Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Хабаров Станислав: " Юрьев День " - читать онлайн

Сохранить .
Юрьев день Станислав Хабаров

        «Герой нашего времени» на примере представителя творческой интеллигенции начала космической эры. Атмосфера работы молодого креативного коллектива в космической отрасли на заре космонавтики.

        Станислав Хабаров
        Юрьев день

        …Мы предлагаем ходатайствовать об увековечении первого полёта космонавта Ю.А. Гагарина и просим 12 апреля называть «Юрьев день»…
    (Из писем в «Пионерскую правду») «Неделя» № 50, 1966 г.

        Часть первая

        Глава 1

        Сквозь стеклянную стену аэропорта виднелось взлетное поле, вытянутые в цветных полосах корпуса самолетов, яркие «мазики» сопровождения, сплюснутые неповоротливые заправщики. Самолеты взлетали, садились, выруливали с взлетной полосы, гудели, разогревая моторы, но в помещение слабо долетал их шум. Зал ожидания жил своей обособленной жизнью. Он колыхался, ворочался и сопел, как большое, мягкое, сложно пахнущее животное.
        Номер их рейса не вспыхивал на табло. Рейс был служебным. Время от времени кто-нибудь из них отправлялся узнать и, возвращаясь, сообщал:
        - Откладывается … до семи.
        Затем до восьми. Затем … Вылет откладывался, хотя проходило последнее назначенное время.
        Они сидели у лестницы, ведущей на переход. Дремали, шелестели газетами, ходили пить пиво к стеклянной изогнутой стойке буфета. По виду их мало что отличало от остальных пассажиров: одежда лишь явно не по сезону, как будто для них задержался зимний сезон, да легкий загар их лиц. Но в чём только не ходили в эту переходную пору.
        Сидящего с краю они называли Маэстро. У него была крупная лысеющая голова. Фамилия его была - Зайцев, но его называли Маэстро. Он выглядел старше, солидней. Остальным с виду было не более тридцати.
        - Ну, что, Маэстрик, соскучился?  - спросил Аркадий Взоров, поглядывая на остальных: на Вадима Палыча, на Чембарисова, на примкнувшего к ним оптика.
        - Нет, Аркаша,  - мягко ответил Маэстро.
        - Терпение, Юра, терпение,  - вмешался Вадим Палыч,  - ещё немного терпения, и мы полетим.
        Чембарисов дремал, а Вадим Палыч с оптиком обсуждали фильмы, которых не видели. То один, то другой, по очереди говорили названия, и, когда встречался пропущенный, они вспоминали всё, что читали о нём, что слышали от других, что сохранила их цепкая тренированная память.
        - И-и-ии-их,  - зевнул Аркадий Взоров.  - Как годы летят. Уже половина десятого.
        Он потянулся, вытягивая перед собою руки с ярко раскрашенным журналом, точно спихивал с себя что-то невидимое другим.
        - Прочёл?  - живо спросил Маэстро, оборачиваясь и кивая на журнал.
        - Нет,  - помотал головою Аркадий и опять зевнул, и от этого «нет» получилось у него похожим на «эт».
        - Учишь, что ли?
        - А что, Маэстрик, соскучился?  - обрадовался Взоров.  - Хочешь, задачку дам?
        - Почитать дай.
        - Ты не хочешь понять меня, Юра.  - Тебе работать нужно. Тебе нельзя застаиваться. Ты создан для расчетов, как Чембарисов для наслаждения.
        Дремавший Чембарисов поднял красное заспанное лицо, спросил, повертев головой: «А? Что?» - и, не дождавшись ответа, откинулся на мягкую спинку кресла.
        «Опять эти шуточки,  - сердясь, подумал Маэстро,  - точно им всё равно, ничего не случилось, и нервы веревками у них». Он ещё на полигоне спросил: «Вадим Палыч, слухи ходят: у нас отбирают объект». «Чушь», ответил тогда Вадим уверенно. А сегодня утром, при сборах в гостинице он опять спросил: «Как, по-вашему … серьезно, Вадим Палыч … Может такое быть?» «Может, Юра,  - ответил тот.  - Всё может быть.» А теперь они шутят, переливают из пустого в порожнее и так ведут, словно это их не касается. Неужели теперь, когда всё сделано, отберут?
        Потом-то он понял, что причиной его первой поездки на ТП[1 - ТП - техническая позиция, космодром. Специалисты называли его ещё полигоном.] было обычное везение дублёра: уволился Мокашов. Но в тот день, когда его вызвал к себе Воронихин и предложил ознакомиться с материалами по «гибриду» он недоумевал. Сам он занимался в то время облетом Луны и считал на машине планирующий спуск. На всякий случай он обратился к Вадиму, но и ответ Вадима его не удовлетворил.
        - Ничего, вгрызайся,  - сказал Вадим.  - Во всяком случае, это полезно. Сейчас такой человек нужен, чтобы разбирался в системе и баллистику сёк.
        - Нам нужен такой человек,  - добавил Вадим,  - честный и малограмотный.
        Маэстро знал манеры Вадима и поэтому ждал.
        - Родине нужен такой человек, как ты.
        - Это мне не подходит.
        - Конечно, не подходит. Через месяц поедешь, а пока разберись.
        - Это всё?
        - Всё.
        Несколько соображений имелось в пользу Маэстро. Нужен был человек, который не будет ныть и чернить всё, сделанное до него. Времени оставалось мало, и хотя в общем всё уже было сделано, требовалась скрупулезная проверка. И ещё не хотелось подключать чужих. Это было важным соображением. И хотя Маэстро был занят на других работах, оно решило дело.
        На время Маэстро обложился документами по «гибриду»: исходными данными, программами прежних полётов, отчетами по моделированию. И везде на документах от теоретиков стояла подпись Мокашова, хотя сам он уволился и пропал с горизонта фирмы. Перед самым отъездом Вадим сказал ему вместо напутствия: - Ехать некому, сам понимаешь. Человеческие пуски на носу. Во всем полагайся на Славку. Кое в чём и ты будешь его выручать. Там в связи с пуском нового носителя такая куча генералов и главных, и ты, возможно, будешь для них своего рода экскурсоводом. А перед пуском приедем я и Викторов или Иркин или Воронихин. В случае чего, звони.
        «Нашли, тоже мне, говорящего попугая»,  - проворчал про себя Маэстро, хотя в душе был чрезвычайно рад свалившейся удаче. На ТП - техническую позицию, как ещё называли космодром, от отдела ездили в то время считанные единицы, а от их теоретического сектора совсем никого не посылали. В отличие от прибористов их называли «теоретиками». Они вели расчеты и раньше других обсчитывали объекты. Прибористы подключались к ним на том этапе, когда теоретикам всё было ясно. Сначала прибористы приходили робко и начинали примерно так:
        - Извини меня за дурацкий вопрос. Мне непонятно …
        И теоретики объясняли требуемое, но время шло и к теоретикам обращались всё реже. Дотошные прибористы выжимали теоретиков, как лимон, записывая данные в проектную документацию, Затем надобность в теоретиках возникала только в пожарных случаях, когда случалось отклонение в приборах или появлялся нерасчетный режим. Теоретики к тому времени уже рассчитывали следующую машину, о которой прибористы пока и не подозревали, и при вопросах вспоминали, поднимая глаза к потолку. А в это время в приборном части отдела в период выпуска реальных приборов («железа», как здесь говорили) стояли на головах. И когда какой-нибудь приборист, подпертый жестким сроком, прибегал посоветоваться и не находил теоретика на месте, он просто зеленел от негодования.
        - У нас хроническая бессонница и круглосуточный цех. А теоретики идут в это время пить пиво и есть шпикачки,  - говорили прибористы, и это были самые слабые выражения, вылетающие по этому поводу из их уст. И только насущная необходимость в расчетах и светлых теоретических головах не раз сдерживала страсти. Теоретикам всегда попадало. В горячке предпусковых испытаний слово «теоретик» воспринималось не иначе как «сачок» и произносилось в сугубо ироническом смысле. Заботы о теоретиках начальника отдела и других руководителей, напоминали родительские заботы чрезвычайно перегруженных работников. Они понимают ответственность воспитания и свой родительский долг. Они желают выкроить минутку. Но вот беда, этой минутки нет, как правило.
        Урезанное внимание неизбежно порождало урезанные возможности. В командировки теоретиков не посылали. От конференций их (где им, казалось, быть сам бог велел) старались отговорить: «Там ничего интересного. Вот если бы вы поехали с докладом, а так не стоит». И на ТП ездили одни прибористы. Вот почему, как ни ворчал про себя Маэстро, и он сам, и окружающие, конечно, понимали, что ему в этом удивительно повезло.
        И потому в утро отлёта, когда всё уже было решено, и он спешил с чемоданчиком к автобусу, в его душе играла светлая музыка. Внезапно она становилась торжественной и неземной, как, скажем, «Полёт валькирий» Вагнера. Ему хотелось даже, чтобы всё было не так, чтобы гремели вдоль его пути литавры, чтобы люди, останавливаясь на минуту, кланялись, кивали, прощально махали рукой. А он шёл бы среди них немного смущенный, гордый, как говорится, оказанным доверием, помахивая чемоданчиком в одной руке и плащом в другой. Но люди озабоченно спешили по делам. Для них это было обычное будничное утро, и не с кем было ему перекинуться взглядом, поделиться возбуждающей радостью, сказать на худой конец короткое «пока».
        В автобусе, как назло, у него не оказалось мелочи. Он долго шарил по карманам. «Хорошенькая история. Этого только не доставало. Как безбилетника заберут».
        Автобус был пуст, такие недавно пустили без кондуктора. Он показал водителю трешку - самое мелкое, дождался, что тот, заметив, отрицательно кивнул, затем уселся на высокое сидение над колесом.
        Автобус медленно трясся, створки двери его дребезжали, и теперь, когда хлопоты были позади, Маэстро казалось, что вот так, с тряской и дребезжанием, под автобусный шум въезжает он в своё немудреное счастье.
        Посреди дороги водитель остановил машину и вошел в салон.
        - Бери билет.
        - Так мельче нет.
        - Выходи.
        - Опаздываю, пойми.
        - Не моё дело, выходи.
        - Лучше штраф возьми.
        - Не мое дело. Я не контролер.
        - Сейчас войдут, разменяю и расплачусь.
        Он даже к кассе стал, демонстрируя готовность, но тут случилось непостижимое. Автобус тряхнуло, ноги Маэстро вдруг оторвались от пола, а мгновенье спустя он уже лежал на полу. Остаток пути он оттирался захваченной газетой, да грозил водителю, хорошо хоть не видел себя со стороны.
        У проходной ему нужно было пересесть в другой автобус, служебный, идущий на аэродром. Автобус уже стоял у рыжих, широких дверей проходной. Он был стареньким, пузатым, окрашенным до половины в желтый, а ниже в голубой цвет. Шофера за рулем не было. Маэстро походил взад-вперед по аллейке, ведущей к проходной. Вдоль аллеи тянулись молодые тополя и ясени, которые так обрубили весной, что они пугали обрубками и их называли «ужасами войны». Одни из них двинулись в рост, выбросив тонкие пуки побегов, другие так и остались без листвы. И не ясно было: корчевать их или оставить до следующей весны?
        Когда он подошел к автобусу, возле него стояли хмурый шофер и широкоплечий (на таких, как говорится, землю пахать) мужчина с полным лицом, улыбающийся одними глазами.
        - Зайцев?  - спросил улыбчивый человек.
        - Зайцев,  - ответил Маэстро. По машине этой он никого не знал и потому назвал себе собеседника для определённости мордастым.
        - Спасибо, что не опоздал,  - сказал мордастый, словно знали они друг друга давным-давно и расстались от силы вчера.
        - Ну, шеф, шуруй свою керосинку.
        Шофёр ответил не сразу, не торопясь. По тону его можно было понять, что ему «вот так» уже надоела горячка, а сам он, по натуре своей, не склонен спешить и не намерен поощрять всяких до этого дела любителей.
        - У меня трое записано,  - сказал он и попинал колесо.
        - Третий кто?
        Но шофёр не ответил и вокруг машины пошёл, всем видом показывая, что ему наплевать.
        - Как твоя фамилия?
        - Нефёдов,  - хмуро и неохотно ответил шофер.
        - Сейчас провентилируем,  - словно не замечая, сказал мордастый и быстрым шагом ушел к проходной. Когда он вернулся, шофёр уже сидел на своем высоком кожаном кресле, глядел вперед, облокотясь на баранку, и сосредоточенно молчал.
        - Лобанова ждём?  - спросил его весёлый попутчик.
        - А что?  - насторожился шофер.
        - Не будет его.
        - Чего не будет?
        - Лобанов четырехчасовым полетит. И давай-ка, слазь со своего драндулета, звони, выясняй. Я с референтом Главного говорил?
        - Не знаю я никаких референтов,  - лениво сказал шофер.  - У вас своё начальство, у меня своё.
        - Опоздаем, чудак.
        - У меня трое записано.
        - Ну, давай так. Ты звони в гараж, а я позвоню, чтобы позвонили туда.
        - А в листе кто исправит?
        - Я исправлю.
        Но всё это не влияло на настроение Маэстро. Ему даже было смешно: такой, мол, упорный попался шофер. В автобусе он устроился поудобнее, и начал думать, как прилетит на ТП, и всё будет не так, как он себе представляет. Хуже или лучше, но иначе. Разве мог он, например, представить себе такого занудистого шофера вместо обычных спокойных и исполнительных. Между тем мордастый сумел разговорить шофера, и Маэстро стал вслушиваться в их разговор, хмыкая себе под нос.
        - Не болтай ногами,  - говорил попутчик.  - Главного возил,  - повторил он слова шофера с иной интонацией.
        - Возил,  - упрямо отвечал шофер.
        - На «Волге»?
        - На «Волге».
        - А теперь он на «Зиме»?
        - На «Чайке».
        - Ну, как Главный? Лют?
        - Да, уж не прост. Только справедлив. Приедем куда, говорит: «Стоянка полтора часа, пообедай» и десятку даёт? Едешь тихо, сразу: «На похороны собрался?» А превысишь скорость: «Куда гонишь, лихач?». Он меня и в Москву брал с собой. «Ты как, едешь?»  - спрашивает, а сам вроде бы и не смотрит, газету читает. Тут надо стараться, а то может в гараж позвонить. Я когда его ещё не возил, история у меня была. Погорел. В бараке жил, всё на плитке, ну и погорели чуток. А с этим самым, как ты говоришь, референтом я был в том время как бы по корешам: на рыбалку возил. «Ты,  - говорит,  - сходи к Главному, попроси материальной помощи. Приходи, когда никого не будет, попозже». Прихожу вечером, часов в восемь, он мне говорит: «Что ты? Рано ещё». Ещё раз зашел. «Ну,  - думаю,  - я-то подожду, у меня терпения хватит». Прихожу в одиннадцатом часу. «Заходи,  - говорит,  - один он». «Давай,  - говорю,  - вместе зайдем». «Иди, иди». Вошёл я, а его нет. «Вот,  - думаю,  - штукач-референт, шутки вздумал со мной играть. Шутить ему захотелось. Я те вот пошутю». Смотрю, в кабинете дверь. Я её на всякий случай подёргал.
Смотрю, за ней комнатка маленькая: диван, ковер, стол письменный, а Главный ходит в одних трусах, зарядку делает. «Ты что?» - спрашивает. А я смутился: «Может быть в другой раз?» «А что у тебя?» «Помощь прошу, вот заявление». «Сколько получаешь?» «Как сказать,  - думаю,  - скажешь мало - проверит, скажешь правду - не даст». Я в то время на «Волге» работал, 105 получал, а на других машинах шофера по 80 получают. «Девяносто»,  - говорю. А он мне: «На „Волге“ ведь 105 получают». «Ну, иногда и 105». «Я тебе выпишу 50 процентов. А будешь химичить, останешься в дураках. Ну, иди». Выхожу, референт спрашивает: «Подписал?» «А как же». А у самого поджилки дрожат.

        Глава 2

        В самолёте разговаривать не пришлось. Попутчик, привалившись к спинке кресла, дремал, а Маэстро смотрел в окно. Весь полёт проходил в белесом тумане. Самолёт качало, и он то натужно ревел, переминая неподатливое облако лопастями винта, то начинал бешеное вращение в неожиданной пустоте. Из молока тумана выглядывали за окном желтоватые блестящие, с широкой красной полосой моторы АНа. Прозрачный пропеллер вращался перед окном, и временами казалось, что мотор летит рядом, самостоятельно. Над Актюбинском туман исчез, и самолет пошел ровно: без толчков и вздрагивания.
        - Смотри, закручивает,  - сказал вдруг выспавшийся попутчик. Он смотрел в иллюминатор через зайцевское плечо.
        Они летели почти над самой землёй. Земля под ними была гола и безобразна, местами на ней виднелись какие-то потеки, как от первых дождевых капель на запыленном стекле. «Высохшие реки»,  - догадался Маэстро, и услышал над своим ухом: - Дождь.
        Точно конная лавина, скрытая клубами пыли, взбила её дружными копытами на краю степи. Фронт пылевой завесы быстро передвигался вместе с лиловыми, перемежающимися, шевелящимися полосами дождя. И пытаясь обойти эту неожиданную преграду, самолет долго кружил, закладывая виражи, при которых в одном окне появлялась земля, а в противоположном грозовое небо. И когда эти виражи и пируэты стали порядком надоедать, самолет опустился вдруг на сухой, свободный аэродром, щедро залитый, несмотря на поздний час, уходящим солнцем.
        - Слушай,  - спросил попутчик, подхватив свой крохотный чемодан,  - за тобою машина будет?
        - Не знаю, не уверен в этом,  - ответил Маэстро и хотел было в свою очередь спросить, но увидев, что попутчик сразу как-то поскучнел, решил воздержаться от вопросов. Он попрощался с пилотом, вышедшим из своей кабины, поблагодарил его и, когда спустился на землю, то увидел, что попутчик уже хлопает по спине какого-то загорелого здоровяка.
        - Ха-ха-ха, Варсанофьев,  - смеялся попутчик.  - Меня, значит, встречаешь?
        - Вроде бы и тебя,  - отвечал бронзоволицый великан.  - Вот шанцевый инструмент привез, а заодно и тебя встретил. Только погоди, доски эти припрятать надо. Уведут.
        - Да, кто уведёт?
        - Ничего, так надёжней будет.
        Маэстро дождался, когда попутчик обернулся к нему, махнул ему рукой: «мол, пока», и побежал к зданию аэропорта, возле которого на асфальтовой площадке стояли машины. Он подбежал к одной, что стояла с заведенным мотором, и попросил водителя:
        - Подбросьте.
        - Куда?  - спросил водитель, не глядя и ворочая внизу рукой.
        - На двойку.
        - В другую сторону.
        И машина ушла, обдав Маэстро крепким запахом сгоревшего бензина. За ней двинулась другая. Маэстро, схватив чемодан, метнулся в противоположный конец площадки, где под навесом фыркала последняя машина, крытый вездеход.
        - Подбросьте,  - попросил Маэстро шофера, надеясь добраться хотя бы до первой промежуточной площадки.
        - Садись в кузов. Маэстро обошел машину и увидел, что тут и попутчик и его знакомый и какой-то юркий, коротко остриженный парень, которого называли Василием. Он сидел на лавочке и, держа на коленях фибровый чемоданчик, с которым обычно ходят на тренировки, что-то писал.
        - А пропуск у тебя есть?  - спросил попутчик.
        - Нет,  - ответил Зайцев.
        - Ладно, доедешь с нами до бюро пропусков. Василий, а бюро закрыто?
        - Закрыто. Оно до пяти.
        - Придётся тебе до утра подождать.
        - Я подожду.
        - Ну, поехали,  - махнул попутчик.
        - Да вот,  - кончив писать, вздохнул Василий,  - тут еще Зайцев какой-то. У меня и пропуск на него.
        - Зайцев это я,  - сказал Маэстро, а Версанофьев только рот раскрыл и расхохотался: ну и ну.
        Маэстро расписался за пропуск, разноцветную картонку и уже уверенно полез в машину. Ему было приятно, что о нём думали, его ждали, и здесь уже были предупреждены, и ему не нужно искать машины, кого-то просить, умолять и, может, услышать отказ. Он уселся на лавочку рядом с попутчиком, а Василий сел впереди с шофером, и они покатили по отличной шоссейной дороге в бескрайнюю степь.
        - Ну что? Подремать?  - подумал Маэстро и похолодел. Он вспомнил, что его плащ и куртка остались там, в самолете. Он повесил их за сидением, и с тех пор о них так и не вспомнил.
        - Послушайте,  - толкнул он мордастого, и тот повернул к нему насмешливое лицо.
        - Оказывается, я вещи забыл.
        - Стой,  - закричал попутчик шоферу, и когда машина остановилась, холодно сказал: - Придется возвращаться, вот этот товарищ вещи в самолете забыл… А голову ты не забыл?  - спросил он, глядя в упор и не улыбаясь, и Маэстро почувствовал и нутром и кожей: какой он все-таки разгильдяй.
        - Хорошо, рано вспомнил,  - сказал Василий, когда они вновь подъехали к аэродрому. И всю долгую дорогу попутчик не замечал Зайцева, а обращался к Василию или шоферу, словно не было тут Маэстро.
        Разве можно сравнивать с чем-нибудь первые впечатления. Во второй приезд по пути с аэродрома он только вспоминал: «Вот туда ходили купаться». Добирались прямо по степи и нередко встречали змей. А вот здесь его застала песчаная буря. Ветер дул, хоть ложись на него. От песка приходилось плеваться, хотя рот был закрыт и ужасно резало глаза. Степь была такая же красная. Но была жара, и когда газик останавливался у контрольно-пропускного пункта, казалось, что дышать больше нечем, так, как в духовке, и тебе не пережить этой остановки.
        Затем газик снова летел по шоссе, взвывал на предельной скорости, а впереди, сзади и по бокам неслась безжизненная красная степь, полупустыня, а может и пустыня.
        Маэстро не вслушивался в разговор, и говорили о непонятном.
        - … Капцова перевели, а Легунков рапорт подал,  - перечислял Варсанофьев,  - да, Кум снова холостяком.
        - Ну?  - удивлялся попутчик.
        «О чем они и куда меня пристроят?»  - думал, покачиваясь, Маэстро. Казалось, он составлял с машиной какой-то единый механизм, покачивался на поворотах, регистрируя толчки. И хотя вначале было неприятно, теперь он почти не чувствовал вины. «Это даже хорошо, что мордастый с ним не разговаривает. К чему ненужные разговоры?»
        Здание МИК[2 - МИК - монтажно-испытательный корпус, в нем собираются и испытываются ракета-носитель и космические аппараты.] а показалось издалека: освещенное заходящим солнцем, светлое, неожиданное в степи. Газик запетлял, притормаживая на дуге. Показались первые дома, строящееся здание в лесах.
        - Тебе куда?  - спросил его Василий.
        - В гостиницу,  - неуверенно ответил Маэстро.
        Машина остановилась на шоссе между двумя трехэтажными зданиями, окрашенными в желтый цвет и похожими как близнецы. Одно из них стояло на возвышении, другое, наоборот, ниже шоссе - к нему еще нужно было спускаться по ступенькам. И поэтому выходило, что верхнее здание смотрело на нижнее как бы свысока.
        - Спасибо.
        - Пожалуйста, не забудь чемодан.
        - До свидания, документы останутся у вас?
        - Получите завтра в экспедиции.
        И больше Маэстро не встречал Василия за все свое месячное пребывание на ТП.

        Спустя полчаса после прибытия он стоял со Славкой Тереховым прибористом их отдела в конце короткого, метров двести-триста отрезка шоссе, начинавшегося у МИКа и кончавшегося здесь, на развилке дорог у строившегося здания.
        Терехов был уважаемым человеком в КБ, но за глаза его все звали Славкой.
        - И это всё?  - с недоверием спрашивал Маэстро.
        - Всё,  - подтвердил Славка.  - От альфы до омеги.
        Говоря, он медленно провел полукруг рукой, остановив её на маленьком домике контрольно-пропускного пункта, с нацеленным в небо шлагбаумом. Перед этим они прошли до МИКа в одну сторону шоссе, затем вернулись обратно. И вся экскурсия заняла у них от силы пятнадцать минут. Был теплый вечер, вдоль шеренги деревьев (их поливали вечерами) непрерывно струилась вода, и временами налетал такой одуряющий запах, что Маэстро становилось не по себе.
        - Что это? Чем это пахнет?
        - Кустарник,  - ответил Славка,  - такими мелкими цветочками цветёт.
        Они подошли к гостинице, светившейся всеми окнами. Из них вплывала в ночь задумчивая музыка, и Маэстро подумал, что совсем не так представлял себе легендарный Байконур. Теплая ночь, зелень деревьев, освещенных светом люминесцентных ламп, музыка, голоса и песня, доносившаяся из открытого окна, напоминали юг, Сочи, с его ритмом настоящего и показного веселья, с той единственной разницей, что сходство ограничивалось освещенным пятачком перед гостиницей, да до ближайшего моря можно только долететь.
        На обратном пути Славка изображал экскурсовода.
        - Товарищи экскурсанты, посмотрите налево,  - говорил он, как опытный гид.  - Перед вами место, откуда отправили в небо первый космический лифт. Поясняю, лифт для наглядности… Ничего получается?
        - Прямо как у Эйнштейна. У него тоже лифт для наглядности.
        - А он в период создания теории относительности, я думаю, лифтёром подрабатывал. А затем этот штрих из его биографии выбросили. Для солидности. Мол, так и так: работал в патентном бюро. И всё становится на свои места: знакомство с новыми идеями в различных областях не могло не привести к естественному открытию.
        Славка непрерывно болтал. Возможно, он намолчался перед этим.
        - Итак, леди и джентльмены, это место как бы специально выбрано для космических стартов. Оно удалено от населенных пунктов и больших городов согласно требованиям международных санитарных акустических норм. Скажем, от Москвы что-нибудь на две тысячи километров, от Ленинграда на две тысячи пятьсот, от Владивостока порядка пяти тысяч. Правда, не знаю, согласовано ли это место с Лигой защиты животных, потому что водятся тут суслики, тушканчики и прочие пресмыкающиеся, а также пауки, фаланги, они же сольпуги, они же бихорхи.
        Они шли, а над головами их разливалось сияние люминесцентных ламп, от которого масляно блестело шоссе.
        - Это место, высоко поднимается над уровнем моря, а поэтому свободно от туч или облаков и как бы самой природой создано для космических стартов. А вообще,  - переходя на обычный тон, добавил Славка, довольно паршивое место, и почему тут площадка, хоть убей, не пойму?
        - Удобно для выведения,  - пояснил Маэстро.
        - Чертова пустыня: песок да глина. Я вот считаю, что не запуски, а эти здания - подвиг. И всё здесь привозное: кирпич, стекло и последняя пуговица. Кругом песок, но, говорят, и он негоден для строительства, а строительный возят издалека. Теперь тут ничего, комфорт. Ты бы раньше посмотрел.
        - Да, совсем забыл,  - спохватился Маэстро.  - Я тебе посылку привёз и письмо.
        - За такие вещи полагается канделябром. Поторчишь тут с моё, начнешь понимать, что такое письмо.

        Глава 3

        - Послушай, Юра, Здесь прямо-таки для тебя написано,  - не унимался Аркадий Взоров, листая журнал.  - Ответы читателей на анкету: «Мое представление о браке». Опрос читателей в возрасте от пятнадцати до тридцати.
        - Не буду слушать. Сам прочту,  - огрызнулся Маэстро.
        - Какого мужа хотят себе девушки?  - начал было Аркадий Взоров, перевернул страницу, замолчал и посмотрел на остальных.
        - Читай,  - скомандовал Вадим.
        - Во-первых, интеллигентность, искренность, затем трезвость. И не нужны им твои формулы, Маэстрик. Девушки не разбираются в формулах. Чего ожидают юноши?  - продолжал Взоров.  - Искренности, интеллигентности, верности, скромности, красоты… У девушек трезвость на третьем месте, у юношей на тридцать втором… Посмотрите, как Славка выкаблучивается.
        Отсюда издалека разговор Славки с хорошенькой темноволосой девушкой в форме ГВФ напоминал забавную пантомиму. Он то размахивал руками, то прятал их в карманах плаща. Но и тогда, словно пытаясь сохранить движение, покачивался на каблуках, и голова его двигалась точно на шарнире. А она устойчиво, как идол, сидела за своим справочным столиком, и со стороны их взаимоотношения напоминали танец щуплого и темпераментного холерика с меланхолически неповоротливой партнёршей.
        - Ничего девочка,  - произнес Чембарисов, имевший осоловелый, заспанный вид, и тут же, прикрывая смущение, сделал зверское лицо, выпятив челюсть и выпучив глаза.
        - Ничего, по-твоему?  - с веселостью в голосе отозвался Вадим.
        - А что? Ничего,  - пробормотал Чембарисов уже без прежней уверенности.
        - Не втаптывай в грязь свои идеалы,  - вмешался Аркадий Взоров.  - Она действительно хороша и знает цену себе. А если забудет, ей тотчас напомнят. Вон сколько их с дурацкими вопросами у её справочного столика. А она думает, наверное, отчего мужчины такие глупые? Может, в жизни не видела она умного мужчину. Понимаешь, ни разу… Ты бы сходил, Маэстрик.
        - Я протестую,  - сказал Маэстро.
        - Тоже мне, протестую,  - передразнил его Вадим.  - Прошу всех отвернуться. Особенно Зайцева. Претит ему, видите ли, полигонное воздержание. От первой встречной женщины ошалел.
        «Шутят,  - подумал Маэстро,  - пусть шутят». Оттого и шутят, что на душе у них кошки скребут. Коррекция будет без них. Но почему? Служебные ведь самолеты - всепогодные. Вот они здесь, а он летит себе в безмерной пустоте, их голубчик, удивительно сложный и одновременно одноразовый, на один полёт. И получается не по-людски: приучат, заставят сердцем прикипеть, а привяжешься, отберут.
        Рядом смеялись, но это его не трогало. И на девушку в форме ГВФ он не взглянул. «Мало ли прекрасного в мире, и эта девушка из ГВФ красива обычной узаконенной красотой, как все эти „мисс Мира“ и „мисс Вселенная“, что стали печатать теперь даже в конце технических журналов». Да, и при желании он бы не смог на неё взглянуть, Взоров загораживал, но тут Взоров отодвинулся, и он её увидел. Она сидела прямо и трогательно, и была так хороша, что дух захватывало.
        «Занять их следует,  - подумал Вадим, оглядывая ожидающих.  - Но отчего это нет самолёта? И не из-за погоды. Свои летают ведь в любую погоду… Испытание бездействием. Пускай хотя бы здесь отдохнут от непрерывного „давай-давай“».
        На огромных окнах аэропорта масляной краской были намалеваны огромные уродливые цветы, а рядом на запотевшем стекле кто-то пальцем вывел прекрасный женский силуэт. И выходило, что мир не без талантливых людей, но не всегда они в нужном месте. И их место не здесь, а на НИПе[3 - НИП - наземный измерительный пункт.] - в пункте управления, откуда в короткой зоне видимости начнется сеанс управления «гибридом» - межпланетной АМС.[4 - АМС - автоматическая межпланетная станция.] Впрочем незаменимых нет. И без них справятся. С тем или иным успехом. Вот именно. А нужно с наивысшим успехом, когда летит их голубчик, в котором их мечты и чаяния.
        Чембарисов всем видом выказывал довольство судьбой. Дремал, изредка выпадая из сна, спрашивал и вновь проваливался в дремотную пелену снов.
        - Эх, хорошо на белом свете жить,  - сказал он, зевая,  - никто тебя не дёргает.
        - Хорошо жить - плохо,  - отозвался Аркадия Взоров,  - цель пропадает.
        - Это смотря какая цель,  - не удержался Вадим.
        И они снова заспорили.
        - Управление должно быть выделено,  - настаивал Аркадий Взоров,  - вы просто - отсталый. Управление полетами - отдельный этап.
        - Какими полетами? Серийными, а у нас - экспериментальные.
        «Как хороша,  - думал Маэстро, взглядывая на девушку ГВФ.  - Интересно, осознает ли она свою красоту или к красоте привыкают, как и к уродству?»
        Он смотрел на неё короткими взглядами, и это доставляло ему тайное удовольствие. Что-то оттаивало внутри. Он чувствовал ещё в себе пустоту, но это была пустота ожидания в предчувствии заполнения её.
        До своей первой поездки на ТП Маэстро считал себя чрезвычайно влюбчивым. Он мог неожиданно влюбиться, например, в девушку, встречавшуюся ему на улице по утрам. Сначала, встретив её, он отмечал про себя мимоходом, что она недурна и не более того. Потом ожидал встречи с ней, просыпался и думал, что встреча ещё впереди, и огорчался, не встретив. Когда он взглядывал на неё, в груди у него щемило. И ему казалось, что она знает и чувствует то же самое. Он был большой выдумщик. Однако, когда она исчезала с горизонта, он недолго жалел, понимал, что это всё не всерьез, и ожидал серьезной любви.
        Как и многим несобранным людям, Маэстро хотелось организоваться, распланировать жизнь, как садик, убрав заросли и бурелом. Тогда на всё бы хватало времени, но так постоянно не получалось, хотя он жил в общежитии и не был обременён семьей. А, может, это и мешало. Каждый вечер проблема: где ужинать и куда пойти?
        Он постоянно занимался организацией труда и быта, составлял планы на день и на неделю, а временами начинал даже «новую жизнь»: пересиливал себя, делал то, что не хотелось. Это не сложно. Нужно только браться сразу, не раздумывая. Регулярно делал зарядку и по утрам обливался, а после первой поездки на ТП наметил себе правила тренировочных знакомств.
        «Обязательно нужно знакомиться,  - убеждал он себя,  - обязательно и принудительно, по несколько знакомств в день. Это необходимо, а то я не умею сходиться с людьми, например, как Славка. У него все знакомые и друзья».
        Разговаривать в первый раз ему было просто мучительно, потому что он думал и за себя и за собеседника. «Нужно больше знакомиться. Особенно с женщинами. Это естественней. Нужно отработать манеру держаться и легкий стиль».
        Но знакомиться ему было мучительно, и он откладывал обязательные знакомства на неопределенный срок. Очень стойким иммунитетом оказался стыд от первой поездки на ТП.
        - Красиво здесь,  - признался Маэстро, поглядывая на светящийся, стеклянный вестибюль гостиницы.
        - Обожди,  - сказал ему Славка.  - Сейчас закину удочку насчет двухместного, отдельного. Жди меня здесь.
        И он подошел к мужчине, одиноко стоявшему на шоссе.
        Вдоль шоссе гуляли парами и коллективами, и стук каблучков влетал во все окна обеих гостиниц, потому что все окна и балконные двери и даже многие двери в коридор были распахнуты настежь.
        - Двадцать третья,  - выходила из светящегося вестибюля дежурная. Двадцать третья.
        Дежурная была симпатичная и молоденькая, высокая, широкими чуть вывернутыми губами напоминающая Брижит Бардо.
        - Мальчики,  - обращалась она к стоящим вокруг,  - покричите Варсанофьева.
        - Варсанофьев!  - кричали снизу, а на третьем этаже выводили старательно:
        «Улица, улица,
        Улица широк-а-я…»

        - тянули женский и мужской голоса.
        «Отчего ты, улица,
        Стала кривобокая?»

