоном спросил сбитый с толку этруск, — почему нельзя было скрутить ее вместе с девкой и оставить в спальне?
        — Во-первых, — ответил Эпей, — царица, так сказать, исчезла. Ее не обнаружат поутру и кинутся разыскивать. Я позабочусь о том, чтобы направить в эту милую залу нужных людей. А уж когда государыню застигнут в деревянной телке, сооружать которую — величайшее святотатство и кощунство!.. Поверь, династия сменится незамедлительно!
        — Вот почему ты убежден, что Арсиноя не станет звать на помощь! — воскликнул Расенна.
        — Скорее откусит себе язык. Будет весьма терпеливо дожидаться Рефия, а молодчик, насколько разумею, вытворяет многоразличные непотребства с провинившейся придворной дамой и не освободится вплоть до утра. Времени довольно... А, кстати, много ли толку орать? Коровушка изнутри войлоком выстлана, даже рядом стоя, немного услышишь... А дверь надежна, и расстояния до нее, сам видишь, локтей тридцать. Ни единого звука наружу не донесется, будьте благонадежны, о придворные дамы и вельможи!
        ...Эпей замедлил шаг и велел Расенне обождать. Бросился в купальню, служившую наложницам. Напрягая глаза, рассмотрел уровень воды в огромной клепсидре.
        — Час пополуночи, — сообщил он этруску, выскальзывая в коридор. — Пора торопиться. Я, как обладатель перстня, иду первым. Не забудь: крыло пристроишь на ближнем к дворцу откосе бухты. Истрать полчаса и считай, что наполовину расплатился за мои скромные услуги.
        — Я умею быть благодарным, — серьезно молвил этруск.
        — Вот и великолепно. Прикроешь греческий корабль, подожжешь пентеконтеру-другую, а дальше начнется такое... Ты ведь не знаешь главной части моего замысла, старина.
        Расенна вопросительно поглядел на умельца.
        — Не сейчас, — тихо засмеялся Эпей. — Больно долго рассказывать. Сделать — куда быстрее. Дадут боги, свидимся, — тогда изложу все по порядку. Хотя...
        Мастер замялся и вновь хохотнул:
        — Думаю, весть о случившемся облетит Внутреннее море со скоростью птицы! Услышишь про небывалое и невиданное — вспомни, как бежали вместе!
        Этруск лишь осклабился в ответ.

        * * *

        — Личное и срочное распоряжение государыни, — объявил Эпей, поднося к носу караульного заветный перстень.
        Воин внимательно исследовал кольцо, почтительно поцеловал его и выпрямился, ожидая приказов.
        Эпей и Расенна достигли западного выхода, за которым лежала узкая бухта с отвесными скалистыми берегами, стояла неуловимая миопарона; где, видимо, скучал недоумевающий экипаж и, видимо, уже отсутствовал вызванный на берег соглядатай Гирр.
        Начальник стражи, подумал этруск, решил убрать своего любимца от греха подальше, а заодно и попотчевать лакомым блюдом...
        — Капитан Расенна выходит в море поутру. Берет на корабль новое, секретное приспособление для морского боя. Испытаниями должен руководить лично я, мастер Эпей, изобретатель этой вещи.
        Умелец кивнул в сторону треугольного крыла.
        — Сам я проследую на борт «Левки» тремя часами позднее. А сейчас отворите капитану дверь и незамедлительно вызовите свободную смену.
        — Люди отдыхают, господин, — отвечал широкоплечий боец, — но если ты велишь...
        — Достаточно двух человек. По распоряжению государыни и начальника стражи они должны немедленно покинуть Кидонский дворец через этот же выход и бегом достичь города. Остальное касается лишь меня, государыни и гонцов.
        Расенна с полнейшей невозмутимостью стоял, прислонясь к стене.
        Отозвав первого заспанного стражника в сторону, Эпей быстро и настойчиво начал что-то ему втолковывать.
        — Так точно, — ответствовал разом пробудившийся воин. — Слушаюсь, господин.
        — ...Лодке надлежит сразу же вернуться к берегу, дождаться придворной дамы, которая произнесет мое имя, и духом домчать ее до греческого корабля. Повторяю: речь идет о величайшей военной и государственной тайне.
        — Ровно в девять утра, — продолжил Эпей, — возвратишься во дворец, явишься к государыне, предъявишь перстень, вернешь его и получишь награду, сообразную с великой заслугой...
        Створки дверей уже распахивались.
        Второму стражу эллин велел поспешить в Священную Рощу и кое-что передать жрице Алькандре, временно замещающей верховную.
        — ...А еще скажи так: чрезвычайной властью, именем священного Аписа и тайным знаком четырех ветров после пяти утра поднять по тревоге экипажи трех-четырех пентеконтер. Свести на берег, расположить и построить в кварталах, прилегающих ко дворцу. Остальное высокочтимая Алькандра сообразит сама...
        Давнее наставление Элеаны отнюдь не пропало вотще.
        Эпей на славу потрудился, изучая критские обычаи, весьма преуспел в этом и сейчас пользовался добытыми сведениями напропалую.
        Рефий мог запугать Алькандру как хотел. Но имея неоспоримое доказательство свершенного во дворце кощунства, равного коему сознание обычного кефта просто не представляло, жрица могла рассчитывать на всенародную и всесокрушающую поддержку, способную смести начальника стражи и всех его подчиненных, как ворох соломы.
        Да и династию нечестивцев тоже...
        Эпей внезапно осекся. Призадумался.
        Потом расплылся в широчайшей улыбке и прибавил еще несколько торопливых фраз. Озадаченный воин слегка приподнял брови.
        — Повтори, чтоб лучше запомнилось, — добродушно велел Эпей.
        Стражник повторил.
        Воин отдал положенное приветствие и, бледный от услышанного, исчез в ночи, торопясь выполнить приказ.
        — Ну, прощай, Расенна, — почти ласково молвил Эпей. — Кто знает, может, еще и свидимся... Нынче мы потрудились на славу...
        — Твоя правда, — улыбнулся этруск. — Но, Послушай, ведь безопасней отправиться вместе со мною! Не всерьез же ты намерен порхать аки птах поднебесный?
        — Совершенно всерьез, — возразил Эпей. — Но видишь ли, осталось одно маленькое дельце... То самое, о котором пойдет молва. Последний удар кисти, завершающий мазок. Чтоб дополнить картину... Где ты, бишь, укроешь мою «дельту»?
        — Над левым обрывом высится плоская скала. Прямо за нею.
        Расенна дружелюбно подмигнул, поднял крыло и осторожно прошествовал наружу.
        Мастер повернулся к старшему стражнику и напомнил:
        — Через три часа я вернусь и проследую на борт «Левки». Об этом разговоре — никому ни слова. Ни капитана, ни меня здесь не было. Понятно?
        — Да, господин! — молодцевато отчеканил воин.
        — Я не частый гость в южных чертогах дворца, — внятно и внушительно сказал Эпей. — И путаюсь в переходах, словно щенок несмысленный. Выдели провожатого, ибо вернуться в комнату, где обосновался начальник стражи, надлежит немедленно.
        Караульный заколебался. Но собеседник недавно предъявил высший знак государственной власти, и пререкаться было рискованно. К тому же, долговязый и слабосильный по внешности грек ничего не выпытывал, — напротив, сам требовал в попутчики дюжего, закаленного бойца.
        Ладно, ежели что, пускай сам и отвечает...
        — Хафра!
        Второй охранник подтянулся и стукнул копьем об пол.
        — Проводи господина к Рефию кратчайшим путем!

        Глава одиннадцатая. Человекобык

        Равного ж ему не кормили зверя.
        Давние леса, не рождала даже
        И пустыня та, что всех львов питает.
        Грудью сухою.

    Гораций. Перевод А. Семенова-Тян-Шанского

        Затея выглядела чистым безумием, но делать было нечего. Только величайший катаклизм, неслыханное государственное потрясение могло выручить афинский корабль, спасти злополучных отроков и юниц, а вместе с ними, разумеется, Иолу, за которую Эпей не колеблясь положил бы на плаху собственную голову.
        Учинить упомянутое потрясение следовало в ближайшие три часа. И ни минутой позже.
        Глядя в широкую спину размашисто и легко ступавшего Хафры, мастер подумал, что, ежели доблестный блюститель спокойствия проявит хоть каплю сообразительности, на свете станет меньше одним кефтом и, весьма возможно, одним греком...
        К счастью, Хафра был отменно исполнительным служакой и вел Эпея не оборачиваясь, не задавая вопросов; уверенно взбегая по коротеньким, в несколько ступеней, каменным лестницам, безо всякого колебания делая нужные повороты, спеша доставить важную особу в нужное место...
        Не передать первому гонцу отнятый у Арсинои перстень мастер попросту не мог: следовало заручиться беспрекословным повиновением и поддержкой нужного человека, а именно: капитана Эсона.
        Утратив, таким образом, право повелевать меньшой дворцовой братией, эллин лишился главного своего преимущества, и должен был играть решительно, быстро, бестрепетно.
        А для этого предстояло явить невообразимую дерзость.
        Эпею изрядно помогли приглушенные женские стоны и вскрики, доносившиеся из-за прикрытой двери, на расстоянии примерно двадцати локтей.
        — Прибыли! — жизнерадостно возвестил он Хафре, делая вид, будто узнал нужный коридор с ходу. — Благодарю, о воин, и не задерживаю.
        Хафра остановился, несколько мгновений смотрел на мастера, словно собираясь что-то спросить, затем передумал, отсалютовал и, четко печатая шаг, удалился.
        Миновало несколько минут.
        Когда, по разумению Эпея, стражник очутился на достаточно большом расстоянии, грек решительно приблизился к нужной двери, чуть помедлил, собирая воедино все душевные силы и самообладание, поднял руку, дробно и громко застучал.

        * * *

        Рефий, всклокоченный, без единой нитки одежды на огромном, точно литом, теле, открыл самолично.
        Когда начальник стражи увидел, что игры и забавы прерваны в самое неподходящее время ни кем иным как вечно полупьяным, паршивым царским ремесленником, Эпей подумал: кажется, конец.
        Невольный испуг оказался на руку, облегчил умельцу взятую на себя роль.
        — Ты... откуда... взялся?! — процедил Рефий. — Прикорнуть негде, подлюга? Или дороги сыскать не можешь?
        — Слава богам! — взвыл Эпей, хватая коронного телохранителя за руку. — Слава богам! Я не надеялся разыскать тебя!
        — Для чего? — рявкнул Рефий, грубо отталкивая мастера и с яростью глядя ему в глаза. — Говори, дрянь, или башку снесу напрочь!
        Долетевшее из комнаты истерическое рыдание Сильвии возвестило коронному телохранителю, что друзья-приятели не намерены терять время попусту.
        — Я был у государыни, — захлебываясь от полупритворного страха, выпалил Эпей — По ночному вызову! А она бежала, заперлась в той, розовой зале... с телкой... Там самая надежная дверь! Я помог!
        — Зачем? — недоуменно и встревоженно спросил Рефий.
        — По гинекею шляется какая-то чудовищная тварь! С бычьей мордой!

        * * *

        За время довольно долгого спуска с откоса этруск успел отдышаться, опомниться и теперь спокойно шарил зоркими глазами по береговой кромке, отыскивая в сумраке очертания лодки, обыкновенно поджидавшей капитана.
        Бухта имела в ширину менее ста пятидесяти локтей, корпус миопароны четко выделялся на посеребренной слабым лунным сиянием воде.
        Но лодки не было.
        «Разумеется, — подумал Расенна. — Меня ведь уже не намерены отправлять обратно...»
        Он пожал плечами, легко и ловко скользнул в воду, бесшумно и быстро поплыл к неподвижному судну.
        Ухватил кормило, подтянулся, перебросил мускулистое тело через фальшборт, очутился на палубе.
        Гребцы спали вповалку. Спали крепко. Дружный храп витал над миопароной.
        Мачта стояла в гнезде, но рея со свернутым парусом покоилась у ее основания, положенная продольно. Весел, как и обычно, сушить не стали; толстые древка под углом уходили вниз, лопасти на две трети скрывались под водой.
        «Можем уходить, — не без удовлетворения подумал этруск. — Хоть немедля».
        — Добро пожаловать, — раздался негромкий голос Гирра — Удивляюсь, что ты еще жив, тирренская мразь, выродок италийский. Но это легко исправимо...

        * * *

        И дотоле, и впоследствии мастер Эпей любил приговаривать: «Какое блаженство: быть болваном — и не подозревать об этом!»[59 - Хелм цитирует знаменитый моностих кубинского поэта Николаса Гильена: «Que delicia: ser tonto sin saberlo!»]
        Если полагать сию циничную фразу верной, то начальник дворцовой стражи Рефий завершал свой достогнусный земной путь, обретаясь на вершинах блаженства...
        Он поверил Эпею.
        Отуманенный разгулявшейся похотью, взбаламученный мозг отказался предположить, будто наивная заморская пьянь, только и умеющая долотом ковырять да стилосом по воску елозить, сочинила подобное, вынашивая и воплощая коварный, сокрушительный для целой династии замысел.
        Рефий схватил мастера за горло:
        — Где?
        Побагровевший Эпей замахал руками, силясь высвободиться и заговорить.
        Железные пальцы ослабили хватку.
        — Где, скотина?
        — Не знаю в точности... Царица видела, перепугалась до полусмерти. Я углядел мельком, когда помогал ей запереться, и тотчас кинулся наутек... Бежал как бешеный... Скорее, на помощь!
        — Клейт, Кодо, Ревд! — заревел Рефий. — Бросай шлюху, бери мечи, беги за мной! Боевая тревога!
        Он ринулся в опочивальню, схватил собственный клинок, опять вырвался наружу, увлекая за собой ничего не разумевших воинов. Впопыхах коронный телохранитель даже позабыл замкнуть дверь, за которой всхлипывала покинутая на ложе, разметавшаяся, измызганная сверху донизу Сильвия.
        Рефию было не до нее.
        Четверка помчалась опрометью, шлепая босыми пятками о гладкие плиты: мраморные, гранитные, диабазовые — в зависимости от того, куда сворачивали, по какому коридору следовали достойные стражники.
        — Клейт и Кодо — к Розовому залу! — пропыхтел на бегу Рефий. — Стать у двери, убивать каждого, кто приблизится. Увидите неведомое чудовище — бейте, разите наповал, рубите в куски! Все поясню потом! Ревд, за мной!
        Мастер держался чуть позади, проклиная прыть закаленных бойцов. Пятьдесят три года, — не юность, гарпии побери! Отдышаться же будет некогда...
        Ни малейшего внимания Эпею не уделили. Коль скоро шило вылезло из мешка, таиться не приходилось.
        «Только бы решил удостовериться, мерзавец... — думал грек, предусмотрительно ослабляя завязки туники. — Золотой треножник храму Фортуны пожертвую, только бы решил удостовериться, сволочь!»
        Рефий и Ревд вихрем пролетели по короткому боковому проходу.
        Здесь начинались места, уже совершенно Эпею незнакомые, и мастер заставил себя тщательно запоминать дорогу. Нет, не повороты считая — это было бы делом совершенно безнадежным.
        Аттический искусник применил иной, неожиданный, доступный лишь художнику да поэту способ.
        «Разъяренный бык... Черные дельфины... Пурпурный спрут... Пятнистая кошка в зарослях...»
        Он мысленно отмечал стенные росписи, мимо которых несся, и картины вдохновленных богами творцов, казалось, помогали человеку, вступавшему в решительную схватку с распоясавшимся злом; сами собою отпечатывались в памяти мастера, точно стремились облегчить его отчаянное предприятие.
        Словно души старинных живописцев незримо витали поблизости, поддерживая угодившего в переплет эллинского стихослагателя.
        Ибо любое истинное искусство служит лишь добру. И служит всемерно.
        Бегуны покатились по необычайно длинной для Кидонского дворца лестнице.
        Пахнуло сыростью.
        Впереди, у подножия истертых временем ступеней, возникло черное, забранное толстенной решеткой жерло. Охраны возле него, как и предполагал грек, не было. Поотставший Эпей немедленно остановился и прильнул к прохладной стене, делая медленные глубокие вдохи и быстрые, не менее глубокие выдохи.
        «Артемида-охотница, — подумал мастер, — укрепи мою руку...»

        * * *

        — Где остальные? — стараясь говорить спокойно, произнес этруск.
        — Развлекаются с девочками, во дворце. Пусть проведут последнюю ночку не без приятности. Поутру всю братию препроводят в Аид.
        — А почему ты сам на корабле? Если не ошибаюсь, его намерены пустить ко дну примерно в то же время?
        Гирр искренне рассмеялся.
        — Спятил? Было бы чистым расточительством. Завтра же мы покинем бухту, обогнем северный мыс, торжественно бросим якорь в Кидонской гавани. Флоту достанется преотличное судно.
        Расенна внезапно сообразил, что беседуют они в полный голос, а ни единый из спящих даже не шевелится.
        — Любопытно поглядеть, — усмехнулся он. — Гребцов-то, небось, опоили? Они теперь сутки не очухаются...
        — Не опоили, а напоили, — поправил Гирр. — Доставили с берега десяток больших амфор и сообщили, что за особые заслуги объявлен великий праздник — гуляй, не хочу. Парни устали, очень скоро полегли где сидели. А часов через шесть разбудим и заставим потрудиться...
        Этруск стоял не шевелясь, ибо в обеих руках соглядатая поблескивали внушительные прямые клинки.
        «Два меча... Наготове, что ли держал?»
        — Ты умрешь, Расенна, — любезно уведомил критянин. — Здесь и сейчас. Во-первых, это необходимо, а во-вторых, ты мне гнусен. С первого взгляда опротивел.
        — Совершенно взаимно, — сказал этруск.
        — Вот и не взыщи, — процедил Гирр. — Привет Харону[60 - Перевозчик, по древнегреческим верованиям, переправлявший души мертвых через подземную реку Стикс.], пиратская морда!

        * * *

        Кинувшись к решетке, Рефий остервенело затряс и задергал ее. Массивное бронзовое заграждение не шелохнулось.
        Начальник стражи медленно повернулся и поднял взор на замершего посреди круто подымавшейся лестницы грека.
        — Говоришь, по гинекею шляется?..
        Берегший остатки дыхания эллин молча кивнул.
        — А как же, прах побери, андротавру выбраться удалось, а?
        Ревд недоуменно захлопал глазами. Значение употребленного Рефием аттического слова, значившего «человекобык», было понятно ему, но тем загадочнее прозвучал заданный командиром вопрос.
        Эпей пожал плечами.
        — Где мы? — спросил он, дабы выиграть еще хоть несколько мгновений.
        Глаза Рефия сузились и засверкали такой лютой злобой, что мастеру сделалось не по себе.
        «Спокойствие, — подумал он — Гадины совершенно голые, оружия — по мечу на рыло, я стою полутора десятками ступеней выше...»
        — Ничего не разумею! — пропыхтел Эпей.
        — И я тоже, — вставил Ревд.
        — Сейчас поясню, — зашипел Рефий, не считая нужным трогаться с места.
        Худосочному, пожилому, безоружному все едино было не убежать.
        — Катакомбы вырублены в гранитном ложе, диком камне! И наглухо замурованы еще до царицы Билитис. Наглухо!
        «Спасибо, сучий сын, — подумал Эпей, начиная чувствовать, как возвращаются иссякшие от бега силы. — Не удержался, языком замолотил... Только полминутки еще повитийствуй, а там посмотрим, чья возьмет.»
        — Где мы, говоришь? Отвечаю: у единственного сохранившегося входа в подземелья. Пробить граниты, прорваться, прокопать себе дорогу наружу, не имея кирки либо лома, нельзя! Понял?
        — Кому нельзя прорваться, Рефий? — спросил недоумевающий Ревд.
        — Тому, кто уже четыре столетия обитает в катакомбах, — процедил начальник стражи, сверля Эпея ненавидящим взором. — Тому, о ком нельзя было упомянуть, не поплатившись головой. Тому, о ком на днях узнают и критяне, и египтяне, и варвары! Тому, кто пожрет афинских сопляков!
        — Кому? — прошептал окончательно сбитый с толку Ревд. — Кто такой андротавр?
        — Сынок царицы Билитис от белого бычка, — огрызнулся Рефий. — Но первым на съедение попадет вот этот сволочной...
        Кинжал просвистел в воздухе с молниеносной быстротой, ибо Эпей загодя извлек два клинка и держал наготове: правый — за лезвие, левый — за рукоять. Стоял же слегка подбоченившись, пряча оружие от взгляда противников.
        Расстояние было излюбленным — десять локтей, направление — нисходящим, опыт — сорокалетним, а бросок — совершенно и всецело неожиданным как для Рефия, так и для Ревда.
        Ни тот, ни другой уже долгие годы не принимали безобидного, легкомысленного пропойцу Эпея всерьез. А поскольку покойная Элеана привела всех участников состоявшегося двадцать три года назад допроса к обету молчания, никто, кроме Иолы, понятия не имел, что мастер умеет швырять не только опорожненные амфоры и опустевшие кубки.
        Ибо Эпей рассудил за великое благо упражняться в запертой мастерской и ни при каких условиях не похваляться своими незаурядными способностями прилюдно.
        Разумное решение, в конце концов, оправдалось полностью.
        Рефий ошеломленно застыл. Потом побелел как полотно и не сгибаясь — точно древо подрубленное, — рухнул вперед, разбив огромную немудрую голову об угол ступени.
        Кинжал ударил прямо в основание горла, между внутренними отростками ключиц, погрузился по рукоять и пронзил позвонки.
        — Не шевелись! — рявкнул Эпей, перехватывая второй клинок за лезвие и угрожающе замахиваясь. — Ежели жить хочешь, застынь!
        Ошарашенный Ревд и без этого грозного приказания стоял столбом.
        Эллин воспользовался его замешательством и левой рукой проворно извлек еще один кинжал.
        Чем гарпии не шутят, малый молод, гибок — увернется, чего доброго, и кинется диким зверем. А в рукопашной схватке с эдаким верзилой Эпею удалось бы продержаться самое большее две-три секунды.
        — Урони меч!
        Ревд не шелохнулся.
        — Я сказал: урони меч!
        Раздался отчетливый, звонкий лязг.
        — Повернись лицом к решетке.
        Молодой критянин помедлил и нехотя повиновался.
        — Подыми обе руки, положи на прутья.
        Тщательно и точно прицелившись, Эпей метнул клинок.
        Литая бронзовая рукоять стукнула Ревда в затылок. Не издав ни единого звука, стражник обмяк и повалился. Второй кинжал мелькнул в воздухе, новый тупой удар пришелся по лбу поверженного.
        Эпей не исключал притворства, а рисковать попусту, приближаясь к то ли оглушенному, то ли поджидающему выгодной минуты неприятелю отнюдь не желал.
        — Н-да, — произнес умелец некоторое время спустя, огорченно крякнул и выпрямился.
        Пощадить Ревда не удалось.
        Оба попадания проломили воину череп.
        — Ариадну-то диадемка спасла, — пробормотал Эпей, припомнив давнее приключение в Священной Роще — А у тебя, друг ситный, диадемки не оказалось. Да и швырял я сильнее, чем тогда, чтоб наверняка... Перестарался...
        Так мастер Эпей совершил первое в жизни убийство. К тому же, двойное. Нельзя, впрочем, было сказать, чтобы эллина мучила совесть.
        Быстро исследовав решетку, грек убедился в правоте своего предположения: она закрывалась огромным встроенным замком.
        — Навесной-то при желании да старании всегда сковырнуть можно, — разговаривал мастер сам с собою, доставая из наручей уже знакомый читателю набор отмычек. — А вот с эдаким, прошу прощения за похвальбу, только я и управлюсь...
        Эпею было жутко. Он болтал и работал, работал и болтал, пытаясь отвлечься от мыслей, где находится, и что может поджидать дальше.
        Ругался по-критски и по-гречески, напевал, дружелюбно беседовал с неподатливым замком.
        Через полчаса толстенный стальной язык со скрежетом вышел из паза.
        Что было мочи, мастер навалился на решетку. Та не подалась ни на пядь.
        — Ах да, — спохватился Эпей, — разумеется!
        Рефий дергал бронзовый заслон. Открывайся преграда внутрь, начальник стражи надавил бы, подобно самому эллину. К тому же, высадить тараном решетку, распахивающуюся наружу, несравненно труднее, подумал умелец.
        Потянул, уперся, откинулся. Вновь потянул — уже изо всех сил.
        Тяжело колыхаясь от собственной тяжести, противно поскрипывая и взвизгивая, позеленелая бронзовая решетка подалась, и медленно, будто с неохотой, начала отворяться.