        Мужской голос медлил, растягивал слова, и оттого «широкая» выходило длинно.
        - Вар-са-нофь-ев!
        - Кого?  - закричали с балкона на третьем.
        - Варсанофьева к телефону. Я больше не могу кричать,  - расстроено говорила дежурная.
        - Леночка,  - гремел сверху появившийся Варсанофьев.  - Давай к нам и кричать будет не надо. Будем говорить шёпотом.
        - Давайте скорей. И где это Дашка заблудилась?  - спрашивала дежурная. А обрадованные командированные, которым нечего было делать, кричали хором:
        - Да-ша, где ты блу-дишь?
        В это время с другой стороны дома заиграл магнитофон, и дежурная сказала с сожалением:
        - Где это играет? Ах, где это играет? Мальчики, позовите, если позвонят,  - и она пошла вокруг дома, посмотреть, где это играют.
        - Бедная,  - почему-то пожалел её Маэстро.  - Скучно ей здесь, Он посмотрел на тонкую удаляющуюся фигурку, на частые пуговички «по позвоночнику», изгибающиеся при ходьбе, и ему стало горько и грустно, как будто что-то прекрасное проходило мимо. Он совсем не ожидал теплого вечера и этой грусти и тоски по непонятному и несбыточному. Когда он прежде думал о ТП, то представлял цех, похожий на сборочный в Краснограде, пустыню и жару.

        Глава 4

        - Не слушай, их Юра,  - сказал Аркадий Взоров.  - Они тебе завидуют. Тебе все завидуют. На твоем пути будет множество соблазнов, но ты терпи.
        - Терпеть нельзя, а то комплексы начнутся,  - сказал Чембарисов и замолчал, потому что Вадим Палыч строго взглянул на него.
        - Не требуй журнала, Юра,  - не унимался Аркадий Взоров.  - Терпи. Что жизнь? Набор неудовлетворённых желаний.
        «О чём они разговаривают?  - подумал Маэстро, поглядывая в сторону справочного столика.  - О чём ещё можно спрашивать её, не связанном с рейсами, багажом и автобусами? О чём это Славка? Анекдоты рассказывает? Он всегда знакомится с анекдотов или гадания по руке. Я не жулик, я - хиромант,  - это из него, как из автомата,  - как Сулла, Цезарь или Ибн-Сина-Абу-Али. Это линия любви. Бугор Венеры говорит о темпераменте. Темперамент у вас ничего, в порядке. Далее число детей, любимых или любовников. И так далее… Интересно, о чём они разговаривают?»
        - Девушка,  - повторил Славка, не отходя от справочного столика.
        - Не могу,  - вежливо и безразлично отвечала она.  - Это запрещено инструкцией.
        - У вас на все случаи жизни есть инструкция? На случай пожара есть?
        - Есть,  - отвечала девушка, не поднимая головы.
        - А на случай атомного нападения?
        - Отойдите, я вас очень прошу.
        - Отойдите,  - зашумела очередь,  - слов не понимаете?
        - А книга жалоб у вас есть?
        - Зачем вам она?
        - Благодарность записать, здорово объясняете.
        Губы у девушки в форме ГВФ были темные, а глаза выпуклые, блестящие, и голос дрожал:
        - Я вас очень прошу.
        - Девушка, милая, мне очень нужно.
        - Звоните из автомата.
        - Это не автомат, а монетоглотатель какой-то. А у меня ни времени, ни монет.
        - Какой у вас рейс?
        - Не знаю.
        - Как вам не стыдно? Я сейчас дежурного позову.
        … И жара и пустыня - всё это было, но не так, как он до этого себе представлял, и от этого казалось нереальным. А реальными теперь оставались только Славка с мордастым попутчиком, расхаживающие по шоссе.
        - Походатайствуй,  - просил Славка, а мордастый словно у себя дома расхаживал, в домашних тапочках. Походатайствуй о двухместном номере. на меня и моего помощника. Сегодня много освободится.
        «Наверное запуск был?»,  - подумал Маэстро, поглядывая на мордастого.
        - Освободится,  - кивал мордастый.  - Только нужно ещё на ваше поведение посмотреть.
        - А кто это?  - спросил Маэстро вернувшегося Славку.
        - Лосев, ведущий по «гибриду». Разве не знаешь?  - Славка внимательно посмотрел на Маэстро.
        - Нет,  - замотал головой Маэстро.  - А что, сегодня запуск был?
        - А как ты думаешь? Столько народа. Обычно работают и тишина.
        - Не выпивают?
        - Выпивают в меру. Сухой закон. Ну, пойдем по чайку ударим, Они вошли в гостиницу. Столик дежурной пустовал. Возле него на диване читали газеты. По углам вестибюля стояли зеркала. Холл с телевизором и низкими креслами отделяла стеклянная стенка с треснувшим стеклом.
        - Кто-то с ходу хотел пройти?  - кивнул на стекло Маэстро.
        - Похоже на это,  - буркнул Славка.
        Они прошли лестницей и пластиковым коридором. Кто-то здоровался со Славкой и Маэстро руку пожал, и еще кому-то Славка ответил мимоходом, что сейчас придёт.
        - Вот сначала помощника устрою.
        - А ты куда?  - удивился Маэстро.
        - Попью чайку и в МИК.
        - Так ночь же, около двенадцати.
        - Ты теперь про это временное деление забудь.
        - Тогда и я с тобою, хотя бы провожу. Ты пей, а я подожду внизу.

        Мужчины всё ещё стояли группами вдоль корпуса и на шоссе. Они были в джинсах, легких светлых брюках, в рубашках, закатанных до локтей. Они говорили о своём: о заправке, о ресурсах, но Маэстро казалось, что в душе они завидуют редким счастливцам, под ручку расхаживающим по шоссе.
        Тоненькая дежурная выходила, вызывала к телефону, и никто с ней не заговаривал и не приставал. Маэстро чувствовал себя возбужденно и приподнято, как бывало с ним, когда он попадал в новое место. Ему хотелось заговорить с дежурной, но он не знал, с чего начать. И то, что казалось сложным ему, для вышедшего Славки не составило никакого труда.
        - Ленуша,  - сказал Славка,  - айда с нами.
        - Это ещё куда?  - недовольно спросила дежурная, похожая на Брижит Бардо.
        - Куда ходят порядочные люди? В МИК… И обратно тебе провожающего организуем. Вот этого молодца,  - указал он на Маэстро.
        - Нет, мальчики. У меня телефон.
        Они обогнули здание и встретили высокую брюнетку, которую Славка тоже остановил:
        - Даша, тут молодой человек соскучился,  - он опять кивнул на Маэстро. Только приехал и не развлечёт никто.
        - Ты бы ему соску купил, чтобы все видели, что он только появился, ответила, проходя, брюнетка.
        - Этой палец в рот не клади.
        Они отошли от гостиницы и провалились в густую темноту южной ночи. Небо опускалось на них перевёрнутой чашей с выпуклыми крупицами звезд.
        - Смотри, спутник летит,  - сказал Славка.  - Американский, орбита полярная. Смотри, как видно. Воздух сухой. Пустыня.
        - А чего он вихляется?
        - Это кажется. Атмосфера неоднородна, оттого и вихляется. Видел такое небо?
        - Нет,  - признался Маэстро, любуясь.
        Он давно не видел неба, лишенного обычного марева - мглистой короны больших и малых городов, колышущейся, дышащей в такт колебаниям электрической сети. А тут оно было первозданное, аспидно-чёрное и звезды яркие, желтые, крупные.
        - Приедет Вадим, начнем астрономию изучать. Я только Медведицу знаю, да Кассиопею. А ты? Посмотри. Видишь? Напряги зрение, учёный.
        Взгляд Маэстро, не находя опоры, проваливался в ночную пустоту.
        - Нет, ничего.
        - Ладно. В свободное время сходим. Там старт, и если внимательно приглядеться, виден кончик башни… Иди отдыхай. А завтра с утра оформишь пропуск и в МИК.
        - А ты надолго?
        - Не знаю. Как получится. Если кончили с барокамерой, то может и до утра, а нет, приду за тобою следом.
        На обратном пути поразила его странная картина. Впереди в неверном свете фонаря кланялась женская фигурка. Она то сгибалась в плавном, церемонном поклоне, то рывком откидывалась назад, и это выглядело непонятным и пугало.
        - Что-нибудь потеряли?
        Женщина не ответила. Он снова спросил:
        - Помочь?
        Она сказала с запаздыванием:
        - Фаланга. Прыгает.
        От блестящей поверхности шоссе подпрыгивал серый пушистый комок. Он не думал, что фаланги прыгают так высоко. Женщина наклонилась и отпрянула. Она ловила фалангу.
        … Женщина и смерть. Он хотел разглядеть её на свету, у гостиницы, но пропустил и увидел уже за стеклом вестибюля, точно в аквариуме. В её темном платье были блестящие нити. Они сверкали при движениях. У неё было правильное миловидное лицо и волнующая фигура. «Ах, зачем всё это здесь, на ТП?»  - подумал он. Она беззвучно смеялась за стеклом, и он проворчал под нос: «Фильм ещё не озвучен».

        Глава 5

        - Теперь ты полнокровный гражданин республики,  - сказал ему Славка, когда он, оформив пропуск и миновав часовых у входа на территорию МИКа и в его зал, попал, наконец, в сборочный.
        - Присматривайся пока к объекту. Выйдет свободная минута, всё покажу.
        Налево, у входа начинался монтажно-сборочный участок «гибрида». Он был заставлен пультами, аккумуляторами, термостатами, и там и сям тянулись между ними толстые жгуты кабелей. Маэстро видел объект до этого только на чертежах, и теперь с удивлением его разглядывал. Он походил на длинное гигантское насекомое с веретенообразным телом, поставленное на попа. Маэстро обошел его, ничего не узнавая: какие-то трубки да красные крышки.
        - Нравится?  - спросил Славка.
        - Нет,  - честно признался Маэстро,  - хлипкий чегой-то.
        - Давай, помогай,  - неожиданно грубо сказал ему Славка. Видно объект ему нравился.  - Отвинчивай разъем.
        Маэстро не знал, как развинчивать разъемы, и Славка куда-то исчез. Он крутил и крутил, а разъем всё не вынимался.
        - Ну что?  - появился Славка и понял, увидев расстроенное лицо Маэстро. Тяни на себя.
        Маэстро потянул, и разъем распался.
        Развинчивай остальные и перенесем стол туда. Там светлее.
        Когда пульт отделился от кабелей, связывающих его со станцией, Маэстро потащил его, куда показал Славка.
        - Это еще что?  - остановил его мордастый Лосев, видно не забывший промаха Маэстро. И закричал вдруг уверенным голосом, сделав чрезвычайно рассерженное лицо:
        - Ну-ка, несите обратно.
        И Маэстро потащил обратно злополучный пульт, изгибаясь, словно он нёс тяжелый чемодан. «Сапожина»,  - ругался он про себя, чувствуя себя кутёнком, брошенным хозяином.
        - Вы что тут делаете?  - спросил Лосев, двигаясь за ним следом.  - Из какого расчёта?
        - По системе ориентации.
        - Я вас попрошу,  - вежливо ледяным голосом произнес ведущий,  - покинуть сборочную площадку и не появляться на ней без разрешения дежурного по сборке.
        Маэстро ещё раз ругнулся про себя и пошёл разыскивать Славку. Он нашёл его в углу за пультами. Он сидел на зеленом вытянутом ящике с каким-то верзилой в золотом пенсне. Перед ними были широкие, как простыни, схемы, и они попеременно тыкали в них пальцам. Возле них стояло несколько человек, наблюдая пикировку умов.
        - Нет, вы мне скажите, как?  - высоким голосом спрашивал мужчина в пенсне.  - Вы мне скажите. Я готов принять любую рабочую гипотезу. Только скажите: как?
        Славка думал. Он демонстративно думал. И все это понимали и вокруг спорящих стояла местная относительная тишина.
        - Значит… так,  - произнес Славка, и все инстинктивно придвинулись к нему.
        В это время что-то зашумело на весь зал. Поток света хлынул в раздвигающийся торец здания. Длинные, огромными цилиндрами и конусами въезжали в МИК отдельные ступени ракеты-носителя, «лошади», как называли её здесь, которая повезет станцию сначала по земным окрестностям и вышвырнет за пределы Земли.

        - Итак,  - сказал Славка, поводя глазами,  - объясняю данный эффект дефектом нашего мироощущения.
        «В стиле двадцать пятого отдела»,  - подумал Маэстро.
        Все внимательно слушали. Ориентаторы иногда позволяли себе громкие слова. Это шло, вероятно, от начальника их прибористов - Иркина, прекрасного оратора и говоруна. Но то, что так начинали говорить, одновременно означало: ориентаторы абсолютно уверены в себе.
        - На эту метку,  - ткнул Славка в схему,  - куча команд повешена. И мы считаем: они одновременно выполняются, но отчего? Я предлагаю мысленный эксперимент - растянуть мгновение.
        Вокруг стояла настороженная тишина. Только с установщика с противоположного конца зала доносилось позвякивание.
        - Сначала вырубился вычислитель. По выключению его автоматом переходим в индикаторный режим. А в индикаторном что? Соображаете? В индикаторном прёт сигнал с датчиков. И в этот момент - «выключение режимов», питание вырубается.
        Вокруг одинаково молчали, мыслили. Славка сказал «растянуть» и многие перемножали миллисекунды допуска на скорость телеметрической протяжки. Противоречия не было.
        - А мы говорим «мгновенно»,  - Славка улыбнулся.  - Налицо эффект словоблудия, неправильного употребления слов. Доступно?
        Славка победно поднял голову.
        - Может такое быть?
        Кругом молчали.
        - Может, но маловероятно,  - сказал Маэстро.
        Но на него даже не взглянули. Славка, должно быть, подумал: «Прислали союзничка, с таким не соскучишься. А здесь раз не попал, другой - не по делу выступил и в осадок выпал. А ориентаторов уважали до сих пор». Остальные не знали Маэстро.
        - Ладно,  - ответил верзила. У него было грубое, точно вытесанное из камня лицо и очки, как на дровосеке.  - А почему раньше такого не было?
        - А кто сказал: не было?
        Славка взглянул поверх голов, увидел рыжего телеметриста, кивнул ему.
        - Ну, что,  - спросил, улыбаясь,  - принес народу показать «хвостики»?
        В руках у телеметриста был кусок особенной тонкой ленты, похожей на папиросную бумагу, на которой писалась телеметрия.
        - Нет,  - помотал головою телеметрист,  - здесь иное, какие там хвостики, целый драконий хвост. У ДУСов [5 - ДУСы - датчики угловых скоростей.] биения.
        - Показывай.
        Через ленту шла жирная, бьющаяся кривая.
        - Нет,  - отстраняясь, промолвил Славка,  - этого не может быть.
        Славка давно уяснил себе несложную истину, которую сформулировал себе так: «объект всегда прав». Сколько не повторяй, про себя или громогласно при всех: «Этого не может быть», ничего не изменится. Нужно действовать. Прежде всего найти ведущего. Именно он в подобной ситуации способен нанести наибольший вред: звонить в Красноград, информировать, жаловаться, порождая панику и суету. И будешь не столько работать, сколько отписывать и отвечать на звонки. Заблокировав ведущего, нужно было поспешить в архив - отобрать необходимую документацию. Ибо такова природа невезения - всё начинает работать против тебя. Затем собственно разбираться и между тем занять теоретика. Теоретик в подобной ситуации становился бельмом на глазу. Ещё вчера он искренне радовался: «прислали союзника», а теперь бы не поскупился, чтобы теоретика не было на ТП. Вадим ему, помнится, как-то сказал: слушаешь Зайцева, который вчера только с дерева слез. И получалось, что Зайцев - не тот, кому стоит в серьезном довериться. Возможно, он просто из разновидности графоманов теоретического плана и может только считать и катать теорию не по
существу. Его следовало ограничить. И Славка сказал:
        - Не суетись.
        Теоретик теперь напоминал ему выпущенного из бутылки джина. Но стоял он с таким обречённым видом, что Славка сказал:
        - Чего стоишь на расстоянии двух световых лет? Подойди.
        - Не всё сразу,  - выслушал он жалобы Маэстро,  - впишем тебя в расчет. И ты не ходи коровой. Мог бы объяснить, что не на экскурсии. А ничего куклуксклановец?
        Славке «гибрид» определенно нравился. Маэстро попробовал взглянуть его глазами, но ничего приятного не нашёл. Тело станции состояло из нескольких отсеков, пережатых фланцами. Высокий конус двигательной установки делал её похожей на маскарадного арлекина в остроконечном колпаке. Крышки датчиков выделялись алыми пятнами. Но как он не смотрел, станция не волновала.
        - О чём вы говорили?  - спросил он.  - О каком хвостике?
        - Да, так, пичок ночью прорезался на телеметрии, хвостик сигнала. И всё затормозилось. Разбирались.
        - Совсем не спал?
        - Подремал чуток перед оперативкой. Сидя… Ты мне ответь: кто сидя спит? Ну, стоя - слон, лошадь, а сидя? Должен же кто-нибудь сидя спать кроме меня?
        - Слав, ты меня извини. Я, может, не во время и не то сказал.
        - Очухался. За это полагается канделябром. Ты почаще молчи. Ты не знаешь политики.
        Политика состояла не в том, что нужно что-то замазывать и скрывать. Когда бы такое имело место, получилось бы чёрт-те что. Политика состояла лишь в том, что следовало помнить массу особенностей и обстоятельств, записанных по разному поводу или нигде не записанных, оттого, что «гибрид» доводился на ходу.
        Ведущий Лосев считал себя центром объектовой политики. В подобном качестве он был на ТП впервые. До этого приходилось ему бывать лишь помощником ведущего. Более того, в отсутствие Главного конструктора он целиком отвечал за объект. Он чувствовал себя пауком в полотне огромной производственной паутины. Он ощущал её малейшее колыхание, и наоборот - собственное шевеление отзывалось по стране: В Краснограде, Москве, на НИПах - Евпатории, Тбилиси, Улан-Удэ, Петропавловске-Камчатском. Любая их задержка меняла планы сотен людей. И сроки были астрономическими, планеты не станут ждать.
        Мелкие заботы, «гордиевы» узелки приходилось рубить с плеча. Заболел сборщик - менялись смены; постановщика эксперимента из Академии Наук не пускали в МИК. Один из научных приборов станции прибыл в контейнере, опломбированном не по правилам. Следовало подготовить акт и решить вопрос о дополнительных испытаниях. Звонили из Краснограда, требуя объяснить ночную задержку, и всё, естественно, на высоких тонах. А теперь на проводе дежурный с КПП[6 - КПП - контрольно-пропускной пункт.]: корреспонденты приехали.
        Приезд корреспондентов на запуск автомата был, если честно признаться, делом его рук. До этого «представителей органов пропаганды», как их именовали в переписке, допускали только на пилотируемые старты и никак не в МИК… Но этот пуск был для них необыкновенным, может одним из последних, и он сыграл ва-банк.
        Готовящаяся в этот полёт станция значила для него многое. В отношении неё он чувствовал себя настоящим Папой Карло. Его «творчество» началось примерно полгода назад, когда Главный в обычном разговоре о дорабатываемом ракетном блоке вдруг спросил:
        - А нельзя ли на него что-нибудь из готовенького?
        И Лосев и предложил поставить «гибрид». Считали два варианта: к Венере и «Зондом» к предполагаемой планете, иначе в пустоту. Но Лосев не успокоился, издергал проектантов и баллистиков с экзотическим вариантом к троянским точкам, а Академия Наук просчитала пролёт над полярной областью Солнца, назвав его «Фаэтоном».
        «Фаэтон»,  - морщился Лосев,  - в этом вся Академия Наук. Это всё равно, что назвать себя умным и скромным. В КБ объекты называли попроще: «М» к Марсу, «В» к Венере, «МВ» - «гибрид» - к Марсу или Венере, доработанный вариант.
        Лучше всего пустить было к Венере. Но венерианское стартовое окно не растянуть. А на этот раз из-за задержек в МИКе запасы были выбраны, шли, что называется, «на бровях».
        Однако если основной вариант не выйдет, остаётся экзотика из запасных. А получится, грех не иметь под рукою пишущую братию. Но действуя подобным образом, он должен был скрывать свою инициативу. Главный не терпел «партизанских действий» у себя за спиной. Приехавшие журналисты напоминали теперь джина из бутылки. Он просил разместить их в городке, Ленинске, в часе езды до площадки. Он знал: они не успокоятся и терпеливо выслушивал дежурного. Иное волновало его, чутьем он чувствовал, что что-то в МИКе происходит без него. И посадив на телефон подвернувшегося проектанта, смотался на сборку узнать «как и что?»
        Не застав ведущего, Славка расстроился. Знакомый проектант Взоров надрывался у телефона и на вопросы о Лосеве сделал несведущее лицо.
        Тогда, чтобы не терять темпа, Славка махнул в архив.
        В архиве работала Капитолина, тощая, словно высушенная здешним солнцем, с плоским скуластым лицом.
        - Схема?.. Нет схем,  - отрезала она.
        - Как нет?  - удивился Славка.  - На них же написано: выдавать только по разрешению.
        - Кем написано?
        - Капитолина, не доводи до греха. Была служебная.
        - Только и дел у меня - искать служебные.
        - Где схемы, спрашиваю?
        - Не ори.
        - Побойся бога. Я ору?
        - Надоели, сил нет. Отдала вашему Зайцеву. Говорят, он доктор наук. Так?
        - А ты доктора ищешь?  - теперь можно было на миг расслабиться.  - Тебе, наверное, нужен врач?
        - Заткнись,  - отрезала Капитолина.  - Так доктор он или нет?
        - Ну, что ты, Капа, за человек? Мужчин запугиваешь.
        - Мужчин,  - она издевательски рассмеялась.  - Мужчин… Трепачишки.
        Держите меня. Только языком мелете.
        - Зачем ему схемы выдала? Он же в схемах ни бум-бум.
        Теперь они рассмеялись вместе.
        - Доктор и ни бум-бум,  - говорила сквозь смех Капитолина.
        - Свернешь ты, Капочка, шею ради науки.
        - И, правда, Славочка, ради науки я готова на всё.
        То, что Маэстро не мыслил в схемах, было неверно. Он разбирался во многих вопросах. В Краснограде в отделе к нему обращалось множество людей. Как правило, в деле не основные, потому что основные не нуждались в помощи. К нему обращались многие и он старался помочь. Причем прибористов манила теория, наоборот, теоретиков привлекала практическая сторона. Обращавшимся казалось, что Зайцев знает и то, и сё, что он для них - сестра, точнее, братом милосердия. И сам он себя чувствовал в КБ, за отдельскими стенами и доброжелательством и опекой Вадима - в надёжной броне, а на ТП, на виду у всех, он был словно в открытом космосе в самодельном скафандрике.
        Вид теоретика, «упершегося в схемы лбом» показался сходу забавным, и Лосев, увидев Маэстро, заулыбался.
        - Над чем трудится теория?  - спросил он.
        - Да, вот,  - поднял голову теоретик,  - вроде схема неустойчива.
        Лосев с трудом выбился в ведущие из конструкторов. Он не очень уважал теоретиков, считал: науке не место в конструкторском бюро. Ей место где-то на стороне, не здесь, где нужна четкость, а не размышления и научные общие споры уводили очень далеко.
        Однажды в Москве, на высоком приёме, он видел, как к Главному подошёл известный артист и предложил тост за науку. Главный фамильярности не терпел, но к представителям искусства относился доброжелательно, как к детям. На этот раз он пить не стал, сказал:
        - «За науку» не по адресу.
        И кивнув в сторону теоретика космонавтики, добавил: «Это к нему».
        - Как?  - удивился народный артист.
        - У вас, у артистов,  - покачал головою Главный,  - есть театры академические и театр транспорта. Мы в науке вроде театра транспорта.
        Ведущий был с ним полностью согласен. Он ясно видел, что все эти звания в их области: академик, членкор и прочее - лишь дань уважения их технике. И теоретик, ковыряющийся в схемах, его рассмешил. Он мог бы отдать голову на отсечение, что схемы выверены. Но мысль - использовать теоретика - его позабавила.
        - Что же ты не докладываешь?  - сказал он при встрече Славке.
        - О чём?  - пялился тот на ведущего голубыми наивными глазами.
        - Говорят, у вас схема неустойчива.
        - Кто говорит?
        - Твой коллега - Зайцев. По слухам, вами же распространяемым на площадке, доктор наук.
        - Вот и разбирайтесь с доктором.
        - А ты бы проверил.
        - Нечего проверять.
        В тонкости Славка не верил. Именно для того столь широко моделируется объект, чтобы всё ему было нипочём. К тому же пустое занятие - слушать теоретика. В далекие времена, когда теоретики и практики сидели в одной комнате, прислали к ним дипломника. А Полуянов - шутник, которого иначе как «полупьяновым» никто и не называл, провел за шкафами хлорвиниловую трубочку.
        Дипломник приходил в КБ редко и, сделав общий поклон, принимался за схему. Затем спрашивал разрешение включить осциллограф. А Полуянов тем временем выходил в коридор, закуривал и пускал дым в трубочку, тянущуюся за студенческий стол.
        Из схемы валил дым. Дипломник впадал в панику, оглядывался, не видели ли? Все вроде бы работали, а по делу давились со смеху. В конце концов студент перестроил диплом, разработал теорию неустойчивости подобных схем и его защитил, и, разбирая схему, обнаружил трубочку, уводящую за шкафы, и только его в КБ и видели.
        Понятно было, как теоретик попал на ТП. Внесли двоих в штатное расписание, а подошло время - вынь да положь. Сами способствовали. И теоретик был следствием разговоров: «В отделе - чистые и нечистые. Хватит паразитировать за чужой счёт, пора, наконец, разделить общие беды». Но позвони он теперь в Красноград лишь посмеются: «Не справился».
        Теперь теоретики просто занялись не своей работой, но Вадима попробуй, заставь, а посылали таких, как Маэстро.
        - С ведущим поосторожней,  - предупредил Славка, отыскав теоретика. Заложит, не моргнет.
        - А ты не бросай меня, учи.
        - Бутылка,  - ответил Славка.
        - Ну, если ты так возьмешься, разбогатеешь только на таре.
        - Встрянешь, бутылка.
        И вот после всех этих разговоров и предупреждений теоретик снова «возникал».
        - В чём дело?  - еле сдержался Славка.
        - Да, вот, вроде схема - неустойчива.
        Теоретики - птички божьи, живут себе в поднебесье. Парят в воздушных струях, пока ты копаешься в грязи.
        - Не пойму я вас, теоретиков,  - заметил Славка.  - Годами моделируете, чтобы перечеркнуть всё разом на ТП.
        - Биения близки к собственной частоте.
        Сказанное теоретиком могло быть версией в ряде иных причин. Всё проверять, не хватит жизни. Когда возникали более или менее понятные помехи, их рассекали словно гордиевы узлы. Но здесь сомнения могли плачевно закончиться. Во всяком случае теоретика следует загрузить выше головы. Так, чтобы не смог головы поднять.
        - Ты вот что. Оставь-ка в покое схемы и займись полётным заданием. Вот-вот появится Главный, и начнётся кровь из носу, вынь да положь. Доступно?
        Маэстро кивнул. Он чувствовал себя бесполезным и незадействованным.
        В архиве было тесно и жарко. Маэстро выписывал нужное, благо всё находилось под рукой. Архивная Капитолина болтала по телефону. Он сделал для себя странное открытие: все местные женщины нравятся ему. Все, без исключения. «Что это? От воздержания или полная потеря вкуса?».
        Он аккуратно выписывал цифры, но юстировочные данные можно было понять и так и сяк. Он вновь отправился в миковский зал и встретил Лосева.
        - Чем занимаетесь?
        - Полётным заданием,  - послушно ответил Маэстро.
        - Учтите,  - просительно начал Лосев,  - с «Венерой» опаздываем. Скорее всего полетит «Зонд». А кому нужен «Зонд»? Вам? Мне? Академия Наук настаивает на полете к Солнцу, когда используется их прибор. Расширить бы стартовое окно, ведь все расчёты ведутся с запасом. Возможен и пертурбационный маневр.
        - К баллистикам обратитесь,  - сказал Маэстро,  - это не по моей части.
        - Конечно, обязательно и не по вашей,  - покивал Лосев,  - вы только диссертации пишите.
        И махнул рукой.
        Диссертаций Маэстро не писал. У него даже не было законченных отчётов. Он только считал, решал, консультировал, а выходило у других. Нет, с диссертацией было не по адресу. И роясь в архиве, Маэстро ворчал: «Диссертации… Это как прежде говорили в очередях - „а еще в очках“ или „в шляпе“, „а ещё газеты читает“». Однако время от времени вставало перед ним расстроенное лицо ведущего, отчего Маэстро становилось неловко.
        Он знал о разных предложениях. С треугольной троянской точкой, есть и другая либрационная - между Солнцем и Землей. Там бы поместить зонд. И он станет зондом, не по названию, по существу. Солнечным зондом. И всё солнечное влияние, почти мистическое, свяжется с конкретными замерами. Эстеты из Академик Наук, конечно, станут морщиться. Мол, точка неустойчива… Практически устойчива. И хорошо, если «гибрид» повисит там несколько месяцев, затем его опять можно будет подкорректировать… Мокашовская мечта… Солнечный буй, висящий годами, зацепившись за точку пустоты. Спутник пустоты, зонд в космосе, на якоре, в ловушке гравитационных сил.

        Глава 6

        Аэропорт жил обычной налаженной жизнью. Объявлялись отправления. Однако Славка не мог усидеть на месте. Время от времени он подходил к ожидающим и сообщал:
        - Дозвонился до Катогощина, спрашиваю: «В чём дело?». «Что-то с бортом, говорит,  - а что у вас Зайцев на ТП натворил?» До них только, оказывается, дошло. «Не натворил,  - говорю,  - а сотворил».
        - Пошла твоя слава гулять по свету, Маэстрик,  - вздохнул Аркадий Взоров.
        - Тебе и орден теперь запросто дадут. Признайся честно - ждёшь ордена?
        - А ты бы на месте Маэстро не ждал, требовал,  - усмехнулся Вадим.
        - Нет, Вадим Палыч,  - вздохнул Взоров,  - не тот период. Бывают моменты, когда всё равно и хочется на пенсию.
        - Один наш начальник лаборатории,  - подсказал Чембарисов, заделался смотрителем маяка.
        - Не верю. Так возникают легенды.
        - Легенды возникают не так. На фирме один на очереди стоял, на жилье. Подходит очередь, ему дают, а он отказывается. Снова дают и опять отказывается. О нём в народе слава пошла: «Бескорыстный, мол». А он квартиру с ванною ждал.
        - И о Маэстро легенды пойдут, а, помню, пришёл доверчивый и тихий.
        - Зато теперь - орёл.
        - Все мы - орлы,  - добавил Чембарисов.
        - Ну, нет,  - улыбнулся Вадим,  - ты - совсем наоборот.
        - Выходит, решка,  - не унимался Чембарисов.
        - Скажу тебе по секрету, ты - много хуже.
        - А как его разыграли в первый раз?
        - Что-то с отделом режима.
        - Это что,  - мечтательно сказал Славка,  - вспоминаю картинку, перед которой предыдущие - семечки. Зайцев первый раз на ТП. Представляете? Глаза - «во».  - Славка руками показал,  - внутренним огнём светятся. Первую ночь не спал, всё воду пил.
        - Не надо,  - возразил Вадим противным голосом,  - это - святое.
        - А эти алкоголики (он с испытателями вначале жил) нашли отдушину. Сперва ему телеграмму склеили, а затем с будильником…
        - Проспать боялся,  - обрадовался Чембарисов.
        - Ночи-то короткие. Не успеешь заснуть, светает. А Юра проснётся, зарядку сделает, умоется, и как настоящий советский человек, будит других. Они и поставили ему будильник на три часа. Он будит, а те рычат, на часы показывают. Совсем затюкали. Он у них и на гире спал.
        - Как на гире?  - удивился Аркадий Взоров.
        - А запросто. Заснёт, а ему гирю в постель, двухпудовую, для компании. Поворочается, поворочается, Юра, и с гирею спит. Раз кровать с Юрой на улицу вынесли. В комнате душно, мол, накурено. Ночью дождь. Дождь, не дождь, просто с неба чуть-чуть покапало. Юра проснулся и обалдел. Верно, Юра?
        - Совсем не так было.
        - Конечно, не так, по-твоему,  - картинно вздохнул Вадим.  - Надо же так память расстроить.
        - О славное время,  - поддакнул Взоров,  - когда, конечно, всё было иначе.

        В действительности всё было не так. Вначале он действительно жил с испытателями. Те постоянно играли ночами в карты. И однажды раскладушку с ним в коридор вынесли. «В комнате шум,  - объясняли потом,  - будить не хотели». Внести забыли. Юра проснулся и обалдел. Но Славка зря выпендривается: ему самому тогда порядком досталось на ТП…
        Спустя время Маэстро с удивлением отметил, что станция ему нравится. Перед обедом он опять зашел на сборку. На участке «гибрида», точно при киносъемке, были свет и шум. С солнечных батарей сняли крышки, и они были клетчатыми, с синеватым отливом. Вспыхивало электрическое солнце десятков ламп, и на ленте у телеметристов появлялись новые замеры.
        Сеанс повторяли согласно инструкции. На пультах вспыхивали индикаторы, и испытатели в наушниках переговаривались непонятным фразами, прижимая к горлу ларингофоны. Маэстро стоял, поводя глазами. Славка мелькал в разных местах. И только когда станция, подхваченная мостовым краном, медленно поплыла к барокамере, Славка, вынырнул перед Маэстро из-за пультов.
        - Обедать пошли.
        - Не получается,  - равнодушно сказал Славка.  - Через полчаса повторное включение, могу в буфет.
        Они прошли длинным, темным коридором и заглянули в комнату системы управления. У окна сидел представитель приемки и что-то писал.
        - Так вот где рождаются анонимки,  - объявил радостно Славка.
        Маэстро обвел взглядом комнату: решетчатые окна, пульты расставлены вдоль стен.
        - На кого кляузу строчишь?
        - Представь себе, на тебя,  - ответил представитель приемки.  - Только ты в силу слабого образования не видишь разницы между кляузой и анонимкой. Первопечатник Иван Федоров книги свои анонимно выпускал. И памятник ему ты можешь рассматривать, как памятник первому анонимщику, но никак не кляузнику.
        «Анониму»,  - мысленно поправил его Маэстро, не встревая в разговор.
        - Напортачили вчера.
        Вслушиваясь в разговор, Маэстро понял, что представитель приемки действительно «сочинял» на них докладную. И это поразило его.
        В буфете было прохладно и пахло боржоми и консервированными томатами. За стойкой трудилась девушка с оголенными худыми руками. Личико у неё было свеженькое, с особенной матовой кожей. Такие можно увидеть в молочных магазинах у молоденьких продавщиц. Когда она хмурилась или улыбалась, то личико морщилось, и появлялась складочка у рта, и получалось точно сложная жизнь прожита, и мудрость во лбу наморщенном и складочке у рта.
        - Наденька,  - сказал Славка с ухмылочкой,  - бутылку холодненькой.
        - Холодной нет,  - ответила девушка.
        - А кто у вас холодильник отнял?
        - Никто, он выдохся.
        - Ну, такую давай.
        Они отошли в дальний угол, к окну.
        - Избалованы они тут,  - сказал Славка.  - Сто мужчин и одна девушка. Отвечает лишь в силу служебной необходимости, а останови её в нерабочее время, взглянет как на телеграфный столб.
        Комната буфета была велика, но посетители переговаривались из разных концов и впечатление от размеров пропадало.
        Длинный испытатель появился в дверях и ему закричали:
        - Привет Михвас.
        - Здорово, кум.
        - Кому кум,  - отвечал не сердясь испытатель,  - а кому и Кумыцкий Михаил Васильевич.
        - А мне,  - засмеялся военный, сидевший за отдельным столиком,  - и просто Михвас.
        - Кто это?  - шепотом спросил Маэстро.
        - Кумыцкий. Здешняя знаменитость. Кудесник, золотые руки, собачий нос.
        Жил-поживал себе беззаботно и весело, пока жену у него из-под носа не увели. Такую грех не увести. Красивая женщина, и ужас в том, что не уехала никуда. На площадке торчит.
        Маэстро внимательно взглянул, а венный спросил:
        - Как жизнь молодая?
        - Отлично по производственным показателям,  - ответил испытатель,  - и отсутствует по личным. На танцы третью субботу не хожу. А твой половой вопрос?
        - Крашу,  - огорченно вздохнул военный.  - Сохнет проклятый. В коридоре волдырями пошёл. Перекрашивать нужно.
        - А почему не паркет?
        - Сразу видно: холостяк. В нашем-то климате. Только крашенные. Протёр тряпочкой и ажур.
        Кумыцкий взглянул на буфетную девушку, и она кивнула ему, и подошёл к столику Славки с Маэстро.
        - Водичку пьёт,  - остановился Кумыцкий, видимо имея ввиду Славку и сморщив лицо,  - наслаждается.
        - Пью, можно сказать, с горя,  - буркнул Славка на всякий случай.  - А что?
        - Танцуй. Исчезли твои биения.
        Славка только плечами пожал. «Ну, и что? Самоустранился дефект. Хуже нет самоустраняющегося дефекта. Пропадёт и появится, когда ему заблагорассудится».
        - Исчезли твои биения,  - повторил Кумыцкий.  - Не понял? Исчезли с перерывом на обед.
        И они начали хохотать и пританцовывать и хлопать друг друга по плечу.
        - Сделали обеденный перерыв,  - хохотал Кумыцкий.
        А Славка повторял:
        - Что я тебе говорил?
        Маэстро ничего не понимал и позже спросил:
        - Что, собственно, произошло?
        - Помеха отключается на обед. И пусть попробуют на нашу систему грешить.
        - А что он про танцы? Разве здесь танцы?
        - Натурально. В клубе, под оркестр.
        - А сколько по-твоему этому, в пенсне?
        - Кумыцкому? Что-то в районе тридцати.
        - А по-моему и все тридцать пять.
        - И что?
        - Странно. О танцах он.
        - Так это не от возраста, а от гормонов в тебе. Когда ты последний раз на танцах был?
        - В институте.
        - А на отдельских вечерах?
        - Не приходилось.
        - Тогда обязательно сходи в клуб. Это будет твоя вторая молодость.
        После обеда биения возобновились с новой силой. Но как не трепыхался на телеметрии «драконий хвост», стало очевидным: система здесь ни при чём, существует внешняя причина. Испытания продолжили.
        Но ни днем, ни ночью, ни утром следующего дня помеха не отыскивалась. Приёмка грозила прервать испытания и поиски отнимали много сил, и само состояние неопределенности делу не способствовало. Казалось, всё перепробовали: отключали аппаратуру, насос, качавший воду во дворе; стоянку машин попросили перенести подальше от проходной; запретили работу кранов. Ничего не помогало.
        Помеха сделалась всеобщим кошмаром. Славка не спал вторую ночь.
        Утром Маэстро понес показать ведущему расширение окон старта. Славка ожидал неприятный разговор с Красноградом. У него были красные воспаленные глаза, он спросил:
        - Посчитал?
        Спросил он так, для бузы, мимоходом. Он знал, что теоретик занят теперь полётным заданием и спросил наобум. Но теоретик ответил:
        - Посчитал расширение окон старта.
        - Ты что?
        Окна старта считали баллистики. Причем расчеты велись месяцами, и все их ждали, а куда денешься? А тут раз-два и готово, между делом.
        - А кто проверит?  - осторожно спросил Славка.
        - А зачем?
        Ну, вот. Удружили, прислали теоретика. Он тут такие теории нагородит. Вот если бы приехал Вадим или другие мощные умы. Только у них в голове иное - пилотируемые. С «гибридом», считают, сделано. И верно: всего-то делов - объединить, а вышло - не учтены переходные процессы.
        - Ты вот что …
        Он уже пробовал задействовать Маэстро, но толку не было. Послал было его к генералам, объяснить. Но тот объяснил слишком просто, пришлось объяснять заново.
        Объяснять генералам всегда было и трудно и просто. Не оттого, что они ничего не знали, наоборот они знали многое и настроены воинственно. Легко было оттого, что они были благодарными слушателями.
        Может, обидеть Маэстро, оскорбить. Славку клонило в сон, но он пересиливал себя. Сначала причину найти. Войти в график было уже немыслимой мечтой. Кончались вольные деньки на ТП. Ожидалось, приедет Главный, и всё изменится как в центрифуге, приобретёт неожиданный, неестественный вес. И сроки диктуются расположением планет. А кто поверит окнам старта, расширенным этим нелепым теоретиком? Грешить на готовую документацию? Такого не было. В ней не существует даже тени сомнений. И кто застрахован, что на заключительной комиссии не встанет некий ответственный херувим и, глядя в глаза, не спросит в лоб:
        - Чем вы гарантируете?
        И такое начнётся. Не дай бог. Нетрудно по личику схлопотать.
        «Схлопотать» Маэстро ничего не стоило. Конечно, окнами старта занимались баллистики. Они были на фирме солидными и уважаемыми людьми. На космодром они пока не подъехали. Но здесь были уже расчётчики-баллистики из Академии Наук. Когда ведущий обратился к ним с окнами старта, они только рассмеялись в ответ:
        - Прикинуть? А на чём прикажете? Извините, не возим с собою вычислительный центр и вычислительных программ не держим в голове.
        Звонить в Красноград - значило поднимать преждевременный шум: а почему, в сроки не укладываетесь? И не удастся сделать запрос легко, походя. Там понимающе среагируют, и в результате - масса усилий и нулевой исход.
        Ведущему хотелось успеха любыми средствами. Объект стал для него неким фетишем с неясным волнением и беспокойством, сродни любви. Таким для древних становился горшок с красной глиной или многоцветная раковина. А отношение в тебе, по выражению: «Все своё ношу с собой». И ведущему захотелось чуда.
        Из Краснограда пошутили: у вас теперь не то «магистра», не то «мангуста», он что твоя вычислительная машина, на спор пробовали, и он победил её. И это об этом чудаке.
        - Христом, богом тебя молю,  - попросил его Славка - не подключай ты этого задрыгу, хотя у него явно математическая голова. Лошадиной формы, по Галлю.
        Ведущий и сам, конечно, понимал, что теоретик не тот, что требуется. В одном разбросан, собран в другом? Несуразный внешне, несуразен и в остальном. Не обращает внимание на мелочи? А у нас нет мелочей. Ведущий знал других теоретиков, осторожных и точных, тех, кто по определению делает дело, а остальных только держат для мебели, на подхвате. Но даже Славка не понял расчёта троянских точек:
        - На кой они?
        - Так первосветная пылевая материя. Пра-пра…
        - Пыль и что?
        Теоретикам место в Академии Наук, где не уместны прибористы. На предприятиях, использующих приборы, нужны полуприбористы полутеоретики.
        - Не трогай ты его,  - попросил Славка.  - Не знаю, чем его занять.
        С утра Маэстро занялся полётным заданием. Он сбегал в архив, записал на себя паспорт изделия, выуживал юстировочные данные, считал перекос корректирующего двигателя и поправки. Потом он взялся за пертурбационный маневр. При нём станция начинает полёт в сторону, обратную планете - цели, и только потом, вывернувшись под воздействием Луны выходит на нужную траекторию. Это могло добавить сутки к стартовому окну. Об этих попытках не стоило трубить заранее.
        Маэстро даже не знал, выйдет ли, ведь от идеи до конкретики - «дистанция огромного размера». И упаси бог вылезти с сомнительной цифрой. Как считали, на коленке или на машине, никого не интересует, это твои трудности, ведь полетят усилия массы людей, и тут уже не до шуток.

        Глава 7

        Перед обедом Маэстро зашел на сборочную площадку, напоминавшую растревоженный муравейник. Испытатели то и дело подныривали под тесёмки, огораживающие площадку, точно боксерский ринг. И от этих нырков сходство с рингом усиливалось.
        - Я вижу, тебе не до меня,  - сказал он Славке.
        - Почему?  - спокойно возразил Славка.  - Сейчас обедать пойдем. Телеметристы напортачили, пускай и разбираются. Пошли.
        - Пошли.
        Они прошли полутемным коридором, попили из перевернутого крана и вышли во двор. Вдоль аллеи, тянувшейся к проходной, на белой потрескавшейся почве памятником человеческого упорства стояли узколистые кусты, и всю дорогу до самой проходной Маэстро преследовал ароматный приторный запах. Они прошли проходную и по широкому шоссе двинулись к столовой. Возле столовой на пыльном поле с воротами солдаты, раздетые по пояс, кто в кедах, а кто в сапогах, играли в футбол.
        - Смотри, на что способен русский солдат,  - кивнул проходя Славка. Попробуй, побегай по такой жаре…
        Они прошли ещё немного вдоль аккуратно выкрашенной каменной изгороди, вдоль редких деревьев с побеленными стволами и, поднявшись по ступенькам, попали, наконец, в узкое, похожее на депо здание столовой.  - Смотри,  - показал Славка таблички на стенах.
        Таблички и аккуратные объявления почему-то не снимались и по ним, хотя и с трудом, проступала история этой столовой, удаленной от центров цивилизации, но переболевшей болезнями, выпавшими на долю любого пищеблока страны. Одно из них, выписанное на ватмане каллиграфическим почерком, служило как бы целеуказанием: «Стол саморасчёта». Затем ближе к раздаче: «Желающим питаться по диетблюдам - предоставить справки». Висели тут и объявления из серии неувядаемых: «Книга жалоб находится у кассира и выдается по первому требованию покупателей». Слово «покупателей» настораживало. Казалось, объявление написано иностранцем.
        Между окнами висели пейзажи местного художника, возможно, того самого, что создал огромную картину, висевшую в переходе МИКа, которую Маэстро назвал одной длинной фразой: «Охотник, стоя в лодке, целится в уток, пролетающих над его головой».
        В очереди в кассу и к раздаче самообслуживания стояли командированные, имевшие весьма пестрый, разностильный вид. На полигоне их называли «промышленниками», и это было почти официальное название. Потому что на стартовой площадке, у проходной, на доске с кружками, отмечающими присутствие, была и надпись: «Промышленники».
        Было жарко и есть не хотелось. Славка взял только второе, Маэстро первое. Они сели за столик возле окошка, прямо под писанный маслом зимний пейзаж.
        - Сегодня Даша дежурила,  - сказал было Славка, вглядываясь в пустую горчичницу, словно в подзорную трубу.
        - И что?
        - Погоди, остренького хочется,  - ответил Славка.
        - Горчички бы, хозяюшка,  - попросил он девушку, мелькающую полными руками на раздаче.
        - Горчицу люди просят,  - крикнула она в глубину кухни. И тогда откуда-то сбоку появился солдат в нательной рубахе, галифе и сапогах. Он молча взял горчичницу распаренными красными руками и ушёл, а затем вернулся, поставив полную горчичницу на оцинкованную стойку.
        - Ну, и что?  - напомнил Маэстро, когда Славка вернулся.  - Ты о Даше говорил.
        - Я говорю ей, народ для хора собираю. Спевка у нас. А она: «Каждый день у вас спевки, хоть бы бутылки за собой убирали». А у нас с самого приезда ни в глазу. Невежественная женщина. Смотри: Ленка и Капитолина из архива. Давай их пригласим. А ты смотаешься в город за вином.
        - Это три часа езды.
        - А что? Как раз. Сегодня день-то короткий. Пригласим?
        - Сначала пригласи.
        - Приятного аппетита,  - уверенно сказал Славка, усаживаясь рядом с девушками, доедавшими компот. Они были совершенно разными и в соседстве контрастировали. Всё в светловолосой Лене от замысловатой прически до туфель на высоком каблуке подчеркивало её стройность. Капитолина, наоборот, казалась несгибаемо жесткой, и у неё было плоское суровое лицо.
        - Вам что сначала,  - спросил Славка, не смущаясь молчания за столом. Сначала анекдот или прямо по делу?
        - Сначала анекдот,  - ответила Лена, сплевывая косточки.
        - Когда смеяться, я предупрежу,  - добавил Славка.
        - Хорошо,  - вздохнула Капитолина, как будто всё ей было в тягость: и сам Славка, и славкин анекдот.
        «Словно заезженная пластинка»,  - подумал Маэстро, слушая анекдот. Славка рассказывал одинаково, хоть первый, хоть сто первый раз.
        - Смешно?  - спросил Славка, улыбаясь во весь рот.
        - Так себе,  - снизошла Лена.
        - Это - тестовый анекдот. Для проверки уровня юмора. Но дело не в этом. Всё дело в том, что у меня к вам деловое предложение. Отвечайте не задумываясь: да, нет. Мы сегодня празднуем новоселье. Приглашаем вас. Но учтите, этот парень делает крюшон, пальчики оближешь… Понимаю, вам нужен тайм-аут. Хорошо, идите, посоветуйтесь, мы догоним вас.
        - А как делается крюшон?  - спросил Маэстро, когда они вернулись к своему столику.
        - Суть не в этом,  - ответил Славка.  - Важен их ответ.
        - Ты иди. Я тебя догоню,  - предложил он, когда они вышли, и посмотрели с высокого крыльца, как огибают пряно пахнувшую клумбу получившие предложение.
        Пути их разделились. Маэстро пошел вдоль надоевшего до чертиков шоссе с побеленными заборчиками и деревьями, а Славка направился в сторону гостиницы.
        На спуске к МИКу Маэстро остановился и начал обрывать белые ягоды, похожие на тутовник. Упавшие ягоды, раздавленные ногами прохожих, усеяли темными пятнами тротуар. Потом их выжигало солнце, но новые ягоды падали на тротуар, и дерево, на котором были спелые ягоды, всегда можно было узнать по пятнам.
        - Лакомишься?  - спросил подошедший Славка.  - В диспансер захотел? Видел объявление? Понимать надо. С апреля не было дождя и по октябрь не дождешься. Так что вокруг всё, кроме нас - немытое.
        - Деревья-то поливают,  - сказал Маэстро.  - Иначе росли бы они здесь. Ну, как дела?
        - Они, естественно, сначала поломались. Но не особенно, для репутации. Сказали было: в город едут. Я думаю, придут. Так что тебе нужно будет закруглиться. У тебя, как с заданием?
        - Полетное задание составлено,  - вытягиваясь, выпалил Маэстро. Осталось подписать.
        - Чистая у вас работа,  - вздохнул Славка.  - Так что, давай, отправляйся, а я попробую не застрять.
        - А что для крюшона нужно?
        - Какого крюшона? Бери всё, что есть в магазинах: водку, вино. Если ничего не будет - и такое бывает - зайди в «Луну», в кафе. Это на окраине, почти у контрольно-пропускного пункта. Только бутылки прячь. Иногда проверяют. Под настроение могут и пропуск порвать.
        - Как же?
        - Не так уж и страшно. Не ты же один такой. Случается, но маловероятно. Купи какой-нибудь компот.
        - Их тут что ли нет?
        - Здесь только конфитюры.

        С автобусом ему, несомненно, повезло. Он прождал не более получаса на развилке дорог у стройки. И хотя дул ветерок и он снял рубашку, он все-таки вспотел. Ожидали несколько человек из экспедиции и ребята из Академии Наук, которым, конечно, здесь было делать нечего. На «гибриде» стоял их прибор, и они вроде как бы состояли при нём. Об их трудовых усилиях свидетельствовал прочный загар, и они могли уже загорать, не прикрываясь от солнца.
        Легковым машинам не махали, легковые не останавливались, махали автобусам и грузовым. Но и те шли или с грузом, или заполненные, или просто водитель не захотел остановить.
        Один фургон остановился поодаль, и когда они с криком побежали к нему, он снова тронулся окутав их облаком пыли.
        - Сукин кот, шутит,  - ругались ребята, возвращаясь к развилке.  - На машине, отчего не пошутить?
        Их всех захватил автобус, ходивший в тот день экспериментально. Вот если будут полные сборы, то появится этот маршрут.
        Они ехали по степи, и Маэстро удивлялся безжизненности этой красной пустыни, оживилявшейся зеленью кустов лишь у домиков контрольно-пропускных пунктов. «Если бы не степь,  - разговаривал сам с собой Маэстро,  - совсем бы не чувствовалось разницы с красноградским автобусом».
        Окна автобуса были открыты, поддувало и было не жарко. Отъехав порядочно, шофер, видимо из местных, с плоским и широким кирпичного цвета лицом начал собирать за проезд.
        - Что?  - поражались старожилы.  - Какой полтинник? На попутных всегда бесплатно ездили.
        Но ждать попутных не хотелось, а шофер, как нарочно, был терпелив. Автобус быстро нагревался на солнце. Уплатившие деньги начинали ворчать: «Сколько можно? Когда поедем?» И всё это убедило неуверенных в том, что за автобус нужно платить.
        Автобус снова бойко побежал по степи. Маэстро покачивался, смотрел по сторонам, и вдруг ему в голову пришло, что не дело в лоб решать и если сделать маленькое осреднение, то получится. От неожиданности он даже вспотел. Может получиться даже красиво. Впрочем, гарантий нет. Нужно попробовать. Вначале всё выглядит. И хотя мысль нетерпеливо стучалась, он её отогнал, смотрел в окно на однообразие степи, пока, наконец, из-за горизонта не показалось кончик телевизионной башни, похожей издали на шуховскую на Шаболовке, и зеленая шапка города, возникшего из марева степи.
        Автобус остановился на городской площади, на которую с трех сторон наступали солидные здания: городской театр, строящаяся гостиница, учреждение, а с четвертой стороны выходили углами жилой дом и универмаг. Это был действительно универсальный магазин, потому что в гастрономическом отделе стояли на стекле прилавка бутылки «Гамзы» и «Ркацители». Это обрадовало Маэстро, но пошёл он дальше, спрашивая: «Где тут городской пляж?». «А вот так, через парк»,  - отвечали ему. Он прошел через скверик с жидкими тонкими деревцами, стоявшими по колено в воде. Травы было мало, мертвая потрескавшаяся земля. На клумбах и в виде ограды рос всё тот же ароматный кустарник с пряным запахом, которого Маэстро не мог забыть.
        - Как он называется?  - спросил Маэстро женщину, указывая на кусты. Она раскутала лицо, замотанное от солнца, переспросила: Что? Что?
        - Название кустарника.
        - А…  - выпрямилась она.  - У нас лохом зовут. Вы ребят спросите. Их в школе учат.  - И она снова принялась сажать во взрыхленную землю какие-то ростки.
        - Ребята,  - остановил Маэстро проходивших мимо мальчишек, босых, в майках и коротких штанах.  - Как называется кустарник?
        - Лох,  - сказал один.
        - Нет, джида,  - поправил его приятель.
        - Да, джида и лох.
        - А вы не купаться идете?
        - Купаться.
        - А речка глубокая?
        - В одном месте вам с ручками будет, в другом по горлышко, и очень несёт.
        Когда Маэстро, выкупавшись, с высохшими тут же волосами и снова мокрый от пота, опять появился в городе, универмаг закрылся на перерыв. Тогда в соседнем ларёчке он выпил розового морса из настоящей пивной кружки: толстой и литой, и рядом сладковатого мутного яблочного вина, и потащился искать следующий магазин. Возвращаться не хотелось.
        Ему вдруг сделалось легко. В голове всплывали и исчезали бессистемные, отрывочные мысли. Хорошо бы решить с расширенными окнами старта и швырнуть ведущему на стол… Отчего зависит успех? От удачи, везения, от понимания красоты. Но у него определённо нелады с красотой. Что-то случилось. Все женщины на площадке кажутся красивыми. Словно здесь для него особое место, оазис любви.
        Он поглядывал по сторонам. Дома в городе были похожими: серые, силикатного кирпича. Архитекторы старались разнообразить их окраскою крыш, цветными щитами на балконах. Однако и крыши, и облицовка балконов сохраняли лишь жалкие следы. Краска была слизана как пескоструйным аппаратом. «Это от песчаных бурь»,  - догадался он.
        В одном месте он остановился и вздрогнул. На площадке между домов женщина развешивала белье. Она то нагибалась над тазом, то выпрямлялась - и это движение чрезвычайно трогало. Оно напомнило ему встречу на шоссе, где женщина ловила фалангу, и воспоминание было приятным.
        Он долго бродил по однообразному городу, наполненному горячим и сухим воздухом, и думал как разделить уравнения. Он даже запомнил счастливое место. Огромное дерево и тротуар, который, чтобы не портить, огибал дерево словно ручей. Он вытащил блокнот, подумав:
        «Хорошо, что он не сделал этого в автобусе. Ему пришла тогда довольно жалкая мысль, но, увлекшись расчетами, он пошёл бы тем, заведомо ложным путём. Бывает же порой бездействие полезней действия».
        С двумя бутылками «Гамзы», бутылкой местной водки с архаром на штампе и банкой консервированных фруктов Маэстро ждал автобуса у кромки городских деревьев возле контрольно-пропускного пункта. Рядом на небольших участках, щедро орошаемых водой, возились огородники. «Огород в этом городе,  - подумал Маэстро,  - видимо, показатель привилегированного положения». Потому что на огород шли семьями, хорошо одетые, насколько позволяла жара. И сама зелень и аккуратные колпачки над рассадой - ласкали глаз и сюда приходили полюбоваться ею. А счастливые владельцы хлопотали, переговариваясь, на своих участках, отводили воду и с такой тщательностью конструировали грядки, точно возрождали забытое искусство огородничества. Недалеко от Маэстро в тени деревьев стояло несколько ожидающих. Завидев подходящую машину, они выскакивали из спасительной тени, спрашивали водителя:
        - До двойки?
        - До станции,  - отвечали люди на колесах.
        - А-а,  - разочарованно отходили ожидающие.
        Они уже выстояли порядком, когда к ним присоединилась женщина, и кто-то заметил: «Выросли шансы», и действительно, когда подошел автобус, никто не двинулся с места, уступая это право женщине.
        - До двойки едете?  - мягко спросила она.
        - Довезём,  - отвечал шофёр.
        И вслед за ней со словами: до двойки… до двойки… полезли в автобус и остальные.
        Расселись. Маэстро устроился над колесом. Он хотел сразу достать блокнот, но что-то его остановило. Впереди вполоборота к нему сидела она. Та, что поминутно вспоминалась теперь. У неё было правильное, продолговатое лицо. Всё в ней ему нравилось: лицо, волосы, фигура, и то, как она сидела. Всё вызывало восторг. На ней было чёрное платье в редких белых цветах, и по подолу шла красная полоса. Все было в ней удивительно хорошо, но особенно поражала её потрясающая знакомость, хотя он был уверен, что не встречал её до ТП.
        Он все же вытащил блокнот и начал писать, изредка взглядывая на неё, и она ему помогала.
        Тяжелый оранжевый солнечный шар повис над горизонтом, когда автобус притормозил у здания строящейся экспедиции, на развилке дорог. Маэстро вылез, поблагодарив водителя, и, поудачнее подхватил сверток, разорвавшийся во многих местах. «Как он там работает?  - подумал он о Славке.  - В такую жару».
        Первым делом, придя в гостиничную комнату, где они теперь жили вдвоем со Славкой, Маэстро разделся и встал под душ, смывая с себя жару и пыль, пока ему не стало холодно. Затем, не вытираясь, он вошел в комнату и начал распаковывать свёрток.