        * * *

        Ни разу в продолжение двадцати семи изобиловавших опасностями и приключениями лет не глядел Расенна в глаза гибели верной и неизбежной; ни разу не чувствовал полной беспомощности перед неотвратимой угрозой.
        Гирр почти не уступал ему ни силой, ни весом, ни боевым опытом. А два меча давали критянину совершенное преимущество перед безоружным противником.
        Стальной, изогнутый клинок Эфры, непохожий ни на какой другой, а потому хорошо знакомый стражникам, пришлось бросить задолго до выхода, чтобы не насторожить караульных. Собственный же бронзовый меч этруск отвесно вонзил в землю на вершине, поставил заметную вешку, стараясь облегчить Эпею поиски спрятанного меж валунами дельтовидного крыла.
        Драться против Гирра голыми руками было немыслимо.
        — ...Вот и не взыщи, — процедил критянин. — Привет Харону, пиратская морда!
        Мечи свистнули в недвижном ночном воздухе.
        Расенна сделал единственно возможное.
        Он отпрянул, дабы упасть, покатиться кувырком, снова проворно вскочить — уже в нескольких локтях от промахнувшегося противника, рвануться к корме, выпрыгнуть за борт, в соленую воду бухты, из которой совсем недавно взобрался на миопарону.
        Так этруск рассчитывал.
        Но получилось иначе.
        Прикорнувший сидя ливиец Карэ окончательно обмяк в беспробудном хмельном сне и, за долю мгновения до предательской атаки, свалился с широкой скамьи на палубные доски.
        Он лишь невразумительно охнул, когда этруск споткнулся о нежданно подвернувшееся тело и шлепнулся навзничь.
        Непроизвольно, по укоренившейся привычке, Расенна сжался в комок, подобрав колени к самой груди, крепко уперев локти рядом с боками, чуть растопыривая полусогнутые пальцы.
        Клинки Гирра ударили в пустоту, а между ним и этруском возникла преграда, мешавшая быстро и решительно приблизиться: бесчувственный Карэ.
        Очертя голову нападать на лежащего человека, способного нанести сокрушительный удар обеими ногами, критянин в любом случае не собирался. А коварному, кошачьему приближению препятствовал некстати свалившийся ливиец. Надлежало заходить сбоку, но Расенна, разумеется, успел бы развернуться в нужную сторону, продолжая грозить сомкнутыми пятками.
        Гирр замешкался.
        Мозг этруска работал с отчетливостью и быстротой, возможными только в крайних, смертельно опасных положениях, когда трусливый цепенеет, словно кролик перед удавом, а отважный чувствует прилив неведомых дотоле сил и хладнокровной дерзости.
        Выкрикни Расенна старое как мир и незамысловатое, словно ишачий вопль, «бей его!», Гирр, конечно же, и не помыслил бы обернуться. Слишком опытен был и хитер. Но, повторяю, этруск и всегда-то отличался находчивостью, а уж в эту страшную для себя минуту — и подавно...
        — Нет! — заорал Расенна. — Брать живым!
        И критянин глянул назад.
        Сделав отчаянное усилие, архипират вновь кувыркнулся, вскочил уже локтях в семи-восьми от соглядатая и намеревался стрелой броситься за борт, когда нечаянный взгляд подсказал Расенне, что делать и как поступать.
        Этруск увидал объемистую порожнюю амфору.
        Через полсекунды тяжелый глиняный сосуд очутился в руках Расенны. Гирр оскалился, вновь изготовил клинки, но капитан, вместо того, чтобы отступать, медленно и мягко двинулся навстречу, держа амфору вознесенной.
        Необычный снаряд полетел в грудь противника.
        Гирр защитился одновременным движением лезвий. Разлетевшаяся вдребезги амфора усыпала палубу крупными и мелкими осколками, заставила критянина отшатнуться.
        А этруск извлек из-под скамьи новую посудину, столь же большую и увесистую.
        — Дурак, — презрительно процедил соглядатай.
        Здесь он ошибся. Недооценивать командирскую смекалку отнюдь не следовало.
        Расенна сделал два упругих шага, снова метнул амфору.
        Критянин опять подставил оба меча, но в этот раз могучие руки этруска послали массивный сосуд вовсе не в грудь и не в голову неприятеля.
        Амфора метко и сокрушительно врезалась в Гирровы колени. Даже у закаленных атлетов коленные чашечки не способны безнаказанно выдержать внезапный и резкий удар, направляемый в сторону, противоположную естественному сгибу, наносимый большим, твердым и тяжелым, словно камень, предметом.
        Посыпались новые осколки.
        — Ах ты, тварь! — зарычал критянин.
        Он только непроизвольно охнул, и удержался на ногах, но, разумеется, тотчас утратил прежнюю легкость передвижения.
        «А минует немножко времени — почувствует себя по-настоящему скверно, — подумал этруск. — Такие повреждения сказываются чуть погодя...»
        — Брось мечи, — произнес капитан спокойным голосом. — Тогда пощажу. Если, разумеется, будешь паинькой...
        Тонко рассчитанная насмешка окончательно взбесила царского надсмотрщика. Гирр осторожно двинулся на Расенну, однако осторожность его была вызвана вовсе не боевыми соображениями: ноги болели и с каждой секундой повиновались неохотнее.
        Этруск захохотал, перепрыгнул через пьяного ливийца, зорко следя за Гирром. Иди знай, а вдруг метнет меч?
        «Эпея бы сюда с парой ножичков! — уже почти спокойно подумал Расенна — Глядишь, и амфорки попусту крушить не довелось бы...» — мысленно прибавил он, поднимая третью.
        — Говорили же тебе, олух, — назидательным тоном обратился Расенна к соглядатаю, — битых семь лет втолковывали: на корабле должен быть порядок! А ты, скотина, всю миопарону пустой посудой завалил! Вот и не взыщи... — передразнил он. — А старина Харон от имени всех честных моряков и лодочников еще по темечку веслом поучит, ежели и у него в ладье такое свинство разведешь...
        Сделав ложный замах, этруск с удовольствием убедился: Гирр непроизвольно дернулся, намереваясь прикрыть поврежденные колени.
        — В последний раз по-доброму предлагаю: брось мечи.
        Критянин заскрежетал зубами.
        — Воля твоя, — вздохнул Расенна.
        Новый ложный замах.
        Новая попытка защититься.
        Расенна отступил к самому древку надежного кормового весла, заставляя Гирра идти, работать разболевшимися и плохо повинующимися ногами. Что противник и сделал.
        То ли не умел он метать мечей, то ли промахнуться не желал, то ли рассчитывал рано или поздно дотянуться до ненавистного капитана острием...
        — Прощай, осел, — молвил Расенна, когда противников разделило всего четыре с небольшим локтя.
        Отразить летящую амфору на таком расстоянии было невозможно. Уклониться — тоже: этруск целился не в голову, как попытался бы сделать на его месте менее опытный боец, а в грудь. Критянин опрокинулся, и мгновение спустя Расенна обрушился на него беспощадным прыжком.
        Громадные ступни пирата окончательно размозжили Гирровы ушибленные, неспособные проворно согнуться и отпрянуть колени.
        Гирр заревел и лишился чувств.
        Два удара по вискам — наотмашь, — окончательно отняли у соглдцатая возможность когда-либо шевельнуться вновь.
        Запыхавшийся этруск без промедления отправил поверженного за борт. Брызги взлетели, опали; всколебавшаяся поверхность воды постепенно разгладилась.
        Расенна опустился на скамью, перевел дух. Потом разыскал новую амфору, перегнулся, доверху наполнил ее морской водой и опорожнил прямо на голову ближайшему гребцу. Проделал это еще и еще раз.
        Человек недовольно застонал, поднял веки, ошалело уставился в лицо капитана.
        — Подъем, — негромко велел этруск — И поживее...

        * * *

        Не то, чтобы Эпей не полагался на слово Расенны — мастер отлично знал хищную, однако на собственный лад исключительно честную натуру пирата. Но именно событий в подобном роде опасался грек, наотрез отказавшись препроводить Иолу на разбойничий корабль, и крепко придерживаясь первоначального замысла.
        К тому же, этруску предстоял морской бой с изрядно превосходящим численностью и силой неприятелем. Хотя умелец вполне полагался на свое изобретение, дававшее миопароне огромный перевес в единоборстве с любым, сколь угодно могучим, судном, предрекать исход сражения было невозможно; да и огненного запаса Расенне хватило бы, как выяснилось, лишь на четыре залпа...
        Когда большая клепсидра монотонно дозвякала до трех пополуночи, не сомкнувшая глаз, калачиком свернувшаяся на Эпеевом ложе Иола соскочила прочь, одернула эксомиду, поспешно привела себя в порядок перед зеркалом и заторопилась в мастерскую, ключ от которой сжимала в руке на протяжении всех этих томительно долгих, невыносимо тревожных часов.
        Она шла по хитросплетениям коридоров, неся в другой руке совершенно лишний и ненужный предмет: плошку-светильник. Странным образом, за всю жизнь красавица и умница Иола, умевшая все, что полагается уметь уважающей себя женщине, и еще многое-многое сверх того, не выучилась толково и быстро высекать огонь при помощи кремня, железа и трута.
        А огонь ей требовался.
        Надлежало поднести пламя к непонятному шнуру, зажатому в плитах пола. После чего — спешить к восточному, главному выходу, скормить стражникам басню об Эпее, со вчерашнего утра кутящем в портовой таверне, и поспешить за ним «по личному распоряжению царицы».
        Придворных пропускали из дворца и назад в любое время суток, безо всяких лишних вопросов и осложнений.
        Ибо само существование начальника стражи Рефия делало невозможными любые интриги частного свойства. А ежели интригу затевает царица — пускай затевает на доброе здравие: меньше узнаешь, дольше проживешь.
        Так рассуждала охрана.
        И была совершенно права.
        И еще ни разу не раскаялась в собственной сообразительности.
        Правда, всеустрашающий Рефий уже минут пятнадцать как прекратил существовать в плотской оболочке, но об этом покуда не ведал никто, кроме вышеупомянутого Эпея...
        Несущая светоносную плошку Иола являла, пожалуй, зрелище ненамного менее странное, нежели бродивший средь бела дня с фонарем греческий мудрец Диоген[61 - По преданию, философ Диоген однажды разгуливал днем, неся перед собою зажженный фонарь и отвечая любопытным: «Человека ищу, настоящего человека. И даже в полдень, с горящим фонарем, найти не могу». Отсюда пошло выражение «искать днем с огнем».], потому что на всем протяжении переходов и коридоров пылали прикрепленные к стенам светильники.
        Береника не зря гадала, кто заправляет их маслом и поддерживает ровное пламя на протяжении всей ночи. Странные эти светочи требовалось только зажечь вечером и погасить поутру; со столь несложной задачей прислуга управлялась прекрасно.
        Фитили были сделаны из полосок несгораемого асбеста.
        А масло поступало в бронзовые плошки само собою.
        Земляное масло.
        Великий предшественник Эпея, мудрый Дедал, потратил немало труда и призвал сотни помощников, дабы учинить во дворцовых стенах весьма хитроумную систему округлых труб, по которым, поступая из располагавшегося в предгорьях источника, струилась горючая жидкость. Каждый светильник сообщался с этими трубами посредством небольшого отверстия и мог бы, по сути, пылать неугасимо.
        «Хитроумен был древний мастер!» — подумала Иола, ускоряя шаг.
        Ласково улыбнулась:
        «И тоже грек...»

        * * *

        В точности такой же мысли ухмыльнулся Эпей, выдергивая один из приспособленных над лестницей светильников.
        Забираться в зловещий тоннель, не имея огня, было бы делом во-первых, безрассудным, а во-вторых — бесполезным.
        Эпей не без усилия отодрал объемистую плошку, заткнул отверстие в донышке, дал сочащемуся земляному маслу наполнить сосуд. Остро, и не слишком приятно пахнущая струйка поползла по стене, достигла ступеней, неторопливо потекла вниз.
        Неожиданная, дикая мысль промелькнула у мастера.
        «Нет... Не здесь. Нельзя... Потом, повыше, в коридорах... Ах, гарпии побери! Ну, разумеется, внутренняя труба должна иметь очень приличное сечение! Иначе масло, поступая из одного-единственного источника... Да!.. Только не здесь, не здесь...»
        Эпей нахмурился, несколько минут постоял недвижно, затем хлопнул себя по лбу и подобрал оба меча, оброненные Рефием и Ревдом. Возникло небольшое затруднение, так как пояса у знаменитой кожаной туники не наличествовало, и заткнуть боевую добычу оказалось не за что.
        С убитых противников, совершенно голых, взятки были гладки.
        Огорченно вздохнув, Эпей ловко отрезал от нижнего края своей одежды полосу шириною в два пальца. Этого оказалось мало. Пришлось укоротить тунику еще на пядь и наскоро соорудить подобие прочных завязок, а заодно и боковых петель, назначенных для оружия.
        Мастер сделался обладателем довольно-таки надежного и удобного ремня.
        — Теперь можно и в катакомбы наведаться, — пробормотал он, поднимая поставленный на пол светильник. — Эпей, дружище, ты становишься бродячим оружейным складом! И не могу сказать, будто мечи вовсе ничего не весят... Но как раз это и хорошо... Только бы выскользнуть благополучно, да от бугаева отродья улизнуть! Ну и, само собою, стражу миновать, прежде чем бурное веселье начнется...
        Эпей помедлил, вздохнул и осторожно двинулся вперед.

        * * *

        Забредать чересчур далеко, пускаться в опасные, а, главное, отнимающие время поиски не было нужды.
        Расчет мастера строился на довольно простом и справедливом предположении.
        Катакомбы, откуда брали камень для постройки дворца, превосходящего размерами любые творения человеческих рук, должны были иметь громадную протяженность. В том, что единственный выход обретается внутри дворца и, вероятнее всего, именно под южным крылом гинекея, Эпей не сомневался. В противном случае, скрывать человекозверя от посторонних взоров, удерживать взаперти на протяжении столетий не представилось бы возможным.
        И в том, что за бронзовой решеткой непременно возникнет глухая дверь, умелец был уверен. Хорошенькое зрелище явил бы прильнувший к позеленелым прутьям, в голос ревущий андротавр! Первая преграда останавливала случайно забредавших сюда обитателей дворца, вторая — наглухо запирала само страшилище.
        Кстати, именно вторая дверь внушала Эпею опасения, ибо прочностью и толщиной наверняка равнялась крепостным воротам. Сумеет ли он отворить ее в одиночку?
        «Ладно, чего уж там!.. Рефий-то отворял? А мы с тобой не хуже...»
        И в том, что человекобык обретается поблизости, — неподалеку от единственной своей кормушки, — а не шляется боги ведают в каких подземных переплетах, мастер не мог усомниться.
        А надежду улизнуть от чудовища живым и невредимым вселяло одно дополнительное соображение...
        Тоннель оказался длинен и делал два поворота под прямым углом: влево и вправо. Прошагав, в общей сложности, полный плетр, Эпей увидел перед собою то, что и ждал увидеть: главную дверь.
        Выкованную из сплошного металла, неимоверно тяжкую даже на вид.
        Как и внешняя решетка, лишенную навесного замка.
        Сырой холод подземелья пробрал мастера до костей, сотряс легкой дрожью. Впрочем, дело, по-видимому, было не в одном лишь холоде...
        Эпей остановился, перевел дух, пригляделся внимательно.

        * * *

        По всем правилам уложенная в деревянной телице, широко раскрытая, привязанная за тонкие запястья к маленьким бронзовым кольцам, Арсиноя до последней минуты втайне рассчитывала, что пара взбунтовавшихся негодяев просто вознамерилась учинить над нею какое-то замысловатое надругательство, а потом сбежать.
        Эта перспектива скорее волновала, нежели пугала пресыщенную, истомившуюся по сладострастному разнообразию государыню. В конце концов, наутро начальник стражи велит перевернуть весь дворец, а в Розовый зал наведается лично, и все обойдется. Пускай сами потешатся, а заодно и добычу венценосную ублажат...
        Но когда, захлопывая створки, Эпей начал весело разъяснять этруску суть озорной и коварной затеи, царица почувствовала прилив подлинного страха.
        Эллин завладел перстнем, дававшим неограниченное право распоряжаться во дворце. Рефий же, единственный, кто наверняка почуял бы подвох и положил непотребству конец, издевается над Сильвией и, безусловно, отпустит красотку очень и очень нескоро.
        Скверные, невыносимо тревожные предчувствия роились в мозгу Арсинои. Она попыталась высвободиться, начала напрягать мышцы своего точеного, изумительно стройного тела, — но Эпей не умел работать спустя рукава, изделие было точнехонькой копией того, что стояло в Священной Роще, — а уж угодившим в жреческую телицу женщинам особо извиваться и дергаться не доводилось.
        Круторогий любовник обладал ими невозбранно...
        Поняв, что все поползновения вырваться попросту бессмысленны, Арсиноя расслабилась, прижалась к шершавому войлоку разгоряченной щекой и, впервые за долгие годы, зарыдала.
        Кого этот варвар вознамерился направить сюда? Каким образом? И что значит «нужных людей»?
        Великий Совет?
        Но Рефий просто-напросто даст им от ворот поворот...
        Правильно. Только ведь Сильвию сейчас по ее же, Арсиноиной, просьбе, делают солдатской подстилкой, и Рефия, можно считать, временно и в природе не существует!
        Знай царица, что Рефия не существует вовсе, и защитить ее от Алькандры попросту некому, она чувствовала бы себя неизмеримо хуже. Однако неведение чаще идет человеку во благо, нежели во вред.
        Наплакавшись досыта, Арсиноя обессилела и задремала.

        * * *

        — Н-да, — еле слышно шептал Эпей, колдуя над замком — встроенным, столь же массивным, но гораздо более тугим, нежели удерживавший решетку, — здесь, похоже, стенобитная машина требуется. А ее-то как раз и не прихватили...
        Тонкие, исключительно удобные отмычки, безо всяких затруднений справлявшиеся со сколь угодно сложными запорами, оказались бессильны против древней, по-видимому, очень тяжелой и боги ведали когда смазанной щеколды. Мастер ворочал закаленными щупами и так и сяк, надавливал, крутил; пробовал орудовать проволочным крючком, пытался нашарить зубцы вращаемых частей...
        Безуспешно.
        Время бежало.
        Который час? — тревожно подумал Эпей. Задерживаться в этом окаянном подземелье сверх рассчитанного было бы, говоря мягко, непростительной глупостью.
        Ведь, в самом крайнем случае, переполох уже обеспечен: царица исчезла, Рефий — тоже; скоро в гипокаустах вспыхнут амфоры с греческим огнем, Алькандра поднимет вооруженных моряков, Расенна устроит побоище у выхода из гавани... Зачем хватать через край, коль скоро Арсиною застигнут в любопытной позе, в прелюбопытнейшем месте; коль Идоменеевой династии грядет неизбежный каюк, и Афинам не придется платить кошмарной дани?
        Каюк-то каюк, — рассудил Эпей, — но вот неизбежным он сделается лишь если андротавр особу свою критянам явит в полном блеске... Тут уж самых толстокожих проймет! А ну, за дело, приятель...
        Щеколда продолжала упорствовать.
        Градом катившийся по лбу Эпея пот заливал и щипал глаза, мешал сосредоточиться. Да и что проку сосредоточиваться, ежели инструментишко против эдакой махины бессилен? Все равно, что иголкой боевые доспехи проковыривать...
        Пыхтя и отдуваясь, мастер пошел в новую атаку на проклятую дверь — и внезапно замер.
        Низкий, тоскливый, очень глухой рев послышался по другую сторону кованой преграды. Эпей не понял: то ли чудище рычит вдалеке, то ли дверь неимоверно толста и замечательно плотно пригнана...

        * * *

        Странным, необъяснимым образом, вся жутъ, которую навевали на Эпея сумрак, полная тишина и одиночество, развеялась бесследно.
        — Орешь, бедолага? — осведомился умелец вполголоса. — Я думаю! Просидеть четыреста лет в эдакой дырище — и погромче заорешь!
        Эпей с трудом распрямился, потянулся, отер тыльной стороной кисти взмокший лоб. Рев повторился — гораздо ближе и громче.
        — А-а-а... Понимаю, понимаю... Ты скрежет услыхал, решил: покушать принесли... Проснулся, навстречу двинулся...
        — Ууу-у-у-ммм-у-у-! — грянуло по другую сторону двери.
        — Вот тебе и «му-у-у». Не открывается, хоть плачь.
        Раскатистый гул прокатился по тоннелю долгим эхо.
        Существо, обитавшее в уже полтысячи лет никем, кроме него, не хоженых катакомбах, достигло двери и с силой ударило по неодолимой бронзовой преграде.
        — Понимаю, — вздохнул Эпей — Собирался тебя хоть ненадолго вызволить, да незадача приключилась.
        Последовал новый удар, столь же сильный и громкий. Но дверь только отзывалась глухим звоном, тяжко гудела — и отказывалась даже дрогнуть.
        — На совесть работали, — сощурился Эпей, неторопливо пряча отмычки, одергивая тунику, проверяя кинжалы и взятые с бою мечи — Сдаюсь. Не по зубам кусок...
        Удар. Эхо. Удар. Эхо.
        Удар сильнее предыдущих.
        Эхо дольше прежних.
        — Ну, пожалуйста, угомонись, — произнес мастер. — Ничего не попишешь, пора. Погоди, отвечу тебе напоследок. Да вот кулаком навряд ли хорошо получится — силушка не та...
        Он вынул из кожаной петли принадлежавший Рефию меч. Отрывисто заколотил рукоятью по черной, нетронутой патиною бронзе.
        Дикий — не людской и не звериный — рев, рык, вопль послышался по другую сторону. Невидимое тяжкое тело с маху врезалось в дверь, и Эпею впервые почудилось, будто кованая громада содрогается.
        — Ну-ну, — строго сказал умелец. — Я ухожу. А не то покалечишься. Алькандра, надеюсь, позаботится, чтобы ты с голоду не пропал. А вот афинянами закусывать не будешь. Не взыщи...
        За дверью колотили, ревели, скрежетали. «Видать, рогами скрести начал, — подумал Эпей. — Все. Уносим ноги. Сорвалось...»
        — Ух, гарпия! — пробурчал он, адресуясь к двери, и в сердцах кольнул клинком в нос маленькому грубому изображению бычьей головы над скрещенными лабрисами.
        Раздался резкий, отрывистый лязг.
        Эпей ошеломленно следил, как исполинская дверь медленно, сама собою, отворяется внутрь катакомб.
        Как неудержимо ширится щель, а за нею возникает отнюдь не ожидаемая беспросветная тьма, но сероватый сумрак, похожий на первые проблески занимающейся зари.

        * * *

        Жрица Алькандра, временно числившаяся верховной, слушала торопливый рассказ не успевшего толком отдышаться гонца со все возрастающим недоверием.
        — Получается, я должна очертя голову объявить священную тревогу, вторгнуться во дворец, ведя за собою без малого пятьсот бойцов, и... Да в своем ли уме этот человек?
        — Он предъявил царский перстень, госпожа.
        — Только по твоим словам...
        — Какая мне корысть лгать?
        Алькандра презрительно пожала плечами:
        — Глупейший вопрос. Тебе могли уплатить, посулить неведомо что...
        — Пославший меня велел передать: около пяти часов поутру во дворце начнется пожар. Это и будет решающим знаком.
        — Смехотворный довод. Пожар может не вспыхнуть вообще. А может и вспыхнуть — по воле кознодеев, умышляющих против жреческого сословия и жаждущих выставить Великий Совет в невыгодном свете.
        Воин вздохнул.
        — Еще одно. Пославший меня человек велел предупредить: враг, беседовавший с тобою наедине о самом запретном, сделается вполне и совершенно безвреден около трех...
        — Теперь я наверняка знаю, что ты лжешь! — воскликнула разъяренная Алькандра. — Беседы не мог слыхать никто, кроме нас двоих! И совершенно ясно, по чьему наущению ты явился! Мерзавец!
        Достойный стражник оскорбленно выпрямился:
        — Я не Мерзавец, а посланец, госпожа. Пославший меня предвидел подобное недоверие и в крайнем случае велел сказать следующее: вспомни прегрешение Мелиты, случившееся двадцать три года назад.
        Алькандра еле заметно вскинула брови.
        — Еще вспомни допрос, последовавший за причиненным жрице Ариадне телесным ущербом. Вспомни кедровую дверь, маленького спрута и шесть кинжалов. Метавший клинки воспарит в небо над Кидонией сразу после пяти часов, и пусть это станет окончательным доказательством в пользу произнесенных мною слов.
        — Как понимать «воспарит»? — насторожилась Алькандра.
        — Подобно древнему аттическому умельцу Дедалу. По точно той же причине. Так он передал.
        — Тебя послал мастер Эпей? — невольно изумилась Алькандра — Пустомеля и пьяница Эпей предъявил царский перстень? Быть не может!
        Воин безмолвствовал.
        — Вот что, — решительно произнесла жрица. — Упомянутой тобою беседы никто слышать не мог. Ни единому твоему слову я не верю. Назовись.
        — Мое имя Лаэрт.
        — Убирайся. Великий Совет займется этим неслыханным случаем.
        Изрядно побледневший стражник отсалютовал и удалился.
        «Надобно внимательно смотреть в небо около пяти, — подумала Алькандра. — Невероятно, и все же... Если только!.. Тогда!..»

        * * *

        Ценой немалых усилий, при усердной, хотя и немного бестолковой помощи уже поднятых на ноги, Расенна умудрился привести в чувство перепившихся гребцов и рассадить их по веслам. Палуба выглядела, словно после изрядного шторма, — столько забортной воды пришлось вылить на захмелевшие, жаждавшие лишь покоя и сна головы.
        — Слушай в оба уха и запоминай, — приказал этруск, становясь на корме и выделяясь резким черным силуэтом на фоне усеянного звездами неба. — Нас предали. Подлейшим образом. Именно поэтому и доставили сюда столько вина, чтобы вы храпели как сурки, ничего не сознавая, покуда не разбудят ударами плети...
        Недоуменный ропот прокатился по миопароне.
        — Экипажа больше не увидите. Пожалуй, именно сейчас ваших товарищей и моих подчиненных убивают на берегу, в стенах Кидонского дворца. Мы чересчур много знаем! А нужда в дальнейших услугах исчезла!
        Ропот усилился.
        — Молчать, время дорого!
        — Капитан, — робко обратился к этруску сидевший неподалеку кряжистый эллин. — Прости, капитан, почему же тогда и нас не перебили во сне?
        — Да потому, что проще заставить протрезвившихся олухов сначала отвести миопарону в гавань, чем приводить сюда судно с новым экипажем! Потом вежливо пригласить на берег и — поминай, как звали... Покойный Гирр очень любил простые решения.
        — Покойный?
        — Да! — рявкнул этруск — Уютно устроился, не без моей помощи, прямо под килем, на песчаном дне. Кинулся на своего капитана, вооружившись двумя боевыми клинками. Перед нападением любезно изложил все, что вы сейчас от меня услышали. А теперь — молчать, ибо, повторяю: время не ждет!
        Гребцы послушно умолкли.
        — Выбрать якорь. Я — за кормчего. Идем на восток и становимся против самого выхода из Кидонской гавани, в миле от большого мыса. Предстоит бой. И необычный. Увидите, для чего мы семь лет возим на палубе это хитрое приспособленьице...
        Расенна указал рукой на укутанные плотной парусиной Эпеевы огнеметные трубы.
        — Когда проучим и обратим в пепел несколько судов, поднимем парус и полным ходом ринемся на север. Дальше каждый волен поступить как ему заблагорассудится. От себя клятвенно обещаю царскую награду всем, независимо от желания остаться или покинуть корабль. Понятно?
        — Да, капитан, — приглушенно прогудел нестройный, неуверенный хор.
        — Забыл предупредить, — прибавил этруск, угадавший причину замешательства. — Погоня исключается. Уйдем безо всяких затруднений. Слово Расенны...
        «...Который всецело уповает на правоту Эпея», — мысленно закончил архипират.
        Разумеется, он мог попросту уплыть куда глаза глядели, предоставив афинское судно попечению греческих богов.
        Но слово Расенны действительно было твердо.

        * * *

        Человек, на чью правоту столь отчаянно рассчитывал этруск, занимался в эту минуту одним из дел, которые ненавидел всеми фибрами души. От которых старательно (однако же, как помнит читатель, не всегда успешно) увиливал с нежного детства. Которые считал совершенно чуждыми своей натуре — изысканной, утонченной и склонной служить Вакху-Бромию.
        Эпей бежал.
        Он бежал во все лопатки, уронив один меч и выбросив другой, болтавшийся в ременной петле и некстати колотивший по боку.
        «Дополнительное соображение», лишь недавно вселявшее в мастера довольно твердую надежду на успех, разлетелось вдребезги.
        Рассыпалось пылью.
        Обратилось прахом.
        Эпей вполне справедливо предполагал, что чудовище, проведшее четыре столетия в кромешной тьме катакомб, окажется совершенно слепым и преследовать сможет, полагаясь только на чутье и слух — безусловно, изощрившиеся до предела, однако не способные заменить зрения в незнакомых переходах и коридорах — тем паче столь огромного и запутанного дворца, каким был Кидонский.
        Расчет не оправдался.
        Подземелье освещалось. Тускло, скудно, — а все-таки освещалось!..
        Лишь двадцать с лишним лет спустя, в далеких Фивах, куда Эпей с Иолой перебрались на жительство из чересчур уж буйных и суетливых Афин, знакомый рудокоп разъяснил мастеру эту непостижимую загадку.
        — Породы, — пророкотал он, сидя вместе с поседелым, но все еще задорным и веселым Эпеем на приступке уютного домика, расположившегося близ городской окраины.
        Спускался теплый, прозрачный вечер — один из тех, которыми столь славится благословенная Беотия[62 - Местность, расположенная к западу от Афин.]. По сей день, кстати говоря, славится...
        Иола, ставшая гораздо старше, но вовсе не утратившая прежнего своего обаяния, столь же славная, нежная и — непостижимым образом — красивая, невзирая на пятьдесят четыре пролетевших над ее милой головой весны, принесла собеседникам внушительную амфору, определила на крыльце три чеканных кубка — бронзовых, но таких же изящных, как те, — серебряные и золотые, — из которых пили в Кидонии только знатнейшие вельможи. Эпей отливал и чеканил чаши собственноручно, — а это значило, со вкусом и на совесть.
        Иола водрузила рядом с амфорой объемистую, переполненную фруктами вазу, налила вина всем троим, подперла подбородок ладонью, примолкла.
        — Породы, — повторил добродушный, кряжистый Главк, делая возлияние богам, отхлебывая изрядный глоток и возвращая кубок на место. — Насчет андротавра можешь втолковывать виноградарям, готовым уши отрастить на слоновий манер...
        Эпей тяжко вздохнул и, не споря, сделал глоток еще изряднее Главкова.
        Тихонько улыбнувшись, Иола подмигнула мужу. Она-то знает правду, подумал Эпей и вполне успокоился.
        Нельзя же, в самом деле, было требовать, чтобы каждый и всякий верил немыслимой повести о бегстве с острова Крит!
        — ...а касаемо свечения верю, дружище. Один раз довелось повидать самому. Да и люди не единожды сказывали, приключается такое. Только ты, похоже, вовремя оттуда убрался. Я денек провел в тоннеле, где стены светились, и уцелеть не чаял. Слабость, рвота, в глазах пятна красные плавают...[63 - Легкая форма лучевой болезни. Речь идет об урановых залежах] Ты внутрь катакомб не проникал?
        — Боги миловали, — слабо усмехнулся Эпей.
        — Вот-вот... И стало быть, мерцающим ядом отравиться не успел. Породы такие имеются: свет источают. Но зловредны, приятель, до предела. Убивают любого, кто в раскопках задержится. Увидишь свечение под землей — беги без оглядки!
        — Благодарствуйте, — сказал Эпей. — В шахты или катакомбы меня теперь и калачом не заманишь. Нелюбопытен есмь... Возраст не тот...