        Глава 8

        - Готов забожиться, она поглядывает на нас.
        - Перекрестись. Она поглядывает на Зайцева.
        - А это естественно. Лучшего зятя бы и не пожелал.
        - У тебя дочь?
        - Слава богу, нет.
        Гомон не прекращался, однако Зайцев не обращал на него внимания. Он подумал о девушке ГВФ, что в ней есть что-то восточное: «черноволосая, стройная, с нежным овалом лица».
        Взгляды их встретились. Она улыбнулась, покраснела, но глаз не отвела. Маэстро даже вспотел: «Такого не может быть. Разве жизнь не учила, что всё это не для него».
        - Юра, нужно…
        Но болтать больше не хотелось.
        - Ничего мне не нужно,  - перебил он.
        - Все слышали? Юре ничего не нужно. Он у нас - святой.
        - Святыми становятся после смерти.
        - А мы убьем его и увековечим.
        - Но нужен подвиг.
        - У Юры есть подвиг: о деве и змее.
        - Каком, зеленом?
        Она смотрела на него. «Нет, это невозможно»,  - подумал Маэстро, и снова прошлое нахлынуло на него. С уходом солнца шоссе перед гостиницей оживилось. Постукивая каблучками-гвоздиками, проходили немногие женщины, жившие на площадке, и этот стук был слышен издалека. Многие, услышав его призыв, выглядывали из окон. А они, местные девушки, шли по своим делам: в столовую, которая закроется вот-вот, в клуб за билетами в кино, в библиотеку. Но вид у них был такой, словно шли они на свой первый бал: белоснежная кофточка, продуманная прическа, модельные туфельки - ни дать, ни взять, девчонка с улицы Горького. Весь день они работали: в архивах МИКа, библиотеке, столовых, в сборочном, но вечерами они были местными девушками, одетыми с картинки, которыми любовались все.
        Славка чуточку опоздал.
        - Заварушка маленькая приключилась,  - объяснил он.  - А ты молодец, рассматривал он покупки,  - присваиваю тебе звание - молодец.
        - А что случилось?
        - На имитаторе не проходит сигнал. Правда, не штатный. Придумали тут проверочку. Запросили Красноград. Летит уже голубчик, твой начальник. Да, кончилась твоя беспривязная жизнь.
        - А кто?
        - Вадим.
        - Да, ну?  - удивился Маэстро.
        - Давай бутылки.
        Славка сунул бутылки в умывальник и открыл кран. Вода, журча, заскользила по их выпуклым бокам, исчезая в раковине так же, как она пропадала в ненасытной высушенной солнцем земле.
        - Пошли поужинаем.
        Они вернулись в гостиницу весёлым табуном. В вестибюле Маэстро и Славка со снисходительным видом подождали, пока Капитолина справлялась о письме. Проходящие взглядывали на девушек, затем на них, их ожидающих, и они резко выросли в их глазах. Когда Славка вынул из кармана ключ, и они ввалились из общего коридора в темный коридорчик прихожей, начались «ахи» и «охи», потому что на полу стояла вода. Наклейка одной из бутылок в раковине залепила сток, и вода, переливаясь через край, тяжело хлестала на пол.
        - За работу, синьор,  - скомандовал Славка,  - а я пока развлеку гостей.
        Маэстро нашел тряпку, разделся по пояс и, засучив брюки, начал собирать воду. Изредка он появлялся в комнате и частично слышал разговоры через открытую дверь. Говорил больше Славка, гости отмалчивались. Они сидели на покрытых одеялами постелях, осторожно отвечали и смеялись, переглядываясь, как будто знали что-то, неизвестное другим. Только первый раз, когда он появился в комнате босой с засученными штанами, обнаженный по пояс, с тряпкой в руках, они дружно засмеялись.
        - Как зовут твоего друга?  - спросила Лена, улыбаясь высокомерно, точно не могла спросить об этом самого Маэстро.
        - У него много имен,  - сказал Славка.  - Мы зовем его Юрой, но его можно звать и Жорой. Георгий ведь тоже Юрий, как и Егорий. А также Жорж по-французски. Джержис по-арабски. Ижик по-чешски, но мы зовем его Юрой или Маэстро.
        И когда Маэстро вновь заглянул в комнату, Славка спросил:
        - Как прикажешь называть тебя, Юра?
        - Фернандо-Лаура-Артур-Мигуэль Дуарте - ответил Маэстро, и они рассмеялись. И ему показалось, что обе девушки с удивлением посмотрели на него.
        Он мочил тряпку и выжимал её в раковину, а в комнате разговаривали. «Точно инструкции Мокашева»,  - думал Маэстро, улыбаясь про себя,  - в каждой фразе чувствуется оговорочка. Вроде бы и «да», а если подумать, присутствует и «нет».
        Когда он, покончив с водой, он появился в комнате, то в глазах присутствующих увидел интерес. Это возбуждало и сделало его уверенным.
        - Как вы успели убедиться,  - сказал он, улыбаясь,  - я - не тунеядец и способен к общественно-полезному труду. Тем, кто еще сомневается в этом, могу показать свои трудовые мозоли.
        - Натертые ручкою двери,  - перебила его Лена. А Капа сидела молча, поводя глазами. Ей здесь явно нравилось.  - А где же обещанный крюшон?
        - Занимайся делом,  - распорядился Славка начальственным тоном.
        - Бу сделано,  - ответил Маэстро, выходя из комнаты. Он чувствовал себя необыкновенно просто и понимал, что теперь в комнате его не будет хватать. Он может уйти, потому что время работает на него.
        Он начал откупоривать бутылки, коротким перочинным ножом открыл компот, когда в дверь осторожно постучали. Перед дверью стоял парень в черной джерсовой рубашке. (В такую-то жару?) Сам чёрный, как итальянец. Маэстро видел его как-то в вестибюле, рядом с дежурной. Он был то ли слесарем, то ли водопроводчиком. Одним словом, официальным лицом.
        - Что вам угодно?  - поклонился Маэстро.
        - Мне вот что угодно,  - ответил парень, похожий на итальянца.  - У вас засор?
        - Вроде бы нет.
        - А под вами комнату залило. Хотите посмотреть?
        Они спустились вниз, сняли ключи с доски с номерами комнат и открыли дверь этажом ниже. Тут был такой же коридор-прихожая, направо туалет и душевая с умывальником и зеркалом, такая же комната с двумя вытянутыми вдоль стен кроватями, столом, шкафом, тумбочками и зашторенным окном. И оттого, что окно было зашторено, в комнате было душно и сыро. По стенам тянулись серые сырые полосы, а на потолке висели крупные капли.
        Они отворили окно: пусть подсыхает.
        - Да-а-а,  - протянул Маэстро,  - а мы готовим крюшон. Может, зайдём, выпьешь стаканчик? Зайдем?
        - Не могу. На работе я.
        - Да-а-а. Такие дела.
        Поднявшись к себе, Маэстро освободил мусорный бачок. «На случай маскировки, прятать туда бутылки». Затем запер дверь и появился в комнате.
        - Ты что?  - недовольно спросил Славка.  - Заснул или издеваешься.
        - Ходил расхлебывать потоп.
        - А что?  - забеспокоилась Лена.  - Приходил кто?
        - Такой чёрный парень. Внизу обычно околачивается.
        - А… Это Володя. Тогда ничего.
        Наконец, когда смесь вина, водки с толченым сахаром, консервированного сока и слив была разлита по стаканам, и все стали пробовать, интересуясь из чего он готовил «крюшон», снова пришел Володя.
        - Заходи,  - пригласил Маэстро, отступая от двери.
        - У вас авторучки не найдется?
        - Зачем?
        - Тут еще одни залили. Буду рапорт писать.
        - Заходи, потом напишешь,  - Маэстро внимательно поглядел на него.
        - Хорошо, я позже зайду.
        Они не зажигали света.
        Быстро, как всегда в этих местах, совершился переход от света к темноте.
        Некоторое время фонари не зажигали, и за зданием гостиницы напротив догорал пылающий закат. И от этого странного, умирающего света здание гостиницы выглядело чёрным, тонким и плоским, словно у него был всего лишь вырезанный из жести профиль. Краски неба быстро менялись, и уже скоро на горизонте тускнела сиренево-жёлтая, а затем зелёная полоса, пока она не утонула в фиолете и синеве, которые все же некоторое время отличались ещё от остального неба. Однако сидевшие в комнате этого не замечали.
        Казалось, невидимый сдвиг произошел в их отношениях, сделав излишними шутки и те разговоры, которые подходят больше для начала знакомства.
        Фонари на шоссе зажглись, вытянув свои шипящие змеиные головы. Свет от них на потолке и стенах, прерываемый колеблющейся занавеской, был неверен, дрожал, появляясь и пропадая, делая фигуры сидевших расплывчатыми, размытыми темнотой. Они в основном молчали, но Маэстро казалось понятным ещё не сказанное и настроение. Выпитое вино разлилось по его телу ленью и покоем и одновременно волнением; желанием что-то сделать и сказать.
        - Странно,  - негромко сказал он.  - У вас такого не было, когда встречаешься первый раз, а точно знал и прежде? Ещё тогда, в том самом времени, которое, как говорится, было давным-давно.
        Ему вдруг стало неловко, будто он повторил чьи-то чужие слова, но пока он их говорил, они становились своими.
        - А потом долго не видел и отвык.
        Ему чего-то не хватало, как декораций и костюмов на репетиции, отчего взгляду со стороны неестественны движения актёров и голоса. В стакане его оставалось на донышке, и он подумал, что с этим у него получилось. «Отличная смесь и горечи не чувствуется». Остаток он выпил медленно и повертел языком, но опять не почувствовал горечи. Ему и в самом деле казалось, что он на зачётной репетиции. И хотя это не в самом деле, а только с «болваном», но если на ней получится, то и дальше в жизни всё будет хорошо.
        - Скажите,  - начинал Маэстро, еще не зная, о чем будет говорить, но веря, что слова, которые он пока не знает, обязательно придут,  - скажите, не скучно здесь зимой?
        Славка и Лена смотрелись белыми пятнами в противоположном углу, а Капа сидела рядом, но он не смог бы разглядеть ее фигуры, только лицо и руки на коленях.
        - Лето, зима - какая разница?
        - Никакой разницы?
        - Никакой.
        Потом, вспоминая эти минуты, он думал о растянутом времени, о разговоре, полном многоточиями, если бы его записать, не вяжущихся на первый взгляд вопросах и ответах, точно говорили они на разных языках.
        Он точно не мог сказать: долго ли они сидели в темноте, разговаривая словами и паузами, но он чувствовал их красноречие, как дебютировавший дирижёр.
        А потом из этого состояния, короткого в сравнении с жизнью, но длинного, если его сравнить с заканчивающимся днем, их вывел негромкий, но уверенный стук в дверь.
        В коридоре стоял Володя, техник с черными волосами, в черном с ног до головы.
        - Проходи,  - уступая дорогу, сказал Маэстро.  - Эй, в комнате, зажгите свет.
        Свет зажгли, и всё разом исчезло, остались: обыкновенная комната и беспорядок на столе.
        - Мы пойдем,  - изогнувшись, как кошка, поднялась Лена,  - нам нужно подготовиться к вечеру.
        - Мы пойдем,  - повторила Капитолина.
        И Маэстро понял, что ей не хочется уходить.
        - Хорошо,  - ответил Маэстро.  - Встретимся на танцах.
        И провожая их до двери, он посмотрел на ноги Капитолины, и ему сделалось горячо и неловко, и он поспешно вернулся к столу.
        - Пробуй крюшон.
        Маэстро налил в ополоснутый стакан остатки смеси и подвинул Володе.
        - Что я один?
        - Возьми у меня в чемодане,  - развалясь на кровати, приказывал Славка.  - Да, не там, сбоку, глубже. Нашел?
        На столе появилась «Столичная», обмотанная синей изоляционной лентой, консервы - рыба в маринаде, присохший хлеб.
        - Остудить бы следовало,  - заметил Славка и тут же разлил водку по стаканам.
        - За знакомство… Поехали.
        - Где это вы с ними,  - с набитым ртом спрашивал Володя,  - познакомились?
        - А что?
        - Они обычно с приезжими не связываются. У черненькой, у Капитолины был один из испытателей. Свадьба наклёвывалась. Учиться уехал, в Ленинград. Она писем ждет… А у стюардессы не знаю, не стану врать. Есть, должно быть, кто-нибудь. Не может не быть.
        - Не может, по определению. Давай стакан. А почему стюардесса?
        - Вы её раздетой видели? На пляже? Нет? Что ты. Божественная фигура.
        Когда они с Дашкой приехали, все только ахали: фирменные девочки. Ходит, как по самолёту, конфетки раздает. Словом - стюардесса.
        - Сколько ей?
        - Отметили двадцать.
        - А Капитолине?
        - Старше на год.
        - Значит в годах?
        - В годах. Это точно.
        - Хорошо, выпьем за годы.
        Они разговаривали, смеялись.
        - А вы - везучие парни. Они, как правило, к приезжим не заходят… Ой яй-яй, интеграл по контуру.
        Володя вытащил из-под консервов бумажку из зайцевских черновиков.
        - А ты знаком?  - спросил Маэстро, кивая на бумажку.
        - Я здесь вроде сантехника, а в жизни - студент-недоучка. Физтех. У нас на третьем курсе случилась заварушка и влип я, а папашка мой, определив мою моральную неустойчивость, сунул меня от греха на полигон. На время. Вот барабаню год, но тянет считать… Ленка ведь тоже не хухры-мухры: работала в Прикладной математике.
        - Да, ну?
        - Но что-то у неё не сошлось. Так что здесь натуральный отстойник.

        Глава 9

        Они вышли из гостиницы и остановились, прикуривая, под окном. Свет жёлтыми пятнами падал на их красные лица, на сигареты и спички.
        - Тебе идти не рекомендуется,  - сказал Володя Маэстро. Тебе можно, посмотрел он на Славку,  - а тебе не следует.
        «Тоже мне командир»,  - подумал Маэстро, но вслух спросил: Это ещё почему?
        - Смотри, заметят и с площадки в 24 часа. Рапорт и до свидания.
        - Я, когда нужно, соберусь.
        Маэстро курил не всерьез, не затягиваясь, просто дым пускал, и думал о том, как придёт на танцы, увидит принаряженных Капитолину и Лену. Пускай между ними ничего не было, и толком слова не сказали ещё, но всё у них впереди.
        - Пойдёмте, что ли.
        Они подошли к освещенной площадке перед клубом, где было тесно по случаю перерыва, где говорили, смеялись, курили и нестерпимо остро пахла джида.
        И тут он увидел её. Она прошла в стороне, по границе света и тени, наклонив голову.
        - Кто это?  - выдохнул Маэстро.
        - А это как раз из тех, тот самый случай, что видит око, да зуб неймёт. Женою Кумыцкого была. А теперь…
        - Не жена?
        - Жена, не жена. И какая разница? Вы думаете жены - мужьи? Нет, они божьи и не известно: с кем он их ещё сведёт?
        Внезапно выпитое бросилось в голову Маэстро. Он растерял в толпе своих попутчиков, с кем-то говорил, у кого-то прикуривал, хотя потом, как ни старался, не мог вспомнить: с кем?
        Пробравшись сквозь толпу курящих, он попал через фойе клуба в зал. В фойе было светло, в зале не очень, а один дальний от оркестра угол был совсем тёмен и пуст. Зал проветривали, но теплый воздух лениво впивался через открытые окна, затягивая перерыв.
        Музыкальные инструменты, оставленные музыкантами, казались доспехами и оружием на поле брани, где ещё недавно кипел бой. Вдоль стен стояли кресла, скрепленные в ряды, вероятно, это был и зрительный зал. Маэстро уселся у окна и приготовился ждать. И тотчас, словно по команде, зал начал заполняться. Девушки были в кофточках или легких платьях, мужчины в пиджаках, несмотря на жару. Вошли музыканты, пробно подули в трубы и вдруг заиграли протяжно и слажено, и пары заходили, замелькали. Маэстро видел многих знакомых, которых встречал на площадке. Но тут в одиночку, без Славки он не решался поздороваться или заговорить, и ему никто не кивал. «Где это Славка?»  - подумал он и тотчас о нём забыл.
        Многие мужчины не танцевали, а стояли вдоль стен, иные даже спиною к залу, разговаривали, будто им было наплевать на музыку и на танцы, и на всё это вместе взятое. Просто наплевать. Мужчин было значительно больше. И, может, поэтому после танцев не оставались с партнершей. Кивали, благодарили, отводя их на женскую половину в темную часть залы. «Осознанная необходимость,  - размышлял Маэстро,  - нужно всем потанцевать».
        Он увидел - Кумыцкого, что-то говорившего девушке из миковского буфета. А она танцевала, положив ему руки на плечи, улыбалась, глядя на него снизу вверх. «О чём они говорят, так увлеченно и заинтересованно? О чем? И куда это Славка, запропастился?»
        Он видел, как танцевали Лена и Капитолина. И рослая Лена водила за кавалера. И это выглядело странным при избытке мужчин. Но у них получалось слаженно и слитно и многие любовались глядя. Когда они возвратились в темную половину, Маэстро встал и тяжело и уверенно пошел через пустующее пространство зала.
        - Приветик,  - сказал он, подходя и улыбаясь.
        - Приветик,  - ответила Капитолина.  - Это вы до сих пор там пили?
        Он ещё не успел ответить, как она торопливо спросила Лену:
        - А если он пригласит?
        Они разговаривали о своём, пользуясь затишьем, а он стоял, смущенно улыбаясь и чувствуя себя все более неловко с каждой минутой.
        - Чего улыбаешься?  - спросила Лена.
        - Смешно мне.
        Но тут заиграла музыка, и он хотел было пригласить Капитолину, но глядя ей в лицо, он вдруг увидел, что смотрит она не на него, а за ним. Лицо её изменилось, сделалось напряженным, пока за спиною его не сказали: «Разрешите». И она довольная, покраснев, кивнула должно быть тому, кого ждала. Но Маэстро все еще стоял на дороге, и она ему сказала раздраженно: «Да, пусти же ты». И пошла мимо с таким лицом, какого Маэстро ещё не видел у женщин, говоривших с ним.
        - Смешно,  - повторил он.  - В груди его стало пусто, и он внезапно почувствовал, как тяжела его голова, жарко и хочется спать.
        - Что смешно?  - спросила Лена, оглядывая зал острыми, словно у хищной птицы глазами.
        - А всё,  - пожал плечами Маэстро.  - Все, ваши пляски и разговоры.
        - А ну тебя,  - нетерпеливо ответила стюардесса.  - Загороди, бретельку поправлю.
        Она стала поправлять под кофточкой, не обращая на него внимания. А он вдруг представил себя со стороны: нескладным, в помятых рубахе и брюках, с большой лысеющей головой. И со сверхъестественной проницательностью, с желанием самобичевания начал ловить пустые взгляды танцующих, скользящие мимо, улыбки, которые убирались с лиц, наталкиваясь на него.
        Он видел, что Капа, окончив танцевать, не вернулась обратно, опасаясь, видимо, встречи с ним. Стюардесса тоже исчезла из этого угла. А когда он двинулся к выходу и должен был пройти мимо них, они отошли на середину зала.
        На площадке перед клубом было пусто. Он прошел мимо клумбы, по направлению к столовой, разыскивая кран, который был где-то здесь. Он долго пил, затем курил, глядя на звезды, и свежесть ночи, ночная тишина умиротворяюще действовали на него. «Всё это ерунда,  - подумал он. Выдумка, игра воображения. Все выдумано, и не было ничего. Он же не приглашал её. А кто-то пригласил, и это обычная обида».
        Он закашлялся, подумал: «Зачем он так много пил? И зачем курит?». Он бросил сигарету и, поколебавшись, снова вошел в зал. Опять был перерыв. Он поискал глазами Капу, Лену и не нашёл. Но тут заиграла музыка, и он заторопился, боясь потерять момент, точно от этого зависело многое: его судьба, удачливость, отношение к себе. Рядом с ним, положив худые руки на подлокотники кресла, сидела с независимым лицом девушка из миковского буфета.
        - Прошу на тур вальса,  - сказал он ей, наклоняясь и протягивая руку.
        - Я не хочу,  - ответила она и досадливо закусила губу.
        Наверное, со стороны Маэстро был похож на игрока, поставившего последнее. Но он не видел себя со стороны. Ему казалось, что он должен что-то пересилить, перебороть, повернуть неудачное течение, и тогда всё станет на свои места и пойдет на лад.
        - Вальс,  - по-прежнему стоя перед девушкой, сказал он, не желая показывать, что огорчен, а наоборот весел, небрежен и готов к случившемуся.  - Этот старомодный вальс.
        - И совсем нет,  - ответила девушка запальчиво.  - Я очень люблю вальс. И почему вы пристаёте? Я вам сказала - нет, значит, нет. Отойдите, вы мне мешаете смотреть.
        Он пошел к выходу, а в его голове звучали раздраженные интонации девушки с худыми руками. «Зачем же так?  - думал он.  - Всё ясно, не сложно и не трудно понять, но зачем же так?».
        Он вернулся в темный номер гостиницы, одетый лег на кровать, и перед ним, как на экране кинотеатра, пошли его знакомые: по школе, институту, работе. Ему всегда кто-нибудь нравился, часто одновременно несколько человек. Одно время ему нравилась молоденькая женщина с восторженным и тонким лицом, которая долго встречалась, когда он выходил на работу. Иногда он останавливался, хитрил, будто рассматривает витрины, а когда выходила она, он шел следом, и сердце его прыгало, проваливалось в такт шагам, неистово колотилось. Потом она куда-то исчезла, и ему нравилась продавщица из цветочного магазина. Он, пересиливая себя, входил в магазин, стоял молча, взглядывая на неё, и она тоже поглядывала, хотя они ни разу так и не заговорили. И хотя почти ни с кем, кто нравился, он не заговорил, они были необходимы ему, дополняли его внутренний мир, составляли его негласное сообщество. Те, кто знал его, окружающие его любили и уважали, и их отношение он переносил на всех. И теперь он чувствовал не только обиду, но унижение и непроходящую боль.
        - Есть тут кто-нибудь?  - неожиданно прозвучало в темноте. Щелкнул выключатель. Маэстро словно очнулся. Посреди комнаты стоял ведущий Лосев. Как он вошёл? Стучал, а он не слышал стука, или не стучал? Хотя не всё ли равно?
        - Не скучно живете,  - вместо приветствия сказал Лосев, оглядываясь. Весело живёте. А номерок придется освободить. И не подумайте. Теперь в нашу сторону катится начальственный ком. А руководство, естественно, не поселишь в общем. Предупредите Станислава Андреевича. Свет вам погасить? В темноте лучше мечтается.
        Когда Лосев вышел, Маэстро встал, слил остатки из всех бутылок в один стакан. Бутылки отнес в коридор к фарфоровой урне, со стола убрал коробки и банки, помыл стаканы и снова сел.
        В открытом окне раздалось громкое цоканье. «Наверное, первая пара отправилась прогуливаться по шоссе». Каблучки звенели, победно цокали, и не будь так душно, он закрыл бы окно. Вскоре послышался общий шум, голоса многих людей, посвистывание и шорох шагов - публика возвращалась с вечера. Слов нельзя было разобрать, будто все говорили разом, и разрезая поток звуков, доносился в комнату довольный женский смех.
        - Может, я псих?  - спросил сам себя Маэстро.
        Спать не хотелось. Он взял со стола печенье, машинально укусил. Затем взял стакан, до половины наполненный розоватой мутной влагой, и медленно, морщась и жалея себя, допил до дна. Встал, посмотрел в маленькое зеркальце, сунул в карман начатую пачку печенья и вышел в коридор.
        В холле толпился народ. Московские передачи, из-за двухчасовой разницы с Москвой, интересные, заслуживающие внимания, начинались обычно в полночь. С КВН засиживались до трех. В холле щелкали ручками телевизора, подставляли кресла.
        У стеклянной двери, распахнутой настежь, они встретились со Славкой. И Славка сказал: «Кого я вижу» - и развел руками: «Пойдем, походим».
        - Пойдем.
        - Всё. Укротили дракона. Ведущий не заходил?
        - Заходил. В чём дело?
        - Есть бог, и нет худа без добра. После нашего банкета я решил проветриться; не попрешься же в таком виде в МИК. Пошёл в степь и не заметил, как дошёл до стартовой площадки. А там дым коромыслом: при свете прожекторов долбят сваю. Я их, чертей, чуть не расцеловал, но попросил прекратить. Они, естественно, ни в какую: у нас, мол, свое начальство. А когда кончите? Через полчаса. Мне только того и надо. Сверили часы. И я галопом в МИК, на телеметрию: бьет собака. А через полчаса - всё в ажуре. Представляешь, ДУСы срабатывали от сотрясения.
        Они шли по шоссе, вокруг гуляло много народа.
        - Слушай, дорогой мой, непорядок.
        - А что?  - безразлично спросил Маэстро.
        - Наших курочек, которых мы, не жалея последних средств, отпаивали, ты поручил прогуливать другим?
        - Где они?
        - Ну, ты хорош. Не видишь? Перед твоим носом.
        Навстречу им, выпятив грудь, шагали Лена и Капа. Маэстро сунул руку в карман, вытащил два необитых печенья и сделал шаг, становясь на их пути.
        - Прошу прощения за угощение,  - протягивая печенье, сказал он.
        Но девушки расступились и не говоря ни слова с независимым видом обошли его. Славка молча наблюдал. И тут Маэстро увидел, что следом за девушками, в нескольких шагах позади, точно школьники-старшеклассники, шагали ребята. Они были высоки, на голову выше Маэстро, а он стоял у них на пути.
        - В чем дело?  - спросил один из них. Они остановились. Маэстро протянул печенье, и они автоматически взяли его.
        - Угостите своих дам.
        Они стояли, вертя печенье в руках.
        - Оно съедобное,  - обернулись девушки, от внимания которых ничего не ускользало.
        - А где же ваше печенье?  - спросил высокий парень. У него было красивое и презрительное лицо. Девчонки тоже остановились, ожидая.
        - А у меня,  - ответил Маэстро,  - больше печенья нет.
        - Ну, тогда извините. Мы не можем принять последнее.
        И он засунул печенье в нагрудный карманчик Маэстро. С таким же успехом он мог засунуть его ему за шиворот. И они зашагали дальше, стройные, как гвардейцы, по блестящему ухоженному шоссе.
        - Здорово он тебя,  - промолвил Славка,  - как говорили в детстве, тянул на тебя.
        Потом Маэстро вновь оказался один. Его сознание словно работало пунктиром. Он снова шёл мимо гостиницы, но не один. Рядом с ним покорно вышагивала та, что в первый день ловила фалангу на шоссе. Но как она была хороша, фигура, шея. Он раньше слышал «точенная», но не представлял, как такая выглядит. И всё в ней было красиво. И он почувствовал себя легко и просто и пригласил её зайти.
        Они зашли в комнату, где чаёвничал Славка. Маэстро начал про крюшон.
        - Я спирта бы выпила,  - устало сказала она.
        - Я мигом,  - вызвался Славка,  - uno momento.
        Она сидела сутулясь, сложная и усталая, красивая, манящая странной какой-то нездешней красотой. Он поразился руке её, пальцам, красиво сужающимся к концам и задохнувшись от нежности, вдруг начал целовать. Она казалась безвольной. Его неопытные руки тянулись, трогали, отдергивались и вновь тянулись к ней. Внезапно она резко толкнула его. Он стукнулся головой о шкаф. Перед глазами поплыли медузами радужные круги.
        Славка принес спирт в химической реторте. Он был горд своим достижением. Действительно, достать спирт в гостинице и так скоро. Но застал их у двери.
        - Уходим.
        - А спирт?
        - Выпей сам.
        - Я выпью,  - обиделся Славка.  - Выпью за вашу скоропалительную любовь.
        Они вышли из гостиницы, и тут только он понял, как она пьяна. Он поднял её на руки и понёс через шоссе. Она только сказала, что живёт напротив, наискосок. Он посмотрел, как она вошла в подъезд, а потом бродил по шоссе, разглядывал звезды, и на душе у него отчего-то стало легко.

        Глава 10

        Славка рассказывал. Остальные хохотали.
        - А когда Главный приехал, всё и началось. Причем добрым приехал. Все удивлялись: «Что это с ним?». Всего пару раз-то и психанул, а тут Юра. История выеденного яйца не стоит. Испытатель явился в цех без халата. Главный прогнал его и пропуск у него отобрал. Идёт он себе в расстроенных чувствах. А Юра ему навстречу. А Юра, надо сказать для порядка, на полигоне картиночкой ходил. Брюки узкие, рубаха польская, в искрах. Жил он уже с этим испытателем. «Куда?» А тот: «За тобой», говорит. «Главному твои расчеты нужны». «Так я и знал,  - отвечает Юра. Только хотел уточнить».
        Мы тогда в МИКе были. Влетает Юра. Разумеется, без халата. Ни на кого не глядит и прямо к Главному. А тот возле объекта лютым тигром ходит. Боб перед этим на сборке нашли. Юра к нему, и сходу всю ему баллистику изложил. Слитно, как на защите. Мы только любовались издали. А потом Главный и ему выдал. В конце концов спрашивает: «Вы куда собрались: на работу или на танцы?». Только Юра уже дара речи лишился, молчит. За него начальник МИКа вступился. «Демократическая,  - говорит,  - Сергей Павлович». «Что?»  - Главный к нему, а того не собьешь. «Рубашка, говорю, демократическая». Словом, пропуск у Юры отобрали. Естественно: без халата, мол. «Чтобы я вас больше в таком виде не видел здесь», попрощался Главный.
        - Про шпалы сказал?
        - А как же? С этого и начал. «Я вас домой по шпалам отправлю». Нашли Юре клёш матросский и футболку старую. Всё на Главного выводили.
        - И что?  - не выдержал Чембарисов.
        - Такое разве ещё получится? Скажи, Юра, что всё не так было.
        - Конечно, не так,  - пожал плечами Маэстро: мол, что бестолку говорить.

        Главный приезжал на космодром непосредственно перед запуском. В его отсутствие кабинет Главного с табличкой «Комната технического руководства», помещавшийся в служебном здании на втором этаже, превращался в своего рода комнату отдыха, дискуссионный клуб. Совещания в отсутствие Главного собирались в ином помещении: в кабинете руководителя площадки. Государственная комиссия заседала в зеленом конференц-зале, на третьем этаже. А в комнате Главного курили, поднимаясь из МИКа, ожидали телефонных разговоров с Красноградом и Москвой, сидели, развалясь на диване, вспоминая, как правило, немало потешных историй, громоздили на столе пирамиду окурков, отдыхали после крика и споров на оперативке, после ночной работы и просто так. Диван, стоявший в комнате, совсем пришел в негодность; из него выперли пружины, и он, по словам какого-то острослова, превратился из дивана в батут.
        Опытному глазу о появлении Главного могли рассказать детали. В МИКе местное начальство распорядилось убрать зеленые ящики с запасными деталями, стоявшими вдоль стен. К ящикам давно привыкли, сидели, отдыхая на них, и их давно уже просто не замечали. Прежнюю мебель из кабинета Главного куда-то вывезли. В нём появились мягкие низкие кресла, светлый, плоский шкаф и, наконец, ядовитого цвета диван. Диван выбирал заведующий хозяйственной частью, но увидев его в кабинете, руководитель площадки покрылся пятнами, закричал и велел немедленно убрать, но остыв и понимая, что время не терпит, отменил первоначальный приказ, распорядившись обшить диван чехлом нормального цвета. Но еще некоторое время из МИКа приходили смотреть на ярко-зелёную, под попугая, окраску дивана, бешено зелёную, ядовито-зелёную, которую «лизнешь и отравишься».
        В буфете к обычному ассортименту: конфетам «Лето», «Мечта» и «Фантазия» в цветных бумажках, консервам «Поросенок в желе» и болгарским томатам присоединились крупные оранжевые апельсины, осетрина копчёная и польская колбаса.
        Накануне приезда стали натирать полы. Надраивали их до совершенного блеска в длинном и темном коридоре МИКа, на лестницах и переходе, ведущем в служебный корпус, на всех его этажах и в комнатах «управления полётом», «оперативной группы», в актовом зале и других местах, куда мог заглянуть Главный.
        О приезде Главного стало известно всем. И сразу же к его просторному кабинету потянулись люди. Одни хотели предупредить его неожиданный визит, другие шли с неразрешимыми вопросами, но большинство так послушать. В кабинет проникали единицы: заместители Главного, ведущий инженер, руководители подразделений и главные конструкторы отдельных систем - смежники. Остальные, свободные от смены, толпились поблизости, в коридоре, на переходе в МИК, на лестничной площадке под огромной во всю стену картиной местного художника, изобразившего охоту на уток. «Что скажет?  - интересовало всех.  - Приехал каким?»
        - Ну, как?  - спрашивали выходящих, и вскоре все на полигоне знали, что Главный начал с разноса.
        Главный сидел за совершенно чистым столом, свободным от бумаг, и даже пепельницу убрали со стола. В его присутствии мало кто решился бы курить. Было в нём что-то, не допускавшее фамильярности, хотя когда ему хотелось, он мог всех очаровать и рассмешить. Но теперь взгляд исподлобья не предвещал ничего хорошего. Во-первых он приказал отправить восвояси прессу. Главный не терпел самодеятельности. С этого и началось.
        - И вы считаете, что в этом вопросе твердо стоите на ногах?  - негромким голосом спрашивал он ведущего.
        Ведущий Лосев и с виду был похож на бычка. У него были широкие скулы и упрямое лицо, подводил только нос: мягкий, картошкой, и силён Лосев был, как бык. И когда они так смотрели друг на друга, насупившись и опустив глаза, все с интересом наблюдали со стороны, называя между собой такие сцены «корридой».
        «В самом деле,  - признавался позднее Лосев.  - Ну, казалось бы, должен уже привыкнуть, все же не в первый раз. И каждый раз он прямо за живое берёт. И как у него получается? Чувствуешь себя малышом, запутавшимся в штанишках и стоящим перед всеми мокрым и несчастным. И, главное, понимаешь, что он прав».
        Лосев красный и сердитый, и вид у него был сконфуженный, хотя до этого считал, что сделал всё, что мог, и «твердо стоит на ногах».
        - На коленях,  - сказал кто-то из сидевших в кабинете.
        - Вы слышите, что подсказали товарищи. Ступайте и не появляйтесь на мои глаза, пока не подготовитесь. Вы свободны.
        - Почему задержка с радиокомплексом?  - спросил Главный, когда Лосев вышел, и лица всех присутствующих обернулись к главному конструктору средств связи. Он был очень опытным и спокойным, хорошо знал Главного и называл его по имени в узком кругу, отвечал спокойно и ровно, объяснял причины задержки.
        Главный постукивал карандашом, покусывал губы и морщился, и когда тот кончил, спросил:
        - А в дерьме вам по это самое бывать не приходилось?  - и он провел рукой около подбородка.
        Конструктор систем связи поднял глаза, посмотрел на Главного, хотел что-то сказать, но, посмотрев, раздумал, ответив коротко и осторожно:
        - Не приходилось.
        - Так вот, к вашему сведению,  - произнес Главный зло и жестко,  - сейчас мы именно в таком положении по вашей вине, и вы не отдаёте себе отчёта.
        - Терехов, к Главному на совещание. В руках у Лосева был список. Предупрежденных он отмечал галочками.
        - Не пойду,  - сказал Славка,  - вопрос не по зарплате.
        - Ты там так и скажи. Может, тебе зарплату повысят.
        И все захохотали.
        Широкое совещание началось после обеда. На этот раз пригласили даже рядовых исполнителей по списку Главного. Входящие, миновав двери, осматривались, искали своих. Стульев не хватало, вносились новые из других комнат и скоро вдоль одной из стен были выстроены три ряда, с другой стороны стулья заслоняли диван. Некоторые из сидевших держали в руках блокноты, им предстояло докладывать, и это отражалось на лицах. И потом, во время выступлений они слушали других и одновременно, казалось, прислушивались к чему-то у себя внутри. Остальные вошедшие двигали стулья, здоровались, смеялись, говорили между собой.
        Вошел Главный, поздоровался, пробрался за стол, и сразу в комнате стало тихо.
        - Мы собрали вас,  - внушительно сказал Главный,  - чтобы выяснить и обсудить положение с объектом на сегодняшний день.
        Главный говорил не спеша, но от его голоса в комнате по рядам присутствующих тяжелой жидкостью разливалась тревога. «В чем же дело?  - думал об одном и том же каждый.  - Может, из-за сроков? Да, нет, вроде бы, должны успеть». Главный в общих чертах коснулся проделанного в МИКе и того, что ещё было впереди.
        - Вам известно,  - сказал под конец Главный,  - что это - комната технического руководства, и потому курить здесь позволим только техническому руководителю полётом и в крайнем случае председателю государственной комиссии, который приглашен сюда, не как председатель, а просто, как человек с головой.
        После Главного первым докладывал ведущий.
        - …Объект испытан в термобарокамере. Срабатывание системы открытия солнечных батарей проверено во всем диапазоне заданных температур. Система работала нормально…  - Лосев, видимо, волновался, останавливался, доставал платок и вытирал лоб.
        - А если температура будет на десять градусов выше?  - спросил Главный. Вы гарантируете, что температура не будет выше?
        «Придирается»,  - подумал Славка и посмотрел на Лосева. Тот медленно краснел.
        - Я от вас не требую неоправданных проверок, нелепых испытаний - от минус до плюс бесконечности и сам буду наказывать затягивающих сроки работ. Но вы прекрасно знаете, что цифры по температуре внешних частей объекта были с большим разбросом и тогда, на этапе проектирования пришлось ограничить их волевым образом, чтобы увязать объект.
        - Да, но проектанты…  - начал было Лосев и посмотрел на диван, где сидел заслоненный телами основной проектант станции, черноволосый, узколицый человек в очках.
        - Послушайте,  - начал было черноволосый проектант, вставая.
        - Я вам слова пока не давал,  - отрезал Главный, так и не посмотрев на него.  - Вы гарантируете, что температура не будет выше? Вы советовались с тепловиками?
        - Вы же знаете, Сергей Павлович…  - сказал было Лосев, но Главный опять его перебил:
        - Нет, я не знаю. Но я хочу знать, почему вы не провели испытания во всем возможном диапазоне, если ставили эксперимент? Формальной проверки мало. К тому же и времени у вас было достаточно.
        - Но у нас есть все-таки опыт предыдущих объектов,  - пророкотал со своего места заместитель Главного, ответственный за машину. Голос его, казалось, звучал лениво и с хрипотцой, но эта самая манера и даже хрипотца придавали сказанному редкую убедительность.
        - Не вмешивайся, Борис,  - отозвался Главный.  - Ты не конструктор. Это не по твоей части.
        «Может он и прав,  - рассуждал сам с собою Славка.  - Но зачем нападать на человека?» Его всегда поражала огромная работоспособность Лосева, который успевал везде, всех подстёгивал и в любом вопросе отыскивал необходимую суть. И от этого спорить с Лосевым было трудно, хотя он не знал систем в тонкости, как знал их, скажем, Славка или другой исполнитель.
        Разговор уже шел больше часа, и ему не было видно конца. «Отчего он придирается? Не хочет рисковать? Рисковать запуском и своей заслуженной славой… Может быть, в этом и состоит стратегия великих людей - быть мудрым и осторожным? Видно, очень трудно на этом посту. Все равно, что вскарабкаться на высокий утес, откуда всё видно, но трудно удержаться. И когда стоишь на краю, то кружится голова, замирает в груди и тянет вниз: эх, может разом… Отчего же он против запуска?».
        В паузе выступления ведущего Славка протянул руку: разрешите. Он встал. Все обернулись к нему.
        - Я думал,  - голос его предательски дрогнул,  - я думал, что нас - мелких винтиков - исполнителей позвали сюда, чтобы узнать наше мнение о готовности машины. Может это и так. И нас ещё спросят. Но мне трудно молчать. Мы долго мусолили этот объект…
        В комнате было тихо и было слышно, как сипела водопроводная труба, проходящая через комнату в углу, да беспрерывно чирикала птаха за окном.
        - … А потому он нам вдвойне близок и дорог. И он для нас не просто металл. В нём теперь наши вечера и воскресенья. Мы не только вкалывали, но и заставляли работать других. Причем, вы сами отлично знаете, по этой машине премией и не пахло. А теперь, как смотреть в глаза своей группе? Выходит, я лгал, уговаривая их, что это нужно и важно. И я никак не понимаю, как можно дебатировать вопрос о запуске. И если будет принято решение: не пускать, то объясните сами, отчего пошел насмарку весь труд. По крайней мере, я не возьмусь убеждать людей в важности объекта в следующий раз.
        Славка говорил, кивая головой, и в заключение даже махнул рукой. Было ужасно, что при всём общем тоне мысли его, облаченные в слова, выходили убогими и неубедительными. Кто-то в задних рядах даже, кажется, улыбался. «Эх, не умеем мы говорить»,  - подумал Славка и махнул рукой.
        - Да,  - начал он снова с запаздыванием, и окружающие отлетели от него далеко-далеко.  - Может это не к данному вопросу… Но всё равно… Я хотел бы сказать… В сообщениях ТАСС нужно передавать всё. Если объект полетит по урезанной программе, так нужно и передать. Мы готовили объект по следующей программе, а потом её урезали. Потому-то и потому. Люди не дураки. Поймут, что мы тут не в монетку играем.
        Славка сел, тяжело дыша и удивляясь, что его никто не прервал. «Совсем не то сказал,  - думал он.  - Раскричался, как женщина. Сплошные эмоции».
        - Что скажет приёмка?  - повернулся всем телом Главный, но лицо его несколько расправилось. Казалось, выступление Славки его позабавило.
        - Объект испытан,  - поднялся со своего места в углу представитель приемки,  - в соответствии с документацией Главного конструктора.
        - Хитры,  - подумал про себя Славка. Но Главный уже начал задавать вопросы, от которых не отгородиться обтекаемыми фразами.

        Глава 11

        Славка и прежде видел Главного и не один раз. Изредка на совещаниях, куда иногда пускали и такую мелочь, как он, но в основном в цехе. Он появлялся обычно со свитой и даже, если приходил один, то об этом сразу же узнавали, и с некоторым отставанием ходили за ним начальник цеха или его замы, главный технолог или кто-нибудь еще. Инженеры из отделов, не участвующие в сборке, придерживались в его присутствии проверенной тактики. Они держались на порядочном расстоянии, достаточном, чтобы не попасть под горячую руку, но с другой стороны, чтобы услышать краем уха: о чём сказал Главный? Однако нужно признаться, нормальное выступление Главного он слышал за все прошедшее время всего лишь несколько раз. Чаще передавали отдельные реплики со словами «главный сказал», и ходили они на уровне анекдотов.
        Ещё о нём рассказывали «случаи». Мол, не любил курильщиков: курят, теряют время. Раз ехал вечером по территории, заметил курильщика в окне, не поленился, поднялся к нему, отобрал пропуск… И у куривших баллистиков как-то отобрал пропуска. Они спешили до него накуриться, но он нестандартно приехал. А куда денешься без пропуска? Пришли на поклон к секретарю, она к Главному, а тот приоткрыл дверь и начал в приемную швырять пропуска… Вадима Палыча встретил у КИСа с книжечкой, «а с книжечками ходят тут у нас» и из-за книжки с грязью смешал.
        Впервые длинное выступление Главного услышал Славка на профконференции предприятия. Он сердился на ребят, которые в его отсутствие на профсоюзном собрании выбрали его делегатом от отдела. Сначала он решил отмахнуться и попросту не ходить. Но накануне его вызвал парторг и предупредил, что это нужно для отдела. Затем его встретил профорг и тоже предупредил. В конце концов, он махнул рукой, решил: зайду, отмечусь и, в крайнем случае, уйду в перерыве. Но в перерыве он не ушел.
        Профконференция предприятия проходила в зале старого дома культуры, в большом помещении с утопленными в стены колоннами, окрашенными под каррарский мрамор. В плохо освещенном фойе проверяли мандаты красные картонки, обводя номер у фамилии в списке красным кружком, раздавали блокноты с золотым тиснением на обложке: «Делегату ХIV профсоюзной конференции», остро отточенные карандаши и мягкие резинки. В буфете между колонн бойко торговали пивом и бутербродами, а сбоку у самого входа раскинул свои низкие лотки выездной книжный магазин.
        Многие тотчас заходили в зал, рассаживались группами, махали знакомым, занимали места своим. Славка сел недалеко от сцены, где стояла массивная оранжевая трибуна и покрытый сукном длинный стол президиума. В президиум выходили из зала, не спеша, и только руководство появилось из-за кулис. Главного не было. Славка достал блокнот и врученный ему отточенный карандаш и от нечего делать начал отмечать в выступлениях забавные места.
        Выступал Козлов, человек с кислым лицом и длинными усами, гроза уборщиц и курильщиков, местный завхоз.
        - Я - Козлов,  - бросал он в зал.
        - Знаем,  - отзывались из зала.
        - Но не козел отпущения,  - продолжал Козлов,  - хотя многие считают, что это так. Я хочу сказать о нашей культуре.
        Докладчики, точно соблюдая регламент, менялись на трибуне.
        - Слово предоставляется товарищу Носикову,  - объявлял председатель, приготовиться товарищу Нуждину, десятый отдел.
        Носиков традиционно откашливался, устанавливал нужным образом микрофон:
        - Разрешите приветствовать вас от имени нашего отдела,  - выжидал он положенные аплодисменты,  - а также и от себя лично.
        Затем на присутствующих, как из бункера самосвала, вываливался поток гремящих оглушающих цифр.
        - … После чего в нашем цехе,  - оглашал докладчик,  - производительность труда поднялась на три и одну десятую процента по сравнению с плановой, а производственный травматизм сократился более чем на один процент.
        - Что?  - кричали из зала.  - Выходит, и травматизм планируете?
        - Нет,  - невозмутимо пояснял докладчик.  - Я даю в сравнении с прошлогодними данными.
        Когда вышел Лосев - врио ведущего по 32-ой машине, в блокноте у Славки уже имелись отдельные находки. «В детских садах содержится,  - доложил круглолицый член завкома,  - в пионерлагерях оздоровлено…»
        Лосев обнял руками трибуну и, пересыпая речь солью прибауток, начал «пинать ногами» отдел ориентации.
        - Неймется им, лезут с извещениями на объект. Хотя по «гибриду» подход один, строгий приказ Главного: «за апрель не ходить». И дело не в букве. Один поменял, другой, и проявляется взаимное влияние, некий коллективный эффект. А в результате общий - дефект.
        - Регламент,  - постучал о графин председатель.
        - Товарищи,  - взмолился ведущий.
        - Пусть говорит,  - довольные живою речью, закричали из зала.
        - … И нужно историю учить. А то порой - не работа, и голый фетишизм. Так и у древних было: выбери предмет и посвяти себя ему. В Бенгалии плотники поклонялись топору, писцы чернильнице, древние германцы плугу, китайцы - таблице предков. Всё, казалось, было. А новое у нас. Счетно-решающие блоки - СРБ или их расчеты, не поступись, молятся на них, а в остальном хоть весь полёт коту под хвост. До чего доходит. Приносят уточняющий расчёт. Как умный Ганс, стукнули копытом о пол, и переделывайте под расчет станцию. Нельзя так, товарищи. И всё ведь было. Но в древности поклонялись раковинам или камням (мыли их, смазывали маслом, купали в вине), а нынче - системе ориентации, а она ведь - не единственная, полно систем, и с этим нужно считаться.
        В перерыве толпились в буфете.
        - Слыхал, камни купали в вине.
        - Ты что? Заболел?
        - Да, нет, вроде бы. А что?
        - Смотрю, не спал эти два часа.
        - Я как услышал про камни, проснулся, потянуло в буфет.
        - Ну, братья-славяне, ещё по кружечке?
        - Я пасс.
        - Ты чего это?
        - Не пью, не курю. Хочу свои шестьдесят лет прожить.
        - Ты проживешь шестьдесят восемь лет по статистике. Спорим на рубль.
        Первым после перерыва выступил директор завода, и его выступление строилось в виде ответов на вопросы.
        - Да,  - говорил он.  - Еще о гудке, хотя о нём надоело говорить. Это как о Карфагене в римском сенате. Поневоле думаешь, хотя бы одних и тех же выбирали в делегаты, тогда бы меньше приходилось объяснять. Верно, конечно, часы теперь есть у каждого. Но гудок, к вашему сведению, введен не попусту. Он введен три года тому назад по плану техмероприятий. В результате чего, как зарегистрировала проходная, число опозданий сократилось на десять процентов.
        - Это, каких опозданий?  - закричали из зала.  - Настоящих или за пять минут?
        Вопрос об опозданиях при всей своей внешней бессмысленности был задан по существу и имел свою историю. Администрация в нём шла на маленькую уловку. В соответствии с приказом по предприятию опозданием считался приход на рабочее место позже, чем за пять минут до обычного звонка. Злополучные пять минут оказались в действительности той точкой опоры, благодаря которой из масс выделялись признанные активисты. На этом пробном камне они обретали свое общественное лицо принципиальностью, непримиримостью и находчивостью. Но «пятиминутный вопрос» не поднимался обычно выше профсобраний отдельных подразделений. И хотя ораторы, краснея от гнева, заострялись: «Что это за опоздание? Я хочу видеть КЗОТ, где оно записано?»  - все преотлично понимали, что все это так, для бузы.
        - О каких опозданиях?  - кричали с мест.  - Действительных или административных?
        «Это надолго»,  - подумал Славка, и в это время в президиуме появился Главный. Он сел тяжело, наклонил голову, повертел в руках карандаш. В зале настороженно затихли. И постепенно, само собой закруглились мелкие вопросы, потому что не в них теперь была соль. Потом выступил Главный. Весь зал сидел в напряжении, словно наэлектризованный, ни слова старались не проронить.
        - …Теперь по «гибриду»… Хотелось пройтись по всем астрономическим срокам. По всем, я не оговорился. Именно по всем. И каждый должен сделать всё, постараться, доказать, что не даром небо коптим.
        Говорилось о задачах, об ответственности, обычные вещи. Но было ясно, что говорилось не так, «для бузы», а для дела, и неполадки нужно будет исправить. Говорилось не пустозвоном, увлекавшимся плетением красивых фраз, а убежденным и даже счастливым по-своему человеком. Счастливым своим убеждением, уверенностью, готовностью потратить час, вечер и сутки, если нужно, чтобы убедить других: одного, двух, всех.

        Что было на профконференции после выступления Главного - совсем не запомнилось. И теперь при первых словах Главного стало тихо, и все подались вперед.
        - Мнение моё не изменилось,  - сказал Главный, наклонив голову, словно собирался боднуть.  - Теперь я знаю ваше мнение и на комиссии его учту. У меня нет уверенности в этом объекте. И вы сами ответили: почему. Мы долго мусолим его.
        Главный помолчал, поправил карандаши на столе.
        - До сих пор мы испытывали объект в трех измерениях, исключая время. Теперь перед нами - многомесячный полёт. И готовы мы к этому или нет испытание временем неизбежно. И, мне кажется, что его не выдержит этот объект.
        Главный вышел из-за стола, прошелся по кабинету. «Виски уже поседели, подумал Славка.  - А лицо широкое и злое».
        - Почему? Мало макетной работы. Мало испытаний. Огрехи выбираем на стартовой площадке. Это не дело, не метод серьезной работы. Вот вы сейчас смотрите на меня и думаете: «Что это он так распаляется? Этот запуск тоже ведь эксперимент». Но позвольте вас спросить: «Готовы ли вы к этому эксперименту?». Я понимаю, что - астрономическое время и для полёта его можно упустить. Упустим, и нас за это не похвалят. Да, это так. Но интересовались ли вы: сколько стоит этот эксперимент, сколько стоит эта машина? Я хочу вам напомнить, даже если вы знаете, потому что обстоятельство это говорит само за себя. Каждый раз мы стреляем заводом.
        Завод, который мог бы работать, выпуская необходимую продукцию, при нашем запуске летит туда.
        Главный кивком головы показал в потолок, и вместе с ним все подняли головы.
        - Хорошо, решим, что всё-таки эксперимент. Отработаем дальнюю связь, ориентацию, коррекцию, наконец, посмотрим и конструкцию там, в космосе, не на Земле. Но готовы ли мы понять всё, что получим оттуда? Убедились ли, и в какой мере, что всего этого невозможно получить на земле? Это не последняя станция. Так или иначе придётся накатать ещё дорогу к планетам. Вот поэтому нам нужна не сенсация, а систематическая, ответственная работа. На комиссии я буду говорить об изменении программы полета. В отношении же тассовских сообщений товарищ прав. Главный поискал глазами Славку.  - Я согласен с вами. Нужно сообщать всё. Кстати,  - это он уже только для Славки,  - у меня нет вашего спортивного азарта. Если объект готов, нужно пускать. Нет, следует воздержаться. А теперь, Борис Викторович, доложите о результатах комплексной проверки объекта.
        Викторов, по мнению Славки, говорил ясно, но нечётко. Именно поэтому выступавший за ним начальник стартовой команды выглядел до идиотизма четким, отвечая в релейном режиме: «да», «нет».
        - Мы готовы. Остаются мелкие операции. Завтра выпадает. Послезавтра окончим работы.
        - Почему выпадает завтра?  - поднял голову Главный.
        - Воскресение,  - шепнул кто-то со стороны.
        - Не понимаю,  - снова поднялся Главный.  - Не понимаю вас. У нас иные традиции. Сначала запуск, а после, пожалуйста, отдыхать.
        Пауза. Иногда необходима пауза. Она красноречивей длинных тирад. Вместо начальника стартовой команды поднялся седоволосый генерал - его начальник.
        - Всё будет выполнено.
        Совещание окончилось. Славка быстро, пока ответственные не успели сомкнуть кольцо вокруг Главного, вскочил со стула и подошел к столу.
        - Сергей Павлович, вы меня не так поняли.
        Брови Главного поползли к переносью.
        - Сергей Павлович, я говорил «мусолили объект» совсем в ином смысле.
        - Я понимаю, что вы не то имели в виду. Но, поверьте мне: так надо.
        Улучив свободную минуту, Лосев забежал на сборку. Он понимал: всё бывшее до сих пор - прелюдия. Дальнейшие сцены в МИКе, и не дай бог Главному отыскать что-нибудь. Ему нельзя рисковать. Он, что говорится, подвешен. Незадолго перед отправкой объекта на ТП в Краснограде случилась история. После барокамеры обнаружили вмятину на крышке прибора астроориентации. Того самого, положение которого замерялось с точностью до долей угловых минут. Он выставлял в пространстве корректирующий двигатель станции, исправлявший траекторию из пролетной в попадающую.
        Снимать прибор - значило проводить заново все операции юстировки, проверку в барокамере, наддув. Это, в свою очередь, означало задержку графика по крайней мере на сутки. И эти сутки никто, разумеется, не решился бы взять на себя.
        Теоретиков попросили рассчитать возможное смещение по вмятине на предохранительной крышке. Крышку им не позволили унести с собой, и они замеряли вмятину в цехе, после чего удалились считать. И хотя каждый придумывал то, что на его взгляд разумно бы было сделать, но тем не менее все понимали относительность и расчетов и мер, и только Главный, пожалуй, мог бы что-то решить. Однако взаимное влияние и ход событий сказались в том, что, когда ведущий по прибытии Главного в сборочный цех начал излагать ему состояние дел, он уже опирался на расчеты теоретиков и уверенно оперировал со «сдвигом на полминуты по оси тангажа и крену», полученными из расчета.
        Главный спокойно выслушал ведущего, затем вызвал начальника цеха, сказал ему несколько слов, окончив: «вы уволены, сдавайте дела своему заместителю». Затем объявил и ведущему, и Иркину, в чьем ведении находился злополучный прибор, что они останутся «временно исполняющими» свои обязанности до пуска этой машины. После чего велел разбирать объект. И за всё это время, принесшее столько перемен, было сказано им не более десятка фраз.
        На этот раз ведущий был спокоен за сборку. Именно ею, её продуманностью и законченностью, будет придан нужный акцент. И что бы не говорилось до сих пор, именно ей будет предоставлено заключительное слово. Теперь Лосеву хотелось упредить Главного, взглянуть на станцию его глазами. Но войдя в зал, он не поверил своим глазам. Над станцией, на высоком передвижном помосте стоял теоретик Маэстро и, простирая над нею руки, совершал нелепые пассы.

        В ощущениях Маэстро произошла теперь какая-то перемена: объект ему всё больше нравился. Он часто останавливался без дела и взглядывал «со стороны». Попутно открывалось что-нибудь новое. Так изоляция мешала, по его мнению, истечению из сопел ориентации. Они осмотрели сопла со Славкой, и все-таки не смогли решить: требования были выполнены, обеспечивался нужный угол раствора. Но теперь интуитивно казалось, что его мало. Конечно, если судить по конфигурации сопла, истекающий поток вообще не коснётся опорной плоскости, но истечение в вакуум связано с расширением струи, к тому же в вакууме изоляция распухнет. И чем только черт не шутит, могут быть возмущения. А кому нужны дополнительные хлопоты? Они позвали проектантов, но те махнули рукой: «А, ерунда и некогда». Действительно, все операции теперь были рассчитаны до минут. А тут ещё мешали киношники, желавшие всё снять.
        Пока Славка и проектанты были на совещании, Маэстро не мог успокоиться. Он влез на высокий помост из тонких металлических трубок, с площадкой наверху, похожий на сооружение киношников, с которых они снимают массовые сцены: парад или встречи космонавтов. Он придирчиво осмотрел выход из сопел, как бы мысленно представляя себе вылетающие из них частички газа, и думал, что все-таки следовало бы сделать площадку под сопла. Он потянул полиэтиленовую пленку, прикрывающую сверху объект, и она вдруг поползла. Он ничего уже сделать не мог. Пленка, закрывавшая объект сверху, с шорохом упала на пол. Маэстро похолодел, и вдруг услышал крик:
        - Слазь, кому говорят, слазь сейчас же.
        Рядом с руководителем сборки в белом халате, спокойно стоявшим рядом с испытательным пультом, замер Лосев с перекошенным лицом. Маэстро медленно слез по ступенькам, и сердце его колотилось, проваливаясь. Он подошел к Лосеву и медленно в такт ударам спросил:
        - В чём дело?
        - Покиньте сборочную площадку,  - не в силах сдержать себя произнёс Лосев, и, видимо, это вежливое обращение стоило ему немалых сил.
        - Площадки под сопла придётся переделать,  - спокойно сказал Маэстро, но Лосев не обратил внимания на его слова.
        Руководитель сборки махнул рукой, и сборщики с двух сторон накрыли станцию полиэтиленом, хотя, если разобраться, это было не так важно: накрывать или не накрывать. Куда важней, например, были площадки под сопла.
        Площадки под сопла всё-таки переделали, хотя даже спокойный руководитель сборки пошел красными пятнами, когда после оперативки эту переделку вписали в журнал замечаний, и тот же Лосев потребовал её срочного исполнения.
        Что же это? Вместо обычно-привычного «давай-давай» Главный начал тормозить. Но отчего? Должно быть объект действительно отдают и нужен зачётный пуск без сучка и задоринки. И не опасно ли выпускать теперь с полётным заданием неуправляемого теоретика?
        «Ты что, его смерти хочешь?»  - спрашивал Славка. И правда, теперь являться к Главному - смертельный номер, когда замирает музыка и слышится барабанная дробь. «Вы кто, баллистик?  - спросит Главный,  - Ах, нет. Тогда какого черта?» Но если пусков больше не будет, нужно идти на всё. Кому мы отдадим межпланетное своё дитя? Как дочь свою, дерзкому грязнуле, с копною нечесаных волос. Она уже отдаляется от тебя: «Ты просто отстал, папуля». Да, все правы, но правды - разные, а изделие одноразовое, и больше его у нас не будет, и всё.
        Ночью Маэстро поплёлся в МИК. Там шли последние заключительные операции. В МИКе ему теперь делать было нечего, но влекло чувство сопричастности. В зале МИКа он пристроился за свободным пультом, достал блокнот с расчётом упругости. «А хорошо бы было проверить, провести эксперимент, повесить на кране и качнуть». Но за неимением лучшего…
        Получалось несложно: в прежнем система была устойчива, а отклонения невелики. Но требовалась осторожность, ведь всё ставилось под сомнение.
        - Вы что делаете здесь?
        О чем это? Приходить в МИК при завершении работ стало традицией. Сегодня и в завтрашнюю ночь последние операции и приходили попрощаться. Возможно, не так следует по правилам, но правил никто не соблюдал.
        - Ухожу. Только зайду в лабораторию.
        Они ушли из МИКа глубокой ночью, и Маэстро спросил:
        - Слав, а крышку можно на память взять?
        Прибор астроориентации отправлялся в полёт без красной крышки. (Чтобы не забыть, всё снимаемое окрашивается в красный цвет) и крышка, похожая на каску, оставалась на Земле. В шкафу их лаборатории лежало несколько крышек. Но как их вынести?
        - Наденем и выйдем.
        Крышки были яркими, алыми и как раз по голове. Они прошли проходную, и дежурный не заметил, но за проходной наткнулись на Главного. И тот холодно спросил:
        - Это что за маскарад?
        И велел ведущему записать фамилии.

        Глава 12

        Свои расчёты Маэстро решил доложить на госкомиссии. Там все вынуждены выступать, и он доложит. Он и Славку просил:
        - Не забудь меня включить на госкомиссию. Не забудешь, Слав?
        - Включим,  - отбивался Славка,  - включим. Ты, надеюсь, посчитал уже снос.
        - Посчитал.
        - Тогда нельзя не включить.
        - Опять шуточки,  - сердился Маэстро. Ему нужно было знать определенно.
        А Славке хотелось поставленной точки, последних торжественных слов. Точно без них в их полигонной симфонии отсутствовал заключительный аккорд.
        Перед Госкомиссией в МИКе появился Главный. Он бывал в МИКе теперь много раз.
        Он уселся за маленький столик, за которым обычно дежурил пожарный расчет. Сидел молча, задумавшись, и никто не осмеливался подойти. Вокруг него всегда существовала дистанция, которую не осмеливались нарушать без нужды. Испытатели, чувствуя на себе его взгляд, работали сосредоточенней.
        Молчание Главного было условным. Оно могло закончиться в тот самый момент, как только острый его глаз заметит любую оплошность. Причем, неважно, касалась ли она штепсельных разъемов или умения держать отвертку или гаечный ключ.
        Испытатели, обычно не замечавшие, кто у них за спиной, работали идеально четко, а начальник участка сборки и ведущий инженер были наготове, ожидая вопросов и решений, которые могли последовать каждый миг.
        Площадка с тесёмочным ограждением напоминала теперь киносъемочную. С утра это сходство дополняли юпитеры, расставленные киношниками. Но Главный приказал их убрать: они мешали на площадке, и теперь киносъемочное оборудование стояло около носителя, в стороне. Станция, когда убрали технологические провода, стала похожа на снежную бабу в шутовском колпаке. Грудь ее была заляпана красным - крышками оптических датчиков, да вместо рук с метлой растопырила она лопасти солнечных батарей.
        Маэстро сидел за пультами так, что Главный не видел его. Забрался он сюда, разыскивая инструкцию, и теперь, чтобы выбраться по лабиринту, среди окружающих станцию пультов, ему нужно было пройти мимо Главного. Он не был ни сборщиком, ни испытателем, ни телеметристом, которые, как паук паутину, тянули полупрозрачные ленты из своих пультов, и на сборочно-испытательной площадке, если смотреть формально, делать ему было нечего.
        Маэстро сидел за станцией, на воображаемой линии, соединяющей Главного, станцию и его. Он уже прочел инструкцию, которую взял в зал один из испытателей, и думал: как бы ему выбраться, чтобы занять место в конференц-зале? Мимо Главного идти не хотелось. Хватит того, что засветились нынче с крышками-касками.
        В конференц-зал он заходил накануне. Зал был невелик, выкрашен под потолок в зеленый цвет, на стенах его висели портреты Ленина и Маркса. Он обошел тогда длинный стол с зеленой скатертью, вытягивающийся во всю длину зала, поднялся на трибуну и с её высоты посмотрел «глазами выступающих», начертил и стер меловые линии на тонконогой грифельной доске. Он представил себе этот зал полным и всё деловое и праздничное представление, венчающее работу в МИКе и предваряющее старт.
        «Его выслушают. Обязаны. И занесут в протокол. Но для начала следует попасть в этот зал». Сидя теперь за станцией, он представлял, как человек за человеком зал заполняется приглашёнными и решал: «А, может, подойти к Главному? Нет, он не станет рисковать».
        В этот момент Главный поднял голову, подозвал руководителя сборки и начал что-то говорить ему. Маэстро тотчас выбрался из угла и, описав большую дугу, с центром у столика Главного, хотел ретироваться, но Главный заметил и подозвал.
        - Вы почему без халата? Что у вас за вид? Вы куда собрались, на работу или на танцы?
        Словом, случилось то, о чем рассказывали потом в разных вариантах. Правда, Маэстро попытался что-то изложить: про окна старта, и Главный спросил:
        - Баллистик?
        - Нет,  - мотнул головою Маэстро.
        Сомнение Главного росло.
        - Советовался с баллистиками?
        - Не советовался.
        - Откуда ты?
        Как это всё-таки непрофессионально звучит. Он выглядит школьником, советующим как строить ядерный котёл.
        Всё быстро закончилось. Маэстро вышел из зала опустошенный, не соображая, что к чему. На лестнице ему встретился ведущий со списком приглашенных.
        - Послушайте, Зайцев,  - остановил он Маэстро, и ни одно, даже мимолетное чувство не отразилось на его лице.  - Вам можно не приходить на госкомиссию. Решили собраться в узком кругу,  - доверительно, стараясь подсластить пилюлю, произнёс он.
        При этом ведущий покивал: мол, что поделаешь, такова жизнь. И это было противней всего. Затем, увидев ещё кого-то на лестнице, он отвернулся и заговорил уже с ним. Маэстро больше не существовал для ведущего: исчез, испарился, аннигилировал.
        «Нужно разыскать Славку,  - подумал Маэстро.  - И куда он запропастился?» Он побежал вниз по лестнице, мимо картины с целящимся охотником. Подумал при этом, что он и сам вроде этого охотника: вечно целится и не попадает в цель. Спустился в коридор МИКа, заглянул в буфет и подсобную комнату, сбегал даже в курилку на свежем воздухе, во дворе возле фонтана. Славки нигде не было.
        «Как же так? Ведь он просил, умолял. И Славка обещал ему: всё в порядке. А, может, он всё же в списке?»
        - Станислава… Не видели Станислава Андреевича?  - спрашивал он встречных.
        - На комиссии вроде,  - отвечали ему.
        Маэстро опять побежал по лестнице мимо картины, по застекленному коридору, мимо газеты «Дуплет», по лестнице вспомогательного корпуса и успел к конференц-залу, когда двери в него начали закрывать. Возле самых дверей ещё стояли люди, но двери закрывали.
        - Разрешите,  - попросил он, и стоявшие расступились. Они явились, видимо, не зная, что будут пускать по списку, и расступились, уступая дорогу.
        - Фамилия?  - равнодушно спросил дежурный.
        - Зайцев. Посмотрите Зайцева.
        - Зайцева в списке нет.
        Двери затворились и госкомиссия началась в точно назначенный срок..