        * * *

        Беседа эта состоялась, повторяем, двадцатью годами позднее. А сейчас мастер во весь опор удирал по изогнувшемуся двумя углами проходу, ведшему ко внешней решетке.
        Удирать Эпею надлежало со всевозможным проворством.
        Тяжеленная дверь открывалась внутрь, сама собою, будучи снабжена могучей потайной пружиной. И, на счастье Эпеево, оттеснила существо, привалившееся к бронзовой стене с другой стороны.
        Андротавр замешкался.
        Но плоть живую почуял, и приободрился, предвкушая сытный, обильный завтрак: ранний, однако преотменно вкусный.
        Падалью обитатель подземелий, как справедливо заметила покойная Элеана, отнюдь не питался.
        Эпей ни единой секунды не рассчитывал выстоять в рукопашной схватке против могучей, составленной из естества бычьего и человечьего, твари. Метать кинжалы в упор, сходясь грудь с грудью, не сумел бы никто. А дожидаться верной погибели не стал бы в подобном положении даже твердокаменный спартанец.
        Умелец вихрем промчался по первому колену тоннеля, обернулся, узрел выступающий из распахнувшейся настежь двери силуэт и прибавил ходу.
        Ибо внешность андротавра отнюдь не вселяла надежды на пощаду либо снисхождение.
        Снисхождения от сынка царицы Билитис, на четыре века пережившего собственную родительницу, можно было ждать не более, нежели от проголодавшегося медведя, или раненого гирканского тигра.[64 - Гиркания: побережье нынешнего Каспийского моря. Действительно, изобиловала тиграми, которые славились исключительной кровожадностью. Эти звери упоминались, как непревзойденный образец хищников, еще в одах Горация.] Доставало только бросить на человекобыка мимолетный взгляд...
        «Скотина! — подумал Эпей, сворачивая и устремляясь к лестнице, у подножия которой стыли останки Рефия и Ревда. — Какая скотина Ведь папаша травой да сеном питался, и маменька, надо полагать, себе подобных не поедала...»
        Андротавр торопился вослед. Мастера, изрядно запыхавшегося, выручило только то, что страшилище — всю, по сути, жизнь проведшее в безмолвных, безопасных подземельях, — бегать попросту не умело. Не выпадало ему необходимости бегать по-настоящему.
        И, невзирая на исключительно крепкое сложение, человекобык с трудом поспевал за вожделенной добычей по коридорам, о которых не имел понятия, куда угодил впервые с того незапамятного дня, когда годовалой тварью был внесен в катакомбы и замкнут безо всякой надежды выйти наружу...

        * * *

        — Послушай, Главк, — спросил Эпей рудокопа двадцать лет спустя. — Если ты говоришь, ядовитое мерцание гнетет и губит, как же он выдержал в катакомбах четыре столетия?
        — Опять за свое? — беззлобно ухмыльнулся Главк. — Опять заводишь сказочку про белого бычка?
        Эпей обреченно вздохнул и отпил немалый глоток.
        — Спрошу иначе, — вмешалась Иола, беря из плоской широкой вазы увесистую виноградную гроздь. Сладкоежкой она была, сладкоежкой и осталась. — Как могло бы живое существо уцелеть в светящихся переходах?
        Главк пожал плечами:
        — Люди сказывают, не на всех это действует одинаково. — Рудокоп кашлянул: — Уж, казалось бы, паскудная тварь таракан, придавил — и нету, а шныряет по мерцающим разработкам невозбранно и безвредно! Так сказывают... Сам не видел... Одних убивает, а другим трын-трава...
        — Получается... — задумчиво протянул Эпей.
        — Получается, что, ежели я напьюсь до полного умиротворения и болтовне твоей поверю, андротавра останется признать созданием для светящейся погибели неуязвимым. Таков уродился, видно! Только не было андротавра, дружище... Который уже год шутки со мною шутишь! Ну, сознайся честь по чести: ведь не было же?
        Эпей обреченно пожал плечами:
        — Если скажу: был, — ты ведь опять не поверишь.
        — Не поверю, — подтвердил Главк.
        — И не надо. Лучше выпьем и свежестью вечерней насладимся. Иолушка, родная, налей-ка еще по кубку, сделай милость...

        * * *

        Спасаться от зрячего преследователя оказалось отнюдь не просто. Пыхтя и отдуваясь, Эпей взлетел по каменной лестнице, вырвался в первый коридор и, вопреки изначальному своему намерению, не стал приманивать чудовище выкриками, зазывать, направлять в нужную сторону.
        В нужную сторону человекобык устремлялся безо всяких подсказок.
        И гораздо резвее, нежели требовалось для доброго настроения либо хорошего самочувствия...
        Эпей мчался, непроизвольно руководствуясь отпечатавшимися в памяти стертыми росписями; считая дельфинов, примечая спрутов, беглым взором окидывая синих птиц, воздевавших крылья среди пышных ветвей...
        Локтях в сорока позади с шумным сопением торопился учуявший поживу андротавр. Умельцу казалось, будто все происходит в скверном, тяжелом сне: проклятущая беготня, молниеносная и бесславная погибель Рефия, появление твари, о которой до сих пор только гадали втихомолку, да еще Иола изложила опасливым шепотом древнее предание, могшее показаться полной и несусветной чепухой... Новая, куда более проворная и неприятная беготня...
        Предание и впрямь напоминало дурацкий вымысел.
        И таковым казалось.
        Кому угодно.
        Кроме Эпея.
        И Менкауры...
        Мастер изрядно растерялся. Он примерно представлял, как завлечет грозного и беспомощного человекобыка в нужное место, как внезапно покинет его на устрашение обитателям дворца, посеет смятение и полную панику, а сам под шумок улизнет, велев караульным распахнуть западную дверь...
        Но как оторваться от целеустремленно преследующего полузверя, обладающего незаурядной выносливостью, Эпей не имел понятия. Оборачиваться и рисковать внезапным падением не стоило. Подняться андротавр уже не дозволил бы. Следовало просто бежать, делать внезапные повороты и уповать на богов.
        Умельцу помогало то, что страшилище очутилось в совершенно чуждой, от века неведомой обстановке.
        И чувствовало себя, словно человек, вышедший из закулисного сумрака на театральные подмостки и внезапно полуослепленный софитами.
        И, сколь ни усердно стремилось настичь, а все же тупо, несмысленно глядело по сторонам, жмурилось, моргало; с разгона пролетало мимо открывавшихся переходов; теряло время и растрачивало силы.
        Впрочем, куда медленнее, чем вконец изнемогавший пятидесятитрехлетний эллин.
        Эпей вырвался в главный коридор, по прямой линии лежавший на расстоянии добрых полутора плетров от закоулка, где накануне расположили и недавно обесчестили Сильвию, и несколько мгновений провел замерев, прислоняясь к прохладной стене, переводя дух.
        «Я больше не могу, — тоскливо подумал мастер. — Не могу — и все тут. Нужно драться. Бежать — бесполезно... Я больше не могу бежать...»

        Глава двенадцатая. Менкаура

        ...Не стрелами,
        Взором одних лишь очей он свои чары творит.

    Неизвестный поэт. Перевод Л. Блуменау

        В отличие от жрицы Алькандры, капитан Эсон поверил гонцу немедленно и безоговорочно.
        Ибо, в отличие от жрицы, узрел царский перстень воочию, поднес к пламени светильника, изучил и удостоверился в подлинности кольца, которое не раз, не два и не три видал на тонком безымянном пальце неверной своей подруги, распоряжавшейся островом по разумению либо прихоти.
        Или не распоряжавшейся вовсе...
        — Говори, господин, — коротко бросил моряк дворцовому стражу.
        Огромный корабль стоял на якоре незыблемо. За северным мысом царил полный штиль, вода обширной гавани стыла недвижно, точно жидкое стекло. Фитиль бронзовой плошки горел ровно и почти бездымно.
        Эсон превосходил стражника чином едва ли не настолько же, насколько нынешний генерал превосходит рядового солдата. Но обладателю перстня полагалось говорить «господин», и нарушать незапамятного обычая командир пентеконтеры вовсе не собирался.
        Кольцо наделяло человека истинно царскими привилегиями, которые надлежало блюсти всемерно и всеусердно.
        К тому же, Эсон продолжал втайне любить Арсиною, и был готов на все, лишь бы угодить поразительной своей царице. Мастер Эпей подозревал это, и намеренно велел дворцовому телохранителю отправиться прямиком на флагманское судно, «Хвостокол», обратиться к самому капитану, в точности изложить мнимое приказание венценосной особы.
        — Понимаю, — задумчиво сказал Эсон. — Шлюпка отвалит немедленно, а потом ошвартуется у причала и подождет придворную даму, произнесущую имя Эпея...
        — Именно, капитан.
        Разумеется, флот находился в полном ведении лавагета, но распоряжения подобного рода, передаваемые подобным образом, были исключительно редки, а посему и учитывались независимо от обычной воинской субординации.
        А Идоменея капитан Эсон отнюдь не любил, ибо истины, разумеется, не ведал и просто-напросто ревновал возлюбленную к порфироносному супругу. Если появлялся повод порадовать государыню и насолить царю, — ничем не рискуя, просто выполняя свой долг, — великолепно! Все будет исполнено досконально: без сучка, без задоринки, в полном соответствии сказанному...
        — Доложи госпоже, что я поступил в согласии с ее словами, приложил полнейшее старание и добился желаемого.
        — Но...
        — Считай, повеление исполнено, — улыбнулся Эсон. — А ежели сомневаешься, прикажу принести вина и ветчины. Посиди на борту до рассвета, отдохни, подкрепись и удостоверься: приказ государыни — закон для подданного. Тем паче, — добавил он, хитро прищуриваясь, — для честного моряка и старого, испытанного, многажды проверенного служаки...

        * * *

        Лаодика осторожно кралась по нескончаемым коридорам Кидонского дворца, даже не давая себе труда остерегаться, оборачиваться, прислушиваться.
        Собственная дальнейшая судьба совершенно ее не заботила, ибо еще в ту злополучную ночь, когда Гирров отряд разгромил родовое гнездо мелосских царей и уволок новобрачную на борт непонятного корабля, молодая женщина поклялась отомстить за гибель близких и отнятое счастье.
        В правой руке Лаодика стискивала снятый с мертвой Эфры кинжал.
        Амазонка неусыпно караулила пленницу, следила, чтобы та не вздумала покончить с собою, или совершить какой-либо еще более отчаянный и опасный поступок. Немедленно почуяв натуру столь же решительную и несгибаемую, как она сама, Эфра сопровождала каждую служанку, приносившую Лаодике еду, воду, одежду. Узница казалась вполне способной броситься и вцепиться в горло кому угодно.
        В отличие от остальных (кроме, пожалуй, хитрого и проницательного Расенны), Эфра ни на мгновение не обманывалась мнимой безучастностью Лаодики, ждала подвоха, внезапной уловки, безнадежной попытки к бегству. И старалась не отдаляться от небольшой опочивальни, где разместили женщину, на чересчур большое расстояние.
        Поэтому Лаодика отлично слыхала окрик, ответ, короткий шум схватки — и поняла: недремлющая стражница оглушена, убита, увлечена прочь — кто может знать наверняка, прильнув ухом к запертой двери, будучи в состоянии только строить догадки?
        Торопливая поступь Расенны и Эпея утихла вдали. Услыхав знакомый голос, женщина помимо собственной воли задрожала от ненависти. Правда, в страшную ночь этруск поджидал на миопароне, в присутствии Лаодики обрушился на разбойников, учинил экипажу чудовищный разнос, обругал последними словами, назвал кровожадными безмозглыми тварями, — но прощать кого бы там ни было из окаянной команды мелосская красавица отнюдь не собиралась.
        Лаодика осторожно подергала дверь. И с изумлением увидала, что резная створка легко и безо всякого усилия поворачивается на смазанных петлях.
        Втайне рассчитывая преподать пленнице внушительный урок, буде та решится высунуть из опочивальни хоть кончик носа, Эфра намеренно пренебрегла засовом, оставила дверь незамкнутой.
        «Девочки должны сразу же привыкать к послушанию», — с хладнокровной, не сулившей снисхождения усмешкой говаривала амазонка государыне.
        И Арсиноя всецело соглашалась.
        Но этой ночью стряслось дотоле невиданное, и Лаодика внезапно получила свободу, на которую не смела даже рассчитывать.
        Женщина ступила в коридор. Пылали светильники, высились толстые бордовые колонны, звезды заглядывали в незатянутые тканью проемы потолков. Лаодика повела взором.
        Тело Эфры обнаружилось в укромном уголке, слева от двери, ведшей в опочивальню. Этруск отобрал у противницы меч, однако пренебрег кинжалом; а Эпей, во-первых, побрезговал обирать убитую, во-вторых же, отнюдь не полагался на чужой, непривычный руке, нож.

        

        Согнувшись над амазонкой, Лаодика удостоверилась, что Эфра бездыханна. Женщина вынула из продолговатых кожаных ножен стальное лезвие, попробовала пальцем, едва не порезалась.
        Клинок был отточен до бритвенной остроты.
        Лаодика выпрямилась, опрометью вернулась назад, в спальню. Быстро напилась воды из высокого серебряного кувшина. Пленницу томила жажда, а пускаться в опасный, безнадежный путь по Кидонскому дворцу следовало хоть немного подготовившись.
        Бежать Лаодика не рассчитывала. Она просто хотела отплатить негодяям, уложить кого-нибудь из тех, кто прямо либо косвенно стал виновником ее горькой беды.
        На большее бедняга не надеялась.
        Но коридоры — несчетные, перепутанные, бесконечные — пустовали. Это показалось женщине очень странным, почти зловещим. Лаодика ускорила шаги, торопясь наугад, безо всякой определенной цели, разыскивая царицу, этруска, моряка, простого стражника — кого угодно.
        Грудь ее пылала жаждой мести, но голова кружилась от слабости: в первый раз Лаодика поела только нынче утром, сообразив, что изнуренная голодовкой, сумеет, возможно, с достоинством умереть, однако не проучить...
        Коридоры и переходы тянулись, чередовались, безмолвствовали.

        * * *

        Менкаура откинулся в кресле, устало прикрыл глаза.
        Лицо египтянина было напряжено, застывшие черты меняли выражение лишь когда короткая нервическая судорога пробегала по мимическим мышцам.
        Писец фараона и наставник царевича поспешно решал, как поступить.
        На столике перед Менкаурой красовался в золотой филигранной подставке большой, исключительно прозрачный и правильно выточенный хрустальный шар. В продолжение последних часов Менкаура почти безотрывно глядел в него, вдыхая ароматы странных курений, по-прежнему дымившихся в маленькой, испещренной древними иероглифами жаровне.
        Воспитанник высшей жреческой школы в Мемфисе, египтянин поступил на службу при та-кеметском дворе, обладая навыками и познаниями, недоступными простому смертному, благодаря чему и совершил быстрое, блестящее восхождение по служебной лестнице.
        Некоторые обстоятельства, лучше всего известные самому писцу, побудили его просить сына Ра о дозволении принять любезную просьбу царицы Арсинои, отправиться на Кефтиу и отслужить тамошним государям двенадцать лет в качестве преподавателя.
        Полученное образование за плечами носить не приходилось, в отличие от небольшого узла с непонятными принадлежностями и инструментами, первоначально лежавшими безо всякого дела.
        Но, когда миновало немного времени, и Менкаура начал крепко подозревать истинную подоплеку странных и необъяснимых вещей, то и дело творившихся вокруг, узелок возник из объемистого ларя, был развязан, и содержимому сыскалось должное употребление.
        Звездочет поведал Иоле и Эпею только малую кроху правды, сказав, будто забавляется астрономией, дабы не одичать в обществе царевича. Хотя и это было отчасти справедливо. Но истинная цель Менкауры была совершенно иной.
        Во мраке ночном, незримо и неслышно для окружающих, египтянин затворялся, вершил краткие, запретные для непосвященных ритуальные действия и подолгу смотрел в хрустальный шар, где, зримые лишь ему одному, проплывали картины дворцовой жизни во всей неприглядности, полной откровенности свершаемого.
        Сначала Менкаура пришел в ужас.
        Потом в негодование.
        Затем взялся наблюдать всерьез, делая на папирусе подробные заметки на давно забытом, известном только жрецам Та-Кемета языке. Даже очутись эти записи в чужих руках, никто не сумел бы разобрать ни слова.
        Нынешней ночью писец уведал о намерениях своего греческого приятеля, проследил, куда препроводили Эпей и этруск негодующую, но пискнуть не смевшую царицу, понял, в какую сторону мчится начальник стражи...
        Видел сплетения стонущих и вздрагивающих женских тел во многочисленных спальнях и купальнях, где вершились еженощные оргии.
        Морщился.
        Видел также бессмысленно плутающую в дворцовом лабиринте Лаодику; понял, куда она, сама того не подозревая, движется.
        «Если я не вмешаюсь, — подумал Менкаура, — им конец... Во всяком случае, Эпею. Олух просто не представляет, сколько выносливости потребует полет над просторами Внутреннего моря. И уже сейчас растрачивает силы без оглядки, попусту, без остатка».
        Догадали же... как там у них, эллинов, говорится? Догадали же гарпии пробираться в подземелье к андротавру! О чем только думал Эпей, любопытно знать?
        Менкаура вздохнул.
        Допустим даже, мастеру посчастливится улизнуть от чудовища — а это было весьма затруднительно... Изнуренный бегом, возможно стычкой, в которой мог рассчитывать исключительно на милость богов да на свои клинки, Эпей окажется просто не в состоянии выдержать грядущий полет — первый, кстати; полет на ощупь, наобум, требующий полной сосредоточенности, сообразительности, ловкости...
        А ничего этого и не будет у измотанного, невыспавшегося, пережившего немалые потрясения человека...
        Менкаура любил Эпея, любил Иолу, желал обоим всяческого добра — и глубоко презирал предержащих власть в Кидонском дворце. «Ватага преступников», — часто размышлял писец, глядя в пространство и морща чело.
        «Если бы не уговор, не обещание отслужить ровно десять лет... Если бы не злополучное происшествие в нильских тростниках, понудившее искать приюта за морем, покуда история не сотрется в памяти соплеменников!.. Нечего делать, надобно жить среди дворцовой сволочи, притворяясь, будто не ведаешь, не смыслишь, не подозреваешь...»
        Разумеется, египтянин отлично мог предоставить Иолу и Эпея их собственной участи, раздеться, лечь в постель и до утра забыться крепким, здоровым сном.
        Но тогда Менкаура не был бы Менкаурой, надежным, верным другом, честным учеником служивших доброму богу Тоту жрецов, искушенным адептом белой магии.
        Писец попросту не был бы собой.
        Пожав плечами, буркнув беззлобное ругательство, египтянин поднялся, потянулся, расправляя затекшие от долгой неподвижности мышцы и суставы.
        Проворно и уверенно собрал необходимые принадлежности.
        Замкнул за собою дверь комнаты и заторопился по коридору в сторону гинекея.
        «Натворили безумств, а посоветоваться, прежде нежели очертя голову бросаться в неведомый поток — не пожелали. Хотя... Понять можно: и побаивались, и времени оставалось в обрез».
        Он глядел по сторонам таким взором, точно впервые очутился в Кидонском дворце и дивная архитектура, живопись, роскошное убранство залов и покоев были в диковинку.
        «Чудная культура! Несравненная цивилизация — неизмеримо краше и человечнее кемтской... Трудолюбивый, по большей части очень добрый и одаренный народ! Во что превратила бы остров эта разбойничья шайка через десять-пятнадцать лет, пустив Кефтиу по миру, сделав ненавистным всякому честному чужеземцу! И все — исключительно ради утоления диких похотей... Как обидно, право слово — как обидно!»
        Двое стражей, караулившие доступ в гинекей, подтянулись и встретили Менкауру положенным вопросом:
        — Зачем, надолго ли, по чьему повелению?
        Менкаура хладнокровно извлек из набедренной повязки-фартука хрустальный шарик — несравненно меньшего размера, нежели оставшийся позади, в наглухо закрытой спальне.
        Блестящая, прозрачная сфера имела в поперечнике примерно две аттических пяди.
        — Глядите, — сказал египтянин, воздевая зажатый меж указательным и большим перстами шарик, подставляя отблескам светильников, заставляя сверкать и рассылать по сторонам яркие блики. — Глядите внимательно.
        Стража хорошо знала царевичева наставника, уважала за мягкость обращения, мудрость и доброжелательность (по крайней мере, внешнюю).
        Подвоха не чаял никто.
        Воины машинально повиновались.
        — Пристально смотрите, — повторил Менкаура. — Теперь хорошо... Теперь очень хорошо. Усните. Немедленно.
        Миновало несколько минут.
        Стражники застыли, словно оцепенев, и не отрывали зачарованных взоров от маленькой круглой блестки.
        — Спите до полудня, — продолжил жрец, — потом пробудитесь и начисто позабудьте происшедшее. Внутрь гинекея и обратно пропускайте всех и каждого невозбранно. Приказ государыни.
        Он опустил начинавшую ныть руку, вернул шарик в потайное место, сделал шаг вперед.
        — Отдай мне свою секиру, славный воин, — сказал Менкаура, отобрал у старшего караульного двуострый лабрис и невозбранно прошествовал в запретное для посетителей южное крыло Кидонского дворца.
        Стража не шелохнулась.
        Менкаура сделал несколько мелких движений смуглой кистью, прикинул вес топорика и уверенно двинулся дальше.

        * * *

        Иола приблизила пламя фитиля к едва заметно выступавшему над полом шнуру. Пропитанные неведомым составом пеньковые волокна занялись немедля; огонек вспыхнул, юркнул под пол и тихое шипение почти немедленно смолкло, удалившись по трубам гипокаустов.
        Теперь надлежало с полнейшим спокойствием двинуться к восточному выходу и потребовать пропуска в город.
        В последний раз окинула Иола полутемную мастерскую грустным взором, погладила узкой ладонью сосновый верстак, тянувшийся во всю длину внешней стены, глубоко вздохнула.
        «Что впереди? Боги ведают... Лишь бы все обошлось благополучно... Лишь бы он долетел! А там — обязательно и непременно станет лучше! Не может не стать! Боги не покинут нас, ибо являли милость на протяжении стольких лет... Мы не безгрешны, — и я, и Эпей, — но кто безгрешен? Афродита Кипрская, дивная покровительница любящих, помоги, оборони!»
        Не оборачиваясь, боясь расплакаться, Иола повернулась, вышла, затворила и замкнула надежную дверь.
        Подумала.
        Решительно бросила ключ в глубокую щель меж случайно разошедшимися плитами пола, которые Эпей давно хотел сомкнуть и скрепить, но все не доставало времени.
        «Больше туда не входить... Не следует нести ключ на себе...»
        Прелестная критянка двинулась по дворцовому коридору. Никакой плошки в руках у нее больше не было, все выглядело вполне и совершенно естественно.
        У восточных дверей караулили двое дюжих стражей. Они даже не потрудились переменить позу при виде приближающейся придворной.
        — Время ночное, Иола, — произнес воин постарше. — Зачем, надолго ли, по чьему повелению?
        — Не «зачем», а за кем, — весело и непринужденно улыбнулась женщина — Эпей с полудня застрял в портовой таверне, или где-то неподалеку, а государыня срочно требует его к себе, в южное крыло. Что-то не заладилось: кажется, ножка у большого ложа подломилась в наиболее неподходящую минуту...
        Воины осклабились, однако воздержались от игривых замечаний.
        — Посему велено разбудить четверых нубийских носильщиков, садиться в паланкин и духом доставить Эпея в царскую опочивальню. Госпожа весьма недовольна и требует пошевеливаться.
        — Не проще ли обождать до утра, и просто перейти на другое ложе? — пожал плечами второй стражник. — Ненужная спешка, право слово...
        — Я сказала — задорно подмигнула ему Иола, — я сказала «кажется». Возможно, дело вовсе не в каверзах кровати. Нам, живущим на восточной половине, отнюдь не любопытны истинные поводы ночных вызовов. Так лучше: спокойнее живешь, крепче спишь.
        — Верно, — согласился караульный — Однако же, требуется разрешение Рефия. Без особой нужды покидать дворцовые пределы по ночам не принято...
        — Боюсь, — хмыкнула Иола, — Рефию нынче не до того, чтобы вникать в столь никчемные мелочи. Он и сам, сколько можно судить, очень занят, выполняя неотложное распоряжение госпожи. Говорят, кого-то следует быстро и незамедлительно призвать к порядку...
        Младший воин глядел непонимающе, а старший чуть заметно фыркнул. Он слыхал краем уха о нежданном предательстве Сильвии, знал о ее связи с командиром и вполне мог вообразить, какого свойства меры употребляются, дабы проучить государственную изменницу.
        Отрывать Рефия от подобных занятий было бы и впрямь небезопасно для здоровья и доброго самочувствия.
        — Кто способен подтвердить правоту сказанного тобою? — осведомился караульный.
        — Государыня, — глазом не моргнув, ответила Иола. — Она передала мне приказание через наделенную печатным перстнем даму, живущую в южном крыле. Имени ее не ведаю. Дама тотчас удалилась назад, велев передать охране, что необходимые подтверждения будут переданы поутру, при смене караула.
        Кидонский дворец был жилищем Иолы уже двадцать лет, придворную отлично знали все, и заподозрить, будто очаровательная аристократка возьмет и не вернется в сделавшиеся родными стены — да еще и уйдет, по сути, с пустыми руками, сумел бы разве лишь ясновидящий.
        Таковых меж охранников не замечалось.
        — Ладно, вели разбудить нубийцев, — обратился старший к младшему. — Скажи, пускай приготовят паланкин попросторнее. Мастера, — он засмеялся, — наверняка придется нести! Понятия не имею, какой от него может быть прок до завтрашнего полудня... Впрочем, госпоже виднее... — Страж весело прищурился.
        Иола старательно изобразила гримаску легкой ревности; еле заметно свела брови, поджала губы.
        Воин улыбнулся:
        — Не огорчайся, мастер тебя любит!
        Немного помедлив для вящей убедительности, женщина вернула своему лицу первоначальное, безмятежное выражение и упругой походкой прошествовала сквозь любезно распахнувшуюся дверь.
        Носильщики уже поджидали, стоя по сторонам широкого, крытого двумя слоями льняной ткани паланкина. Иола обернулась, любезно кивнула охране, забралась внутрь.
        Мускулистые руки легко и привычно подняли паланкин, восемь крепких ног слаженно устремились вниз по широкой улице, уводившей к городскому центру.
        Было около четырех часов.
        Начинало светать.