        - Что же ты не попросил?  - говорил потом Славка.  - Меня бы вызвали, и где до этого пропадал?
        К чему разговоры задним числом? После драки кулаками не машут.
        - О чем говорили на Госкомиссии?  - спросил он:
        - Отменили пуск. Ты не явился и отменили,  - хохотали Славка и Вадим.
        Что же это такое? Он всем насолил, и в итоге ноль - все от него открещиваются. Он решил отыскать Регину. К чему убеждать себя? Нечего сваливать на обстоятельства.
        Он зашел в третью, скрытую от шоссе гостиницу, где жили местные. Коридоры были пустые, с въедливым запахом. Он спросил о ней, и дежурная не ответила - обругала.
        - Еще один,  - удивилась она.  - Каждый день - разные. Забыли про стыд.
        Он отыскал её дверь, стучал и ждал, и подумал «никого». Но дверь открылась. Она стояла перед ним, запахивая халат, и показалась ростом ниже, ненакрашенная, розовая со сна.
        Отчего спит? Воскресенье. Разок и поспать. Через час повезут к реке.
        Поздно легла? Как всегда. Отчего не поспать? Подожди внизу.
        Они пошли по шоссе в сторону степи. Прошли столовую для начальства буржуйку, коттеджи, здание экспедиции в лесах, хотя на первом этаже уже работали. Временами она искоса поглядывала на него, и это волновало. Они порядочно отошли по шоссе, и он спросил, что у неё с ногой?
        - Подвернула. Теперь проходит. Не могу идти далеко.
        И он подумал, что всё проходит: Боль проходит, обида проходит и впереди у них долгая дорога, а за спиной - обратный путь, удваивающий всё, что пока впереди.
        Они шли по шоссе, как вдруг за спиной у них внезапно зашумело, задребезжало и шум стих. Из притормозившего рядом газика выглянул Лосев.
        Маэстро доверчиво улыбнулся.
        - От вас не скрыться,  - сказал он Лосеву.  - Куда ни двинешься, в любую сторону, обязательно наткнешься на вас. И в ту, и в противоположную. Может, это и есть доказательство шарообразности Земли?
        Лосев выглядел озабоченным.
        - Перед вами никто не шёл?
        Маэстро не заметил.
        - Никто,  - сказала Регина.
        - Тогда поехали. Забирайтесь в машину.
        «Прекрасно,  - подумал Маэстро,  - просто замечательно для Регины с больной ногой».
        - Давай,  - сказал Лосев шоферу,  - ещё кружок по степи. Мотаюсь вот,  - пояснил он Маэстро,  - собираю любителей тюльпанов. Дана команда собрать всех.
        Они постояли возле гостиницы. Регина оглядывалась, поеживалась, объяснила, что хоть и выходной, но нужно на работу забежать. Он понимающе кивал. Мимо торопливой походкой проходили люди. Прошел озабоченный Вадим, но поравнявшись не удержался, взглянул:
        - Зайди сей момент наверх,  - сказал он Маэстро.
        - Меня это касается?  - спросил Маэстро.
        - Всех касается.
        Эвакуация свершилась в считанные минуты. Всех разыскали, предупредили, раздали командировки, отобрали пропуска. Все успели собраться, отчитались за приборы и документы и через полчаса с вещами высыпали на шоссе.
        Маэстро, оставив вещи, снова забежал в общежитие, но Регины не было, дверь была заперта. Он оставил записку с красноградским телефоном и адресом.

        Автобусы подали разом, и когда все с шумом и шутками начали рассаживаться, Маэстро спросил:
        - Может, я позже?
        - Ещё чего,  - сказал Вадим.
        Автобусы тронулись, не постояв и пяти минут. И трясясь по безжизненной красной степи в дребезжащем автобусе, Маэстро почувствовал вдруг себя обманутой жалкой собачонкой, для виду приласканной и тут же брошенной безжалостной рукой собачника в закрытый фургон.

        Часть вторая

        Глава 1

        «До чего же она хороша»,  - думал Маэстро. Теперь-то он совершенно не сомневался, что девушка ГВФ поглядывает именно на него. Она словно невзначай взглядывала и улыбалась. «Интересно,  - думал Маэстро, осознает ли она красоту свою или к ней привыкают, как и к уродству? Всё в ней трогательно и неповторимо: лицо, поза, волосы и посадка головы». В груди его словно оттаивало, отпускало, но инстинктивное чувство предостерегало: расслабляет, чтобы стукнуть побольней. Услужливость памяти вытаскивала день из прежнего.
        Перед обедом в комнате теоретиков творился обычный кавардак. Звонили телефоны, хлопали двери, несколько человек строчили в блокноты, то и дело поглядывая на часы, остальные то ли развлекались, то ли работали.
        В одном углу Вадим доказывал экономисту и плановику отдела Ольге Васильевне, что расположение звезд не способствует выполнению плана. В переводе на нормальный язык это означало, что баллистиками не выдан до сих пор расчет видимости звезд, и это автоматически влекло за собой перенос расчетов поддержания ориентации.
        В противоположном углу забинтованный, весь в лентах с машины, как куколка в коконе, ворочался вечный аспирант Тумаков. Вероятно, им был теперь получен весьма важный результат, потому что тихий и скромный, он вдруг запел фальшивым дрожащим голосом: «Я девчоночкой была, забот не знала». Замолчал, было, после слов Вадима: «Как его?» Затем забылся и снова запел.
        - Кто последний к учителю?  - спросил вошедший Чембарисов.
        Но никто ему не ответил. Глухо забормотал под нос Тумаков.
        - На сегодня запись окончена,  - сказал, наконец, Тумаков.
        - А на завтра?
        - Еще не началась.
        - А ты записался?
        - Естественно.
        - Тогда продай очередь.
        - Хорошо,  - мигом посуровел Тумаков,  - ящик коньяка.
        - За такую цену,  - расплылся в улыбке Чембарисов,  - я куплю очередь на жилье.
        - Пожалуйста,  - незаинтересованно отозвался Тумаков.
        - Не продашь?
        - Ящик пива.
        - Может, бутылку в обед?
        - Может, но в другой раз.
        - До чего дошли,  - качал головой Аркадий Взоров, зашедший в комнату, торгуют человеком в его же присутствии… Сидите,  - продолжал он все тем же будничным голосом, каким он, как правило, бубнил об исключительных вещах.  - А в мире события. Образована бригада, и вы теперь - мои подчинённые и при желании я даже могу уволить вас.
        Все молчали озадаченно. О бригаде ходили слухи, но чтобы Взоров возглавил - такого не может быть, хотя, конечно, чем чёрт не шутит? Вадим торопливо вышел, а обнаглевший Взоров демонстративно повесил пиджак на Вадимов стул.
        «Все может быть,  - подумал Маэстро,  - сегодня странно вёл себя Лосев».
        После ТП ведущий встречался с Маэстро, как наилучший друг. Выходило это оттого, что напряжение спало, кроме того вернувшись он отдал на проверку прикидки Маэстро. И рассчитанные баллистиками с помощью вычислительной машины, они совпали с результатами Маэстро. Он ещё на ТП просил баллистиков: «Без машины можете посчитать?» А они переглянулись: еще один умом тронулся? О Маэстро он с ними говорить не стал, но при встречах теперь с изумлением на него поглядывал. Он хотел, было, на досуге полистать маэстровы труды, но трудов и отчётов не было. Лосев не верил глазам своим. «Эти теоретики сначала пишут, а потом думают» и у каждого - масса отчётов и статей. Но у Маэстро их не было. Тогда ведущий собственной властью внес в график Главного конструктора алгоритм ручного вычисления окон старта, и теперь срок его исполнения был на носу.
        Он хотел попросить проконтролировать Вадима и зашел к теоретикам, но Вадим как раз беседовал с Маэстро совсем неуважительно. Речь, как понял ведущий, шла о новой работе, по которой был свой иной ведущий.
        - Я считаю, что нужно браться.  - настаивал Вадим,  - Работа перспективная.
        - Наша вся работа - перспективная,  - отбивался Маэстро.
        - Хорошо, а что ты скажешь через два года? Что будешь делать?
        - Там будет видно.
        - А мне и сейчас видно. Будешь бегать вокруг и локти кусать. Подумай.
        - Я и так думаю. Говорю и думаю.
        - Тоже мне Цезарь,  - морщился Вадим.  - Ты сначала подумай, а потом говори. И кончай, наконец, свой отчёт, переносить сроки не буду. Не откладывай на последний день, на воскресенье. Учти, в воскресенье работаем на овощехранилище.
        - Я не согласен,  - отозвался Маэстро.  - Это добровольное дело?
        - Конечно, Юра. А если премии тебя лишить?
        - Не имеете права.
        - А о правах, Юра, чуть позже, в конце месяца поговорим.
        - Зачем ты так?  - попенял Лосев Вадима, когда они вышли в коридор.
        - Да, ты не знаешь этого задрыгу.
        - Нет,  - покачал головою Лосев,  - вы сами не знаете его.
        Сегодня утром он заскочил к программистам. Баллистики подготовили расчетную схему к троянской точке, но программировать по распределению обязан расчётный отдел. Там посмотрели, посчитали и ответили: «Два месяца, и при условии, что задачу успеется вставить в план». Что же, два месяца - солидный срок. А куда денешься?
        Ведущий поблагодарил, а по дороге встретил теоретика.
        - Послушайте,  - обратился он к Маэстро,  - развиваем ваши идеи - к троянским точкам. Требуется посчитать.
        - Зачем к троянским? Можно и в точку Эйлера, в полуторах миллионов от Земли. Раз в пару месяцев коррекция и к Лагранжа для сравнения. Но сегодня не могу,  - сказал сконфуженно Маэстро.  - Отчёт требуют.
        - А что у вас с ним?
        - Да, всё посчитано. Неохота писать. Лучше рассказать. Я вам послезавтра сделаю. Да, эти паразиты не дают машинного времени. На отладках приходится считать, по десять минут.
        «Ну, времени мы выбьем». Ведущий ушам своим не верил: два месяца и послезавтра. И Вадиму сказал:
        - Ты помягче с ним. Беречь его нужно.
        - Мы тоже сначала подумали: Ньютончика вырастили,  - проворчал Вадим, потом, слава богу, разобрались. На днях у нас техсовет, первый юрин отчёт. Пригласить?
        - Написал отчёт?  - спросил Вадим.
        - Да,  - осторожно ответил Маэстро.
        - Теперь нужно выступить на семинаре.
        - А когда семинар?
        - После обеда.
        - Я серьезно спрашиваю, Вадим Павлович.
        - А я серьезно отвечаю.
        - Чегой-то не хочется,  - сказал Маэстро, поднимая сконфуженное лицо.
        - Обязательно нужно выступить,  - Вадим посмотрел по сторонам, точно ища у присутствующих сочувствия.  - Прямо за уши тащишь его в науку, а он упирается, как осёл. Доложить нужно коротко и четко. Давай посмотрим, о чём будешь говорить?
        И полчаса из их угла доносилось что-то невразумительное.
        - Ро-ро-ро,  - повторял Вадим,  - а ро у тебя откуда?… Теперь фи сюда. Согласен? Ага, тут сократилось. Не согласен? А какого рожна говоришь? Ро же - ноль. Осатанел что ли? Ты откуда находишь ро? Ааа… Согласен. Трахтрах-трах. Сократилось. Хорошо, дальше понеслись.
        Иногда, входя в раж, они начинали кричать:
        - Это медицинский факт?
        - Нет, ты смотри такой фокус… А ты - шустрик какой. Ро - движение по определенным законам, а не как у тебя: направо-налево.
        - Знаете,  - вмешался корпевший над инструкцией Аркадий Взоров,  - нельзя ли продолжить ваш содержательный разговор в коридоре, хотя не уверен, что и там вы не будете мешать кому-нибудь.
        - Кончаем,  - сказал Вадим, и несколько минут они пробовали разговаривать тихо.
        - Если сократить… Нет, вот сюда…
        - Ради бога. Это медицинский факт?  - и все начиналось сначала.
        - Вадим, ты бы рассказал народу, что там с бригадой?
        - Да,  - сказал Вадим,  - подписан приказ о бригаде по «гибриду». С этого дня в комнату к нам добавляется этот бестолковый Взоров и еще пара человек. Всех, кого мы просили. Так что придется потесниться.
        - Я возражаю,  - сказал Маэстро.
        - От этого явно выиграет техника, но пострадает наука. Правда, можно комнату разгородить.
        Вадим достал из шкафа картонную коробку с прорезью-щелью и потряс ею в воздухе.
        - Внимание. Объявляется декада игры на деньги. Приготовиться. С проигравшего пятачок в пользу науки. На собранные деньги оборудуем «уголок теоретика». Объявляется готовность - пять минут.
        Шахматисты уже разбились на пары, и со звонком на обед началось сосредоточенное щелканье. На часах ставили по две и по три минуты в соответствии с коэффициентом каждого.
        Весь обед теоретики играли на деньги. Проигравший, освобождая место, опускал заготовленный пятачок. Но и после обеда в комнате теоретиков витал дух предпринимательства.
        - Разрешите раздеть вас за пятачок?  - предложил Тумаков зашедшему Славке. Тот обрадовался:
        - Пожалуйста.
        И еще один пятак полетел в зияющую щель.
        - Продаю за тридцать копеек интеграл,  - объявил Тумаков.
        - Не продаю, а покупаю.
        - Покупаю,  - поправился Тумаков и посмотрел на Маэстро,  - согласен, радость моя?
        - Сейчас подумаю.
        - Полтинник проси,  - подсказал Взоров.
        - Полтинник.
        - Замётано.
        - Какой мне стол выделяете?  - спросил Взоров.  - И как вы работаете в подобном бардаке?
        - Обыкновенно,  - сказал Вадим.  - Юра, возьми срочно блокнот и напиши решение семинара.
        - Пятерка,  - отозвался за Зайцева Тумаков.
        - Он что пятерочник?  - спросил насмешливо Вадим.
        - Да, он отличник и не желает проституировать свой талант.
        - Отбой, Юра. Отменяется семинар.
        - Я так и знал,  - ответил Маэстро.  - Семинара не могут организовать.
        Но по лицу его было видно: он доволен случившимся. Но еще через полчаса заглянул в комнату Воронин, считавшийся ученым секретарем отдельского научно-технического совета, а по делу сгонявший всех в одну большую комнату, когда намечался Совет. Нелегко это было, потому что у каждого находилось неотложное. И поэтому собирать не у каждого бы получилось, а у Воронина выходило. И на этот раз он вошел в комнату и объявил:
        - Слушайте, гиганты. Приехали другие гиганты, более толстые и мощные, послушать вас.
        - Знаем,  - отвечал Вадим,  - прибыла команда из Москвы. Только, Юра, веди себя корректно и не пиши таких вот выражений: от стены и до стены.
        - Нет,  - перебил его Маэстро.  - Я не согласен. С утра я не возражал, а теперь не согласен.
        - А вот согласия твоего никто и не спрашивает,  - сказал Вадим.  - Пошли.
        И они вышли в коридор.
        - Слава богу,  - вздохнул Взоров.  - Теперь хоть тихо будет.

        Через сорок минут гвалт в комнате «теоретиков» возобновился с новой силой с той единственной разницей, что рассказывал теперь только Вадим, а Маэстро отмахивался.
        - Его спрашивают,  - говорил Вадим,  - причем Левкович спрашивает, известный ученый, профессор, доктор наук. Вес трудов этого профессора, наверное, больше, чем собственный юрин вес. А у Юры, видите ли, не укладывается в мозгу, как это могут его не понять.
        - Не разобрался докторишка,  - вмешался Тумаков.
        - Человек не понял,  - продолжал Вадим,  - и просто по-человечески попросил объяснить. Так Юра, думаете, объяснил? Нет, ткнул указкой куда то в доску и говорит: это по-моему и так ясно. Тот начал спорить. А Юра посмотрел на него ясными глазами и говорит: «Ничего, я вижу, вы не поняли».
        - Так он и в самом деле не понял.
        - Конечно, не понял. Я вот вместе с тобой работаю, знаком с работой в общих чертах, и то два дня разбирался, пока понял, что к чему… Зато потом Юре всыпали. Успевал только головой вертеть, и уши горели у него, как лампочки.
        - Что? Освистали?  - спросил с любопытством Взоров.
        - Нет, одобрили. БэВэ сказал: рекомендовать в научные труды предприятия. Только зачем нам эти научные труды? Пора в толстые журналы. Правильно, Юра? Я поговорю с Борисом Викторовичем.
        - Зайцева к городскому.
        Маэстро взял трубку.
        - Здравствуй, это я.
        Только женщины могут так начинать разговор.
        - Ты где?  - спросил он волнуясь.
        - В Краснограде. Я тебе с платформы звоню.
        - Просто не верится.
        - Ты можешь выйти?
        - Да.
        - Я жду.
        И Маэстро забегал, замелькал, оформляя служебную на выход.
        - Ты куда это?  - спросил его Вадим.
        - Надо. Пойми, вот так надо.
        - Ты только не вздумай в одиночку свое выступление отмечать. Сегодняшний твой успех - заслуга коллектива.
        - Хорошо.

        Глава 2

        Местную тупиковую платформу электрички удлиняли и поэтому в конце её вбили в землю опоры, плит ещё не положили, и они надолбами торчали из земли. Маэстро пошел именно сюда, чтобы сократить расстояние, и поэтому увидел Регину раньше, чем она его.
        Она ещё похудела и ещё он отметил, что лоб узкий, должно быть мнительна и чувствительна и настороженный взгляд. Она улыбнулась и встала, и он увидел её разом, с ног до головы. Она было в модном платье «берёзка». На белом фоне рассыпались кляксы-черточки, точно в поцелуях, следах, оставшихся от жадных губ. Она улыбалась, выставив нижнюю губу, и это делало ее похожей на девочку, и руки она в кармашки засунула: вот - я, смотри. И он смотрел, но не мог ничего сказать.
        Со времени их встречи на ТП прошло три месяца. Он получил её короткое, неясное письмо. Она писала, что совсем замучилась. В конце концов она не девочка, и в Подмосковьи, у бабки растёт её дочь. Она писала ему, что не выдержит, а по контракту работать ещё год. И муж, что вовсе не муж, а так жили, а теперь девочка растёт, болеет без неё. Помоги.
        И он пытался помочь, к юристу ходил и сам замучился. Он часто думал о ней, но вспоминал не лицо, а общее впечатление. Оно появлялось и исчезало, мучило и росло, неконтролируемо и мучительно, захватывая всего.
        Они пошли мимо фирмы, вокруг её территории, не с той стороны, где дорога, а с противоположной. За территорией, перед дачным поселком, в лесу открыли маленький ресторан в псевдорусском стиле. В рубленном зале поставили деревянные столы, скамьи, а за широким, во всю стену окном были озеро и лес. В заходящем солнце лес выглядел силуэтно-чёрным. Они пили вино, выходили на балкон смотреть на застывшую воду.
        Возвращались по железнодорожному полотну. В низинах стоял туман. Они останавливались, и он целовал её, и они обнявшись двигались дальше.
        Вахтера в общежитии не было. Обошлось без слов. Сосед его был в командировке. Свет в комнате они так и не зажигали.
        В эту ночь он немного поспал. Просыпался, словно от толчка, вглядывался в её печальное лицо, рассыпанные по подушке волосы, думал: разве такое возможно? Он понимал, что это финалом только в наивных книгах. Именно с этого начиналось взаимное соприкосновение миров: его и её. Как часто этот момент - неудачен. Как много зависит от него. Он даже не мог бы сказать, как получилось. Она ему показалась опытной, но это сразу прошло, и тут же в его глазах она выглядела наивной и трогательной. В последний момент перед ним разом пролетели видения, как пишут в рассказах, такое случается перед смертью, а она судорожно прижалась к нему.
        Всю ночь в оранжевых вспышках рекламы он видел печальное лицо и убеждал себя: это невозможно, затем проваливался в омут сна и просыпался точно от толчка.
        Утром выпили кофе, и она его проводила. Четверг был приёмным днём. Отпросившись у Вадима и взяв вкладыш прохода по территории у секретаря, без которого запросто можно загреметь в приказ, он отправился в главное здание.
        Записывала секретарша Главного. Маэстро пришел без четверти девять и записался восьмым. Ожидали приема женщины. Разговаривали они отчего-то испуганным шёпотом. Главный прибыл без пяти девять. К нему прошли начальник отдела кадров и вместе с ним пара человек.
        Первая по очереди вышла из кабинета в слезах. Стоявшая перед Маэстро тоже поднялась: «вижу, не в духе он, приду в другой раз». Записавшиеся до Маэстро, прошли за пятнадцать минут. Подошла и его очередь. Через двойные двери он попал в просторный кабинет.
        Главный сидел в торце длинного стола. По бокам его еще несколько человек. Один согнувшись писал.
        - Суть дела,  - сказал Главный.  - Только коротко.
        Маэстро не так представлял ситуацию себе. Он думал, будет обстоятельный разговор.
        - Это ещё - почему?
        - Что?
        - Не орите на меня,  - сказал вдруг Маэстро.
        - Что у вас?
        - Помогите с комнатой.
        - Комнатами я не занимаюсь,  - спокойно ответил Главный, взглянув на Маэстро.
        Начальник отдела кадров кивнул, а пишущий поднял голову?
        - Тогда я насчёт детского сада.
        - Детсадами я не занимаюсь,  - ответил Главный.
        Взгляды их встретились, и Маэстро спросил:
        - А чем вы занимаетесь?
        - Выйдете, пожалуйста, голубчик,  - попросил его Главный.
        Она позвонила по телефону, и он подробнейше описал визит.
        Она притихла на другом конце провода, и он несколько раз переспрашивал:
        - Ты слушаешь?
        Больше они не виделись. Она исчезла, как и появилась, оставив записку: «Спасибо, а я поверила». Затем прислала письмо: «Я думала, что-то получится… Больше мне не пиши. Ни к чему». И письмо без адреса. Судя по штемпелю из Москвы.
        Он пробовал отыскать её в Москве. Подвернулась командировка. Но безуспешно. Видно, прописана не в Москве, может в Подмосковьи, а, возможно, и совсем не прописана.
        Начиная с этого момента у него всё пошло наперекосяк, стало безразличным. Он как бы скользил по инерции: консультировал, считал на машине, но интерес исчез. И, соответственно, пропали его находочки, изюминки. Окружающие недоумевали: Что это с Юрой? Был таким щедрым, а теперь - абсолютный жмот.
        Он пробовал разобраться, но ничего не выходило, сработало и всё. Решил, что потеряны эмоции, не знания, они-то все при нём. Он пробовал взглянуть на себя со стороны: «А что есть в этом головастике?» И что она подумала? Потребует, мол, ещё правды, честности, захочет в душу влезть, где места больше нет. Обезоружит добротой, окружит вниманием. Только в душе её уже свободного места нет. Да, и сама она не знает, что ей нужно?

        Глава 3

        Он пробовал встряхнуться. По воскресеньям ходил в походы на байдарке. Новые задачи не волновали. К Вадиму Палычу обращаться было бесполезно. «Да, хорошо»,  - говорил он,  - и уходил и, когда возвращался, опять повторял: «Да» - и снова исчезал.
        Как всегда с шумом врывался Аркадий Взоров.
        - Где Вадим?
        - Вышел.
        - Куда?
        - За дверь, разумеется,  - отвечал, вздыхая, Тумаков.
        Взоров на мгновенье останавливался, из вежливости спрашивал Тумакова:
        - Как у тебя с матрицами? Ты вчера собирался застрелиться. Только вам попрощаться нужно. Летишь, Юра, завтра утренним самолетом, обратился он к Маэстро.  - Список видел.
        - Честное слово?  - спросил Маэстро.
        Но Взоров уже усвоил манеры теоретиков.
        - А знаешь почём теперь честное слово?  - улыбнулся он.
        Затем позвонил Лосев, подтвердил:
        - Когда? Завтра.
        А Тумаков искренне расстроился: обещали перевести на должность старшего техника, как только отладим программу. Он начинал её слишком обще, и ему до зарезу нужен Маэстро.
        - Надолго?  - спросил он с надеждой.  - Обычно.

        В тот вечер Маэстро засиделся. Было поздно. Уборщицы перекликались в коридоре. Кто-то вошёл и вышел. Он не видел из-за доски. Спустя время он поднял голову. Стояла настораживающая тишина. Он вспомнил инструкцию, предписывающую опускать шторы на окнах, повозился с веревочкой и шторы упали, и в комнате стало уютней. Уходя он оставил на столе Тумакова исписанный листок.
        Потом он заскочил в аптеку купить мыло и зубную пасту и в общежитие. Но собирая чемодан, подумал, что взять с собой? Безусловно, эллиптические интегралы. Вдруг после запуска застрянешь и будешь сидеть, не соображая, без возможности посчитать. Где они у нас? Он перебрал книги на полке, но нужных не было. «Известное дело,  - общежитие. Ничего не найдешь».
        Он вспомнил объявления у буфета «…взявшего… просим вернуть в комнату…», а ниже подписанное другой рукой: «за соответствующую мзду», а ещё ниже третьим почерком: «прошу указать размеры мзды»,  - и заторопился в читальню в доме культуры на втором этаже.
        Он миновал крохотную раздевалку с окошком выдачи, похожим на продуктовый ларек, и взбежал по лестнице с широкими перилами в большую комнату, где за огромным полированным барьером сидела молоденькая библиотекарша в тонких очках.
        - Не везет,  - подумал Маэстро, потому что с этой молодой библиотекаршей обычно выходило не так. Она была молодой и самоуверенной, и на все его доводы имела, как правило, свой аргумент.
        - Нет,  - отвечала она.  - Не могу пустить вас в хранилище. Ну, представьте себе, что же получится, если каждый захочет туда попасть?
        - Мне нужно выбрать в книгах особый раздел. Вам же надоест книги таскать. А в хранилище я сделаю это за пару минут.
        - И почему вы обязательно спорите? Я попрошу вас перечитать правила. И как вам не стыдно? Вы же старый читатель,  - говорила она голосом заведующей библиотекой, которая всегда ворчала на выдаче.
        - Библиотека закрыта,  - сказала она на этот раз.  - Вы разве не знаете, что по пятницам у нас обзор новых книг. Через пятнадцать минут я попрошу читателей покинуть зал.
        - Да, но, я думаю, мне хватит пятнадцати минут,  - сказал Маэстро, стараясь быть очень вежливым.
        - Ну, что вы успеете?  - уверенным голосом спросила библиотекарша.  - Вы только напутать успеете.
        «Сюда бы Взорова,  - подумал Маэстро,  - у него в голове куча идей». Стоило заикнуться о просроченной книге, и Взоров предлагал, улыбаясь уголками губ: «Хочешь идею? Бутылка пива». «Хорошо,  - соглашался Маэстро, обязуюсь поставить в обед». «В библиотеку идет, к примеру, Тумаков. Он очень извиняется и объясняет: товарищ мой (ты то есть), в отпуске и попросил меня сдать эти книги за него. А я, растяпа, (Тумаков, сделай отчаянное лицо) забыл, естественно. Горе мне, разгильдяю. Книги, конечно, берут и ещё благодарят. Он же не обязан и из любезности сдаёт. И к тебе нет претензий, ты просил. Годится?»
        - Годится?  - спрашивал Тумакова Маэстро.
        - Мне бы что-нибудь полегче. Давай я лучше за тебя дров порублю, отвечал Тумаков, а Взоров только пожимал плечами: «Мое дело предложить».
        Маэстро с тоской смотрел на библиотекаршу за барьером. Она брала снизу книги, лежавшие на полу, разыскивала формуляр и ставила их на полку. Она делала это методично, не обращая внимания на Маэстро, то поднимая, то опуская лицо. И он подумал, что у неё лицо дореволюционной курсистки, такое правильное и строгое.
        - Нет, вы не понимаете,  - сказал Маэстро, подумав, что небось представляют, что расчёты для космоса делаются не в общежитии или в читалке, а в недоступном месте, на захватывающей высоте, откуда, как на ладони, видна страна и дышится свободно и легко.
        - Ничего вы не понимаете.
        - А тут и нечего понимать,  - сказала библиотекарша. И тон её говорил, что она молода, нравится себе своей строгостью, не переживала и по сути дела не видела ничего, и от этого, от её благополучия и неискушенности этот строгий тон.
        - У вас что? Последняя ночь. Да? А знаете, сколько до вас успели объяснить про последнюю ночь, про экзамены и несданный зачёт. Словно здесь не библиотека, а пункт экстренной помощи.
        - Вы кому-то, выходит, уступили, а мне отказываете. Это несправедливо, сказал Маэстро.
        - Все вы читатели - эгоисты страшные,  - сказала библиотекарша, и слово «читатели» прозвучало у неё, как «все мужчины».
        - Хорошо, ступайте. Вы - старый читатель и сами найдёте. Я не стану вынимать формуляр.
        Он пошёл по узкому проходу между высокими стеллажами, а она вслед кричала:
        - У окна, внизу поищите. Там точные науки.
        Опустившись на корточки Маэстро искал, думая о библиотекарше: «Должно быть, родители у неё - дотошные и с ранних лет приучали к порядку. А теперь порядком её библиотечные правила, и она, наверное, подвиг совершила, впустив его».
        Он кивнул, проходя и благодаря за любезность, и пронёс стопку книг в зал. В читальном зале было пусто. Устало шипели лампы дневного света. По углам вытягивались в зеленых кадках пальмы и карликовые лимонные деревца. Маэстро сел с краю и начал торопливо писать. Он торопился успеть до звонка, как школьник, доделывающий контрольную работу, и только легкий свист заставил его оторваться и посмотреть по сторонам.
        Через стол от него, водя ученическим пером, писала дряхлая старушка, свистящим шепотом повторяя написанное. И всё везение сегодняшнего дня вылилось вдруг симпатией к ней. «Какая симпатичная старушенция, подумал он.  - Дома ей, видите ли, не сидится, с внуками у телевизора. Она, видите, ли занимается самоусовершенствованием: как приготовить судака по-польски?».
        Он даже привстал, вглядываясь в книги перед ней. «Энциклопедия. Большая советская энциклопедия. Что она речь готовит? Или расширяет кругозор? Экая симпатичная старушенция».
        Он опустился на стул, вздохнул и совершил должностное преступление, вырвав из книги целый раздел. Ему, увы, теперь некогда, а вернувшись он всё вернёт.
        Библиотека закрылась, и он ушёл из неё со смутным чувством. Строгая библиотечная девушка нарушения не заметила, а симпатичная старушенция, которой не сидится дома с внуками, несомненно хороша и на случившееся вдохновила его.
        Он пошёл в сторону заката, и деревья казались чёрной решеткой на малиновом фоне неба. В конце радиально сходящихся улиц была круглая площадь с автобусной остановкой. Прибытие очередного автобуса было заметно по тому, что со стороны площади появлялись люди. Ритм жизни города заметно замедлился. Машин кроме автобуса не было, и уже смело ходили по проезжей части улиц.
        Торопливо прошли парни. Нашелся один дурашливый, который что-то кричал и смеялся. Пробежал какой-то чудак в шляпе, отклонив туловище назад, удивляя своей несоразмерностью движений. Руки его ходили кругами около живота. Ноги он умудрялся выбрасывать в стороны, как при чарльстоне. Прошли высокие, стройные девушки. Они двигались плавно и безусловно были красивы.
        «Такое было,  - решил Маэстро и подумал о Регине: Где она и вернётся ли в Красноград?» Многие возвращаются. Вернулась Капитолина. Мир тесен. Она работала расчётчицей в их отделе, и он всё хотел её спросить. А рядом обычная история. Комната для обработки машинных лент. И в ней постоянно двое: Капитолина и Тумаков. Мужчина и женщина. Она каждый день разная. Иногда слабая и уставшая, и её хочется пожалеть. Иногда довольная и радостная. И ею любуются.
        - Тебе Тумаков нравится?  - спросил её как-то Маэстро.
        - Никто мне не нравится,  - отвечала она.
        Но Тумаков ей нравился. Она приходила в обед смотреть, как он играет в шахматы, подсказывала ему ходы. И все улыбались. Потом была свадьба. Он и на свадьбе хотел спросить. Возможно, он завтра узнает всё на ТП, там завтра всё выяснится, на вечно красной земле пустыни, за тридевять земель.
        В воздухе неожиданно загрохотало. Звук был неровен. Временами он глох, а потом казался громче вдвойне. Наконец, всхлипнул и оборвался, и наступила неожиданная тишина. Дальние звуки казались теперь близкими: застучали колеса поезда, свистнул сипло и фистулой паровоз, непрерывной лаяла собака и далеко и звонко били в металл.
        Капитолина ходила по коридору неуклюжая, но стройная. И он не выбрал время тогда её спросить. Потом она ушла в учебный, а затем и в декретный отпуск. А он так и не спросил.