        * * *

        — ...А почем я знаю? — огрызнулся афинский капитан, до конца выслушав ошеломляющее дозволение поднять парус и покинуть гавань, правя путь к родному побережью безо всякой помехи. — Вдруг это всего лишь очередное коварство критян?
        — Много ли проку строить козни людям, которые и без того находятся в полной нашей власти? — спросил Эсон.
        У морехода в последнюю минуту хватило сообразительности отплыть вместе с гонцом Арсинои.
        Точнее, с человеком, искренне полагавшим себя таковым...
        — Понятия не имею, — отпарировал грек. — Возьмете, да обвините нас в нарушении клятвы, предадите Афины огню и мечу, сравняете с землей, разграбите дотла! И заявите, будто всему причиной наша собственная нечестность.
        — Разве не мог лавагет Идоменей учинить всего, тобою перечисленного, когда приплыл в Аттику во главе могучего флота? — спокойно возразил Эсон. — Велика ли корысть учинять второй набег, если город уже лежал, прости за откровенность, у наших ног? Не отпирайся, я участвовал в этом походе. И все видал Своими глазами.
        Эллин пробурчал нечто нечленораздельное, но по-видимому, согласился со справедливостью сказанного.
        — Только не разумею, — протянул он, — отчего столь внезапно поменялись намерения государя?
        Эсон пожал плечами:
        — Думаю, вмешалась государыня. И вмешалась не на шутку. Здесь, на Крите, царица наделена куда большей и внушительной властью, нежели царь. Лавагет, на ухо тебе сообщу, всецело распоряжается морскими делами, однако Не более. Поскольку же судьба пленников окончательно решалась на берегу, слово Арсинои, видимо перевесило.
        Помолчав несколько мгновений, афинянин тихо произнес:
        — А придворная дама? Кто она? Что позабыла на бедной греческой ладье? Ведь объявят, будто мы умыкнули вашу подданную!
        — О даме ведаю не более твоего, — сказал Эсон. — Однако, следует полагать, она сама растолкует цель своего плавания. Или нет — сообразно замыслу царицы.
        Грек опять поежился.
        — Послушай, — обратился к нему начинавший терять терпение Эсон, — я убедил тебя, что строить козни граду и народу афинскому бессмысленно? Мы и без этого крепко-накрепко держали вашу глотку лишь недавно.
        — Да, — пробурчал грек.
        — А чем рискуешь ты сам, или несчастные, доставленные на убой по робости да угодливости ареопага? Чем, отвечай!
        Капитан замялся.
        — Ну, мне-то, во всяком случае, дозволили бы отправиться восвояси...
        — Не уверен, — процедил Эсон, понявший, на какой струне следовало играть. — В этом-то я отнюдь не уверен, дружище. Да и царица, видимо, не была уверена... Иначе не приказала бы отпустить невольных гостей подобру-поздорову и освободить город от постыдной и жестокой дани!
        Грек только веками хлопнул.
        Экипаж, гребцы и четырнадцать прекраснейших отроков и отроковиц из обитавших в пределах афинских стен, вовсю напрягали слух, внимая странной беседе.
        В особенности, юноши и девушки, трепетавшие в ожидании страшной, неминучей погибели, и внезапно получившие крепкую надежду на избавление. Нет, не надежду — самую настоящую уверенность!
        Ибо, в отличие от не обладавшего ни храбростью, ни сообразительностью капитана, сразу поверили Эсоновым словам.
        — Я все же хотел бы услышать это распоряжение от самой государыни Арсинои, — брякнул колебавшийся и робевший корабельщик.

        * * *

        Стараясь дышать поглубже и хоть как-то угомонить готовое выскочить из грудной клетки сердце, Эпей отступил по коридору, прислонился к массивной кедровой колонне, подобно всем прочим, расширявшейся кверху, дрожащими руками вытащил и взял наизготовку два метательных кинжала.
        «Не попаду, — подумал он с тоской. — Больно уж запыхался...»
        Тяжкий, бухающий топот неотвратимо приближался.
        Эллин помотал головой, старательно выпрямился, попробовал хоть немного успокоиться.
        Прищурился.
        Быстро сунул оба клинка за наскоро изготовленный у входа в катакомбы ремень, достал еще два, отправил туда же — остриями кверху. Последней парой вооружился и...
        И внезапно увидел возникшую в боковом проходе, торопившуюся женщину.
        Облаченная в короткую полупрозрачную эксомиду (Лаодику похитили, разумеется, полностью обнаженной и, сколь ни тошно было мелосской царевне принимать что-либо от ненавистных людей, довелось облачиться в соответствии с игривой модой, принятой меж обитательниц Кидонского дворца), растрепанная, она стискивала в руке светлый узкий нож.
        Глаза — горящие, не сулившие встречному ничего доброго — уставились прямо в расширившиеся зрачки Эпея.
        — Беги! — хрипло выкрикнул мастер, с трудом заставляя пересохший рот повиноваться и произносить более-менее внятные звуки: — Беги! Прочь отсюда, скорее!
        Лаодика недоуменно остановилась.
        Эта странная, несуразная фигура, облеченная чуть ли не шутовским нарядом, была непохожа на уверенных в себе, величественно разгуливающих стражников. А придворных мужского пола, не считая лекаря по имени Аминтор, в гинекее не водилось.
        Задыхающийся, затравленный человек явно изготовился к обороне.
        От кого?
        Тут Лаодика различила, наконец, тяжкую поступь неведомого преследователя, раздававшуюся уже рядом, за углом.
        «Стражник, — непроизвольно подумала беглянка. — Вот и отлично...»
        — Беги! — опять выкрикнул Эпей и повернул голову в сторону, дабы отразить безрассудно извлеченную из Кидонских подземелий тварь.
        Лаодика непроизвольно глянула туда же и пронзительно вскрикнув, замерла, не в силах тронуться с места.
        Андротавр явился обоим во всей дикой, несокрушимой, первобытной мощи.
        Во всей тошнотворности противоестественного облика.
        Во всем разгаре кровожадного бешенства.

        * * *

        — Слушай, ты! — объявил вконец потерявший терпение критянин. — Если не будет поступлено в полном и неукоснительном соответствии приказу государыни, я велю воинам взойти на борт, взять тебя под стражу, и выведу ладью из гавани сам! Следом за нами двинется пентеконтера! Доставлю на траверз Мелоса, а дальше катись дельфином крутобоким! Паршивый трус...
        Афинский моряк явно поверил обещанию Эсона, ибо немедленно прекратил упрямиться, велел приготовить галеру к отплытию и только попросил пресной воды и пищи на обратный путь.
        — Уже сделано, — улыбнулся Эсон. — Моя лодка велика, вместительна. Припасы находятся здесь, рядом, — нужно только поднять их и устроить получше, покуда еще остается время...
        — Гей, пошевеливайся, акульи дети, — гаркнул приободрившийся корабельщик, и на палубе возникло проворное движение. Засмоленные бочки передавали, крякая, с рук на руки, сноровисто катили, устраивали понадежнее.
        Вздымали прочные, туго набитые мешки с провизией.
        Принимали пузатые винные амфоры.
        Эсоновы трюмы были весьма обширны, а столь незначительный ущерб, нанесенный запасам огромной пентеконтеры, мог быть легко и просто пополнен еще до наступления вечера.
        — Капитан, — потрогал Эсона за руку высокий, отлично сложенный, черноволосый юноша.
        — Да? — ответил критянин.
        — Четырнадцать заложников — или жертв несостоявшихся, — печально улыбнулся молодой грек, — молят сопроводить ладью до острова Мелос, как ты предложил сам. Пожалуйста, капитан...
        — С какой стати? — недоумевающе осведомился Эсон.
        — Мы ни на йоту не доверяем этому человеку. Он славится в Афинах как личность весьма темная и подозрительная. Трусость и глупость его ты видел. Жестокость и подлость его не уступают ни той, ни другой.
        Эсон сощурился и навострил слух.
        — Собственно, из афинских корабельщиков лишь он один согласился доставить невинных на растерзание. Никто иной попросту не брался за подобное. Ты бы взялся? Будучи не военным, вынужденным подчиняться приказу, а, допустим, простым торговцем?
        — Конечно же, нет.
        — Господин, — вмешалась приблизившаяся девушка, — господин! Ксантий не сказал еще одного: этот капитан, по слухам, промышлял пиратством. Ради критских богов, не оставляй нас его нежному попечению! Ведь не хочется, избавившись от погибели, очутиться в медном ошейнике, на рабском рынке!
        — Что-о-о? — спросил Эсон.
        — Царь Идоменей потребовал прислать ему четырнадцать красивейших отроков и отроковиц, — пояснила гречанка. Эсон восхитился ее лицом — точеным, белым, словно слоновая кость, безукоризненно прекрасным даже в полумраке.
        И голосом — звонким и мелодичным даже при беседе полушепотом.
        — У негодяя в руках целое состояние, — подхватил Ксантий — Роданфа говорит сущую правду: мы слишком дорого стоим. И, если приключится то, чего страшимся, Крит едва ли сумеет оправдаться, доказать свою непричастность к...
        — Довольно, — дружелюбным голосом прервал Эсон. — Я понял. Останусь на вашей посудине с пятью-шестью опытными воинами. Пентеконтера двинется следом.
        Ксантий облегченно вздохнул.
        — И не до острова Мелос, — продолжил Эсон, искоса поглядывая в сторону восхитительной Роданфы, — а до самой Пирейской гавани. Чтобы ни сучка, ни задоринки. Забрали с позором, вернем с почетом. Так велела государыня.
        — Эй! — обратился он к гребцам стоявшей борт о борт с галерой лодки. — Оповестить капитанов: греческая галера покидает гавань беспрепятственно. Высочайшее распоряжение. Пускай передают по цепочке, чтобы всех уведомили вовремя.
        Слушаюсь, господин! — ответил кормщик.
        — Царского гонца высадить на причале; поджидать упомянутую придворную даму. Принять и домчать сюда во всю прыть.
        — Будет сделано, капитан...

        * * *

        Выглядел человекобык и впрямь тошнотворно.
        Мощью и тяжестью исполинского тела он изрядно превосходил самого этруска Расенну, веся, по примерной Эпеевой оценке, таланта четыре с половиной — и ни единой драхмы жира, лишь играющие бугры мускулов и массивные кости.
        Человеческая плоть от шеи до лодыжек курчавилась густой порослью жестких даже на вид волос.
        Бычья же голова, сидевшая на широченных плечах, выглядела странно голой, ибо покрывала ее шерсть чрезвычайно короткая и редкая. Грубая кожа так и просвечивала грязно-розовыми проплешинами, вызывая у наблюдателя брезгливое, скверное ощущение.
        Рога были неожиданно короткими и выгнутыми.
        Эпей непроизвольно подивился последнему обстоятельству.
        Любовник царицы Билитис, безукоризненный и несравненный папаша этой мерзости, наверняка принадлежал к длиннорогой островной породе, подобных которой не встречалось более нигде в обитаемых землях.
        Лютые маленькие глаза с кровавыми прожилками сверкали ненавистью и плотоядной злобой.
        Вырвавшись в главный коридор — широкий, уходящий к востоку и западу несчетными анфиладами просторных залов, — чудовище на мгновение остановилось — по-видимому, туго соображая, куда попало.
        «Вот и порезвился напоследок, — с тоскою подумал аттический мастер. — Выпустил теленочка попастись, на людей поглядеть, себя показать! Сейчас он тебе покажет...»
        Отступать было немыслимо.
        Драться — тоже.
        Андротавр, скорее всего, удавил бы в рукопашной схватке полдюжины таких, как покойный начальник стражи Рефий, да и парочку архипиратов одолел бы шутя.
        «Вот и все», — почти равнодушно сказал себе умелец, запуская первый кинжал с расстояния четырнадцати локтей.
        Клинок безвредно звякнул о стену и отлетел.
        Ибо в самое мгновение броска человекобык неожиданно приметил гречанку и сделал к ней проворный, широкий шаг.
        Завидев женщину, чудовище, казалось, напрочь позабыло о добыче, за которой столь целеустремленно торопилось.
        Лаодика исступленно завизжала и довольно-таки умело ткнула в наступающего стальным лезвием, не понимая, кто перед нею, считая объявившуюся ни с того, ни с сего тварь переодетым на шутовской лад воином или придворным.
        Андротавр легко и без малейшего промедления отбросил метнувшуюся руку.
        Пленница государыни Арсинои охнула, потеряла равновесие, сделала три-четыре семенящих шага в сторону и растянулась на мраморных плитах.
        Глубоко, старательно дыша, Эпей вовсю пытался вернуть хотя бы немного сил, необходимых для точного броска. Следовало выиграть время, — в точности так же, как на лестнице, уводившей в катакомбы.
        Застывший неподвижно андротавр с тупым любопытством разглядывал поверженную женщину. Эдакое зрелище, машинально отметил Эпей, чьи чувства обострились до предела, воспринимали окружающее в мельчайших подробностях, явно было помеси человека со скотом не в полную новинку...
        Чудовище, невзирая на довольно продолжительный бег, даже не запыхалось. И теперь с умопомрачительной скоростью возносило для боя впечатляющий жезл...
        Ни мастер, ни Лаодика не приметили вынырнувшей из бокового прохода и безмолвно застывшей фигуры.
        Оба неотрывно смотрели только на человекобыка: Эпей готовился сделать несколько шагов и поразить монстра двумя клинками в основание шеи, — Лаодика же, узрев несомненное, издала пронзительный вопль и попыталась вскочить.
        В единый миг андротавр ухватил женщину, снова поверг и принялся располагаться для натиска.
        Начисто оглушенный дикими криками беглянки, Эпей перехватил правый кинжал за рукоять и метнул менее метким, зато гораздо более дальнобойным способом.
        Лезвие до половины впилось чудовищу в плечо.
        Ощутив резкую, внезапную боль; андротавр яростно заревел.
        Только теперь Лаодика отчетливо сознала, что на нее накинулось не человеческое существо.
        Крик оборвался.
        Гречанка лишилась чувств.
        Сандалии мастера ступали по полу быстро и бесшумно.
        Второй клинок, нацеленный с излюбленных Эпеем десяти локтей расстояния, совершенно безошибочно ударил бы подземельную тварь на три пяди ниже уха, но человекобык успел поднять и повернуть морду.
        Острие угодило в толстенную черепную коробку, впилось и застряло во лбу, словно третий, невесть откуда взявшийся, неведомо когда отросший рог.
        У Эпея оставалось три кинжала.
        И весьма слабая надежда положить громадного противника наповал — остановить прежде, нежели тот, уже вскочивший на ноги, прыжком-другим преодолеет десять локтей и обрушится — яростный, могучий, всесокрушающий...

        * * *

        Весла поворачивались в кожаных петлях уключин слаженно и неторопливо, погружались в соленую воду не вздымая брызг и без особого плеска возносились вновь, описывая довольно широкие, плавные дуги.
        Келевста не было, гребли под равномерный, негромкий счет самого этруска.
        Миопарона шла прогулочным темпом, постепенно приближаясь к северной оконечности высокого мыса, готовясь двинуться мористее, затем забрать круто к востоку и встать в виду Кидонской гавани.
        Бросать якорь на тамошних глубинах было то ли возможно, то ли нет — ни разу не представилось Расенне возможности заняться необходимыми промерами. Но, в любом случае, архипират намеревался попросту лечь в дрейф и табанить веслами, покуда не возникнет нужды резко рвануться с места.
        «Всем, кажется, перебывал в жизни...» — размышлял этруск, продолжая машинально считать:
        — Раз... Два... Три... Раз... Два... Три... Раз... Два... Три...
        «...А вот пастушьим псом при греческих овечках да критской телочке еще не доводилось... Не беда — спасибо Эпею, сторожа мы неплохие. И зубы ощерим, и волков потреплем, и стадо убережем. Надеюсь...»
        — Раз... Два... Три... Раз... Два... Три...
        «И, авось, тому же Эпею спасибо, ноги унесем в целости. Ветерок, правда, подводит — ой, крепко подводит! Но когда получат по первое число — побоятся нападать очертя голову... Эдакого ребятки еще не видали. Растеряются. Замешкаются. Дальше двинутся с опаской... А мы веслами заработаем и ветра дожидаться станем.»
        — Раз... Два... Три...
        «Ежели какой ни на есть задует — Расенна царь и бог. Под парусами эту посудину даже нереиды не догонят.»
        Успокоив себя разумными (так ему, по крайности, хотелось надеяться) доводами, архипират воспрял духом и приказал:
        — Кормовые весла сушить, носовыми грести! Потом, по команде, — наоборот. Вы мне, любезные, надобны свежими да выносливыми. Так держать, молодцы!
        Клепсидры на борту не водилось.
        Этруск только приблизительно мог сообразить, который час наступает, однако, судя по быстро светлеющему восточному небосклону, время близилось к четырем.
        Особо торопиться было ни к чему, но и мешкать не следовало.
        Архипират не без досады вспомнил, что накануне гребцы прилежно и без остатка высосали доставленное на борт вино. Теперь, в преддверии сражения, следовало бы, конечно, выделить каждому по доброй чарке, — да только где взять?
        Отдав якорь в потайной бухте, экипаж и гребцы, как правило, подчистую уничтожали сохранившиеся припасы, зная, что получат свежие из дворцовых закромов, — а там, в гроте, на далеком скалистом острове, найдутся и еще кой-какие снедь и питье.
        В итоге, на миопароне в решающую минуту не было ни капли, ни крошки. Расенна уже предусмотрительно заставил всех приложиться к уцелевшим остаткам пресной воды, утолить похмельную жажду, а на большее рассчитывать не приходилось.
        Как почувствуют себя люди через часок-другой, архипират старался не размышлять.
        «Лишь бы островка достичь в целости! Подкрепимся на славу... А до той поры страх отлично восстановит силы! Поймут, что удирать надобно во весь опор — откуда и резвость возьмется...»
        — Раз... Два... Три... Носовые сушить, кормовыми грести! Слева табань, справа загребай!
        Острый форштевень ладьи, оснащенный на славу откованным и закаленным тараном, обратился к востоку.
        — Так держать. Раз... Два... Три...
        Счет зазвучал чуть быстрее.
        Ибо над морскою гладью должно было вот-вот показаться встающее солнце.
        Следовало прибавить ходу.

        * * *

        — Остановитесь и подождите здесь, — велела нубийцам Иола, просовывая голову сквозь подрагивавшую в такт размеренной поступи занавеску паланкина.
        Слуги опустили широкие носилки наземь, с удовольствием расслабили натруженные руки, выпрямились.
        От портовой таверны их отделял один квартал. В стремительно светлевшем небе гасли последние звезды.
        Улицы почти пустовали, только трудились поднявшиеся спозаранку метельщики, да одинокие случайные торговцы торопились на рыночную площадь, чтобы занять лучшие места, опередив любящих поспать собратьев.
        Иола грациозно выбралась из паланкина, улыбнулась, кивнула носильщикам и быстро, но без лишней спешки двинулась вперед, обогнула угол.
        Миновала три-четыре дома, сложенных из пористого песчаника, поравнялась с любимым кабачком Эпея, скосила взор.
        Беспокойство и боязнь за мастера охватили женщину с новой силой. Иола страшилась неудачи, опасалась, что изначальный замысел, как обычно водится, примет направление нежданное и ,грозное.
        «Если сорвется — конец... Рефий пощады не даст. Разве только, царица вступится... Навряд ли, ох, навряд ли!»
        Эпей клятвенно заверил Иолу в безошибочности задуманного, однако вполне успокоить любящее сердце было, разумеется, невозможно. К тому же, шестое чувство нашептывало критянке, что умельцу грозит неведомая беда.
        «И крыло это... Ладно, если полетит как следует, а если?..»
        Стремясь не расплакаться от нарастающей тревоги, придворная — теперь уже почти бывшая — ускорила шаг. Таверна осталась позади. По сторонам тянулись дощатые сараи, амбары, склады; потом неожиданно открылась полоса набережной с перпендикулярно выступающими там и сям зубцами причалов. Перед Иолой простерлась обширная Кидонская гавань, усеянная большими и малыми кораблями, военными и торговыми.
        Левее, локтях в ста пятидесяти, прильнула к суше довольно крупная лодка.
        Иола прямиком направилась туда, ибо иных мелких судов подле береговой кромки не замечалось. Правда, кое-где высились пузатые грузовые суда — то ли египетские, то ли финикийские, — в подобных вещах Иола почти не разбиралась, — однако мастер определенно и недвусмысленно сказал: «лодка»...
        Восседавший на передней скамье моряк внимательно поглядел на приближающуюся женщину и поднялся с места.
        — Полагаю, госпожа, — вежливо обратился он к Иоле, — именно тебя мы и поджидаем?
        — Возможно, — ответила критянка.
        — Благоволи назвать имя, служащее пропуском...
        — Эпей, — произнесла Иола и ощутила, как безудержно подступает к горлу теплый комок, а лица гребцов ни с того ни с сего начинают расплываться.
        — Верно, — согласился моряк. — Разреши, я помогу взойти на борт.
        Он протянул Иоле крепкую, намозоленную руку, и мгновение спустя женщину пристроили на возвышении близ носовой части.
        — Отваливай! — скомандовал старший. — Поживее, как велено!
        Лодку мгновенно оттолкнули от пристани, развернули к берегу кормой. Весла заработали в бешеном темпе. Зашипела и забулькала рассекаемая вода, колеблющаяся полоса возникла и потянулась позади.
        «Вот и все», — подумала Иола.
        И внезапно почувствовала невыразимое облегчение.
        Точно сдавливавшие сердце холодные пальцы ослабли, разжались, пропали. С уверенностью, которой и сама объяснить не сумела бы, Иола поняла: Эпей действительно был в немалой опасности, но теперь она исчезла.
        «Все будет хорошо, родной мой», — подумала Иола и уже не сумела сдержать хлынувших слез.
        Она заплакала от пережитого напряжения, от любви, от радости.
        Она, пожалуй, удивила бы, а то и, чего доброго, немного насторожила гребцов, не раздайся позади удивленный выкрик:
        — Эй, что это? Глядите!
        Все головы дружно повернулись к закричавшему, а затем обратились в сторону, куда устремлялся ошеломленный взор кричавшего.
        — Что это?
        Вдали, над необъятными плоскими кровлями расположенного на возвышенности Кидонского дворца, возносились густые, тяжелые клубы угольно-черного дыма.

        * * *

        Шипевший и шуршавший по пеньковому шнуру огонек полз во дворцовых гипокаустах не слишком быстро и не чересчур медленно, покрывая за одно мгновение примерно полпяди. Иногда чуть больше, иногда немного меньше.
        Клепсидра в замкнутой мастерской равнодушно звякала, считая пролетавшие миги с полным и совершенным беспристрастием. Уровень воды уже понизился на добрый палец, а язычок пламени все еще двигался к далекой своей цели.
        Но добрался до нее исправно и в срок.
        Четыре амфоры, доверху наполненные горючей смесью, — пресловутым «греческим огнем», — взорвались почти одновременно. Первая, загоревшись и расколовшись на куски, тотчас подожгла остальные, и в обе стороны четырехугольной каменной трубы со свистом и ревом рванулись потоки испепеляющего жара.
        Древняя кладка разлетелась, не выдержав напора ударивших во все стороны тугих огненных языков. Гранитные плиты, выстилавшие «комнату с обрубленными ушами», взметнулись, ударили в потолок, рассыпались, обрушились.
        Чертог, в котором долгие столетия обсуждались важнейшие тайны — государственные и личные, священные и нечестивые, достойные и постыдные — обратился огненной печью.
        Померкли, обуглились, исчезли стенные росписи.
        Одновременно дала несколько трещин прочная, трехслойная кровля. Хрустнула, осела, провалилась.
        Пламя рванулось наружу, клокоча и вихрясь, точно заповедный покой разом превратился в небольшое вулканическое жерло.
        Раздались панические вопли редких стражников, расхаживавших по неоглядной крыше.
        Назначение выступов, повторявших внутреннее расположение стен и весьма озадачивавших Эпея, было, по-видимому, противопожарным (как выразились бы наши современники), но эти древние брандмауэры отнюдь не рассчитывались на огонь подобной температуры и мощи.
        Пожар начинал понемногу распространяться.
        Обитателям дворца оставалось мирно почивать еще минуту-другую, не более.
        Тем из них, разумеется, кто вообще задал себе труд уснуть в эту достопамятную ночь.
        Или, уже утомленный любовными забавами, задремал на рассвете.

        * * *

        — Не бойся, Эпей!
        Голос прозвучал знакомо, но скашивать глаза в сторону было некогда. Человекобык еле заметно сгорбился, напрягся и, трубно ревя, приготовился ринуться на мастера.
        Брошенный кинжал поразил андротавра прямо в кончик носа.
        Чудовище дернулось, отпрянуло, и рев немедленно сменился исступленным воплем боли, звучавшим как нечто промежуточное меж небывало громким поросячьим визгом и ржанием перепуганной лошади.
        — Молодец! — долетел до Эпея одобрительный возглас, — отлично!
        Позабыв, казалось, обо всех и всем, продолжая дико и непрерывно вопить, человекобык завертелся волчком, сделал несколько неуверенных, заплетающихся шагов, повалился на пол.
        Где и остался лежать, вздрагивая и так жалобно стеная, что Эпею даже сделалось жаль его. Но время для сострадания выглядело весьма неподходящим. Грек ухватил следующее лезвие и вознес для броска.
        — Остановись! — приказал властный голос.
        Эпей повернул голову.
        — Менкаура!
        Египетский писец выступил навстречу мастеру — высокий, прямой, уверенный. В правой руке Менкаура, облаченный, как обычно, только в набедренную повязку-фартук, сжимал рукоять боевого лабриса.
        — Я боялся не успеть, — проговорил он с еле заметной улыбкой, — думал, придется вмешиваться... Но ты и сам управился на славу... Случайно, или преднамеренно?
        — Что? — не понял Эпей.
        — Метнул клинок наобум, или уведал от Иолы, куда следует целиться?
        — Я никогда не бросаю наобум, — пропыхтел бледный, как полотно, Эпей.
        Теперь, когда наиболее тяжкое испытание осталось позади, мастер начал испытывать запоздалый прилив острого, изнуряющего страха. Колени умельца противно дрожали, челюсть прыгала, слова звучали отрывисто и не совсем внятно.
        Менкаура ободряюще улыбнулся:
        — Ну-ну! Все, похоже, обошлось... У андротавра, видишь ли, только два по-настоящему уязвимых места: пах и кончик носа. Лишь ударив по тому, либо другому, и можно справиться со страшилищем. Но знают об этом лишь посвященные. Иола рассказала?
        — Да нет, — выдавил Эпей. — Вспомнил вдруг, что бугаям кольца в ноздри продевают, и самого лютого за колечко можно вести, словно телка покорного... Чувствительный у них, подлых, нос, будто у белок!
        — Будто у кого? — не понял египтянин.
        — Белочку — векшу, стало быть, — по носу тюкни — убьешь на месте. А у быков носы на такой же лад устроены. Вот и поразил я его, болезного, куда собирался. Чистая догадка...
        — Н-да, — хмыкнул Менкаура. — Голова на плечах, с одной стороны, имеется. С другой стороны, о чем эта голова думает?
        Эпей недоумевающе воззрился на писца.
        Лаодика лежала недвижно.
        Человекобык перестал корчиться и лишь глухо постанывал.
        Еле слышно трещали асбестовые фитили светильников.
        Менкаура подошел к Эпею вплотную, положил руку на плечо эллина, пристально и дружелюбно посмотрел ему в глаза.
        — Не спрашивай, как, но поверь: я знаю все твои замыслы; ведаю обо всем приключившемся. Жреческая школа в Мемфисе...
        Мастер помотал головой.
        — Ладно, скажем, я просто ясновидящий, — вздохнул Менкаура. — Внемли, время дорого.
        — Слушаю.
        — Ты же буквально загнал себя нынешней ночью! Бессонница, усталость — полное изнеможение! И теперь намереваешься взлететь, пересечь по воздуху просторы Внутреннего моря, выдержать и не разбиться? Да ты попросту задремлешь в воздухе...
        Ошеломленный грек безмолвствовал.
        Ибо Менкаура был совершенно прав.
        Больше и прежде всего Эпею хотелось присесть на прохладные каменные плиты, сомкнуть веки, самую малость — хотя бы несколько минут — передохнуть.
        Но времени уже не оставалось.
        Глухой далекий гул, докатившийся до собеседников по запутанным коридорам, означал: Иола исполнила просьбу в точности, горючий состав полыхнул исправно и дворец очень скоро превратится в растревоженный муравейник.
        Правда, обитателей здесь было отнюдь не много, располагались они весьма негусто, — но если пожар наберет силы, в царские чертоги сбежится на помощь уйма народу.
        На этом Эпей и строил свои расчеты.
        Поэтому и надлежало всемерно торопиться к западному выходу, охрана которого узнает о приключившемся в последнюю очередь.
        Но и правда, как же лететь, исчерпав силы почти до последней капли?
        — Я предвидел случившееся, — произнес Менкаура. — А поскольку люблю вас обоих — Иолу и тебя, — решил пособить неразумному другу. Ну-ка, изволь проглотить...
        Из потайных складок льняного передника египтянин извлек два маленьких благоуханных шарика — один светлый, другой потемнее.
        — Сперва этот, — велел Менкаура, поднося к устам Эпея темный смолистый катышек.
        Мастер послушно принял горьковатое, таявшее во рту снадобье.
        Менкаура внимательно прислушивался. Вдали понемногу начинали раздаваться чуть слышные, но явно встревоженные голоса.
        — Им не до нас. Постой спокойно три-четыре минуты. Не разговаривай...
        Эпей повиновался. Он полностью доверял египтянину, и только не мог уразуметь, каким же образом проведал писец о происходившем в лабиринтах гинекея, и как умудрился проникнуть сюда.
        — Лабрис отобрал у стражника, — точно угадав мысли мастера, сказал Менкаура — Воин, кстати, вручил его добровольно и весьма охотно.
        Вздохнув, умелец решил не размышлять о непостижимом.
        — Теперь этот...
        Второй шарик последовал за первым. На вкус он был сладковат.
        — Что ты мне скормил? — осведомился разом воспрявший Эпей.
        — Средство, секрет коего известен жрецам бога Тота, даровавшего народу письмена. Первый шарик полностью возвратит утраченную бодрость и прибавит новой. А второй дозволит без ущерба для тела и души не спать семьдесят два часа кряду. Лишь так и сумеешь ты достичь намеченной цели.
        Эпей понял и расплылся в улыбке:
        — Я и отблагодарить-то не смогу...
        — Ты уже отблагодарил. И меня, и народ Кефтиу. Разорил осиное гнездо, положил предел неслыханному и гнуснейшему бесчинству.
        Помолчав несколько мгновений, Менкаура задумчиво произнес:
        — На любовь запрета нет, и в любви дозволено все. Да услаждаются любящие друг друга, да вкушают радость на всевозможные лады, не ведая ни стыда, ни стеснения! Так глаголет истинная мудрость... Однако насилие достомерзостно, а за последние семь лет Кидонский дворец обратился мерзким блудилищем, где надругательство стало законом и правилом, где ломали чужую волю и топтали чужие привязанности... Сама справедливость взывала о возмездии. Ты свершил его. Теперь, я полагаю, остров избегнет гнева богов, который неминуемо навлекли бы на него подобные злодеяния. Кефтиу прекрасен и велик, он заслуживает куда лучшей участи.
        Эпей медленно кивнул.
        — На всякий случай дозволь проводить тебя до западного выхода. Если возникнет затруднение, урезоним караульных тем же способом, каким я проник сюда. Затем ты покинешь дворец.
        — А ты? — спросил Эпей.
        — Не беспокойся обо мне. Я невозбранно вернусь и еще позабочусь об этой несчастной, чье имя узнаю. Она отправится домой, ибо жаждет вернуться.
        — А?..
        Эпей кивнул в сторону андротавра.
        — Да, разумеется, — спохватился Менкаура.
        Он быстро подошел к простертому на мраморных плитах чудищу, присел на корточки, заглянул в совершенно бессмысленные от страдания глаза.
        Поднес к морде человекобыка хрустальный шарик, внятно и неторопливо произнес краткое заклинание, из которого Эпей не уразумел ни полслова.
        Глухие стоны утихли.
        Менкаура выдернул завязшие в плоти Чудовища клинки, уверенными касаниями пальцев остановил хлынувшую темную кровь.
        Мастер округлил глаза:
        — Да ты еще и врачеватель?
        — Всего понемногу, — скромно ответил Менкаура. — Только это не вполне обычное врачевание. Скорее, изощренное знахарство...
        — И теперь?..
        — Теперь несчастная тварь будет спать. А пробудившись, не станет чинить вреда. Известное время, разумеется... Но до тех пор Великий Совет распорядится участью человекобыка сообразно закону и разумению...
        — Арсиноя замкнута в деревянной телице, за дверью Розового зала, — поспешно сообщил встрепенувшийся Эпей. — Присмотри, чтоб не сгорела заживо, ежели что... Я все-таки не варвар, — ухмыльнулся эллин.
        — Знаю, — сказал Менкаура, выпрямляясь. — И где Арсиноя, знаю, и в том, что ты не варвар, удостоверился. Твоему народу, Эпей, суждено великое и отменно славное будущее... А теперь поторопимся, друг мой, ибо уже пора...