        Глава 4

        Маэстро давно уже ходил вдоль окраинных домишек, подле быстрой, в морщинках, реки. Потом по городу, думая и размышляя, вернулся, наконец, опять к площади, освещенной светом фонарей и остановился, пропуская автобус.
        Автобус был дальний. Он шел издалека, мимо монастыря, поднимающего над Чалеем красные ободранные стены. Маэстро смотрел, как выкатывались из автобуса древние, сморщенные старушки в чёрном. Осторожно, под руки вели горбатую. Она шла, покачивая острой спиной, в длинной, до земли одежде, и Маэстро вспомнил дом, где бабка доставала из комода образа, когда он уходил. А потом спорила с ним. Но Маэстро думал, что верит она не всерьез. Слишком умна она была.
        Он ещё постоял и собирался уйти, но увидел, что сверху по ступенькам эстакады, переброшенным через железную дорогу, спускались Воронихин и Викторов. Фонари светили ярко над эстакадой и площадью. Уходить теперь было неудобно. Пересекать площадь тоже бы пришлось на виду. Оставалось - ждать.
        Воронихин и Викторов беседовали. Воронихин смеялся, и Маэстро подумал: «Отчего он так неестественно смеётся? Хотя почему неестественно? Для него, может, даже очень естественно. Просто не как все».
        Сам Маэстро был очень застенчив. Очень часто не знал, как себя вести, и от этого чувствовал себя очень скверно. Именно из-за застенчивости, пытаясь выбраться из охватывающей его скованности, он выкидывал штучки, вспоминая о которых долго качали головой.
        - Вот наш бомбардир,  - сказал, подходя, Воронихин и спросил:
        - Когда улетаете?
        - Утром,  - ответил Маэстро, внимательно поглядывая.
        - Прогулка по памятным местам?  - не то спрашивая, не то утверждая, сказал Викторов, обращаясь к Воронихину.
        - А потом ночью, на каком-нибудь случайном клочке бумаги будут написаны пока неизвестные стихи,  - продолжал Воронихин, и Маэстро показалось, что у него во рту что-то, мешающее ему говорить, и оттого выходило невнятно.
        - Что-нибудь вроде: «Прощай, прощай, родимый дом. Встречай, встречай, ракетодром».
        Они еще постояли и поговорили о делах.
        - Ба,  - сказал Воронихин.  - Я опаздываю.
        Он попрощался и ушёл своей спортивной походкой. Маэстро смотрел ему вслед, думая с отчаянием, что единственная тема разговора уходила с ним в сторону дворца культуры, торопясь на партхозактив.
        Они шли следом за Воронихиным, и с каждым шагом Маэстро было всё труднее заговорить.
        Маэстро искоса взглядывал на красивое лицо Викторова: на высокий лоб, прямой нос, солидный подбородок - и странные мысли приходили в голову: «Отчего это нет парадов учёных? Все устали от солдат и физкультурников. Разве дело в выправке? Чтобы гремело из репродукторов: идут физики. И они шли бы себе вразвалочку, разновеликие и невзрачные, и все понимали бы - идут умы. И Викторов шел бы среди них. У него прекрасная фигура. О чём он думает?».
        А Викторов улыбался чуть-чуть. Из всего, что он знал о Зайцеве, из глубины памяти всплыла почему-то всего одна фраза, сказанная по случаю и застрявшая в голове. «А это Зайцев, изобретающий атомную пушку».
        - Борис Викторович,  - спросил, наконец, Зайцев, которому было неловко идти молча, хотя они немного прошли - это правда, что готовятся драконовские меры? Что курить будут выпускать не более раза в день?
        - Нет, такого не слышал,  - ответил быстро Викторов. Словно тумблер щёлкнул внутри него. Он от чего-то отключился и теперь с интересом смотрел на Маэстро.  - На всякий случай советую вам бросить курить.
        - Я давно бросил, ещё в минус бесконечности,  - начал было Маэстро и застеснялся.  - Это я в том смысле, что вовсе не начинал.
        - Значит, вам нечего бояться,  - сказал Викторов и снова выключился. И хотя он улыбнулся, было видно, что он думает о своём.
        «Пора,  - решил про себя Маэстро и мысленно перед словами вслух сказал про себя,  - до свидания, Борис Викторович, мне как раз сюда». Но вовремя спохватился. Они шли мимо ограды парка, сжимавшего решётками тесный строй деревьев, разбухший за изгородью, и некуда было свернуть. «Что бы подумал БэВэ? Подожду до первого подъезда». И в это время Викторов сказал:
        - Что-нибудь будет, конечно. Какие-нибудь гонения. На мой взгляд, знаете, что нужно делать? Ровным счётом ничего. Какая, вы думаете, оптимальная стратегия?
        - По-моему,  - хитро улыбаясь, ответил Маэстро,  - уехать в командировку.
        - Действительно, блестящий вариант,  - засмеялся Викторов.  - Но у него существенный дефект: не пригоден для массового употребления. Знаете, у насекомых - защитный рефлекс - на время прикинуться мёртвым. Полная атрофия восприятия. Вести себя так, словно ничего не произошло. Динамическая система с огромным запаздыванием.
        Они уже прошли поворот, но теперь Маэстро было интересно.
        - Тем временем всё окажется в норме. А в действительности всё получается наоборот. Приказ вызывает сопротивление, и кто-нибудь обязательно попадёт под него, как под трамвай. На этом всё и закончится. Новоиспеченному приказу требуется жертва.
        Они прошли уже подъезд общежития. Возле подъезда стояли заляпанные краской бидоны. В таких бидонах в магазины привозят молоко. А на ступеньках входа были постланы длинные листы плотной коричневой бумаги, на которой многие уже оставили следы.
        «Кошмар какой-то,  - неожиданно подумал Маэстро, хотя уже давно привык к этому ремонту и не смотрел на него взглядом со стороны.  - Какой-то перманентный ремонт. Как говорили в старину,  - неожиданно вспомнилось ему - дома для зажиточных, именитых и подлых. Для подлых именно общежитие, где он живёт. Кооперативные для зажиточных. Для именитых - обычные.»
        Они шли теперь по узкому ущелью улицы, ведущему к дому культуре и стадиону, и Викторов по-прежнему говорил своим свободным, располагающим голосом.
        - Помните историю с Диоклетианом. Сначала он покровительствовал христианам, и их храм в Никомедии был даже выше императорского дворца. Домашние его вздорили с христианами, а он их защищал. Пока не вывели его из себя следующим образом. Он будто бы издал приказ, требуя отказа от христианства. Причём, в первую очередь от своих чиновников потребовал, как он считал, ему преданных. Они и в самом деле были преданны, но возразили из противоречия. «Нет, мол, государь. Мы слуги не твои, а божьи». Диоклетиан, естественно, рассвирепел, и начались знаменитые гонения. Кстати, Георгий Победоносец был, по преданию, один из его военачальников, выступивший в защиту христиан. Когда началось гонение, он сложил с себя военный сан и стал исповедником христиан, за что и был обезглавлен. Его кончина, собственно, и отмечается весной, как Юрьев день.
        «Странно»,  - подумал Маэстро, и вслух сказал:
        - А я всегда считал, что Юрьев День осенью. Нас так и в школе учили: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день».
        - Есть как бы два Юрьевых дня: весенний и осенний. Осенний 26 ноября. К нему приурочено чудо Святого Георгия о девице и змее. Известная история, которая почти в каждой сказке, герой убивает дракона. И поэтому Георгия изображали юношей, воином на белом коне, поражающем дракона копьем. А как ваша статья?
        - Вы о какой?  - спросил Маэстро.  - Которая в сборнике?
        - Нет, что в «Механике».
        - Вышла Борис Викторович.
        Ему было приятно, что Борис Викторович вспомнил о статье. С нею он порядком помучился. Ничего не получалось. И ему немножечко было стыдно, что первой статьей он о себе как бы нагло заявил. Ему поверили, а он в кусты. Но теперь первая статья больше не волновала.
        - Ну, я, собственно, и пришел,  - сказал Викторов широким, удивительно приятным голосом.  - А вам куда?
        - А я давно прошёл,  - отвечал Маэстро, сморщив лицо, и начал прощаться.
        - Ну, что же,  - поглядывал на него холодными серыми глазами Викторов. Я думаю, в этот раз будет совсем не трудно. Так что вашу поездку можно рассматривать, как дополнительный отпуск.
        - А вы когда, Борис Викторович?
        - Я скорее всего не буду в этот раз. А если буду, то перед самым пуском. Что-нибудь дня за два.
        Они попрощались, но Викторов по обыкновению руки не подал.

        Всё в этот вечер казалось полным значения. Конечно, не очень-то получилось с Викторовым. Он просто не оправдал его надежд. В отдел Викторова набирали по одному. И неизбежен отсев. Например, из-за отсутствия инициативы.

        Часть третья

        Глава 1

        - Кто у вас за старшего?  - подошел пилот к ожидающим.
        - Я, а что?  - поднимаясь спросил Вадим.
        - Почему за?  - возмутился Аркадий Взоров.  - Вот наш командор.
        В разговорах с незнакомыми людьми он всегда поначалу задирался. Но пилот не обратил на него внимания.
        - Сколько у вас людей?  - доставая список, спросил пилот;
        - Четверо,  - снова вмешался Взоров,  - не считая старших научных сотрудников…
        - Шесть,  - перебил его Вадим,  - одного возьмем на проходе.
        - Командировочки попрошу,  - сказал пилот и начал тщательно сверять со списком номера командировок. Окончив проверку, он сложил список, спрятал его в карман и коротко сказал: - Попрошу за мной, на посадку.
        И они с некоторым запаздыванием двинулись за ним между гор чемоданов, сумок и тюков, готовящихся к отправке. Возле поворота в тоннель от группы отделился Маэстро.
        - Только быстренько,  - обернулся к нему Вадим.  - Чтобы одна нога здесь…
        Славка по-прежнему стоял у справочного столика. Девушка в форме ГВФ уже не сидела, а стояла, прислонившись спиной к табло. Форменная одежда не портила её фигуры.
        - Отпустите его,  - сказал Маэстро, подходя и обращая на себя внимание. Отпустите,  - кивнул он на Славку,  - иначе он опоздает.
        - Да, кто его держит?  - пожала плечами девушка. Она ответила так, точно лицо её и фигура давали ей фору в любой, даже в неизвестной наперёд игре. И даже если бы это была игра без правил, какой нередко представляется многим жизнь.
        - Что?  - стараясь понять по лицу, спросил Славка.
        - На посадку через четвертый проход.
        - Я догоню,  - кивнул ему Славка.  - Вот что вы наделали, девушка.
        Но она и не взглянула на него. Она смотрела на Маэстро.
        - Простите,  - сказала она, смешавшись.  - Отчего вы торопитесь? Сейчас наши девочки подойдут. У нас служебный буфет. Кофе попьём.
        В конце четвертого прохода, у выхода, на краю летного поля стоял маленький красный автобус, похожий на те, в каких на фирму приезжали космонавты. Они приезжали в штатском, и это делало их непохожими и неприметными людьми. Они ходили по комнатам КБ, испытательному корпусу и цеху сборки, спрашивали, отвечали и были задействованы в общий работающий механизм. И только техников - молоденьких девушек по-человечески волновало их появление, и они договаривались друг с другом, чтобы предупредить, если космонавты появятся у них.
        - Где он?  - нетерпеливо спросил Вадим Маэстро.
        - Одной ногой здесь,  - ответил тот и полез в автобус.
        - Зайцев, хуже нет тебя на свете,  - по привычке пробормотал Вадим.
        Пассажиры уже расселись по местам, вытащили газеты. Отправлявший помощник дежурного взглянул на часы. В это время появился Славка.
        - Все,  - наклонился Вадим к водителю.
        Автобус мягко тронулся. Сквозь заднее стекло был виден удаляющийся помощник дежурного, водящий рукою в воздухе, точно он протирал стекло. Теперь со стороны здание аэропорта походило на блестящий, поваленный набок столбик. Неяркое солнце плавилось в его шлифованных гранях, сияло медным великолепием.
        - Давай сюда,  - сказал Маэстро с заднего сидения, и Славка через чемоданы и ноги полез к нему.
        - Ну, что?  - спросил Вадим.  - Дозвонился? Но Славка только рукой махнул, и никто не стал переспрашивать его.
        Самолет летел над тайгой. В салоне было холодно, дребезжали металлические скамейки. Все хохотали. Наконец Вадим сказал:
        - Довольно о Юре.
        - Нет, пожалуйста,  - заторопился Взоров,  - притчу.
        - Притчу?
        - Историю.
        - Давай историю..
        - Значит так, приехал Юра к Мстиславу Всеволодовичу со статьей. Академия Наук вся разволновалась. Еще бы. Прошел слух, что Юра решил задачу четырех тел, а это - нобелевская и памятники на каждом углу.
        - Тела это кто?  - спросил Чембарисов.  - Он сам, жена и двое детей.
        - Для Чембарисова тело - жена. Не мешай.
        - Так и для трёх тел не решено.
        - Спокойно, Чебарисов.
        - Попал Юра сходу к ним на семинар. А там, как водится, пустили листы по рядам, где все расписываются. Так вот один академик из Сибирского филиала расписался рядом с Юрой, и их спутали. Причем академика прочили директором в этот институт, и в институте об этом слышали, но не знали в лицо. А Юра солидней выглядел. И дальше, как в бессмертной комедии «Ревизор», попёрли к нему, каждый доказывает, что не лыком шит. А их звезда - блондинка из Академии Наук тотчас без слов предложила Юре любовь.
        - На что Юра им разъяснил, что задача двух тел решена Кеплером триста лет назад.
        - Трепачи,  - огрызнулся Маэстро,  - всё было не так.
        И когда утихли очередные раскаты хохота, кто-то сказал:
        - Мужики, а напишем Мокашову письмо.
        Вероятно, им был Славка. Он лучше всех понимал, что может значить для Мокашова посланное ото всех письмо. Но он понимал, что настаивать бесполезно. И если бы стали вспоминать: кому пришла идея?  - не смогли бы вспомнить: кто же первым сказал о письме «да».
        - Нет уж - ушки,  - отозвался Аркадий Взоров и снисходительно посмотрел на других.
        - Ничего, и тебя заставим,  - сказал Славка, видимо, из противоречия. Отправим официальной почтой. Экземпляр в дело, экземпляр в адрес.
        - Уймите его,  - не поднимая головы, отозвался Вадим. Он играл с Взоровым в маленькие дорожные шахматы. Время от времени они ползали по проходу, отыскивая упавшие целлулоидные шахматные фигурки на полу между кресел, и снова замирали в блаженстве умственного самоудовлетворения, не прекращая вмешиваться в разговор.
        - Позвольте вам не поверить,  - сказал с расстановкой Взоров. Так говорят, играя в шахматы и делая очередной ход.
        - А мы не позволим,  - не унимался Славка. Теперь он генерировал. Подпишемся псевдонимами…
        - Зайцев, например, становится Волковым,  - перебил его Чембарисов и засмеялся.
        - Ты какой-то маньяк, Станислав,  - покачал головою Взоров,  - наверное, ты - графоман, а письмо - твоя навязчивая идея.
        - Обязательно нужно написать. Представляю, как у Мокашова вытянулось личико. Полез с утра опохмелиться, а холодильник пуст.
        - Ничего не поймёт и жену заподозрит.
        - Ещё бы - бутылок вагон и крепкий мужицкий дух. Будто в его отсутствие в квартире были маневры, и по распоряжению свыше у них останавливался пехотный полк.
        - Ну, так что?
        - А бумага есть?  - сказал Вадим.
        И все начали подсаживаться к нему. «Дорогой сэр…»,  - начиналось письмо.

        Глава 2

        «Дорогой сэр!  - начиналось письмо;  - Наши злоключения начались с того самого момента, когда за выдающиеся заслуги перед Родиной и всем белым светом по части освоения космоса и иным частям, нас посадили в специально поданный на байконурский аэродром опытный красавец ТУ-144 с опытными красавицами-стюардессами и специальным рейсом отправили в столицу нашей Родины (страна должна знать своих героев!) на предмет празднования Дня космонавтики (Да здравствуют покорители космоса!)…»
        В действительности всё было гораздо проще.
        После того как управление «Гибридом» было перенесено на пункт дальней космической радиосвязи, и головная группа улетела туда первыми самолетами, о пусковой бригаде, теперь уже никому не нужной, казалось, совсем забыли. И началась какая-то дикая самодеятельность. Приборы и пульты отправляли в Красноград согласно каким-то графикам, а люди выбирались, кто как мог.
        Обычно, как правило, все получалось не так. Обычно с ТП выставляли ровно в два счёта. Отправляли за сутки, за двое до запуска. И даже обиды случались: как это? Работаешь, работаешь и хоть бы глазком взглянуть. Но так выходило обычно. А в этот раз погода была нелётной, и получалось всё наоборот. Летали только грузовыми самолетами и то не до конца, с пересадками и пассажиров на борт брали одного-двух. С утра нужно было узнавать, сколько сегодня самолетов, затем ходить к руководителю по отправке, доказывая свою необходимость. Они хотели улететь вместе, и это очень затрудняло дело. Наконец, Вадим сказал: «Баста», и они с самого утра сели играть в карты. Играли тремя филиалами: на столе и на кроватях в разных углах.
        За столом играли Славка, Вадим, Аркадий Взоров и представитель приемки - белобрысый Владислав, а Чембарисов и молчаливый оптик смотрели со стороны.
        - Это что за ход?  - гремел иногда Чембарисов.  - Для чего, Вадим Палыч, нужно было так ходить?
        - А если подумать,  - не задумываясь, отвечал Вадим, и Чембарисов напряженно смотрел; затем лицо его смягчалось. Он одобрительно кивал головой, а иронический оптик улыбался уголками губ.
        Маэстро, оказавшийся не у дел, сначала повертелся в гостинице, сыграл, было, в шахматы с загорелым двигателистом, а затем все-таки смотался узнать на счёт отправки. Вышел он без особого плана. Но у здания экспедиции встретил баллистиков, и те посоветовали собирать остальных, так как были кое-какие шансы. Когда он вернулся, в комнате стоял кавардак.
        - Вы меня простите,  - орал Славка, бросая карты.  - За такие вещи полагается канделябром.
        - Это ещё почему?  - настаивал Взоров.
        - Есть такие правила.
        - Где они?
        - Может, поспорим?
        - А с тобою противно спорить,  - вмешался Вадим.
        - Это ещё почему?
        - С пенкоснимателем противно спорить.
        - У меня на этот счёт иное мнение,  - огрызнулся Аркадий Взоров.  - Самый крупный пенкосниматель в отделе - это вы.
        И они продолжали играть, как ни в чём не бывало.
        - Ну, как?  - спросил Вадим Зайцева, хотя перед этим они ни о чем не договаривались.
        - По-моему, дело стоящее.
        - Это, по-твоему,  - улыбнулся Вадим.
        - Из надежных рук… слышал…
        - А из рук, Юра, нельзя слышать. Ты, наверное, хотел сказать «из уст».
        - Пускай из уст. Какая разница?
        - Для тебя, я думаю, никакой,  - улыбнулся Вадим.
        Но начав было слушать, перестал улыбаться и карты смешал. И как не шебуршились проигравшие: «В самом деле, куда спешить?», через десяток минут «теоретики», как их называли сначала в шутку, а потом по привычке, осаждали дежурного по отправке. А ещё через полчаса уже тряслись в дребезжащем старинном автобусе в сторону аэродрома по безжизненной красной надоевшей до чёртиков всем степи.
        - Прошу минуточку внимания.
        Они сидели компактной группой в конце хвостового салона. Только Маэстро устроился впереди. Вадим, привстав с сидения, обернулся к остальным:
        - Прошу минуточку внимания. Я должен объявить, что жизнь все-таки прекрасна и немножко удивительна. Нам дико повезло.
        Самолет уже был в воздухе, и на передней стенке салона горели буквы: не курить, пристегнуть поясные ремни.
        - Слухи оказались верными. Самолет наш действительно летит в Москву. Он везет наших уважаемых руководителей, немного приборов и нас, в виде бесплатного приложения. По прибытию в столицу уважаемые руководители отправляются пить водку на прием в честь Дня космонавтики. На этой неделе, оказывается, этот самый День. А мы? Либо нас вместе с приборами перегружают в самолёт поуже и покороче этого и машут ручкой. Тогда мы летим столько и ещё раз столько, каждый к своему станку. Либо, а это нужно сказать довольно маловероятная штука, мы остаёмся в Москве. Но пока лучше забудем об этом.
        - Это что же?  - спросил Чембарисов.  - В Красноград через Рио-де-Жанейро?
        - Зато удобства.
        - А когда в Москве?
        - Час прилёта, час отлета - один час. Вылетали в десять, прилетим тоже в десять. Таким образом, каждый из нас в полёте помолодеет на три часа.
        Спустя несколько минут они уже дремали, откинувшись в мягких креслах. А Вадим с Аркадием Взоровым играли в дорожные шахматы.

        Чембарисов и Аркадий Взоров на космодром попали случайно. Поездка эта была для них неожиданна, как выигрышный лотерейный билет. Приезд Маэстро и Славки планировался заранее. Они и приехали раньше других. Приезд Вадима и оптика тоже планировался. Они приехали позже, перед приездом Главного, потому что после Главного, на ТП можно было и не попасть. А вот для этих двоих всё оказалось случайным. Им неожиданно повезло.
        Началось с того, что Главный был сильно не в духе. Он ходил по МИКу в развевающемся халате, а за ним спешили ведущий и множество других.
        - Почему здесь столько народа? Удалить всех посторонних. Посторонних в МИК не пускали.
        - Отправляйте освободившихся, пока есть свободные самолеты.
        Отправляли всех, даже двигателистов. «Ничего,  - говорили „теоретикам“, вы - умные, разберётесь. В конце концов, это ваша система, ваши микродвижки». И еще: «Вы - теоретики. Вам и карты в руки».
        Теоретики поворчали для видимости: «Карты в руки… Что мы географы?», но спорить не стали. А когда всё утихло, вызвали под это дело ещё двоих: Чембарисова и Взорова.
        Чембарисов был рад поездке. А Аркадий Взоров смекнул, что по делу никто не нужен, но поездка эта могла стать тренировкой в том, что его теперь занимало. Пора выделить управление полетом, до сих пор выглядевшее заключительным этапом. Но выделение «управленцев», подключавшихся в конце работы, сразу ставило их в привилегированное положение относительно остальных.
        - Выходит так: одним работать, другим - сливки снимать,  - сказал ему Вадим, и с тех пор Взорова иначе, как пенкоснимателем, не называл. На поездку Взоров решился не сразу. Он не хотел разъезжать без острой необходимости. В этот раз необходимости не было, но поехать было заманчиво, тем более что он ещё ни разу не был на ТП. И потому он согласился, и послали опытного Взорова и молодого Чембарисова, так как вызвали двоих.
        А Чембарисов был рад неожиданной поездке, и ослепительная улыбка не сходила с его лица. В отделе он работал без году неделя и, говоря его же словами, ему вовсе не светило съездить на ТП.
        Пуск в этот раз вышел «абсолютно теоретическим». И хотя «теоретиков» теперь было навалом, делать им на ТП практически было нечего. Разве только других проверить, да полетное задание подписать. Они, возможно, понадобились бы тогда, если пуск получился нерасчётным, а пока держались в запасе на всякий пожарный момент.
        На ТП посылали практиков, из которых на этот раз был лишь Славка. Ему крепко досталось в последнее время, и теперь он спал в самолете и видел нехитрые полигонные сны. А Маэстро не сиделось на месте, и он пошел в хвост самолета, покачиваясь при толчках.
        - У вас отличная поза, Вадим Палыч,  - сказал он, проходя по проходу.  - А центральная пешка - просто объедение. Он постоял еще немного, держась за сетки над головой.
        - Вы - сапог, Вадим Павлович. И зачем вам нужно было трогать ладью?
        И не в силах наблюдать за игрой со стороны, не имея возможности вмешаться, пошёл пританцовывая дальше, в хвост самолета.
        В конце самолета на привинченной низенькой скамейке курил оптик.
        - Сидишь с главным теоретиком космонавтики,  - как всегда неопределённо сказал он.
        - Да,  - на всякий случай согласился Маэстро, хотя соседкой его была та самая представительница Академии наук, потешавшая их на полигоне. Сначала сиреневыми ногами. По приезде на космодром она усердно выставляла их на солнце и они сделались сизыми и позеленели. «Спешите видеть. Единственная в мире обладательница изумрудных ног». У неё была ещё высокая грудь, удивительная, красивой формы, и ею можно было бесконечно любоваться, и высказываниями она удивляла всех. Сказала о Взорове:
        - Чего он пыжится? Хочет понять доступное кандидатам наук?
        Она имела какое-то отношение к механике. И когда баллистиков не было, Лосев попросил посчитать её и Маэстро. Она шепнула Маэстро: «Не напрягайте головку, явятся баллистики и наведут ажур. А сроки? Поверьте, нет в науке проблемы, которую нельзя отложить». И хотя они вроде взаимодействовали, Маэстро даже не знал как её зовут?
        Спросил было Взорова, но тот начал обычный балаган:
        - Не увлекайся, Маэстрик. Я чувствую, уже увлёкся и тебе нужно обозначить предмет. Но имена - бессмысленны. Другое дело - фамилии: Рыжов, Дураков, Голопупенко. В них скрытый смысл. Я вижу, увлекся ты. Следует называть по смыслу. Чистая прагматистка она. Прагмой и зови.
        Теперь Прагма по Взорову сидела рядом с ним. Однако с оптиком следует держать ухо востро. Это он усвоил твёрдо.
        Вернувшись на место, он повертел головой и с удивлением заметил, что через проход от него действительно сидел тот, кого в дни запусков в газетах именовали не иначе, как Теоретиком космонавтики. Он читал книгу, казался усталым, изредка разговаривал с соседом по креслу.
        Делать было нечего, и Маэстро, чуть приподнявшись, стал смотреть через иллюминатор вниз. Под ними проползал город - чуть разграфленная местность. Рваной царапиной тянулась дорога. Видимость отличная. Облака лишь на горизонте, и они какие-то розоватые, странные. Но вот внизу что-то переломилось. И оттуда, из игрушечной страны, сверкнул короткий слепящий луч. Видимо, солнце, отскочив от открывшегося окошка или автомобильного стекла, короткой молнией вернулось в небо. Маэстро на минуту ослеп, беспомощно завертел головой.