        * * *

        — Дворец пылает, государь!
        Идоменей подскочил и уселся на ложе едва ли не раньше, чем пробудился. Давала знать себя старая воинская закалка.
        Вытянувшийся в струну стражник застыл у распахнутой двери, взяв копье «на караул» и глядя на лавагета встревоженными глазами.
        — Как — пылает?! Почему? Где?
        — Недалеко отсюда, господин... Юго-восточная часть гинекея, господин. Пламя пробило кровлю и бушует...
        Мгновение спустя флотоводец и повелитель уже поспешно облачался в белый хитон с алой каймой, проворно затягивал мягкие ремешки сандалий.
        Стражник посторонился, пропуская Идоменея в коридор.
        Выбежав наружу, критский владыка поступил как истинный воин: отнюдь не ринулся петлять по несчетным переходам, стремясь в указанное крыло, а бросился к ближайшей из уводивших на крышу лестниц, дабы оглядеть происходящее с наиболее выгодной и удобной точки.
        Страж побежал вослед.
        Утренний ветерок уже начинал блуждать над островом, но свежести не приносил, и царь немедленно вытер со лба проступившую испарину.
        И впрямь, недалеко, подумал Идоменей.
        По дворцовым понятиям, разумеется...
        Столь огромно было древнее, долгие столетия строившееся и расползавшееся вширь здание, что столб угольно-черного дыма отстоял от царя на добрых два плетра. Прожилки огня вихрились и крутились у основания этой зловещей, подвижной, возносившейся уже почти в поднебесье колонны. Однако сложенный преимущественно из камня Кидонский дворец успешно противостоял пламени. Опасаться быстрого и всепожирающего пожара не следовало.
        «Полдюжины залов придется восстанавливать», — промелькнуло в мозгу лавагета.
        Он скрестил руки на груди, присмотрелся пристальнее. Вослед разбудившему царя стражнику на крышу выскочили еще трое или четверо — в мужской половине службу несли куда более исправно, чем в полубезлюдных владениях Арсинои.
        — Отрядить десяток воинов, пускай подымают горожан из прилегающих кварталов. Ведра, кадки, бочки... Это на первый случай. А если не поможет — перекрыть акведук и направить поток воды прямо на пострадавшие чертоги. Зальет лишку — не беда, исправим...
        Ближайший к спуску воин отсалютовал и помчался выполнять приказ.
        — Так-так, — процедил Идоменей. — Любопытно. С чего бы вдруг загораться дворцу? Вовеки подобного не случалось... Или я ошибаюсь?
        — Никак нет, господин! — дружно ответствовали воины.
        — А теперь случилось, — раздумчиво сказал царь. — Кто-то, наверное, резвился без удержу. Забавлялся, обо всем на свете забыв... А, может, и спьяну кто начудесил... Разберемся чуть попозже.
        Стражники почуяли затаенную угрозу в голосе лавагета и почтительно склонили головы.
        Идоменей отвернулся от клубящегося дыма, осмотрел, насколько хватал глаз, дворцовую кровлю. Никаких иных непорядков не замечалось.
        Город почти полностью скрывался за далекой кромкой необъятной крыши, но гавань, прямо на которую глядели окна располагавшейся внизу царской опочивальни, виднелась как на ладони. Острый взор Идоменея подметил возникшую на боевых кораблях суматоху: там тоже разглядели пожар и засуетились.
        «Пожалуй, скоро прибудут и моряки», — отметил владыка и не без гордости подумал, насколько его люди расторопнее и надежнее стражников.
        — Кстати, где обретается Рефий?
        Воины замялись.
        — Командир велел не беспокоить его до самого утра без особой, исключительной нужды, — выдавил один.
        — Если эта нужда не особая, — сказал Идоменей, — то не представляю, чего еще требуется...
        «Сукин сын! Как пить дать, забавляется в гинекее... Ну, подожди, защитничек!»
        При мысли о Рефии царю непроизвольно припомнились афинские заложники и он лениво поискал взглядом приведенное в порт, стоявшее на якоре и послушно ждавшее дальнейших распоряжений судно.
        Галеры не было.
        Точнее, была — однако вовсе не на отведенном ей месте. Греческий корабль развернул парус и весьма проворно держал путь к северной оконечности мыса. Вослед неспешно двигалась пентеконтера, парус которой оставался по-прежнему свернутым.
        Прочие суда мирно оставались на якорях. Лишь маленькие лодки начинали понемногу сновать у причалов, готовясь принимать или доставлять на борт людей либо грузы.
        — Что это значит?!
        — Государь?..
        — Почему греки уходят?! — загремел Идоменей.
        — Понятия не имею, господин, — растерянно отозвался ближайший воин.
        — За ними следует пентеконтера, — вставил его сосед. — Капитан Эсон, видимо, собирается задержать афинян...
        — Олух несчастный! Сухопутная крыса! — рявкнул озадаченный лавагет. — Пентеконтера идет на веслах одного-единственного ряда! Это не погоня! Они просто движутся вослед! Ничего не понимаю...
        Сощурившийся Идоменей несколько минут пристально следил за эволюциями в бухте, а затем изменившимся голосом рявкнул:
        — Тревога!

        * * *

        — Задержись-ка на минуту, — попросил Эпей.
        Менкаура остановился.
        — Было у меня два увесистых меча припасено, да бросить пришлось, покуда от красавчика удирал... И секира твоя весьма кстати окажется. В боковой проход, быстро! Иначе тебе же обратный путь заградим!
        — Не понимаю?.. — поднял брови Менкаура.
        — Сейчас увидишь.
        Друзья кинулись в ответвление главного коридора, пробежали примерно сотню шагов, затем остановились.
        — Отступи чуток, — велел Эпей. — А то, не доведи Зевес, брызнет ненароком и обожжет...
        Грек отобрал у недоумевающего Менкауры лабрис, метким ударом сшиб один из больших светильников. Бронзовая плошка шлепнулась на пол, зазвенела, покатилась, потухла.
        Тонкая струйка земляного масла потекла по стене, пропитывая фреску с изображением охотящегося в камышах дикого кота. Еще несколько раз увесистое лезвие впилось в камень, откололо три-четыре внушительных обломка.
        Нефть хлынула обильно.
        — Чудо! — порадовался Эпей.
        Он осторожно выдернул фитиль из другого светоча и бросил не успевшую погаснуть асбестовую полоску прямо в собиравшуюся на полу и быстро увеличивавшуюся лужу.
        Огонь так и взметнулся.
        — Пускай поразмыслят, — сообщил мастер египтянину, ошеломленно созерцавшему новую диверсию эпического хитреца. — Еще разок-другой проделаем то же самое — только подальше. Пускай почешут затылок, погадают, где нового пожара ожидать...
        — Затоскуешь в Греции — приезжай в Та-Кемет, фараоновых лазутчиков обучать, — протянул Менкаура. — Ну и ну...
        — Благодарствуйте, — ответил Эпей, хватая писца за руку и увлекая вспять. — Расенна уже предлагал местечко в экипаже, теперь ты на почетную службу зовешь... Только я человек тихий, мирный. Приключения, разумеется, жалую — но лишь когда о них аэды в поэмах повествуют. Бежим!

        * * *

        Иола стояла на палубе афинской ладьи, глядя назад, на остров, где провела всю жизнь, и который покидала, не желая расставаться с любимым. Берег постепенно удалялся, водная гладь за кормою ширилась; город и дворец начинали являться взору целиком.
        Вдали возвышались горы: белесая наверху, зеленая у подножия Левка; ближе к востоку — обширные плато, служившие благодатными пастбищами для коз и тонкорунных овец; еще восточнее смутно маячила в густом утреннем воздухе величественная Ида.
        Ни облачка не виднелось на голубеющем небе. Новый день обещал быть столь же знойным, сколь и предыдущие. Но расползавшийся над Кидонским дворцом черный дым постепенно застилал эту прозрачную синеву, клонился в сторону, влекомый витавшими где-то наверху воздушными потоками, тянулся грозной пеленой в сторону пробуждающейся столицы.
        — Любопытно, что случилось? — обратился к женщине подошедший Эсон. — Я ни разу не слыхал о пожарах во дворце, да и ты, наверное, тоже...
        Иола только головой помотала.
        — Твой отъезд никак с этим не связан? — спросил критский капитан понизив голос.
        — Нет, разумеется. Но у государыни бывают замыслы, в которые не посвящают без особой нужды...
        Ответ прозвучал спокойно, любезно и внушительно. Пожав плечами, Эсон подбоченился и устремил глаза на лавировавшую меж другими кораблями пентеконтеру.
        — Молодец, Эвней, — негромко похвалил он келевста, чьему попечению доверил судно в грядущем походе. — Чисто движется. И заметь: ни единого лишнего весла не использует. Знает, что пока открытой воды не достиг, разгоняться нельзя...
        Иола только головой кивнула.
        Эсон пояснял ей простейшие вещи, точно маленькой; но капитан явно хотел занять себя хоть каким-нибудь разговором. Пускай лучше болтает сам, нежели задает вопросы...
        — Э-эй... — внезапно сказал моряк. — А это еще откуда, и кто такие?
        Оконечность мыса была уже близка. За нею, совсем неподалеку, примерно в трех четвертях мили, виднелся вытянутый, хищный корпус миопароны. Этруск тоже углядел дымный столб, вознесшийся над побережьем, и велел работать каждой лопастью, дабы поспеть вовремя.
        Корабли быстро сближались.
        — Друзья, — коротко сказала Иола, пытаясь не выдать волнения, которое испытывала. — Друзья, отряженные государыней, дабы обеспечить нам беспрепятственный выход в море.
        — Не понимаю, — протянул Эсон, в упор глядя на Иолу.
        — Ты видел перстень? — вопросом на вопрос ответила женщина.
        Эсон безмолвствовал. Иола поняла: следует немедленно погасить возникшее в его душе сомнение. Останься капитан у себя на пентеконтере, не приведи на борт афинского судна пятерых закаленных бойцов, Расенна быстро пресек бы любую попытку задержать беглецов.
        Но при создавшемся положении бывший любовник Арсинои вполне мог заставить греков сделать поворот оверштаг[65 - Ка сто восемьдесят градусов.] и устремиться назад. И этруску довелось бы лишь бессильно скрежетать зубами...
        — Ты видел перстень? — повторила Иола уже с нажимом.
        — Да, — коротко молвил Эсон.
        Прелестная критянка решилась на отчаянный выпад.
        — В ближайшие часы, — медленно и внушительно произнесла Иола, — судьбой царя Идоменея займется Великий Совет Священной Рощи. Раскрыты дела чудовищные и не поддающиеся описанию. По крайней мере, мне строжайше воспрещено говорить о них.
        Брови Эсона сошлись у переносицы, лицо напряглось.
        — Минует немного, совсем немного времени — и на Крите появится новый лавагет. Запомни: я ничего не говорила, но Арсиноя, видимо, хочет возвести в этот ранг именно тебя...
        Эсон вздрогнул и остолбенел.
        — Ибо царица, — бойко продолжила Иола, — вольна выбирать нового супруга по собственному усмотрению. Смею с уверенностью предположить: избранником будешь ты, капитан.
        — Чушь, — процедил Эсон, глядя на Иолу с нескрываемым подозрением. — Что-то здесь неладно...
        — Ошибаешься. Во всяком случае, клянусь чреслами Аписа: не сегодня-завтра на Крите будет новый лавагет!..
        «...И новая царица», — мысленно прибавила Иола.
        Не верить подобной клятве уроженец острова попросту не мог. Эсон поверил.
        — Но что, гарпии побери, случилось? — прошептал он в замешательстве.
        — Повторяю, до поры об этом говорить нельзя. Но ты не пожалеешь об исполненном воинском долге.
        — Насколько понимаю, — сказал Эсон, — царь Идоменей все же остается лавагетом и пребудет им... еще несколько часов — правильно?
        — Всецело и совершенно.
        — Значит, — выдохнул капитан, — погоня обеспечена. И неравный бой тоже!
        — Ни в коем случае, — слабо улыбнулась Иола. — Как раз этому и должен воспрепятствовать доверенный человек царицы, командир вон той ладьи.
        Миопарона уже настолько сблизилась с греческой галерой, что можно было явственно различить фигуры гребцов и огромного кормщика. Этруск помахал идущему встречным курсом кораблю, упруго поднялся и прошествовал на середину палубы, где размещался непонятный, громоздкий с виду предмет, укутанный парусиной.
        Пентеконтера шла плетрах в двух позади, уже пуская в работу второй весельный ряд.
        Иола подбежала к борту, подняла и скрестила руки, привлекая внимание Расенны. Затем указала на пентеконтеру и сделала знак воздержаться от нападения.
        — Да ты смеешься? — возмутился Эсон.
        — Рупор! — потребовала Иола вместо ответа.
        Греческий капитан подал ей увесистый бронзовый конус.
        — Это свои! — что было сил закричала Иола. — Свои!
        Этруск не разобрал и приставил обе ладони к ушам, прося повторить.
        — Скажи сам, — попросила критянка афинянина. — Мне голоса не достает.
        — Свои! — гаркнул грек.
        Расенна воздел и медленно опустил правую ладонь, сообщая, что понял, и этот боевой корабль пропустит беспрепятственно.
        Галера и миопарона поравнялись, разминулись; расстояние между ними начало постепенно увеличиваться вновь.
        — Принимать как шутку, или как издевательство? — осведомился рассерженный Эсон.
        Иола поглядела на него с добродушной насмешкой.
        — Разве я шучу? И неужели необходимое, безобидное распоряжение можно счесть издевкой?
        — Хочешь сказать, — яростно прошипел критянин, — плюгавая посудина, где только и есть, что шестьдесят олухов на веслах да один кормщик, представляет наималейшую угрозу для пентеконтеры, несущей полный экипаж?
        — Разумеется. И не просто угрозу представляет, а верную погибель несет. Верней, несла бы — но я вовремя предупредила.
        — Иола!..
        Эсон побледнел, затем побагровел.
        — Иола, ты либо дразнишь меня, либо...
        — Эсон, — прервала женщина, — ты либо низкого понятия об уме государыни, либо никогда не слыхал о мастере Эпее.
        Капитан открыл было рот, однако промолчал.
        — Этот кораблик, — продолжила Иола, глядя Эсону в глаза, — способен самостоятельно разделаться с доброй половиной критского флота. Не спрашивай как. Если, не доведи боги, погоню все же вышлют — увидишь... Миопарона состоит на царской службе...
        — Впервые слышу!
        — Естественно. Ее существование было строжайшей тайной. Теперь же судно войдет в состав боевых частей... И поступит в подчинение к новому лавагету — предусмотрительно добавила Иола.
        Отнюдь не убежденный ни в чем, Эсон только хмыкнул и отвернулся.
        — Поживем — увидим, — буркнул он минуту спустя.
        Ветер дул настолько слабо, что афинянин велел гребцам работать веслами. Галера побежала гораздо резвее.
        А Иола принялась внимательно, сосредоточенно следить за небом правее дворца, правее мыса.
        Именно там вот-вот следовало появиться и взмыть маленькой черной точке. Взмыть — и воспарить.
        Воспарить — и начать приближаться.
        Приблизиться — и обогнать галеру по воздуху.
        Если, конечно, все сложилось благополучно...

        * * *

        Все сложилось благополучно.
        По крайней мере, для Эпея.
        Вопреки опасениям писца, караульные пропустили мастера без единого возражения. Вопли «пожар» и зарождавшееся на восточной половине дворца смятение не успели еще достичь западного выхода, а последнюю нефтяную лужу Эпей предусмотрительно поджег в добром плетре от своей цели.
        — Этого господина, — старший стражник поглядел на Менкауру, — тоже прикажешь выпустить?
        — Нет-нет, — поспешно возразил египтянин — Я лишь сопровождаю доверенное лицо государыни.
        Воин слегка поклонился.
        — Прощай, Менкаура, — не без грусти произнес Эпей полушепотом. Стиснул сухую, крепкую ладонь товарища. — Пожалуй, больше не свидимся... Жаль... Я не забуду тебя.
        — Как знать, — улыбнулся египтянин, и Эпей не понял, к чему из им сказанного относится ответ. Но рукопожатие ответное было в меру крепким и достаточно продолжительным.
        — Я тоже тебя не забуду, — молвил Менкаура — Лети осторожно, береги силы, старайся ловить восходящие потоки горячего воздуха.
        — Спасибо, — ухмыльнулся Эпей. — Участь Икара не по мне...
        — И еще, — добавил Менкаура. — Маленькая жреческая премудрость... Прощальный совет...
        Эпей вскинул брови.
        — Несущая сила подобного крыла возрастает согласно скорости. Набрав достаточную высоту, можно падать без боязни — едва лишь быстрота полета сделается достаточной, крыло, при известной сноровке, само поможет вознестись опять. Воздух плотен, Эпей. И держит независимо от того, летишь ты ровно, или устремляешься отвесно. В воздухе опора везде, всюду, при любом положении![66 - Несколько перефразируя, Хелм цитирует изречение знаменитого русского летчика Петра Нестерова, впервые совершившего знаменитую «мертвую петлю».]
        — Верю, — просиял эллин. — Я и сам размышлял над этим. А ты окончательно развеял последние сомнения.
        — Прощай, дружище, — прошептал Менкаура. — Будьте счастливы оба — Иола и ты...
        — Прощай. Спасибо тебе за все, — отвечал Эпей.
        Тяжелые дверные створки начали расходиться.
        Мастер помедлил еще мгновение и решительно двинулся прочь из дворца.
        Менкаура неторопливо направился вспять.

        Глава тринадцатая. Греческий огонь

        Жизнь береги, человек, и не вовремя в путь не пускайся
        Ты через волны морей; жизнь ведь и так недолга.

    Автомедонт. Перевод М. Грабарь-Пассек

        Огромному орлу-ягнятнику в это памятное утро не повезло.
        Козопас Клеон услыхал тревожное блеяние, отчаянный собачий лай, и вырвался из шалаша как раз вовремя, чтобы увидать крылатого грабителя, стремительно падающего из поднебесья на разбегающееся во все стороны стадо. Уже приноровившийся скогтить ближайшего перепуганного козленка орел рванулся в сторону, избегая столкновения с метко запущенным, вертевшимся и свистевшим в воздухе пастушьим посохом.
        Трое псов исступленно метались по просторному пастбищу, лязгали зубами, подпрыгивали, точно стремились достичь хищника, описывавшего неторопливые круги локтях в пятидесяти над землей.
        Злобно погрозив орлу кулаком, Клеон подбоченился и застыл с обращенным к небу лицом.
        Обманутый в лучших ожиданиях, лишившийся вожделенного завтрака ягнятник отнюдь не собирался покорно покидать охотничьи угодья. С негодующим клекотом он витал невысоко над плоскогорьем, дразнил пастуха и собак, доводил коз до полного ужаса и все еще не терял надежды поживиться.
        Тщетно.
        Собаки знали свое дело не хуже, чем орел свое, и быстро загнали стадо под прикрытие ближайшей рощицы, за которой почти отвесно вставал исполинский склон Левки. А Клеон поворачивался на месте и не спускал с орла внимательного взора. В правой руке пастуха возникла самодельная праща, и увесистый голыш уже лежал наготове в мелкой деревянной чашке, укрепленной меж двух сыромятных ремней.
        Орел сделал новую попытку обрушиться на замешкавшихся коз, и камень завыл так близко, что ягнятника ударило воздушной волной.
        — Убирайся! — во всю глотку заорал Клеон, крутя пращой. — Убирайся, тварь, убью!
        Опытный велит[67 - Легковооруженный пращник.], обученный метать свинцовые шарики с одного внезапного замаха, наверняка посмеялся бы над грозным видом, с которым козопас вертел оружие, однако ягнятник понятия не имел о воинском искусстве и почел за благо не связываться с человеком, явно способным причинить немалый вред.
        Орел описал последний плавный круг, неторопливо взмахнул огромными крыльями и ушел в поднебесье, направляясь к северо-западу. Клеон проводил его пристальным взглядом — и внезапно распахнул рот.
        Подобно всем горцам, пастух обладал исключительно острым зрением.
        — Это что еще та... — начал козопас и растерянно умолк.
        Смигнул.
        Протер глаза.
        — ...кое?.. — выдавил он мгновение спустя.

        * * *

        — Тревога! — опять заорал Идоменей. — Оглохли, акульи выродки?
        — Тревога, — повторил очнувшийся от замешательства стражник. — Тревога-а-а!..
        Зычный вопль раскатился далеко и внятно. Миновало несколько секунд — и возле восточного входа отчаянно заревела букцина, длинная медная труба, чей голос был слышен в тихую погоду на добрую милю. Грозный сигнал пронесся над кидонскими кварталами, гулким эхом достиг зеленых предгорий, отразился от склонов, прянул назад.
        Ему ответила вторая букцина — где-то в городе. Затем вступила третья — уже возле самой гавани. Оповещение в критском флоте было налажено весьма изрядно.
        Корабельные горны подхватили грозную песнь, и вскоре над портом пронесся долгий внушительный рев, едва ли намного уступавший силой звуку двух-трех гудков, издаваемых нынешними теплоходами.
        Через полминуты он умолк.
        И тогда новый, более замысловатый сигнал проследовал от Кидонского дворца к застывшим на якорных стоянках боевым судам. Сигнал довольно долгий, прерывистый, полузабытый бравыми капитанами, из коих не один и не два просто ушам не поверили.
        Давным-давно уже не распоряжался лавагет выслать немедленную погоню и вернуть в гавань самовольно ушедший корабль.
        — Не разумею, — буркнул бравый Эсимид, появляясь на палубе и сощуриваясь. — Греки уплыли с высочайшего дозволения... Их сопровождает Эсон — самолично!
        — Сигнал несомненен, о господин, — почтительно возразил пожилой келевст.
        — Что да, то да... Но, получается...
        Эсимид помолчал, махнул рукой и скомандовал:
        — Якорь выбрать! Гавань покидать на двух нижних весельных рядах! За мысом вступают все — и таранный темп! Шевелись!
        Четыре стоявших поодаль пентеконтеры уже двинулись, растягиваясь вереницей, дабы не мешать друг другу и не столкнуться подле северного мыса.
        Критские моряки отлично знали свое дело.
        И, пятикратно превосходя беглецов численностью, отнюдь не сомневались в исходе необычного предприятия.

        * * *

        Эпей взбирался по скалистым откосам с быстротой и легкостью небывалыми, какими даже в золотом, полном нерастраченных сил детстве не обладал. Чудесное снадобье Менкауры действовало безукоризненно. Мастер проворно работал ногами, подтягивался, перемахивал трещины в сланцах, отыскивал еле заметные уступы, на которые в иное время и глянуть побоялся бы, — а сейчас бестрепетно ставил краешки сандалий и смело продолжал восхождение.
        Тремя часами раньше этруск проделал тот же самый путь в темноте, обливаясь холодным потом, проклиная все и вся, диву даваясь, как рассчитывал безумный грек взобраться на эдакую крутизну, волоча за плечами огромное треугольное крыло.
        «Я мог бы удавить грека двумя пальцами, — думал Расенна, пыхтя и отдуваясь. — И трачу все силы — без остатка, — чтобы попасть наверх... А что делал бы он? Завяз на полпути? Эх, Эпей...»
        Читатель помнит, что этруск добрался до плоской вершины благополучно, и столь же благополучно спустился к бухте, где и натолкнулся на весьма недружественный прием со стороны Гирра.
        Эпею же предстояло только взобраться ввысь. После чего эллин всецело уповал на промысел богов и собственную добросовестность, явленную в мастерской, во время работы над волшебным треугольником, способным перенести летуна через Внутреннее море и навсегда избавить от необходимости прислуживать нечестивой царице и ее вспыльчивому супругу.
        Солнце уже взошло.
        Его лучи падали косо, почти параллельно дворцовым кровлям, простиравшимся, насколько доставал взор, по левую руку, пронизывали дымную пелену, стлавшуюся уже над целым городом и начинавшую вызывать немалое смятение обитателей. Население Кидонии высыпало на улицы в небывалом для столь раннего часа количестве, задирало головы, дивилось, гадало, судачило.
        Эпей, конечно же, не видел этого, да и не требовалось ему смотреть: мастер и так отлично знал, какой переполох вызовет учиненное им напоследок зрелище. Надлежало просто карабкаться, подобно ползущему по отвесной стене жуку, достичь маленького плато и отыскать спрятанную этруском «дельту».
        «А во дворце, небось, тоже резвятся, — подумал Эпей не без самодовольства. — Четыре светильника сковырнуть успели с Менкаурой; а водичкой земляное масло не очень-то погасишь... Пускай побегают, сердечные, — не убудет их...»
        Умелец припомнил запертую в деревянной телице Арсиною и внезапно расхохотался.
        «Ох и физиономия будет у Алькандры, когда извлечет государыню свою ненаглядную на всеобщее обозрение! А еще и гарем всполошится, наутек от пожара кинется...»
        Эпей перевалился через плоскую закраину скалы, растянулся на теплых камнях, полежал у самого обрыва, не испытывая ни малейшего страха перед высотой — агорафобии.
        Узкая затененная бухта недвижно стыла далеко внизу. По правую руку продолжал клубиться дым. Слева, локтях в пятнадцати, меж привалившимися друг к другу валунами, торчал рукоятью к небу клинок, оставленный предусмотрительным этруском, чья заботливость едва не привела его самого к печальному концу.
        — Молодец, разбойничек, — улыбнулся Эпей. — Не обманул. Ну, да я в этом и не сомневался...
        Поднявшись на ноги, мастер без особой спешки отыскал положенное за камнями, осторожно придавленное к земле крупной галькой крыло.
        — Молодец, разбойничек, — повторил Эпей. — Ишь, потрудился расчалками кверху пристроить, да камешками забросать... Чтоб ветром не снесло.
        Он быстро освободил «дельту», проверил целость всех частей и остался вполне доволен последней инспекцией. Теперь следовало продеть руки в предназначенные для них петли, приблизиться к обрыву и, набравшись храбрости, очертя голову, прыгнуть.
        Затем утвердить ноги на тонких и прочных опорах, довериться подъемной силе воздуха и молить богов об успехе безумной и дотоле виданной в мире лишь единожды затеи...
        «Ну, Гермий крылоногий, — мысленно произнес эллин, — уж не обойди вниманием да заботою, пособи. Кому, как не тебе, летунов опекать?»
        Раскатившийся над городом трубный рев достиг Эпеева слуха негромким, однако несомненным отголоском. Хотя значение сигнала оставалось неясным, ничего доброго для себя и своих сообщников мастер от государевых людей не ожидал, а посему решил не мешкать.
        Смело подняв дельтовидное крыло на плечи, укрепив кисти обеих рук затяжными кожаными петлями, Эпей отступил немного вглубь маленького плато и, сделав глубокий вдох, помчался туда, где оканчивалась твердь и начинались владения Эола, великого царя ветров.

        * * *

        «И что же с этой хламидою делать? — рассеянно подумал этруск, совлекая с тройной огнеметной трубы просмоленную парусину. — Свернуть и на палубе кинуть? А вдруг, Тиния не доведи, загорится?.. За борт спровадить? А чем голубушку потом укутывать?»
        Расенна внезапно вспомнил, что горючей смеси у него — на четыре залпа.
        «Ежели не будет погони, приберегу ряднину... А коль скоро вышлют корабли — что ж, доведется маленько проучить. Но тогда и трубочки бесполезными станут — огня-то греческого боле взять неоткуда... Ладно, выждем, повременим. За борт — оно ведь никогда не поздно.»
        ...Тщательно скатав немалый и увесистый чехол, архипират продольно уложил его на палубе, оттянул поближе к носу миопароны, бросил.
        — Гляди веселей, ребятки, — обратился он к понурившимся гребцам. — Жили мы славно, и впредь заживем не хуже. А сейчас надобно чуток потерпеть, ибо винишко накануне сами высосали до дна, а припасов царица разлюбезная не выслала. Я тоже не блаженствую... Эй, держись морскими коньками, а не устрицами дохлыми!
        Притворно бодрая речь не возымела ожидаемого действия. Люди понуро согнулись над веслами, пригорюнились, терзаемые возобновившимся похмельем, безразличные ко всему, кроме вожделенного отдыха.
        Расенна мысленно проклял и Арсиною, и Рефия, и покойного Гирра.
        «Споили команду, сукины дети, а мне теперь кашу расхлебывать... Куда годится гребец, ежели...»
        — Командир!
        Слабый оклик оторвал этруска от неутешительных мыслей.
        Афинская ладья и сопровождавшая пентеконтера ушли далеко в море, обратились двумя небольшими пятнышками на зеркальных голубых просторах. Еще можно было различить крохотные волосинки мачт с поперечными, чуть более заметными ворсинками рей. Обрасопленные паруса[68 - Т.е., собранные и подвязанные особыми канатами — брасами.] заставляли реи казаться гораздо толще раин[69 - Мачт.]. Миопарону и беглецов разделяло уже, по крайности, пять-шесть миль.
        — Да? — отозвался Расенна.
        — Прости за дерзость, но что мы здесь делаем, и чего дожидаемся?
        — Погони, — спокойно произнес этруск. — Погони, которую дворцовые негодяи должны выслать вослед вон тем корабликам... А я отобью знаменитым критским капитанам охоту связываться с людьми, за коими ни малейшей настоящей вины вовек не водилось!..
        — Но ведь мы им не братья, не родичи...
        Голос прозвучал почти умоляюще.
        Расенна подошел к белокурому великану, опасливо созерцавшему грозного архипирата, присел рядом, на самый краешек деревянной скамьи. Откашлялся.
        — Верно. Только, во-первых, критяне должны уяснить раз и навсегда: с нами шутки плохи, надобно оставить старых служак в покое и не тревожить, коль скоро дальнейшей нужды в набегах не замечается. Иначе затравят, начнут гоняться за миопароной по всему Внутреннему морю... А этого ни тебе, ни мне, ни остальным не требуется. Верно?
        Гребец безмолвно кивнул.
        — Во-вторых, я дал одному человеку слово задержать преследователей. А слово Расенны твердо и незыблемо. Кстати, лишь благодаря упомянутому человеку все мы до сих пор живы и здоровы...
        Этруск сощурил глаза.
        — Я заподозрил предательство сразу. Но поделать не мог ничего. Боевой экипаж перебит во дворце, меня прочили в жертвы поутру, а вас намеревались прикончить в порту, чуть попозже... Не выведи меня Эпей на вольный воздух, так и приключилось бы.
        Имя Эпея ничего не говорило белокурому великану, однако он согласно кивнул опять.
        — Вот и получается, что надо выждать и проследить за событиями... Ну, и чуток вмешаться, если островитяне ринутся вдогонку.
        — Но ведь лавагет не успокоится, покуда не отомстит! — выпалил другой гребец — посмуглее и потоньше первого.
        — Какой лавагет? — насмешливо спросил Расенна. — Ты о царе Идоменее, что ли?
        — Конечно, капитан.
        — Знаешь, — весело произнес этруск, — на моей родине избегают говорить о ходячих покойниках... А на твоей?
        Изумленный ропот прокатился по миопароне.
        — Царю остается править, — продолжил Расенна, когда общий гомон поутих, — от силы несколько часов. Да и царице тоже, будьте покойны. Однако за несколько часов еще можно много бед натворить. Потому и дрейфуем здесь. Караулим...
        Он легко поднялся, прошагал по палубе, затем развернулся и прибавил:
        — Новым государям, смею заверить, соколики, не до мести окажется. Криту нынче предстоит немалое потрясение, — думаю, и мятеж не исключается. Им хватит собственных дел — и надолго.
        Окинув присмиревших и явно озадаченных гребцов ободряющим взором, архипират подмигнул, прищелкнул пальцами, громко прибавил:
        — Погодите труса праздновать! Я вас потешу на славу, да еще небывалым зрелищем! Разумеется, ежели погоню все-таки вышлют...
        — Уже выслали, командир, — вскричал белокурый.
        Расенна поглядел через плечо.
        Из-за северного мыса кильватерной колонной выдвигались огромные корабли. Они двигались на веслах, быстрым, таранным ходом, не щадя гребцов, стремясь елико мыслимо скорее настичь далеко уплывшие суда, заставить их лечь на обратный курс или, если потребуется, взять на абордаж.
        — Два... Три... — потихоньку считал Расенна. — Ого!..
        Лоб этруска покрылся легкой испариной.
        — Четыре...
        «Недурно! Сколько чести несчастным афинским беглецам!..»
        Но тут архипират припомнил, что вослед греческому судну движется боевой корабль Эсона, и уразумел: Идоменей стремится избежать любой ненужной случайности, поставить ослушников перед неизбежностью, подавить огромным превосходством в силе и численности, которое сделает любое сопротивление и невозможным, и бессмысленным.
        — Пять!..
        Миновало еще несколько томительных минут.
        Пятая пентеконтера оказалась последней.
        «А залпов у меня только четыре, — непроизвольно отметил этруск — И что теперь делать, а?..»

        * * *

        Торопившийся по дворцовым коридорам египетский писец и маг Менкаура примерно в ту же минуту задался тем же вопросом.

        

        Безлюдный, безразличный и глухой ко всему на свете, ко всему привыкший и притерпевшийся гинекей давным-давно разучился обращать внимание на внезапный шум, вопли, призывы на помощь; однако не выдержал, почуяв запах дыма и разобрав далекие крики «пожар».
        Когда наступала ночь, южное крыло предпочитало затворяться в опочивальнях или комнатах для омовений и пользоваться совершенной вседозволенностью, дабы славно скоротать время и невзначай не увидать чего-либо неположенного.
        Если в первые годы неистового разгула наложницы Арсинои шныряли там и сям, порхая по коридорам и переходам проворными пташками, стремясь по собственным делам легконогими сернами, то за последнее время Рефий вселил во всех упорное нежелание знать чересчур много. Сладострастные забавы за плотно прикрытой дверью только поощрялись, но женщины, шатавшиеся по коридорам без явной надобности, неукоснительно сталкивались с начальником стражи или Эфрой, возникавшими словно из-под земли, и давали подробные, исчерпывающие пояснения.
        А уж этого-то никому не хотелось!
        И в памятную ночь, последнюю ночь кидонской династии, обитательницы гинекея смирнехонько занимались упоительной любовью по своим роскошным норкам и логовам, даже не подозревая об отсутствии главных пугал.
        Не ведая о возможности невозбранно бродить везде и всюду.
        Ибо, кроме Рефия и Эфры, в гинекее, по сути, никто не караулил. Только у главнейших, далеко отстоявших друг от друга дверей попарно обретались обленившиеся за долгие безмятежные годы стражники.
        Тем не менее бойких наложниц, заведомо не призванных для услаждения царственной особы, следовало бы манить в коридор очень большим пряником...
        Или выгонять весьма внушительным кнутом.
        Что и произошло, когда запах пылающей нефти начал расползаться повсюду.
        Первыми заподозрили неладное ласкавшиеся и лобызавшиеся в купальне Сабина и Микена. Эпей поджег предпоследнюю струю земляного масла совсем неподалеку, и, унюхав несомненную гарь, любовницы насторожились.
        — Не понимаю, — промямлила разнежившаяся Микена.
        — Где-то горит, — обронила возбужденная и жаждавшая продолжения Сабина.
        — ...А-а-ар! — долетело сквозь незабранный водонепроницаемой тканью световой колодец.
        — Что-что? — спросила Микена, приподымаясь на локте.
        Женщины прислушались.
        — Пожа-а-а-ар!.. — опять послышалось издалека.
        Вопил часовой, один из тех, кого по привычке размещали на крыше — человек трех-четырех отряжали присматривать сверху за всей огромной площадью кровли над южным крылом. Дворец существовал беспечно и не опасался ни вторжений, ни воровства, ни крамольных умыслов.
        Кефты были народом отменно верноподданным и тихим.
        — Далеко, — выдохнула Сабина. — Разберутся без нас... Потушат... Ну же, телочка...
        — Далеко?! — взвизгнула Микена, когда крохотная дымная полоска просочилась под резною дверью, привнеся в напитанный благовониями воздух купальни острый и несомненный смрад.
        Обеих женщин словно ветром сдуло с широкого, обтянутого парчовой тканью ложа. Точно рукой сняло с обеих сладострастную истому. Будто пинком вышвырнуло в коридор.
        — Гера волоокая! — зозопила Сабина и тот же час раскашлялась.
        — Весь... дворец... За... нял... ся!.. — еле умудрилась произнести Микена, сотрясаемая столь же безудержным кашлем.
        В коридоре и впрямь было не продохнуть.
        Вонючий липкий дым крутился и расползался, мешая смотреть, не давая оценить истинные размеры бедствия. Быстро определив, откуда ползет пламя, любовницы ринулись в противоположную сторону.
        — Пож... кха-а-ар! — орала Сабина, мчась во весь опор.
        — Пожа... кхе!.. Кхе!.. Пожа-а-ар! — вторила Микена.
        Откуда и люди взялись!
        Правда, было их не то, чтобы очень уж много — любовниц у Арсинои насчитывалось до трех десятков, а служанок вдвое больше, но этих последних почти поголовно спроваживали на ночь в восточные покои, — однако смятение и гвалт возникли весьма изрядные.
        На счастье Арсинои, Розовый зал располагался на отшибе, светового колодца не имел, и тревожные крики не долетели до царицы. Иначе трудно было бы ручаться за сохранность ее рассудка. Что до Клейта и Кодо, они, хотя и переминались по другую сторону двери, но панике не поддались и орать не стали.
        По двое, по трое, по четверо вылетали из боковых переходов потревоженные в минуты любви либо ленивых передышек распутницы, вдыхали едкий дым, вторили общему смятенному хору и, колотя по пути во все двери, неслись по направлению к основному коридору, которым пробирался назад желавший ускользнуть незамеченным египтянин.
        Там эти человеческие ручейки довольно быстро слились в галдящую, визжащую от испуга толпу.
        — Госпожа! — произнесла Неэра. — Нужно спасать госпожу!
        Всем скопом наложницы устремились к Арсиноиной опочивальне. Оставаться позади в критическую минуту не рискнула ни единая. Лишиться высочайшей милости за отъявленное равнодушие к судьбе и благополучию государыни было бы попросту небезопасно.
        Привычки и замашки Рефия давно уже перестали составлять особую тайну. Каждая женщина понимала, что легко может очутиться в его лапах, утратив расположение Арсинои.
        Менкаура воспользовался этим ошалелым бегством и бросился в сторону восточного выхода — туда, где остались лежать на мраморных плитах бесчувственные Лаодика и андротавр, туда, где обретался путь к спасению, где, в значительном удалении от царящей вокруг сумятицы, замерли у двери послушные воле писца часовые.

        * * *

        — Где государыня? — вскричала Елена.
        В опочивальне, разумеется, обнаружилась только спеленутая этруском Береника. Ее, после короткого, но жестокого сомнения, развязали. За это взялась пышноволосая тирренка, соплеменница Расенны, пользовавшаяся особым расположением Арсинои.
        А вдруг так и задумано, вдруг закатанная в покрывало и связанная красотка — лишь составная часть новой, неведомой игры, которой вздумалось потешиться повелительнице кидонов? Ни единая, кроме Лики, не дерзнула дотронуться до митиленянки.
        — Где госпожа? — повторила Лика, вынимая из уст лесбосской прелестницы внушительный кляп.
        Очумевшая от пережитого, потрясенная криками, ошеломленная нежданным вторжением гречанка несколько мгновений не могла вымолвить ни слова.
        — Ну? — с нетерпением и тревогой спросила заподозрившая нечто не вполне обычное Микена.
        — Этруск! — выдохнула Береника, обводя набившихся в опочивальню женщин круглыми от ужаса и волнения глазами. — Этруск и аттический мастер!.. Они связали меня! А госпоже приставили к горлу клинок...
        Наложницы остолбенели.
        — ...И уволокли неведомо куда!
        — Не понимаю, — выдавила, наконец, Неэра.
        — Они ворвались около полуночи! Не знаю, чего хотели! Грозились убить, а потом... потом утащили госпожу!
        — Куда?
        Береника лишь головой помотала.
        Увлекая за собою бестолковую товарку, женщины высыпали в коридор и пустились наутек — в ту же сторону, куда незадолго до этого направился Менкаура.

        * * *

        Огорченный орел парил над островом Крит, забирая, как, возможно, помнит читатель, к северо-западу. Зрение у ягнятника было преотменное — куда лучше, нежели у востроглазого горца Клеона. И если даже тот недоуменно заморгал, узрев невозможное, то крылатому хищнику странное зрелище и подавно явилось во всех подробностях.
        В небе, пятнаемом и затмеваемом дымной пеленой, парил человек.
        Человек, летевший под странной треугольной плоскостью, прицепившийся к ней руками и ногами. Человек, вопивший от восторга (слыхать орел его, разумеется, не мог, но видел, как раскрывается рот и сияет ликующее лицо)[70 - Орлиное зрение отличается почти непредставимой для человека остротой.], изменявший и направлявший путь легкими наклонами непонятного, распростертого над головою предмета. Человек, нарушивший привычный порядок вещей.
        Заклекотав от удивления, орел взмахнул крыльями. Необычайный вид изрядно смутил огромную птицу, но орлы по природе любопытны, и ягнятник устремился вперед, стараясь приблизиться и познакомиться с воздушным странником покороче.
        Это оказалось не слишком сложно. Ястреба или же сокола и думать было бы нечего настичь, оказавшись на расстоянии добрых двух миль, однако неизвестный летун просто-напросто плыл, увлекаемый незримыми потоками, кружил над островом, словно что-то высматривал...
        Орел понесся во всю прыть.

        * * *

        — Ох! — только и выдохнул Эпей, спрыгнув с обрыва.
        Сознание работало с непостижимой отчетливостью. Мастер поспешно утвердил ноги в длинных тонких опорах, приспособленных так, чтобы держать летящего безо всяких усилий с его стороны.
        И тотчас темная полоска воды ринулась навстречу, начала стремительно вырастать и шириться.
        «Неужели конец?» — мелькнуло в голове Эпея.
        Умелый пловец, мастер непроизвольно перевернулся головою вниз, хотя нырнуть с такой высоты отнюдь не рассчитывал — да и как прикажете нырять, будучи пристегнутым к дельтовидному крылу?
        Тем не менее, именно это движение спасло грека.
        В жалких сорока локтях от водной глади Эпей внезапно ощутил, что падение замедляется. Крыло, набравшее необходимую скорость, внезапно обрело подъемную силу, взмыло вверх и начало постепенно возноситься, увлекая мастера на высоту, с которой он столь быстро и, казалось, непоправимо низвергся.
        Словно те, кто минуту назад обучился плавать и впервые ощутил, как поддерживает ставшее невесомым тело неприветливая дотоле вода, Эпей руководствовался не разумом, а чувством, непроизвольно угадывая и совершая нужные наклоны. Он чудом разминулся с закраиной дворцовой кровли, описал полный круг, едва не коснувшись береговых утесов, и сам не заметил, как очутился в трехстах локтях над белыми крышами дворца, в довольно густом дыму, от которого разом запершило в горле.
        Эпей закашлялся и почувствовал, что полет немедля потерял упругость, Треугольное крыло парило плавно и отнюдь не жаловало неожиданных сотрясений.
        Затаив дыхание, эллин слегка наклонил «дельту». Следовало сей же час уходить в сторону, вырываться из дымной пелены и спешить на север.
        Чистый воздух обнаружился довольно быстро. И мастер увидел остров с высоты, доступной горцам, обитающим в ущельях Левки. Эпей, разумеется, ошибся направлением и парил над самым Критом вместо того, чтобы забирать к открытому морю.
        Не беда. От земли мастера отделяло уже не менее тысячи локтей, до склонов Левки, грозившей подставить дерзкому неприветливую каменную грудь, было вовсе не близко, а сделать прощальный круг и полюбоваться издали на дело рук своих Эпей, склонный к театральным эффектам, не преминул.
        Уже проносясь над предместьями Кидонии, он припомнил, что обещал дать верховной жрице прощальный знак.
        «И ведь совсем вон из головы, олух ты эдакий!» — ругнул себя мастер. «Кстати, Алькандра, видать, ни единому слову не поверила: отрядов на улицах не заметно... Одни толпы... Ничего, сейчас поверит...»
        Эллин прянул в сторону предгорий. Туда, где зеленела Священная Роща. Он ощутил, наконец, зарождающуюся легкость, уверенность в себе — и, не сумев сдержаться, начал орать в полном и совершенном упоении, подобно впервые попавшему на качели ребенку:
        — Эге-е-ей! О-ля-ля-ля! Летим! Лети-и-и-им!
        Гул потрясенных кидонов, явственно заметивших летуна, разумеется, не был слышен Эпею, вознесшемуся на добрую треть мили, да и воздух в ушах свистел изрядно. И возгласов потрясенной Алькандры мастер услыхать не мог. Он совершил широкий виток над зеленой шерстью лесов и, подхваченный восходящими воздушными токами, устремился навстречу восходящему солнцу...
        «Иола! Боги бессмертные! Иола!..»
        Эпей поспешно заложил широкий, пологий поворот, обратился лицом к городской гавани, долго всматривался в стоявшие корабли — и с облегчением удостоверился, что афинской галеры среди них нет. Мористее, далеко за мысом, он различил две точки, а поближе — третью, по-видимому, миопарону.
        «Почему два судна? Неужто Расенна пропустил преследователей?»
        Внимание Эпея привлекли пять кораблей, медленно — так уж казалось мастеру с большой высоты — подвигавшихся к мысу, к устью бухты.
        «Погоня? Да, пожалуй... Но почему два судна в открытом море? Почему?»
        До крайности встревоженный участью подруги, мастер позабыл обо всем прочем и устремился к далеким, чуть различимым пятнышкам на зеркальных водах. Он летел над Кидонией, не уделяя ни малейшего внимания ни величественной панораме древнего города, который покидал навсегда, ни людским скопищам, ни кораблям, походившим сверху на скорлупки лесных орехов, ни даже тому, что дымный столб над царским дворцом начал понемногу опадать: «греческий огонь» иссяк, а пламя, им порожденное, весьма успешно тушили, перекрыв, по приказу Идоменея, главный акведук.
        Береговая черта быстро близилась.
        Остров Крит с минуты на минуту должен был остаться позади.
        И тут Эпей увидел орла.

        * * *

        — Поднять бортовые заслоны! — распорядился этруск, пытаясь хранить внешнее хладнокровие.
        Щиты из гиппопотамовой кожи быстро утвердились в отведенных гнездах, обеспечивая гребцам более-менее сносную защиту от вражеских стрел. Серединные заслоны по обе стороны Расенна распорядился убрать, ибо иначе не представлялось возможным навести и разрядить в неприятеля трехствольный огнемет.
        «Защита, конечно, слабенькая... У пентеконтер высокая палуба, лучники смогут целиться сверху вниз... Ладно, постараемся, чтобы этого не приключилось! Ох, и угодили в переплет!»
        Расенна печально усмехнулся:
        «Впервые в жизни берусь дело доброе выполнить — и то без кровопролития не обойдется... Да еще и неведомо чем закончится. Но пять пентеконтер! Кто мог подумать!..»
        — Малый ход, — скомандовал он сызнова рассевшимся гребцам. — Встречным курсом. Продольным!
        Весла дружно поднялись, описали короткую дугу, погрузились.
        — Мне счет вести некогда будет, — объявил архипират. — Посему Орозий остается за келевста. И внимательно слушает, что скажу.
        Смуглый весельчак Орозий молча кивнул. Гребцы притихли, посуровели, понимая, сколь необычайная предстоит стычка, и отнюдь не утешаясь бравыми заверениями командира, будто все окончится наилучшим образом.
        — Раз... Два... Три... Раз... Два... Три... — зазвучал размеренный, немного дрожащий голос Орозия. Освобожденный от обязанности ворочать веслом, он расположился на юте миопароны, лицом к товарищам, и командовал так, как тысячи раз до этого дня командовали им самим.
        Расенна прищурился, печально ухмыльнулся, прошествовал на нос, наклонился и одним уверенным движением выкинул в соленую хлябь туго скатанный просмоленный чехол. Очень скоро Эпеевы трубки сделаются ненужным бременем и отправятся туда же... Все едино, без горючей смеси это оружие и драхмы ломаной не стоит...
        Поднимался довольно-таки ощутимый ветер. И дул он с юга, со стороны острова. Пентеконтеры начинали разворачивать паруса, продолжая неустанно работать веслами, и все время прибавляли скорости. Плавать галсами доантичные и античные суда не могли, поэтому Расенне оставалось лишь уповать на выносливость своих людей и надеяться, что их не перебьют непревзойденные критские стрелки.
        Теперь миопарону и преследователей разделяло не свыше полумили. Отчетливо виднелись огромные обводы первого боевого корабля — тяжелого, неудержимого, несшего на борту без малого четыреста человек экипажа и гребцов.
        Пентеконтеры продолжали двигаться колонной, выдерживая промежуток в четыре плетра, дабы избежать любого случайного столкновения. Ни единый критянин не удостоил пристальным взглядом скромную, узкую, глубоко сидевшую в воде ладью, спешившую, по всей видимости, плывшую по своим неведомым делам.
        Смешно и помыслить было, что это суденышко намеревается напасть на внушительную эскадру и, тем паче, способно причинить ей хоть сколько-нибудь заметный ущерб. Мореходам велели настичь и вернуть беглых афинян. Уделять внимание кому бы то ни было иному не доставало времени, да и зачем?
        — Держать ближе, — негромко велел Расенна — Треть выстрела из лука...
        — Правые, табань; левые — загребай! — скомандовал Орозий.
        Время близилось к шести.

        * * *

        Лаодика пришла в себя легче и быстрее, нежели ожидал Менкаура, опасавшийся, что потрясение чересчур сильно для столько пережившей молодой женщины. Писец готовился применять хитрые, столетиями разрабатывавшиеся в храмах способы, но несколько хлопков по щекам оказались достаточно действенны.
        — Где я? — чуть слышно спросила гречанка, поднимая дрогнувшие веки — Кто ты?
        — Друг, — кратко промолвил Менкаура. — Не задавай лишних вопросов, ибо надлежит спешить. Через несколько часов, девочка, ты будешь свободна. Через несколько дней отправишься домой. Даю слово.
        Лаодика непонимающе уставилась на писца.
        — Повторяю: будешь свободна и отправишься домой. А сейчас давай руку...
        Египтянин помог женщине подняться на ноги. Узрев неподвижно лежавшего андротавра, Лаодика тотчас припомнила все и, задрожав, разрыдалась: впервые с ужасной ночи, когда во дворец ее отца ворвалась дикая ватага наемных головорезов.
        — Страшилище полностью обезврежено, — мягко произнес Менкаура. — И даже послужит нам на пользу, поверь... Но сперва сверни-ка за угол и дождись меня там...
        Не рассуждая, преисполнившись непонятного доверия к этому смуглокожему, седовласому чужестранцу, говорившему на койнэ[71 - Общегреческий диалект, понятный жителям далеко отстоящих друг от друга областей, чьи местные говоры могут изрядно различаться.] со странным, жестковатым акцентом, Лаодика лишь кивнула и отступила в боковой проход.
        Менкаура склонился над андротавром, бегло осмотрел его, положил руку на широченный, раненный Эпеевым кинжалом бычий лоб.
        — Сао, — негромко произнес египтянин, — немху сао, пшент сао, тори сао...
        Человекобык застонал почти по-людски, зашевелился, раскрыл бессмысленные глаза. Менкаура тотчас приблизил к ним хрустальный шарик.
        Точно завороженный, андротавр уставился на маленькую искристую сферу.
        Египтянин свел брови от внутреннего напряжения. Он изо всех сил пытался подчинить себе темный мозг чудовища, овладеть его побуждениями, направить в нужное русло.
        Это было отнюдь не просто. Зачаточное мышление, присущее человекобыку, не достигало даже обезьяньего уровня, а уж на присущее homo sapiens’y не походило напрочь. Менкаура употребил внушение, применяемое для того, чтобы справиться с обычными четвероногими, но и от последних андротавр отличался в корне.
        Противоестественная помесь, устрашающий плод невообразимой страсти, человекобык не принадлежал, казалось, ни к бессловесным, ни к одаренным членораздельной речью существам. Он был сам по себе, замкнутый в совершенной непохожести на прочих, словно в страшных светящихся катакомбах...
        Эпей успел поведать жрецу о странном, едва различимом сиянии подземелий.
        — Ты долго пробыл там? — только и спросил египтянин.
        — Внутрь вообще не проникал, этот молодчик не дозволил бы, — сказал умелец — А что?
        — Ничего, — молвил египтянин. — И у входа особо не задерживался?
        — Вроде бы, нет...
        — Значит, все в порядке.
        — Что именно?
        Отвечать и пояснять было недосуг и, повторяем, ответ на свой вопрос умелец получил только двадцать лет спустя. Однако, ответ неверный...
        Уже потом, когда все треволнения и потрясения миновали, Менкаура, сперва заподозривший в точности то же, что и рудокоп Главк, вошел в опустелые катакомбы вместе с верховной жрицей. Вошел опасливо, но через несколько минут с невыразимым облегчением рассмеялся.
        Алькандра лукаво поглядела на писца.
        — А я-то думал!.. — воскликнул египтянин.
        — А ты думал?
        — Я думал: как же стоял дворец тысячу лет над самыми залежами светящейся погибели? А, оказывается, вот оно что...
        — Конечно, — засмеялась Алькандра. — Всего-навсего. И лишь на протяжении первых ста пятидесяти локтей. Он ходил сюда питаться, и не удалялся чрезмерно. Как летит на свет ночной мотылек...
        Узкие щели, прорубленные в гранитном своде подземелья, выдавались в проходивший сверху коридор, наглухо замурованный с одной стороны, снабженный двойными запиравшимися дверями с другой и усеянный множеством неугасимых светильников.
        — Рева было не слыхать никому, — любезно пояснила Алькандра. — А прогоравшие фитили время от времени заменял начальник стражи... Вот и весь нехитрый секрет подземного сияния.
        — А я-то думал, — с улыбкою повторил египтянин.
        — Ты думал, наши предки воздвигли царский дворец над мерцающей пагубой? — засмеялась Алькандра. — Помилуй, неужели кефты выглядят столь великими глупцами? Да на острове, благодарение Апису, о подобных рудах и слыхом не слыхивали!..
        ...Наконец, Менкауре удалось обуздать и подчинить себе темную волю человекобыка.
        Несколько мгновений писец и страшилище глядели друг другу прямо в зрачки. Затем андротавр жалобно, почти скорбно вздохнул и послушно двинулся на запад, постепенно уменьшаясь и пропадая в анфиладах, маленький и беспомощный по сравнению с могучими бордовыми колоннами, временно безвредный и почта беззащитный.
        Коридор слегка изгибался в полуплетре от места, где недвижно стоял глядевший вослед человекобыку Менкаура.
        Чудище мелькнуло в последний раз и пропало за поворотом.

        * * *

        — Скорее! — приказала столпившимся близ нее жрицам ошеломленная Алькандра. — Скорее в город! В порт! Именем Аписа и священным знаком четырех ветров свести на берег экипажи пентеконтер. Немедленно вступать во дворец!
        — Едва ли возможно, госпожа, — рассудительно возразила молодая красавица Анита. — Сколько могу судить, лавагет протрубил чрезвычайную тревогу и все боевые корабли покинули гавань, точно гарпии за ними гнались. По правде говоря, ничего не разумею...
        — Зато я разумею! — воскликнула Алькандра, — Эпей летит! Летит! Он сказал чистую правду! Ах, зачем же мы промедлили... Хорошо, тем же именем и знаком подымай горожан!
        — Как?.. — начала было Анита и осеклась.
        — Повторяю, — медленно и внушительно произнесла верховная жрица, — надобно спешить в город. И подымать народ. Тем же именем. И тем же знаком...
        — А дальше? — спросила столь же благоразумная, сколь и прелестная, Анита.
        — А дальше, — с нехорошей ноткой в голосе произнесла Алькандра, — дальше и решать народу... Коня!
        Последнее распоряжение имело куда более значительный смысл, нежели может показаться современнику. Ибо если критяне славились как исключительные лучники, то наездниками слыли никчемными. На острове, иссеченном горными отрогами, верховая езда была, говоря мягко, не в чести.
        Лошадь числилась животным едва ли не редкостным, и причиталась только лицам, облеченным высочайшими правами.
        И лишь в особо важных случаях...
        Похоже, подумала верховная жрица, неумело устраиваясь в седле, нынче как раз такой случай и выпал...
        До города было минут пятнадцать быстрой скачки.
        Обычной скачки, присущей сноровистому всаднику.
        Алькандра ухитрилась покрыть это же расстояние за полчаса с небольшим.
        Что, учитывая почти полное отсутствие надлежащего опыта, делало ей немалую честь.
        Солнце взошло довольно высоко, и уже начинало пригревать по-настоящему. Время близилось к шести. Гудели толпы, созерцая опадающий дымный столб, сновали прыткие уличные разносчики, пользовавшиеся нежданной сумятицей в собственных, маленьких, преотменно корыстных целях; ремесленники начали торговать на два часа раньше обычного; чужеземцы, владевшие грамотой, торопливо чиркали бронзовыми стилосами по восковым дощечкам, стремясь отпечатлеть для потомства повесть о событиях, коим сделались невольными свидетелями.
        Остров Крит жил обычной — возможно, чуть более суетливой, нежели обычно, — жизнью, начавшей бурлить чуть раньше обычного; и никто, ни единый из высыпавших на кидонские улицы, помыслить не мог, что присутствует при событиях, превосходящих значением все, бывшее, происходившее и приключавшееся дотоле...
        При событиях, перешагивающих исторические рамки, вступающих в область мифологическую, где нет ни правды, ни вымысла, где не сыщешь ни безошибочной памяти, ни достоверного отчета; где раздолье поэтам и полная, невозбранная свобода повествователям...

        * * *

        Первая пентеконтера и миопарона почти поравнялись. Этруск держал наготове зажженный фитиль и, напрягая глаза, прикидывал точное упреждение. Следовало и на легкий ветер сделать небольшую поправку, и чуть заметную качку принять в расчет, и верно определить угол возвышения...
        Расенна внезапно припомнил, как семь с лишним лет назад подобная же громада шла на его ладью неотвратимо, неудержимо, точно разъяренное исполинское чудовище.
        Вспомнил убийственный ливень стрел, сокрушительный таранный удар, вспомнил, как выуживали его, Расенну, — единственного уцелевшего пирата — из воды...
        Как отколотили раненого, как швырнули в темный, душный трюм, где продержали без пищи и, по сути, без воды целых четверо суток...
        «Ну что ж, — мысленно ухмыльнулся этруск. — Теперь, похоже, настал мой черед порезвиться!»
        Он прильнул к тройной медной трубе, сощурился в несложный, однако весьма точный прицел, сооруженный Эпеем, слегка поправил и окончательно утвердил огнемет...
        — Эй, — заорал впередсмотрящий пентеконтеры, дозволивший себе покоситься на плывущую мимо ладью и приметивший необычное. — Глядите! На кой ляд они подняли заслоны? К бою, что ли, готовятся?
        — Прекрати болтать глупости! — рявкнул недовольный капитан. — Хочешь сказать, эта крыса хочет напасть на слоновье стадо?
        Вопрос — правда, риторический, — повис в утреннем воздухе и навеки остался без ответа.
        Ибо этруск поднес тлеющий огонь к желобку, соединявшему запальные отверстия всех трех стволов и воспламенил толченую селитру пополам с древесным углем — одно из последних изобретений Эпея, предусмотрительно сбереженное царицей в полнейшей тайне.
        Отпрянув от нежданно сильной вспышки, Расенна смягчил полученный удар: боевую машину заметно швырнуло назад, и архипирата сшибло с ног.
        Этруск отлетел, растянувшись на сосновых досках, но серьезных повреждений не получил.
        Три струи раскаленного добела пламени с шипением и ревом прянули из тройного ствола, мгновенно свились единым рокочущим жгутом и, подобно сказочному огненному змею, пролетели над морскою гладью.
        Долю мгновения царила тишина.
        Затем безумный, нечеловеческий вопль раскатился вокруг.
        Пентеконтера запылала разом, словно сухое смолистое дерево, очутившееся в сердце лесного пожара.
        Не постепенно занялась, как бывает при обычном поджоге, а буквально обратилась факелом.
        Ошеломленный, заживо пожираемый всеистребляющим пламенем экипаж не успел ни понять происходящего, ни предпринять хотя бы простейших попыток спасаться. Обугленные трупы валились там же, где за секунду до этого стояли уверенные в себе, исполненные отваги и решимости моряки.
        «Греческий огонь» обрушился точно посередине палубы и молниеносно растекся вширь, прожигая доски насквозь, испепеляя борта, бушуя на гребных деках нижних рядов, достигая трюмов, изнутри охватывая киль.
        Заряд был огромен — около ста фунтов горючей смеси, которая силой действия далеко и неоспоримо превосходила известный нашим современникам напалм, а страшной неукротимостью и способностью пылать где угодно — под землей, водой, без малейшего доступа воздуха — могла бы посоперничатъ со знаменитыми «молотовскими коктейлями», которыми русские пехотинцы истребляли немецкие танки во время второй мировой войны.
        Всего две или три минуты миновали, а вместо гордого красавца-корабля среди хлябей дрейфовала черная, бесформенная, непонятным образом продолжавшая гореть груда обломков.
        Этруск присвистнул от изумления при виде столь сокрушительных последствий залпа.
        Критяне едва ли вообще могли что-либо толком рассмотреть за густой завесой черного маслянистого дыма, расстелившейся вдалеке.
        Возможно, сумей они оценить противника сразу же и надлежащим образом, сражение, учитывая тысячелетний опыт, выучку и огромный численный перевес островитян, вполне могло бы принять иной оборот.
        Но дымная пелена, во-первых, не дозволяла в точности уразуметь приключившегося, а во-вторых, создала Расенне внезапное и весьма надежное прикрытие.
        Миопарона, вместе с уничтоженной пентеконтерой, попросту исчезли из виду.
        Гребцы продолжали работать веслами — раз, два, три, — покашливая и отфыркиваясь. Ладья стремилась по волнам, сквозь густой рукотворный туман, идя прежним курсом, стараясь не забирать ни вправо, ни влево.
        Если критские корабельщики не различали ничего впереди, то и сам архипират временно перестал видеть неприятеля. Это скверно, подумал Расенна, это никуда не годится...
        — Так держать! — выкрикнул он, вскакивая и бросаясь к огнеметам.
        Сообразно и соответственно полученным от Эпея наставлениям, этруск окатил стволы несколькими ведрами забортной воды. Раздалось громкое, постепенно слабевшее шипение, густые клубы пара вознеслись над миопароной.
        Удостоверившись, что небывалое орудие войны достаточно остыло, Расенна лихорадочно опорожнил в бронзовые трубы три заранее пристроенных неподалеку амфоры — больших керамических сосуда, каждый из коих вмещал около тридцати фунтов страшного состава.
        Запыжил дула комками на совесть просмоленной льняной ткани.
        Обновил затравку в желобке, предварительно сняв образовавшийся нагар.
        Изготовился.
        Учтя прискорбную склонность машины отскакивать при выстреле, Расенна решил сперва нацелиться, потом шагнуть в сторону и лишь после этого подносить фитиль.
        «Где они? Где?..»
        Дымная пелена понемногу редела, и следующий исполинский корпус вырос, казалось, прямо из лона вод, в опасной близости от миопароны.
        Расенна со всевозможным проворством понизил прицел и послал новую огненную ленту прямо в крутой бок пентеконтеры.
        Пламя ударило по третьей гребной палубе, частью скрылось в корабельных внутренностях, а частью разбрызгалось и прилипло к борту.
        Новый исступленный вопль вознесся к небесам. Новый факел вспыхнул, изобильно расточая новые черные клубы и окончательно сводя видимость на нет.
        «Остальные должны уклоняться, — мелькнуло в голове Расенны. — Идти прямо в дым, где за пятьдесят локтей ничего не различишь, — безумие... Побоятся наскочить на обломки, да и с нами теперь посчитаются. Ишь, кашалоты паршивые! Мчались, точно перед царем на смотру... Эти уже погрелись, а те, по всему судя, немного поостынут... Поумерят прыти».
        В последнем рассуждении Расенна оказался всецело прав.

        * * *

        Старший эскадры — Эсимид — вопреки обычаю не возглавлял колонну кораблей, а замыкал ее, ибо в гавани стоял на якоре дальше всех и в море выбрался последним.
        Задерживать погоню, дабы выдвинуться на положенное место, не имело сперва ни малейшего смысла: пентеконтеры не в битву вступать готовились, а преследовали никчемную скорлупку, за которой, неведомо почему, увязался еще и Эсон.
        Явное недоразумение!
        И, безусловно, прояснится тотчас... А в случае непокорности, четыре корабля, ведомых опытными, искушенными капитанами, быстро и сокрушительно, безо всяких дополнительных распоряжений, призовут строптивца к порядку...
        Однако началось нечто несусветное.
        Участь головной пентеконтеры была ясно и в подробностях видна всем и каждому. Ошеломленные критяне шли, не меняя курса, дабы, по возможности, выручить уцелевших. Суть разразившейся трагедии вряд ли отчетливо осознали. Ведь невероятно же, чтобы паршивая скорлупка обладала всесокрушающей мощью, которой не в силах противодействовать пятипалубное боевое судно!
        Когда сквозь густые дымные клубы поднялся второй огненный смерч, Эсимид опомнился.
        — Трубач!!! — заревел моряк не своим голосом.
        — Да, господин! — отозвался невысокий загорелый крепыш, в обязанность которому вменялось передавать немедленные распоряжения плывшим поблизости кораблям. Сигналы повторялись по цепочке и проворно облетали всю эскадру или флотилию — в зависимости от количества судов.
        Разноцветные сигнальные флажки стали применять лишь тысячи лет спустя. Античность их попросту не знала.
        — Малый ход! Забирать в стороны! Круто!
        Длинная букцина зазвучала оглушительно и протяжно, с короткими переливами.
        Этот маневр подчиненные Эсимида знали досконально. Передний корабль немедля уклонился влево, шедший позади вильнул вправо, предоставляя старшему избирать собственный курс по усмотрению.
        Темная, полунепроницаемая пелена растеклась уже так широко, что даже притабанив, умерив разгон, поворачивая со всевозможной поспешностью, разминуться с нею моряки не сумели.
        Головная пентеконтера исчезла в дыму полностью, вторая прошла по его кромке, виднеясь лишь размытым, плохо различимым силуэтом, черной тенью в серой мгле.
        Сам Эсимид курса не изменил.
        — Табань! Полегоньку! Табань!

        * * *

        Читатель, знакомый с гребным искусством по воскресным лодочным прогулкам, вероятно, с трудом представляет огромные сложности, связывавшиеся с распоряжением «табань» во времена галер, трирем и пентеконтер.
        Одно дело — опустить в воду и удержать легкое, короткое весло, подвластное и послушное вашей руке. Совсем иное — проделать подобную вещь с махиной, вытесанной из целого древесного ствола, которой орудуют несколько, человек разом.
        И под вами, дорогой читатель, не хрупкий маленький ялик, на чьей корме удобно расположился покуривающий трубку приятель, не то девица, за которой вы ухлестываете (жена, отпрыск, сестра, брат — ненужное зачеркните).
        Под вами — громада водоизмещением в двести (а в случае с исполинской пятирядной галерой — и в добрых полтысячи) тонн[72 - Водоизмещение древних гребных супов безусловно преувеличивается.], обладающая неукротимой инерцией, несущая сотню воинов, человек триста ваших же собратьев-гребцов; боевой запас, провиант — и все это выворачивает погруженную в воду лопасть — широченную, способную, за неимением лучшего, послужить вам походным ложем...
        Вообразите усилия, которые требуется прилагать. Представьте цену малейшей ошибки.
        Если не представляете, подсказываю: в лучшем случае — несколько сломанных тяжеленной рукоятью ребер. В худшем — вдребезги размозженные грудная клетка и позвоночник.
        Античных и средневековых гребцов табанить учили долго, тщательно, с великими предосторожностями.
        А применяли этот маневр только в самых крайних случаях.
        Для Эсимида крайний случай наступил.
        Под аккомпанемент кряканья, натужных выдохов и нередких болезненных воплей, пентеконтера начала постепенно сбавлять скорость.
        И, наконец, легла в дрейф.

        * * *

        — Поторапливайся, девочка, — подгонял Менкаура шедшую за ним по пятам Лаодику. — Поторапливайся, нам надобно покинуть гинекей прежде, нежели подымется настоящая паника...
        — Настоящая?
        — То, что было до сих пор — сравнительно тихое и спокойное вступление к тому, что начнется через десять-пятнадцать минут. Я отправил страшилище странствовать по коридорам. Того и гляди, оно выскочит на всполошившихся обитательниц... А тогда учинится форменное светопреставление, будь уверена!
        Лаодика поежилась:
        — Что это за тварь?
        — Человекобык.
        — ???
        — Пояснения услышишь потом, — улыбнулся египтянин. — А сейчас береги дыхание и следуй за мною. Ничего не бойся. Воины пропустят нас беспрепятственно. До поры до времени укроешься в моей комнате. А там будет видно. Заверяю честным словом: все образуется, не сомневайся.
        — Я даже имени твоего не знаю, — пробормотала гречанка. — И ты моего — тоже...
        — К услугам прелестной: Менкаура, та-кеметский писец. Бывший придворный сына Ра — жизнь, здоровье, сила, — машинально произнес египтянин с детства заученную фразу. — Нынешний наставник и пестун царевича критского... Хотя, постой! По всему судя, тоже бывший! — прибавил Менкаура с хитрой и довольной улыбкой.
        Неожиданно осознав, что больше наверняка не возобновит постылую, тяжкую дрессировку Эврибата, египтянин ощутил изрядную радость и невыразимое облегчение.
        «Никогда впредь не возьмусь преподавать литературу и науку малолетним остолопам, — подумал Менкаура. — А уж венценосным — и подавно...»
        — Тебя прогонят? — непроизвольно полюбопытствовала женщина.
        Менкаура от души рассмеялся и даже замедлил шаг, дабы перевести дух:
        — Нет, моя бедная, отнюдь нет! Просто с минуты на минуту повелители острова тоже сделаются бывшими. Бывшая царица. Бывший царь. И, естественно, бывший царевич. А в новом качестве заморские наставники Эврибату не полагаются. Так я думаю.
        — Их убьют?
        — Низложат, — бросил Менкаура, вновь пускаясь во всю прыть. — Умоляю, не задавай лишних вопросов! Мне шестьдесят! И беседовать на ходу, верней, на бегу, не так уж легко...
        Лаодика послушалась и умолкла.
        Далеко позади возник и покатился по коридорам непонятный звук, похожий то ли на блеянье многочисленного овечьего стада, то ли на одновременный сигнал десятка надтреснутых букцин.
        — Что это? — встрепенулась Лаодика.
        — Это, — пропыхтел Менкаура, — по всей вероятности, наш круторогий друг наткнулся на царских наложниц. Эпей устроил по дороге маленький, почти безвредный пожар, девочки наверняка всполошились, высыпали наружу... И повстречали милейшее создание.
        Гречанка поежилась.
        — Андротавр на время присмирел, и вреда никому не причинит... Надеюсь также, ни одна девица не заработает разрыв сердца... Вперед!
        Но вперед бежать не получилось.
        Ибо впереди, — и довольно близко — послышался быстрый топот бегущих ног.
        Десятков бегущих ног.
        Менкаура остановился, точно уперся в незримую преграду, схватил женщину за руку. Поколебавшись одно краткое мгновение, писец ринулся в боковой проход, увлекая за собой окончательно сбитую с толку Лаодику.

        * * *

        Остававшийся на дворцовой кровле государь увидал новые столбы дыма, рвавшиеся наружу сквозь далекие световые колодцы гинекея. Не столь яростные, густые и черные, как первый, однако весьма внушительные...
        — Раз... Два... — непроизвольно считал Идоменей.
        — Прикажешь тушить, господин? — почтительно осведомился один из ожидавших неподалеку стражников.
        — Да, конечно же, олухи! — зарычал кидонский повелитель.
        Стражник опрометью бросился вниз по мраморной лесенке.
        — Беги вдогонку! — немедленно приказал Идоменей другому воину. — И передай, что вторгаться в южное крыло надлежит решительно. Царица, по всей видимости, будет весьма недовольна... Однако, пожар есть пожар!
        — Слушаюсь, господин!
        — Если охрана попробует задержать вас... действуйте по обстоятельствам.
        Воин ухмыльнулся.
        Отсалютовал.
        Исчез.
        — Три... Четыре... — продолжал считать лавагет.
        «Что же они там натворили, мерзавки?.. А может, Рефий начудил?.. Ох, и доведется греку ответить, ежели его рук дело!..»
        Мысли Идоменея, как видит читатель, метались и перескакивали с человека на человека. Лавагет жаждал сорвать на ком-нибудь копившееся давно и безысходно лютое раздражение, затаенное зло. Примерно в это время аттический умелец Эпей добрался до западного выхода, простился с Менкаурой и навсегда ускользнул от царя критского, а заодно и от прекрасной Арсинои.
        Которая по-прежнему пребывала взаперти, внутри сооружейной по ее собственному распоряжению деревянной телки...
        Два десятка воинов, наскоро отряженных тушить огонь, благополучно миновали укрощенных Менкаурой караульных и помчались по главному коридору. Старший задержался лишь на мгновение: выругать нерадивого охранника.
        — Где твоя секира, осел? — закричал он прямо в лицо невозмутимо вытянувшемуся подле двери стражу.
        Тот и бровью не повел.
        — Где секира?!
        Стражник безмолвствовал.
        — Потом побеседуем, Ликаон, — прошипел начальник и ринулся вдогонку остальным, ибо время не ждало.
        Именно этот оглушительный топот и услыхал Менкаура.
        Именно от этого нежданного вторжения и решил спрятаться вместе с Лаодикой. Разумнее всего казалось пропустить неведомых пришельцев мимо, затем вернуться в коридор, уводивший к восточному выходу и припустить во все лопатки.

        * * *

        — Лучники, на бак! — отрывисто рявкнул Эсимид.
        Экипаж повиновался с быстротой, вырабатывавшейся долгими годами выучки и тяжелых походов. К тому же, люди почуяли грозную опасность и поняли: нужно либо немедленно обращаться в бегство (дело для критского моряка немыслимое вообще, а уж под началом Эсимида — и подавно), либо смело встречать загадочного и страшного неприятеля.
        Зоркое око Эсимида успело приметить, что огненный вихрь обрушился на первую злосчастную пентеконтеру почти в упор. Стрела, выпущенная умелой рукою, летела втрое дальше. На шквальный обстрел и сделал Эсимид главную свою ставку.
        — Слушай внимательно! Поликтор и Тевкр огибают этих мерзавцев и, наверное, уже недосягаемы для них. Мы дрейфуем и ждем. Едва лишь завидите ладью — изготовьтесь! Но без команды не стрелять! Поняли?
        — Так точно, господин, — отозвался начальник лучников.
        — Примотать к остриям паклю! Поджигайте перед тем, как натягивать тетивы! Наша надежда — в быстроте и меткости, Понятно?
        — Да, господин!
        Около сотни отборных стрелков — иных на кораблях не держали — замерли, дожидаясь, покуда из расползающегося над водами дыма не возникнет окаянная посудина, причинившая флоту неслыханный по дерзости, невиданный по способу нанесения ущерб.

        * * *

        Расенна, соображавший весьма проворно и всегда мысленно менявшийся местами с противником, предугадал, что боевые корабли постараются обойти его на приличном расстоянии с обоих бортов.
        «Двое продолжат погоню, — подумал этруск, — а один, скорее всего, займется нами, грешными... Ну, игральные кости им в стакан!»
        — Поворачиваем оверштаг[73 - На сто восемьдесят градусов.], — распорядился Расенна. — По самой короткой дуге! Левый борт, осторожно табань; правый — загребай!
        Проделать подобный маневр относительно маленькой миопароне было несравненно проще, нежели громадным пентеконтерам.
        Спустя две минуты судно уже ложилось на обратный курс. Расенна, жмурясь от едкого дыма, старался различить догоравшие корабли, чтобы вовремя упредить гребцов и уклониться от столкновения.
        Впрочем, полагаться можно было и на один слух: вопли обожженных и утопающих доносились весьма явственно...
        Миновав оба чудовищных факела, этруск постепенно вырвался на относительно чистый, вольный воздух и велел гребцам временно взять таранный темп.
        — Отдалиться надобно, — пояснил он Орозию. — Не то наши любезные вояки выскочат под самым боком, и тогда — поминай, как звали... Для боя борт о борт наша машинка не годится.
        — Что это, капитан? — почтительно и опасливо полюбопытствовал Орозий.
        — Изобретатель, — улыбнулся архипират, — нарек сию волшебную смесь «греческим огнем». Поскольку сам родом из Эллады... Как и почему она летит по воздуху — не спрашивай. Понятия не имею. Знаю и вижу, что летит, вот и все.
        — Да, сегодня Харону работенки задали, — осклабился Орозий.
        — И, наверно, еще зададим, — с весьма и весьма заметным неудовольствием произнес этруск — Если я хоть немного знаю критян, корму они покажут лишь Бриарею Сторукому[74 - Мифическое морское чудовище, свирепый исполин. Возможно, этот образ возник в древних легендах после встреч и столкновений с гигантскими глубоководными спрутами. Отечественный зоолог Игорь Акимушкин заметил в своей книге «Приматы моря», что, судя по размеру некоторых шрамов, оставленных присосками на коже кашалотов, атакованные зубастыми китами кальмары могли достигать поистине чудовищной величины.] — и то не сразу. А, говоря по чести да по совести, мне как-то не по душе разом отправить в Аид больше достойных моряков, чем отправил за всю прошлую жизнь...
        — Верно, командир, — согласился Орозий. — Будем надеяться, они поотстанут.
        — Надейся, надейся... — процедил Расенна, вновь наклоняясь над огнеметом.
        Корабль Поликтора, ушедший влево, замаячил в темной пелене пугающим призраком, вырос, обрел очертания, вырвался вон из едкой мглы. Подчиненные Эсимида знали свое дело не хуже, чем прославленный их начальник. На носу пентеконтеры уже построились готовые к бою стрелки. Только про горящую паклю Поликтор не подумал.
        Ибо не ожидал узреть прямо перед собою, в открытом море, окаянную скорлупку, подвигавшуюся встречным курсом и стремившуюся, казалось, к побережью. Лучников расположили по местам лишь потому, что этого требовали боевые уставы.
        Расенна тот же час понял: требуется новый разворот — и опять оверштаг.
        Утомленные гребцы потихоньку заворчали, однако повиновались беспрекословно — жизнь и спасение зависели только от собственных проворства и выносливости.
        Обратившись бортом к надвигающейся громаде, Расенна принялся наводить огнемет. Но критяне были сообразительны, и жестокий урок усвоили отнюдь не плохо.
        — Бей! — выкрикнул Поликтор.
        Град оперенных снарядов посыпался на миопарону с расстояния в триста локтей. Причинить особого вреда почти на излете стрелы не могли: заслоны из гиппопотамовой кожи служили надежным укрытием. Все же двое-трое гребцов получили ранения, а особо меткий (или просто удачливый) лучник ухитрился всадить тонкое древко прямо в мачту, рядом с головой Расенны.
        — Левее на локоть — и парню было бы, чем гордиться, — буркнул этруск, покосившись на трепещущую стрелу.
        Отвечать нападающим Расенна пока не мог — Эпеевы трубы дозволяли прицельно метать огонь лишь на двести локтей. Следовало подождать и сблизиться с неприятелем.
        Но это уже грозило обстрелом нешуточным. Выпустив для острастки еще четыре сотни стрел, из которых половина попросту шлепнулась в волны и качалась, плывя стоймя, высовывая из воды лишь оперение — словно рыбацкие поплавки плясали вокруг миопароны, — критяне ранили двоих и наповал убили одного.
        Страдали только гребцы левого борта, ибо правый обратился к пентеконтере, а толстые щиты были достаточно высоки.
        — Ну, ближе, ближе! — сквозь зубы цедил этруск, начинавший ощущать неподдельную боевую ярость. — Подходи!
        Но как раз этого Поликтор и не собирался делать.
        Пожалуй, в иное время командир пентеконтеры не поколебался бы завязать долгую схватку с загадочным неприятелем, дождаться товарищей, взять миопарону под тройной обстрел и либо захватить в целости, либо отправить на дно.
        Так, вероятно, и поступил бы многоопытный Поликтор при других обстоятельствах.
        Однако приказ лавагета был понят верно и сомнений не оставлял. Надлежало преследовать, настичь и возвратить в гавань беглое афинское судно. Все прочее имело к делу отношение косвенное. Да и Эсимид наверняка не будет караулить противника до скончания веков — непременно двинется вперед.
        Вот он пускай и возится, ему и слава, ему и честь, подумал Поликтор, втайне радуясь великолепному предлогу увильнуть от боя с непонятной, неведомо чем вооруженной ладьей.
        Прозвучала отрывистая команда.
        Громадная, размером с доброе копье, оперенная бронзовыми крылышками, стрела прянула из огромной катапульты (читатель, вероятно, помнит, что и это военное орудие было изобретено Эпеем), завыла, засвистала над солеными волнами, промелькнула у самого юта миопароны и безвредно ушла под воду.
        Попади критяне, куда целились, этруску и его людям пришлось бы несладко. Но Расенна, ждавший чего-то подобного, следил за врагом в оба и вовремя рявкнул:
        — Рви!
        Ударили весла, пиратская ладья дернулась вперед и благополучно избежала попадания.
        Тратить время и стрелы понапрасну Поликтор не пожелал. Забрав покруче к западу, пентеконтера описала длинную, пологую дугу и устремилась вдогонку еле различимым на горизонте кораблям.

        * * *

        — Немыслимо, — прошептал Эсон, обладавший исключительно острым зрением и видевший молниеносную погибель первого корабля — Что это?
        — Новое секретное оружие, — правдиво ответила Иола и поспешно прилгнула: — которое через несколько часов будет передано критскому флоту... И новому лавагету.
        — Но там убивают моих товарищей, — ошеломленно произнес капитан. — Следует...
        — Прежде всего следует подчиняться приказу, — возразила Иола. — Эти люди тоже получили приказ, однако еще не ведают о преступном его свойстве.
        — Значит, необходимо повернуть, вмешаться, оповестить!
        — И разгласить государственную тайну до срока?
        Эсон только зубами заскрежетал, но признал справедливость последнего довода. Повернулся, отправился на нос галеры и угрюмо уставился в пустынные просторы моря, дабы не видеть происходившего позади.
        Впрочем, даже не двигаясь и не отводя взора, критянин едва ли различил бы много.
        Дымная завеса покрыла место битвы, и о дальнейших событиях можно было только гадать.
        Эпей, подумала Иола, едва ли порадуется, глядя на действие своей смеси... Но, с другой стороны, как иначе было бежать с острова неповинным афинским юношам и девушкам? А как было ускользнуть им самим — Иоле и Эпею?
        Эпею...
        Где он сейчас?
        Чувствуя, что вот-вот расплачется, женщина подняла глаза к небесам. В лазури не замечалось ни единого пятнышка, ни малейшей точки.
        — Ты чем-то обеспокоена, госпожа? — раздался за спиной Иолы приятный, дружелюбный голос Ксантия.
        — Нет... Да... Я жду.
        — Чего же?
        — Кого... — негромко сказала Иола.
        Ксантий вежливо промолчал, однако удивление и немой вопрос явственно сквозили в его взгляде.
        — Человека, спасшего ваши жизни.
        Афинянин удивленно поднял брови:
        — Но... ведь это распоряжение царицы?
        Грустно усмехнувшись, Иола произнесла:
        — Да. Разумеется...
        И вновь отвернулась, напрягая глаза, ища в небе маленькую темную точку. Но лишь дымные клочья — черные, темные, серые — пятнали сияющую утреннюю лазурь.

        * * *

        Расенна здраво и справедливо рассудил, что преследовать пентеконтеру не имеет ни малейшего смысла.
        В иное время, со свежими, не измотанными похмельем и жаждой гребцами, он, пожалуй, посостязался бы с критским капитаном в скорости, — еще, чего доброго, и страху нагнал бы изрядного: шутка ли, дерзостный огнедышащий супостат нагло и решительно сближается с боевым кораблем, несущим десятикратно превосходящий численностью экипаж!
        Но сейчас о победе в подобной гонке и мечтать не приходилось.
        Этруск быстро сообразил, как быть.
        — Походным темпом, вперед! — велел он Орозию. — Гляди веселей, молодцы! Ведь сами видите: они уклоняются от решающей стычки, боятся! Попросту боятся нас!
        Весла заработали вновь, однако гребцы были весьма далеки от воодушевления.
        Впервые за семь лет столкнулись они с настоящим противником.
        Впервые терпели урон.
        Впервые потекла по доскам палубы кровь убитых и раненых вражескими стрелами.
        Этруск отлично понимал, что творится в душах у подчиненных.
        «Размякли, акульи дети. Рассобачились... Привыкли тихо да мирно, сытно да пьяно, гладко да сладко... Я, пожалуй, и сам немножко виноват: надо было время от времени встряску задавать голубчикам. Как тогда, у Фемискиры...»
        Расенна рассчитывал перехватить вторую пентеконтеру неожиданно, под прикрытием дыма, и тотчас, безо всякого промедления, сблизиться на расстояние огненного залпа. Оставался, правда, еще третий корабль, обретавшийся неизвестно где, способный того и гляди надвинуться справа либо сзади.
        Но следовало сосредоточить мысли и внимание на той пентеконтере, местоположение которой этруск приблизительно представлял себе.
        — Малый ход, — скомандовал Расенна через пять минут.
        «Если капитан не дурак — а дураков островитяне капитанами не делают, — он постарается пройти по кромке завесы, а потом или продолжать погоню за греками, или настигать меня с тыла, снова окунувшись в дым... Только мы его перехитрим, обязательно и непременно перехитрим...»
        Так и случилось.
        Этруск велел повернуть направо, туда, где темная пелена висела еще достаточно густо, и высушить весла.
        Когда спереди по левому борту раздался отчетливый плеск и поскрипывание уключин, миопарона решительно двинулась на долетавшие звуки.
        С пентеконтеры маленькую ладью заметили чересчур поздно, а может, и вовсе не заметили — этого мы не знаем. Зато известно, что, получив прямо из дымной мглы тройной заряд «греческого огня», корабль немедленно разделил участь предшественников.
        Расенна обогнул пылающие останки, покинул завесу, проворно огляделся.
        Пятого судна обнаружить не удалось.
        Капитан Эсимид уже изрядно волновался, но по-прежнему лежал в дрейфе.
        — Круто к северу забирай! — выкрикнул этруск. — Ветерок поднимается, не зевай, ребята! Скоро весь дым развеет, вот тогда и посмотрим, что к чему... Парус распустить, весла высушить, идем вослед афинянам!
        Об ускользнувшей пентеконтере архипират не позабыл. Конечно, если Эсона убедили сопроводить беглецов, он поверил всему, сказанному Иолой. Но решится ли вступить в абордажную схватку с собственными подчиненными — трезубцем по воде писано.
        Отнюдь не мешало позаботиться о греческой галере дополнительно.
        Развязали брасы — просмоленные веревки, удерживавшие парус возле самой реи. Огромное полотнище развернулось, набухло, понесло миопарону по зыбкой хляби, прочь от страшного места, где впервые в истории морских сражений было опробовано губительное средство, пережившее долгие-долгие века.
        Секрет его окончательно забылся лишь около шестнадцатого столетия нынешней эры.
        А этруск торопился вдогонку Поликтору, не рассчитывая опередить, однако надеясь решительно и успешно вмешаться, буде возникнет нужда.
        Вмешаться Расенна мог вполне.
        В трубах еще оставалось горючей смеси на один залп...

        * * *

        — Стой!
        Менкаура замер, словно вкопанный, и резко остановил шагавшую рядом Лаодику.
        Спеша и петляя по запутанным боковым переходам, египтянин и гречанка сперва запоминали дорогу без труда, но вскоре обнаружили, что потеряли верное направление и плутают.
        Писец решил двигаться так называемым «крысиным способом»: неукоснительно держась одной стены — выбрал он правую, — следуя вдоль нее и только вдоль нее, сколь бы причудливыми и бессмысленными ни были повороты.
        Способ медленный и утомительный, зато верный, неизбежно выводящий из любого лабиринта...
        Особо спешить Менкауре и Лаодике было незачем. Все равно, с минуты на минуту в гинекей хлынут целые толпы, рассудил египтянин, и стражники Арсинои уже не смогут распоряжаться жизнью и смертью непрошеных гостей по собственному произволу...
        Старик и молодая женщина шли гораздо спокойнее, чем прежде, переводили дух, гадали, долго ли предстоит скитаться по исполинскому дворцу в поисках нужного коридора.
        — Спокойствие, девочка, — ободрил гречанку писец. — Искусству пробираться наружу из любой западни учат в жреческих школах Та-Кемета на совесть и на славу... Это здание огромно — вот и вся трудность, не столь уж и большая! Ни страшных ловушек, ни смыкающихся каменных челюстей... А я, пожалуй, сумел бы выйти даже из пирамиды Хуфу[75 - Хеопса.], или Хафры, или моего знаменитого тезки, Менка...
        Именно в это мгновение и грянул грозный окрик.
        — Стоим, — послушно и быстро произнес египтянин.
        И проклял окаянное невезение.
        Менкаура понял, куда попал.

        * * *

        Он прекратил вглядываться в хрустальный шар, когда Эпей и Расенна покинули Розовый зал, торопясь к западному выходу, и о часовых, приставленных к запретному дворцовому покою Рефием, не имел ни малейшего понятия. Однако, и закоулок, разрисованный сценами жатвы, и высокую дверь, украшенную серебряными инкрустациями, опознал немедленно.
        «Откуда взялись эти двое?» — промелькнуло в голове Менкауры.
        Великан Клейт приблизился к нему спокойно и уверенно. Рядом с могучим критянином писец выглядел маленьким и немощным. Опасаться было нечего. Следовало, пожалуй, просто и легко выполнить приказ начальника стражи.
        Любителей сначала рассуждать, а потом разить Рефий не жаловал. А уж неслухам приходилось и вовсе несладко...
        Но старик-учитель и торопившаяся бок о бок с ним девица отнюдь не производили угрожающего впечатления. К тому же, верзила, вопреки распоряжению рубить любого, поколебался спроваживать на тот свет Эврибатова наставника, мучительно соображая, не вызовет ли чрезмерное усердие вспышку царственного гнева и, следовательно, кару...
        Куда ни кинь, везде клин!
        Мысленно выбранившись, Клейт вопросил грозным голосом:
        — Откуда, по какому праву, по чьему приказу?
        Недвижно стоявший у двери нубиец Коде лишь блеснул великолепными зубами, предвкушая любопытное кровопролитие.
        Надежда негра сбылась — правда, нежданным для Кодо образом.
        — По коридорам рыщет омерзительное чудовище! — сказал египтянин.
        — Знаем!
        — Кроме того, двое изменников похитили государыню и подожгли дворец, — объявил Менкаура, глядя Клейту прямо в глаза.
        Гигант приблизился вплотную, зловеще процедил:
        — Этого не знаем! Но ты какую гарпию здесь позабыл? Почему шляешься в неположенных местах в неурочный час?
        — Помогаю изменникам, — добродушно произнес Менкаура.
        В положениях подобного рода правдивый ответ неизменно ошеломляет. Клейт замешкался лишь на долю мгновения, не поверив ушам, сочтя слова наставника дурацкой и дерзостной шуткой, раскрывая рот, чтобы гаркнуть и приструнить старого наглеца...
        Надвигаться на которого столь беззаботно вовсе не следовало.
        Неуловимо быстро, по-кошачьи мягко Менкаура поднял правую руку и сверху вниз поразил великана в основание горла указательным пальцем. Падая навзничь, последним проблеском гаснущего сознания Клейт успел еще подивиться железной крепости сухого, тонкого, узловатого перста...
        Если Клейт не поверил ушам, его напарник, в свой черед, глазам не поверил.
        Не уразумел творящегося.
        Мускулистая глыба, нависавшая над старцем и хрупкой девчонкой, внезапно опрокинулась, а двое пришельцев продолжали стоять как ни в чем не бывало.
        Нубиец тоже замешкался.
        Менкаура молниеносно шагнул, выдернул из ножен у поверженного Клейта бронзовый меч. Единственный из всех четверых героев постельной расправы, верзила не просто схватил оружие, а успел опоясаться...
        Выпрямившись, Менкаура взял клинок наизготовку.
        Со стороны это, должно быть, казалось жестом отчаяния: седовласый, отнюдь не похожий на крепыша писец вызывал на бой чернокожего гиганта, способного, судя по внешности, в одиночку разделаться с двумя десятками противников.
        Давид и Голиаф еще не родились на свет, — иначе автор едва ли удержался бы от избитого, затрепанного уподобления... Надлежит, однако, хоть немного блюсти хронологию; а посему просто скажем, что египтянин смахивал на ягненка, вознамерившегося сразиться с матерым волчиной.
        Осознав, наконец, происходящее, Кодо рванулся к пришельцу.
        Он обрушился на Менкауру, точно атакующий носорог и, пользуясь преимуществом в росте, нанес убийственный рубящий удар, способный развалить противника пополам.
        Клинок рассек пустоту.
        Писец отпрянул, сделав одновременный поворот вокруг своей оси, и очутился от негра на расстоянии четырех локтей. Лишь изрядный боевой опыт и неимоверная физическая сила позволили Кодо устоять, однако равновесие он потерял.
        Острие меча лязгнуло по гранитным плитам, вышибло длинную звездчатую искру, сделало заметную выбоину.
        Африканец еле-еле умудрился не шлепнуться, неуклюже вытягивая левую руку, семеня и разом утрачивая грозный вид.
        Неискушенный боец, вероятно, попытался бы воспользоваться оплошностью Кодо, но Менкаура стоял недвижимо. Он понимал: победить возможно только ловким встречным ударом.
        Нападать самому, преодолевать четыре локтя, отделявших египтянина от чернокожего, было бы, по меньшей мере, опрометчиво. Менкаура не обманывался насчет опасности, которую представляет воин. И не строил иллюзий относительно собственных — когда-то незаурядных — способностей к фехтованию.
        Много лет миновало, много! Теперь ему шестьдесят — а негру не более тридцати пяти. Стражник проворен, поворотлив, и неизмеримо превосходит в силе. Контратака, умелая контратака — лишь тогда можно хотя бы надеяться на победу...

        * * *

        — Весла на воду! — скомандовал Расенна передохнувшим и немного пришедшим в себя гребцам. — Парус не сворачивать! Курс прежний!
        — Раз... Два... Три... — понесся над палубой усталый, охрипший голос келевста Орозия.
        Этруск неторопливо и тщательно перезарядил огнемет, обновил затравку в желобке, бросил взгляд на опустевшие сосуды, из которых брал горючую смесь, и одну за другой отправил уже ненужные амфоры за борт.
        Пелена дыма осталась далеко на юге.
        Там же, полускрытая этой рукотворной завесой, тянулась узкая полоска, именовавшаяся островом Крит.
        Необъятная ширь блистающих вод расстилалась перед миопароной. Пентеконтера, уклонившаяся от решительного столкновения, маячила маленьким темным пятнышком, а ладья, сопровождаемая кораблем Эсона, уже скрывалась за чертой горизонта.
        — Не вешать носов, ребятки, — провозгласил архипират. — И не думать, будто все неприятности уже позади! Позади — свежее боевое судно! Идем к северу.
        — За афинянами? — внезапно спросил Орозий, обрывая счет.
        — Разумеется.
        — Капитан, зачем это нужно? Какое нам дело до афинян? Двинемся на запад, к островку, в убежище! Люди изнемогают...
        — Понимаю...
        Весла продолжали двигаться равномерно. Все гребцы мысленно соглашались с Орозием, но все они успели хорошо изучить своего командира.
        И каждый напряженно дожидался ответа. Если Орозий осмелился оспоривать приказ этруска — отлично. Гнев Расенны падет на его голову... А возможно, капитан простит новоиспеченному келевсту вопиющую дерзость... А вдруг — чем гарпии не шутят? — и согласится?
        Последнее, разумеется, устроило бы каждого на борту миопароны.
        — Вам до них нет ни малейшего дела, признаю. — Расенна прищурился. — По правде говоря, мне тоже...
        Орозий вздохнул с невыразимым облегчением.
        — ...Но я дал слово человеку, избавившему всех нас от верной погибели. Коль скоро нынче обману его — завтра обману вас...
        Орозий приоткрыл было рот, намереваясь возразить.
        — А искать себе иного капитана, — печально ухмыльнулся этруск, — не советую. Пропадете... Только Расенна может обеспечить вам относительно беспечную жизнь и сохранность шкур. Сами знаете...
        Келевст безмолвствовал.
        — А посему, — продолжил архипират уже с некоторой угрозой в голосе, — продолжай командовать! Я что-то не слышу счета вслух!
        — Раз... Два... Три... — уныло затянул разочарованный Орозий.

        Глава четырнадцатая. И последняя

        Критским стрелком уязвленный, орел не остался без мести...
    Аполлонид. Перевод Д. Дашкова

        — Кыш! — во все горло заорал Эпей, наблюдая, как огромная птица близится, устрашающе клекоча и нацеливаясь клювом — Кыш, подлый!
        Мастер перепугался, и не зря.
        Голодный, сердитый орел явно возмутился присутствием чужака — ни птицы, ни человека, — непонятного создания. И вознамерился прогнать его прочь из исконных своих владений, откуда часто и успешно шугал более мелких и слабых пернатых собратьев.
        Орла несколько сдерживала только естественная опаска — уж больно, по его птичьим меркам, был велик неведомый летун.
        Эпей отлично сознавал, что полностью беззащитен.
        Малейшая попытка высвободить руку либо ногу привела бы к немедленной потере равновесия и гибельному падению — то ли на сушу, то ли в море, не играло ни малейшей роли: шлепнуться в волны с высоты нескольких сот локтей значило разбиться в лепешку.
        — Пшел вон! — прошипел Эпей, косясь на птицу и плавно ускользая влево по нисходящей дуге. Закладывать крутые виражи умелец не решался, ибо едва-едва успел приноровиться к треугольному крылу и почувствовать относительную уверенность в собственных силах.
        Заниматься воздушной акробатикой навряд ли стоило...
        И вниз уходить не рекомендовалось, но эллин весьма некстати позабыл о манере воздушных хищников бросаться на добычу сверху.
        Береговая черта осталась позади. Под Эпеем простерлась Кидонская гавань, усеянная множеством судов, ярко, ослепительно блистающая в лучах утреннего солнца. Подъемная сила крыла заметно уменьшилась, ибо стремившиеся ввысь потоки воздуха ослабли. Земля прогревалась гораздо быстрее воды...
        Орел описал близ непонятного существа несколько широких кругов и мастер тревожно подумал, что являет собою, по сути, неподвижную цель. И ежели не в меру любознательному ягнятнику взбредет в маленькую немудрую голову спикировать...
        Именно к этому орел и готовился.
        Он, по-видимому, рассудил за благо не бросаться на противника, летя вровень, вытягивая вперед кривые когти и долбя могучим клювом, как не преминул бы сделать, повстречавшись с неприятелем собственных или меньших размеров.
        Решительно взмахнув крыльями, орел начал набирать высоту, готовясь обрушиться и поразить предерзостного соперника...
        Именно в эту минуту этруск выпустил заряд греческого огня и превратил первую пентеконтеру в исполинский факел. Столб дыма, видный издалека, вознесся над хлябями и стал расплываться тяжелой, угольно-черной тучей.
        Внимание орла немного отвлеклось. Он замешкался.
        И Эпей вновь ускользнул, правя полет все мористее, понимая, что Расенна завязал битву и сдерживает преследователей. С одной стороны, это было великолепно, с другой же — предстояло совершить огромный крюк по воздуху, огибая непроницаемую завесу дыма. Лететь сквозь нее решился бы лишь безумец.
        Ягнятник, явно заинтересованный дотоле невиданными явлениями, воспарил еще выше и начал виться в поднебесье, озирая дивные дела, творившиеся на суше и на море.
        Эпей продолжал упорно мчаться вперед. Поддавайся страху, не поддавайся — все едино, поделать ничего нельзя, рассудил эллин.
        «Буду просто лететь, как ни в чем не бывало, — решил мастер. — Просто лететь, добираться до открытого моря... Если орел не доберется до меня...»
        Он разглядел погибель второй пентеконтеры, ибо с трехсот локтей овидь распахивалась неизмеримо шире обычного. Различил новый огненный смерч, увидел, что дымная туча набирает густоту и ползет еще быстрее.
        Два корабля — маленькие продолговатые щепки — вильнули в стороны, а третий замер неподвижно, в семи-восьми плетрах от клубящейся завесы.
        До морского побоища оставалось еще добрых полторы мили.
        «Надобно приблизиться вплотную, — решил Эпей — Авось, эта скотина испугается дыма и отстанет... Да и от берега чересчур удаляться навряд ли захочет...»
        Здесь Эпей немного ошибся.
        Орел оказался из любопытных и продолжил воздушное преследование не колеблясь.

        * * *

        Алькандра обратилась к обитателям Кидонии прямо из седла, справедливо рассудив, что речь, произнесенная всадницей, произведет на пешую братию особое впечатление.
        Перед конем расступались толпы. Люди теснились, прижимались к высоким стенам, почтительно кланялись верховной жрице. Минут пятнадцать спустя Алькандра достигла главной городской площади, натянула поводья, остановилась.
        Величественно и неторопливо подняла правую ладонь.
        Разноголосый гомон понемногу смолк.
        — Слушай! — громко и внятно воззвала верховная жрица, еле сдерживая дрожь волнения. — Слушай, народ кидонов! Напрягите слух и вы, о чужестранцы, гости наши и друзья!
        Воцарилась полнейшая тишина. Обескураженные всем приключившимся на их глазах за последний час горожане безуспешно ломали головы, пытаясь приискать событиям сколько-нибудь разумное объяснение.
        Пожар во дворце.
        Боевая тревога.
        Поспешный уход пентеконтер.
        И — на закуску — неимоверный полет неведомого человека, несомого по воздуху непонятным треугольным крылом, укрепленным за плечами!
        На орла никто и внимания не обратил...
        Теперь люди послушно и терпеливо ждали, что скажет Алькандра. После гибели верховной жрицы Элеаны — тоже послужившей немалым потрясением для жителей Кидонии, — вся высшая законодательная власть сосредоточивалась в руках преемницы...
        Раино как и высшая, вековая мудрость, накопленная и тщательно охраняемая Великим Советом...
        — Вы зрели воочию небывалые знамения! И через краткий — очень краткий! — срок узрите новые, куда более поразительные! Ибо свершилось гнуснейшее кощунство, подобного коему не знали на острове уже четыре столетия!
        Удивленный, испуганный ропот зашелестел над площадью. Собравшиеся, и без того приведенные почти в умоисступление, дрогнули при новой грозной вести.
        Алькандра плавно и надменно простерла руку к белой громаде Кидонского дворца.
        — Мщение священного Аписа уже начало вершиться над святотатцами! Ибо там, во дворце, свил себе гнездо гнуснейший порок! Ибо там нагло и неоднократно попраны все три основных и непререкаемых закона!
        Дружный вопль был ответом жрице.
        Алькандра со сноровкой опытной актрисы[76 - В античном мире существовали только актеры, женские роли исполнялись мальчиками. Однако можно с большой степенью вероятности предполагать, что на Крите женщины участвовали в театральных представлениях наравне с мужчинами.] выдержала короткую паузу.
        И добилась желаемого.
        — Дворец?.. А венценосцы?.. Государыня?!. — раздались нестройные, сливавшиеся воедино выкрики, в которых едва можно было разобрать отдельные слова.
        Алькандра опять воздела правую ладонь и толпа утихла.
        — Священным именем Аписа и великим знаком четырех ветров... — продолжила она.
        Звонкий голос жрицы невозбранно разносился над площадью. Только что изреченная формула произносилась исключительно редко, лишь в случаях, когда самим устоям общества грозила опасность, и требовалось полное, безусловное подчинение всех и каждого единой воле Великого Совета.
        Провозгласив ритуальную фразу, верховная жрица временно лишала обоих государей положенной законом власти, распоряжалась единолично и полностью отвечала за мудрость и справедливость своих действий.
        — ...Приказываю! Мужчинам незамедлительно вооружиться! Женщинам и детям разойтись по домам! Через полчаса я жду горожан, способных владеть мечом, у стен Кидонского дворца...
        Алькандра вновь помолчала и выкрикнула:
        — ...Ибо именно государыня попрала законы, соблюдение коих обязательно и непременно для всех — от простой крестьянки до царицы! Ибо именно по ее велению была убита верховная жрица Элеана, уведавшая о вопиющих преступлениях и вознамерившаяся положить им предел!
        Здесь Алькандра пустила стрелу наугад. Но угодила прямо в цель.
        — Теперь я введу народ во дворец и представлю полные, несомненные, всесторонние доказательства своей правоты. Именем Аписа и великим знаком четырех ветров!..

        * * *

        — Эсон! Эсо-он!
        Усиленный медным рупором голос Поликтора далеко разнесся над солеными водами.
        — Капитан плывет на борту ладьи! — долетело в ответ. — С афинянами!
        — Задержите греков! Измена! — рявкнул Поликтор и начал понемногу сближаться с ушедшей плетра на четыре вперед галерой.
        — Что за гарпия? — удивился Эсонов келевст, распоряжавшийся на борту пентеконтеры в отсутствие командира. — Какая измена?
        — Лавагет объявил тревогу! — откликнулся Поликтор. — Велел немедленно вернуть беглецов!
        Келевст опустил рупор.
        — Сами разбирайтесь, — буркнул он с досадой и немалым беспокойством. — Эсон верховодит, ему и толкуй про измену да про тревогу... Велит капитан идти назад — пойдем. А я в присутствии старшего приказам, которые отдаются младшими, не подчиняюсь. Малый ход, курса не менять!
        Афинское судно Поликтор настиг примерно через пятнадцать минут.
        — Эсон!
        — Да! — отозвался капитан, буквально вырывая у греческого капитана переговорную трубу.
        Иола застыла, соображая, как быть.
        — Зачем ты уводишь греков?
        — Приказ, подтвержденный священным перстнем!
        Поликтор ошеломленно опустил рупор и несколько мгновений безмолвствовал.
        — Государь объявил боевую тревогу! Велел немедленно догнать и возвратить беглецов! — продолжил он с обновленной решимостью.
        — Приказ есть приказ! — неохотно возразил Эсон.
        Разумеется, честный моряк предпочел бы повиноваться лавагету, однако речи Иолы не пропали вотще. Эсон перестал разуметь происходящее и решил неукоснительно держаться полученных распоряжений. Коль скоро произошла ошибка, то винить, во всяком случае, надлежит не его...
        — Нас атаковало какое-то страхолюдное корыто! Плевалось огнем и пускало корабли ко дну один за другим!
        — Я видел, — заскрежетал зубами Эсон.
        — Дело нечисто, дружище! Неладно дело это, говорю тебе! Хоть задержись немного, вели дрейфовать, покуда не выясним, что к чему!
        Критянин свел брови к переносице, обернулся.
        — Поликтор, пожалуй, прав, — сказал он Иоле — Меня и самого сомнение брало: больно уж несуразно все выглядело... Гей, лотовой[77 - Моряк, в обязанности которого входит измерять глубину привязанным к длинному линю свинцовым грузом — лотом.]!
        — У тебя есть приказ, — торопливо сказала Иола.
        — Отмененный последующим распоряжением лавагета, — ответил Эсон — Глубину, быстро!
        С явственным плеском свинцовая гирька нырнула в воду. Смуглый мореход равнодушно и сноровисто вытравливал просмоленную бечеву.
        — Я же все пояснила раньше! — воскликнула Иола, чувствуя, что замысел Эпея вот-вот может пойти прахом.
        — Вот и прекрасно. Мои люди вернутся в Кедонию, разузнают положение вещей, а потом возвратятся с подтверждением либо одного, либо другого приказа. Я не намерен...
        — Семьдесят локтей, господин, — сообщил моряк.
        — Отдать якорь! — скомандовал Эсон и снова поднес к устам широкий медный раструб: — Поликтор!
        — Да!
        — Оставайся рядом с нами! Пентеконтера пойдет в Кидонию и вернется часа через три-четыре! Нужно уразуметь...
        — Что уразуметь? — заревел Поликтор. — Товарищей жгут и топят у тебя на глазах, а ты еще колеблешься?
        — У меня имеется тайный приказ! — окрысился Эсон, — Скрепленный высочайшим знаком государственной власти! Я не могу действовать вразрез повелению, не уточнив обстоятельств!