        Он так же вертел головой, когда, торопясь на дежурство, нырнул из ночной темноты в светящееся помещение командного бункера.
        - Довольно идиотский вид,  - подумал он тогда, представив себя со стороны.
        В бункере кроме операторов сидели двое: ведущий Лосев и седой мужчина с довольно-таки знакомым лицом.
        - Ну, я пошел,  - поднимаясь, сказал ведущий.  - А вы, Юрий Николаевич, обратился он к Маэстро,  - объясните Мстиславу Всеволодовичу особенности посадки с качеством. Что вы там наизобретали.
        Ну, что же. И хотя Маэстро совсем не был расположен и не предполагал объяснять, а собирался просто подремать где-нибудь на столе до начала тренировочного сеанса. Ну что же. Это у него не получилось. Где-то он слышал имя Мстислав Всеволодович? Мстислав Всеволодович… Впрочем, всё равно.
        - О посадке… Отчего не рассказать о посадке?
        Говоря, он взгромоздился коленями на стул, и время от времени взглядывал в лицо собеседника. Но лицо Мстислава Всеволодовича было непроницаемым. Только пряталась едва заметная улыбка в уголках глаз.
        - Отчего он улыбается?  - подумал Маэстро, возбуждаясь и повышая голос. Он был застенчив, но были у него свои маленькие уловки. Он представлял, например, для удобства, что человек перед ним совсем ничегошеньки не понимает, и тогда становилось значительно проще. И теперь он уговаривал себя:
        - Чего улыбаешься, сапог ты рваный? Ничего ведь не понимаешь, ничего. Наверно, крупный начальник. Номенклатура. А разговор для повышения уровня. Ликбез. Во время учебы в институте его захватил период химизации. Химиков под рукой не было. Уговорили Левковича. Сыграли роль его работы по физической химии, и вообще Левкович знал всё. Но Левкович отнёсся к этим занятиям чрезвычайно легкомысленно. Вместо строгости к радости студентов у него был необычно снисходительный подход.
        - Домохозяйка,  - говорил он, расхаживая между столами, за которыми колдовали над колбами студенты,  - обыкновенная необученная домохозяйка знает химию по крайней мере на три, то есть посредственно. А студент, вдохнувший запах химической лаборатории, знаком с химией минимум на четыре. И ниже четверок не ставил. Он многое изрекал, блуждая вокруг столов во время лабораторных занятий. Но из его сентенций Маэстро запомнил одну.
        - Зная, не трудно объяснить любое кому угодно,  - говорил он в ответ на сбивчивые объяснения во время зачёта,  - мне, ему, домохозяйке, на доступном каждому из них языке. Другое дело, когда не знаешь. Тогда, действительно, понадобятся термины.
        Маэстро всё ещё был на подходе к основному. Он запинался, с трудом подыскивал сравнения из житейского обихода, смотрел с сомнением: подойдут ли? Браковал их и придумывал новые.
        - Простите, я вас перебью,  - скрипуче и в нос заговорил собеседник. Давайте о крене.
        «Скажите, пожалуйста,  - Маэстро даже вспотел.  - Если и есть что-то в этой посадке, так в управлении по крену».
        Тогда Маэстро решил умучать собеседника, укатать его формулами и графиками. И он начал чертить траектории, исписывать листы иероглифами формул. Попутно и свой метод изложил, свою находку, хотя он здесь выглядел рогатой свиньей. На собеседника он уже не смотрел, не обращал внимания, а говорил так, словно его снимали по телевидению или за выпученным экраном осциллографа находился весь внимательный и внемлющий мир.
        В одном месте собеседник зашевелился, и Маэстро отметил про себя: «слабое место». И собеседник покривил губы: «Нужно проверить».
        - Что он мысли читает?  - подумал Маэстро и заторопился. Он отвечал, объяснял, рисовал или говорил, что это не посчитано, и самому становилось яснее, где требуется шлифовка и где самое время рубить с плеча. В бункере было жарко. Он весь вспотел, и мокрая рубаха неприятно липла к спине.
        - Вам не жарко?
        - Нет, ничего.
        Теперь Маэстро хотелось удивить незнакомца, поразить изюминкой расчёта, но всё неожиданно закончилось. Мстислава Всеволодовича вызвали в для разговора с Москвой. Когда он вышел, Маэстро спросил знакомого оператора:
        - Кто это?
        - А ты не знаешь, кому секреты выдавал?
        - Нет,  - облизывая губы, ответил Маэстро.  - Представь себе, нет.
        - Это Главный Теоретик,  - напыщенно сказал оператор,  - Мстислав Всеволодович - и он назвал фамилию Президента Академии наук, которого в мире называли Теоретиком космонавтики.
        Вот отчего он такой похожий. Видел он его не раз. Правда, издалека и мимоходом. А встретиться нос к носу не пришлось. И вот теперь встретились и не узнал.
        - Идиот,  - ругал он себя.  - Что я молол? И он тоже хорош. Молчит, как рыба.
        Но в это время начался тренировочный сеанс. Оператор, сидящий у телефона, сыпал параметрами выведения и время от времени повторял: полет проходит нормально. А отчего ему не проходить нормально, если пока всего-навсего тренировочный сеанс с проверкой средств связи. Конечно, могли проиграть и аварийные ситуации… Но в этот раз всё было не так… Полёт проходил нормально… а для сидящих в бункере не отличить - тренировочный это или действительный полёт? Никакой разницы.
        Он ругал себя, пока ему не принесли ленту замеров. Он переносил на миллиметровку точки телеметрии и не мог успокоиться. Затем забылся, пересчитывал, двигая логарифмической линейкой, а полученные точки обводил.
        Разве мог он себе представить, что из этого получится?

        Глава 3

        Маэстро очень не нравилось доставшееся ему место. «Почему мне всегда, периодически и постоянно не везёт?  - размышлял он.  - И теперь все сидят себе в заднем салоне, болтают, играют в шахматы, а тут сиди, как сыч, да и люди рядом - несимпатичные. И как они могут так много спать?»
        В Краснограде он жил в общежитии, в комнате на троих и поражался каждое воскресенье: как могут люди так долго спать? Он поднимался в одно и то же время и в будни и в воскресные дни, неловко чувствуя себя среди спящих. Он чувствовал, будто они поступали правильно и как надо, а он нарушал какой-то этикет.
        Между тем покачивание и жужжание самолета сделали свое дело. Представительница Академии наук уже почмокивала полными губами, просматривая сладкие женские сны. Через проход от неё дремал Теоретик космонавтики, отвернув в сторону сердитое лицо. При этом он морщился, сдвигая брови, точно его во сне неотступно просили, а он вынужден был отказать, хотя понимал, что разрешить следовало бы, и это, видимо, его сердило.
        Пользуясь тем, что Теоретик спит, Маэстро смотрел на него с пристальным вниманием. Лицо Теоретика казалось простым и доступным, и вся обстановка, теснота и близость, уравнивали его с другими пассажирами.
        «Как же я его не узнал?»  - подумал Маэстро.
        На ТП возможны любые чудеса. Здесь можно поспорить с маршалом, докладывать министру, советоваться с Президентом Академии Наук. После ночного разговора Мстислав Всеволодович здоровался с Маэстро и посоветовал ему написать статью: О вашем методе в проблеме трёх тел.
        «За кого он меня принимает?  - подумал Зайцев.  - Что я доктор?»
        Эта статья стала причиною многих мучений Маэстро. Одно - выдавать сходу идеи, другое - для журнальной статьи. Он тянул и, когда стало вытанцовываться, прошло столько времени, что напоминать о себе было неудобно. Когда подвернулась командировка в Москву, он захватил и статью вместе с телефоном, по которому следовало позвонить.
        - Позвони,  - наставлял перед отъездом его Вадим.  - Скажи от Левковича. А с Левковичем Борис Викторович насчёт тебя говорил.
        В Москве Маэстро оттягивал этот звонок. «Знаем мы их. Начнут переливать из пустого в порожнее. Ну, их начисто». И позвонил перед самым отъездом.
        «Приезжайте,  - ответили ему.  - Мстислав Всеволодович у себя».
        Он побоялся запутаться в уличном лабиринте, поехал на такси. Такси доставило его на тихую улочку. Есть такие тихие улочки в Москве, рядом с гремящими магистралями, отгороженные от них домами. Он начал ходить вокруг старинного особняка. «Начнется сейчас. Объясняй им, доказывай, пока не поймут. Ну, их начисто». Когда он, наконец, позвонил, ему ответил тот же вежливый голос: «Мстислава Всеволодовича нет. Вы по какому делу?» Маэстро объяснил. «Мстислав Всеволодович уехал в институт».
        - Как же так?  - растерялся Маэстро.  - а я уезжаю вечером.
        - Я сейчас объясню, как его найти. Вы РНИИ знаете? Бывшее РНИИ.
        И Маэстро отправился на окраину города. Он звонил, объяснял, доказывал, и, наконец, с пропуском в руках очутился на территории за проходной.
        За проходной начинался особенный мир. Маэстро его с интересом разглядывал. Тут не было свободных пространств. На территории все перемешалось: новые и старые корпуса. К корпусам примыкали пристройки, стенды, подземные коридоры, выпиравшие наружу в виде бугров, а вверх тянулись трубы и трубочки, всех, наверное, длин и диаметров, которые разрешает ГОСТ.
        В проходной, когда его спросили: «Знаете ли вы, как пройти?», он ответил, что знает, чтобы не ждать сопровождающего. Но теперь он был в затруднении, и вокруг никого не было и некого спросить. Он пошел наугад и ходил среди странных строений разнобоких и разноэтажных, пока не попал в тупик. Двор в этом месте был изрыт, среди него зияла траншея, на дне которой работали солдаты в гимнастерках, но без ремней.
        Он спросил: «Как пройти к главному корпусу?» Ему ответили:
        - Хрен его знает. Ты тех, кто работает здесь, спроси.
        Он пошел было назад, но вышел в другое место. Здесь было пусто, и спросить было некого, а единственный человек, которого он догонял и догнал почти, вдруг исчез, точно провалился, сгинул неизвестно куда.
        - Эй…  - тогда крикнул он, просто так, в пространство.
        - Да,  - ответили рядом, у него за спиной. Маэстро обернулся.
        - Ха,  - обрадовался он, увидев знакомое лицо.  - И ты тут?
        Лицо стоявшего перед ним показалось знакомым. Где, однако, он видел его? Пожалуй, ещё в институте во время учебы, но и фамилию и имя стоявшего перед ним однокорытника он начисто забыл. Вероятно, тот учился позже на младших курсах, а возможно и в институте он не знал его фамилии, а разве только в лицо.
        - Как ты попал сюда?  - спросил его однокашник. В институте говорили на «ты».
        Но Маэстро расхотелось отвечать.
        - О-о,  - протянул он вместо ответа,  - долгая история. Не подскажешь, как главный корпус найти?
        - Даже провожу.
        Они пошли узким и извилистым коридором между глухих замурованных стен, обошли какой-то горб земли, подозрительно выпячивающийся, а потом пошли вдоль траншеи и опять увидели солдат.
        - Служишь здесь?  - спросил Маэстро, заполняя паузу.
        - Нет, мы здесь на машине считаем. Машинный счёт.
        В траншее возились солдаты. Они опускали в яму кольца бетонных труб.
        - Равнение на-пр-ра-во,  - закричал один из них, потому что проходила женщина, и они захохотали и смеялись всё время, пока женщина не прошла.
        «Неудобно молча идти,  - подумал Маэстро.  - Но о чём говорить? Институтских интересуют только защиты. Кто защитился и когда». И спросил:
        - Не защитился еще?
        - Нет, но собираюсь. А ты?
        - У нас в Краснограде пока нет Ученого Совета,  - мягко ответил Маэстро,  - но обещают.
        - Тогда не зевай, занимай очередь. Не успеешь оглянуться, такой выстроится хвост. Ты у кого?
        - У Викторова.
        - Селиванова знаешь?
        - Как же. Начальник сектора.
        - Хороший дяденька?
        - Какой он дяденька? Чуть старше нас.
        - Хочу его в консультанты пригласить. Теперь требуют консультанта от промышленности. Не мог бы словечко замолвить?
        Просить Маэстро не любил, но не умел и отказывать. Поэтому покивал.
        - А ты, вижу, не помнишь ничего. Напомню: ТП, гостиница, засор стюардесса… Продолжать? Вижу, вспомнил.
        Маэстро, действительно, вспомнил парня с ТП, но этот был стрижен под ноль и какой-то не чёрный. Видно сошёл загар.
        - На разных языках говорим. Ты о кандидатской, я - о курсовой. Запустил, упустил, теперь бы закончить институт. А это,  - он провёл ладонью по голове. Я ведь как бы служу. Начал там, а заканчиваю здесь. Папаня пристроил в военном институте. Он ведь у меня - заслуженный и строил космодром. Осталось всего-ничего, несколько месяцев. Хотел бы попасть в Красноград.
        А пока они шли по бывшему Ракетному институту..
        - Пуфф-фф,  - раздался неожиданный звук.  - Пуф,  - выдохнула труба. И у них над головами поплыло в сторону прозрачное оранжевое облако.
        - Партизанят,  - кивнул студент в сторону облака.  - Думаю, переведут отсюда эту богадельню. Понимаешь, роза ветров направлена в сторону города, и работа на стендах запрещена.
        - А куда?
        - За черту оседлости. Куда-нибудь к Окружной. Выходит, ты и не готовишься?
        - Нет,  - ответил Маэстро.  - Мне это ни к чему.
        Он подумал о задачке, описанной в статье. Как он ею переболел: бросал, не находя подходов, и начинал сызнова, и повторялось это много раз. А потом, когда что-то получилось, стало так неинтересно, что не хотелось оформлять.
        Они подошли к зданию и пошли между ним и забором. Судя по виду, здание это было старым, одним из первых здесь выстроенных. Потом его неоднократно перестраивали; об этом теперь рассказывал разноцветный кирпич.
        - Ты к кому, собственно?  - спросил студент.
        - К Мстиславу Всеволодовичу.
        - О…,  - с уважением сказал студент,  - значит так, запросто к академикам? Тогда мы с тобой, понимаешь, напрасно здание обошли.
        Потом Маэстро попал в приемную, потолкался среди ожидавших и узнал, что Мстислав Всеволодович уехал только что. Где теперь его разыскивать? В институте «Прикладной математики» или в президиуме Академии Наук?
        Так он и вернулся тогда со статьей в чемодане. А потом уже из Краснограда её по почте послал. Ответа долго не было, а потом пришло уведомление, что её зарегистрировал входящим солидный журнал.
        Время от времени он просматривал журналы: не появилась ли? Пока ему не надоело.

        Глава 4

        «… Экспериментальный красавец ТУ-144 скользил на экспериментальной высоте и экспериментальные красавицы-стюардессы приступили к своим служебным обязанностям…  - продолжалось письмо.  - А именно, пристегнув нас предохранительными ремнями, умащивали благовониями и непрерывно курили фимиам. Мы поступили так, как действовал в подобных случаях хитроумный Одиссей. Окруженный пением сирен, он просил своих спутников: „Привяжите меня покрепче…“»
        - Привяжите его покрепче,  - сказал Вадим проходящей стюардессе.  - У него неспокойный сон.
        Славка спал, запрокинув голову на спинку кресла, постанывая и вскрикивая во сне. Ему казалось, что его вызывают, и он бежал по бесконечным коридорам, не видя конца пути.
        - Почему вы не на рабочем месте?  - гремело над ним, как из динамика громкой связи.
        - Я на рабочем месте,  - отвечал он, не прекращая бег.
        - Где же ваше место? В гостинице?
        - Да,  - отвечал Славка, понимая, что говорит не то.  - Мое место в гостинице. Я работаю в режиме вызова.
        И опять бежал куда-то, спеша и опаздывая.
        - Ничего,  - кивал Вадим стюардессе.  - Этому юноше порядком досталось. Он, если можно так выразиться,  - наш основной герой.
        А «основной герой» метался и вскрикивал, ворочался в удобном самолётном кресле, переживая, видимо, события последних дней.

        Государственная комиссия была собрана в конференц-зале. Столы были расставлены буквою «Т». У её коротенькой палочки сидел председатель комиссии, а в углу, как раз на стыке столов, занял место Главный конструктор.
        Всё пока идёт ритмично и слаженно. В комнате жарко. По углам расставлены яркие прожекторы - «юпитеры». Заседание снимается на плёнку. Стоит прекратиться стрекоту камер, как сидящие за столом тотчас хватаются за бутылки и стаканы. Их в изобилии на столе. Остальным, не членам комиссии, размещающимся у стен, остается только сглатывать слюну: что дозволено Юпитеру… Снова трещат кинокамеры и у всех торжественные лица. Снимается история. Председатель задает вопросы. Руководители служб, ответственные по системам, отвечают. И условно их ответы можно выразить одним словом.
        - Готово.
        - Готово.
        - Гарантируете ли вы работу вашего прибора?
        И первая заминка, представитель института Академии наук затянул ответ.
        - Я думаю, теперь наш прибор…
        Главный уже почувствовал неуверенность.
        - Вы гарантируете безотказную работу?
        - Я думаю…
        - Здесь никого не интересует, что вы думаете. Гарантируете ли вы безотказную работу?
        - Но на проверочных испытаниях имелось отклонение.
        Трещат кинокамеры, снимая незапрограммированный эпизод.
        - Почему прислали некомпетентного человека? Где руководитель работ?
        «Отчего он так,  - думает Славка о Главном.  - Видно, стоит войти в положение и потянется длинная цепочка. А кому охота из кожи лезть? Сроки всегда предельные».
        К готовности этого прибора возвращаются в конце заседания.
        - Гарантируется ли работа прибора?
        Отвечает молодая хорошенькая женщина - представитель Академии Наук, отвечает по форме, но все улыбаются. Улыбается и Главный.
        Эту женщину он увидит позже на стартовой площадке перед заправкой ракеты.
        - Вот что, голубчик,  - подзовет он дежурного,  - возьмите мою машину и увезите её с площадки.  - Вы меня поняли?
        На площадке, конечно, есть и другие лишние, но их трудно отличить. А она - лишняя, и это ясно, как божий день.

        Глава 5

        Маэстро не сиделось на месте. Он то читал газеты, оставленные в кармашках впереди стоящего кресла пассажирами, летевшими сюда, то принимался смотреть сквозь иллюминатор на далекую землю, проплывавшую под самолётным крылом. В начале полета она была ровна и безжизненна, словно иная, красновато-серая планета. Потом на её однообразном фоне появились черные или ворсистые, зеленоватые квадраты полей. Временами то там, то тут возникали кляксы степных озер, с высоты лишенные привычного блеска и окрашенные в цвета засвеченной фотобумаги. А пески и невысокие горы напоминали безбрежный муаровый плащ. И вот, когда глаза устали от бесконечности серо-розового цвета, сначала краем, потом, захватывая все большее пространство, появилось лазурного цвета море. Было оно светлее неба и светилось яркой отчаянной голубизной. За ним пошли сплошные посевы, похожие на грубую ткань, затканную зеленой ниткой. И среди них, словно разграфленные короткими черточками, нанесенными уверенным резцом, появились на теле земли симметричные клеточки - города.
        Почти одновременно с землей изменилось небо. И первое облачко, проплывшее глубоко внизу, появилось здесь, над Аральским озером. Оно походило на льдинку, совсем прозрачную, тающую в бокале с коктейлем, или на обороненный клочок ваты.
        С резью в глазах Маэстро задернул шторкой круглое окошко, откинул спинку кресла и в который раз стал пробегать чеканные газетные строчки.
        … 9 апреля…  - читал он,  - … в Советском Союзе в целях отработки космической системы для дальних межпланетных полетов осуществлен экспериментальный запуск многоступенчатой ракеты-носителя с автоматической станцией «Опрос-1»… Координационно-вычислительный центр ведет обработку поступающей информации…
        «Опрос-1»…
        Остряки сразу же окрестили его «Опоросом». Маэстро прикрыл глаза и перед ним всплыл высокий, пронизанный светом зал монтажно-испытательного корпуса: красная, протянувшаяся под потолком станина мостового крана с будочкой оператора и серые, вытянутые вдоль стен ракеты-носители, «носильщики», как их называли. Со стороны они казались стройными и легкими, но каждый раз, когда ему приходилось пробираться под ними, он втягивал голову в плечи и пытался прошмыгнуть побыстрее, как будто чувствуя на себе их вес. Так продолжалось очень долго, пока он не привык.
        …В 7 часов 11 минут московского времени,  - читал он в другой газете, система ориентации привела станцию в заданное положение относительно небесных светил. После этого была включена специальная управляющая двигательная установка, сообщившая станции дополнительную скорость…
        9 апреля с автоматической станцией «Опрос-1» было проведено несколько сеансов радиосвязи… В 13 часов 41 минуту была выполнена точная коррекция траектории станции с использованием прецизионных управляющих двигателей… Эксперименты со станцией «Опрос-1» продолжаются…
        Довольно скоро Маэстро надоело всё. Надоело смотреть в иллюминатор, притворяться спящим, перечитывать в который раз одни и те же газеты. В них было всё правильно и по делу, но излагалось строгим, казённым языком. И выходило так, будто не было раннего утра, когда будили всех в гостинице, чтобы везти в то место степи, где были поставлены громкоговорители, транслирующие прохождение команд. Было по-зимнему холодно, и все сидели в автобусах и только перед самым стартом выбрались из него. Разминали ноги, смеялись, шутили, чувствуя острый холодок волнения.
        Телеметристы привезли с собой мяч и тотчас начали гонять его, забивая «штуки» между автобусных колес. Затем все притихли, начали ждать, однако старт получился неинтересным. Ракета, оторвавшись от медленно всплывающего за ней дыма, тотчас же пропала в низких облаках.
        Через час после старта все потянулись в МИК. Стенды еще были расставлены в зале вокруг того места, где совсем недавно стояла межпланетная станция. Она была белая, словно снежная баба, пока ещё без теплоизоляционного покрытия с красными крышками датчиков и панелями солнечных батарей. Точно тысячи змей, опутывающих её, вели от неё к пультам многочисленные кабели. А теперь они лежали возле пультов, похожих на малогабаритные клавесины, спутанные и ненужные, с разъемами на концах.
        Многие по привычке заглядывали в зал, но необычная пустота и замершие стенды действовали угнетающе, и любопытствующие торопились уйти.
        В комнате с табличкой «Оперативная группа» на втором этаже, в обыкновенной комнате с лампами дневного света на потолке, с простыми столами, обернутыми бумагой, диваном и политической картой мира на стене, с трассой полёта и зонами НИПов[7 - НИП - наземный измерительный пункт.] специалисты, оставшиеся на полигоне, должны были встретить первое сообщение: быть или не быть?
        Было тесно, сидели на столах и на подоконнике, разговаривали, но вот постепенно все начали замолкать. Быстро вошел Главный - двадцатый. Сидевшие на столах начали незаметно с них сползать. Но Главный не обратил внимания, никого не выгнал, сел рядом с оператором. Дежурный покрутил ручки и в комнату, наполняя её и подчиняя общее внимание, поползло потрескивание эфира.
        - Сотый, я двадцатый… Сотый, я двадцатый…,  - монотонно повторил оператор.
        - Я двадцатый…
        - Двадцатый… Я сотый, слушаю вас.
        - Как меня слышите?
        - Вас понял, слышу хорошо.
        - Передавайте нам информацию по мере поступления.
        - Вас понял.
        Потянулись тягучие минуты ожидания и было слышно по громкой связи, как вызывали Сотого.
        - Сотый, я тридцать пятый… Сотый…
        Но вот молчание кончилось. Из неиствующего динамика, заполняя комнату, покатилась лавина цифр.
        - Сотый, сотый? Почему информация не в том порядке?… Сотый, я двадцатый. Почему передаете информацию не в том порядке? Сотый, я двадцатый…
        - Двадцатый, я сотый. Принято.
        - Сотый, я двадцатый. Почему не отвечаете?
        - Разбираемся.
        Главному надоело ждать.
        - Вызовите Сотого.
        - Сотый, я двадцатый.
        - Слушаю вас, двадцатый, я сотый…
        - Двадцатый на линии, двадцатый на линии…
        - Сообщите параметры выведения… По какой траектории идёт объект, по дополнительной или по основной?
        - По данным двух пунктов, по основной… Сейчас запрашивается НИП-24…
        По основной.
        Вздох облегчения проносится по комнате. Сидящие переглядываются, улыбаются.
        - Параметры выведения?
        - Параметры выведения,  - повторяет за Главным оператор.  - В динамике потрескивание и перестук морзянки.
        - Сотый, я двадцатый,  - повторяет оператор.  - Сообщите параметры выведения.
        И опять треск, неразборчивая скороговорка слов и вдруг неожиданно отчетливо и близко: Люба, Люба, дай ответ: мужа любишь или нет?
        Оператор косится на Главного, щелкает тумблерами, и в эфир летит его мальчишеский, полный бешенства голос:
        - Седьмой, седьмой, наведите порядок на линии.
        С телеметрией долго ещё разбираются. С пункта связи она передается почему-то в другом, не согласованном с полигоном порядке. И поэтому, если кому и понятно, что делается на борту, то только проектантам, записывающим и обсуждающим её в своем углу. Остальные пытаются угадать по лицам, как дела?
        Наконец, черноволосый проектант подходит к Главному, выжидая, когда же кончат обсуждать выведение: что траектория, мол, прямо-таки номинальная, угадали тик в тик. Но ему ещё придётся подождать, потому что Главного соединяют с Москвой. Где-то там, за тысячи километров отсюда, для него, Главного конструктора ракет и космических кораблей, будет наводиться нужная справка. Вызывается вычислительный центр, не задействованный в оперативной работе.
        - Соедините с Вычислительным центром… Директора… Разыщите… Что?.. Не начался рабочий день?.. Звоните домой.
        После первичной информации многие исчезают из комнаты. Они уже для дела не нужны. Они выходят в коридор покурить и не возвращаются.
        Маэстро все-таки остался. Он подошел к черноволосому проектанту, спросил его: как дела? Но тот в недоумении посмотрел на него, как смотрел на него руководитель семинара по философии, когда он на контрольном занятии в присутствии представителя парткома попросил слова и сказал всё наоборот.
        Маэстро еще немного посидел, но спрашивать было не у кого, и он двинулся к выходу, заглянув по пути в пустующий зал МИКа. Ребят он застал за корпусом гостиницы и у них был странный вид. На плечах их были накинуты пальто, а голые груди были повернуты к солнцу: они загорали. В руках Чембарисова был пучок красных и жёлтых цветов с короткими корешками.
        - Тюльпаны? Откуда?  - спросил Маэстро.
        - А их полно там,  - кивнул Чембарисов в сторону степи.  - И степь там потешная такая, вся точно в зеленых ворсинках. Знаешь, как ворсистые пиджаки.
        - Ты поясни ему лучше про не выбритую бороду. Это ему доступней.
        - Мы вокруг пошли,  - продолжал Чембарисов,  - отлично видно.
        - А ты до этого не видел?  - спросил Взоров.
        - Видел из столовой: хвостик какой-то.
        - А ты на стометровке не пробовал? У тебя же отличная реакция.
        Когда запускали с соседней площадки, то на других площадках обычно о запуске не объявляли, и жизнь на них шла своим чередом. Но грохот, непременный грохот в момент старта был лучшим объявлением. Новички, как правило, бросались к окнам, но редко кто успевал: от ракеты оставалось что-то вроде прозрачного расплывающегося в небе хвостика.
        - Кстати о хвостике. Мы тут тушканчика видели. Ну, и хвост у него, «будь здоров» и с кисточкой. Ничего себе, стоял, смотрел. Представляете, потеха,  - рассказывал Чембарисов,  - сидит себе, передними лапками шевелит. А телеметристы там фалангу поймали.
        - Фаланги - они же сольпуги,  - меланхолически произнес Вадим.
        - Такие маленькие, серые, а прыгают - будь здоров.
        - Ничего себе, маленькие. С твой нос. Нос у тебя маленький?
        - Нормальный нос.
        - Ну вот, и фаланги нормальные.
        - А челюсти у них потешные. Сразу и вниз и в сторону ходят.
        - У них просто пара челюстей: верхние и нижние.
        - Челюсти - будь здоров. Тяпнет и с копыт.
        - Фаланги - они же бихорхи,  - меланхолически повторил Вадим.
        - Какой же ты - дебил, Чембарисов. Фаланги вообще не ядовитые, у них нет ядовитых желез,  - проговорил Взоров, подставляя грудь солнцу.
        - Как же нет?  - недоверчиво сказал Чембарисов.  - Мне местные жители рассказывали про укус С самого начала нужно выпить стакан водки, а то сильная боль, а потом укол, иначе крышка.
        - Ты, наверное, уже выпил стакан водки?
        - Откуда?  - заулыбался Чембарисов.
        - Это - единственная загадка.
        Маэстро постоял, послушал, подумал было: позагорать у стенки или махнуть в гостиницу, переобуться - надеть кеды и поискать тюльпаны в степи? К атмосфере непрерывного «полива» он давно привык и не обращал на него внимания. Только иногда, возвращаясь из отпуска или долгой командировки, с удивлением обнаруживал, что у теоретиков всё по-прежнему и вызывает смех, и, если верить их словам, можно подумать, для них нет ничего святого.
        - Где это ты пропадал?  - спросил Вадим Маэстро, оголяя другое плечо.
        Глаза Вадима были закрыты, но, как слепой в знакомом районе, он и с закрытыми глазами чувствовал себя на коне.
        - Это нужно вас спросить, Вадим Палыч,  - обрадовался Маэстро.  - Куда это вы смылись?
        - Фу, Юра,  - поморщился Взоров,  - сколько раз тебя учили? Представляешь, сидим мы как-то на совещании по спуску. Обсудили вроде бы всё. Ну, там один неопытный человек попался. Хороший учёный, но неопытный человек. Он начал всё повторять сначала, ставить точки над «i». Все молчат, слушают, только Юре не терпится. Надоело ему, видите ли. «Ну, я пошел»,  - говорит. Пятнадцать человек ждут, а ему, видите ли, некогда. «Куда?»  - спрашивает его председатель. И что он, думаете, ответил?
        Взоров посмотрел на всех, и пауза у него вышла многозначительной, как у опытного оратора.
        - Что бы вы думали? «Меня пацаны ждут». Что, Юра, не так было?
        - Конечно, не так.
        - Ты, Юра, как в том анекдоте…  - начал Вадим. Но Маэстро не стал слушать. Он пошел было, но вернулся.
        - А зачем ты оставался?  - спросил его Вадим. Он закрыл одно плечо и подставил солнцу другое и часть спины. И все остальные пытались загорать и одновременно не замёрзнуть, потому что любая часть тела в тени тотчас покрывалась мурашками.
        - Априле - нон ти скоприре,  - почти по складам произнес Взоров, и Чембарисов повторил за ним:
        - Ти скоп-ри-ре. Не очень-то раздевайся в апреле. Древнеримская поговорка.
        - Опять за своё?  - спросил его Взоров.
        - Зачем ты оставался?  - спросил Вадим, напирая на «ты».  - Ведь новой телеметрии не будет до одиннадцати часов.
        Маэстро пожал плечами. Даже тут, у стены гостиницы в голове его потрескивало, как в комнате управления полётом, и звучали разные голоса: «Прохождение сигнала… двадцать пятый, я восемнадцатый… слушаю вас, восемнадцатый…» Но теперь, среди этих блаженно жмурящихся фигур он не смог бы объяснить толком: для чего ему было нужно оставаться? Он скорее по-иному поставил бы вопрос: зачем было нужно уходить? И потому он спросил безо всякой связи с предыдущим:
        - А что на комиссии было?
        - Ну, что. Обычное,  - сказал Вадим.  - Доклад технического руководителя. ЭСПэ повыпендривался. «Стрелять не хочется, стрелять надо»,  - произнес Вадим измененным голосом, отдаленно походящим на голос Главного конструктора.  - Председатель по-обычному вопрошал: «Какие будут суждения, замечания, предложения?» А потом опять Главный выступил: «Программа предварительной отработки завершена с положительным результатом… В связи с этим выношу предложение выводить ракету и станцию на стартовую позицию и проводить полёт по заданной программе».
        И хотя Вадим говорил все это безразлично шутливым тоном, Маэстро опять почувствовал, как немножко заныло внутри, как бывало с ним во время торжественных объявлений по радио о новой победе в космосе, как было совсем недавно в комнате управления полетом.
        - А Славка учудил. Какой-то генерал спросил: «Во сколько старт?» Кто-то ответил: «В семь тридцать восемь по-московскому». «А точнее?» Тут заминка. Главный: «Есть тут баллистики?» Баллистики встали: «Точное время в полетном задании…» Тогда Славка поднялся орёл орлом, по орлиному посмотрел и говорит: «Семь часов тридцать восемь минут, сорок одна и двадцать пять сотых секунды…» И сел. Жаль, кинокамеры не работали. Картиночка была.
        - Априле - нон ти…  - начал было Чембарисов.
        - Ох…,  - вздохнул Взоров,  - научили на свою голову. Ты хоть знаешь, что такое «Априле», как ты говоришь?
        - Я знаю, что июль в честь Юлия Цезаря,  - заулыбался Чембарисов,  - а январь - Янус, что значит двуликий.
        - Апрель - согревающий солнцем,  - сказал Вадим,  - только не очень-то оно греет. Ну, ты идешь?  - спросил он Маэстро, который, видимо, раздумал идти и расстёгивал ковбойку.
        - Не хочется,  - по-обычному мягко ответил Маэстро.  - Что же вы раньше не сказали? Я совершенно не возражал…
        - Тогда не нужно было, а теперь нужно.
        - Пошли, пошли,  - кивнул Взоров, застегивая рубашку и куртку.
        Они двинулись по безлюдному шоссе в сторону МИКа, только Чембарисов забежал дорогой в прохладный вестибюль гостиницы, чтобы вручить дежурной первые тюльпаны. Но на столе у дежурившей Лены, розовой после сна и умывания, стояли в банке из-под компота точно такие розовые и желтые тюльпаны с мясистыми изогнутыми листьями и короткими корешками. А рядом с ней, на диване сидели ответственные за носитель, у которых всё уже было позади. Теперь, после удачного выведения, они могли шутить, смеяться, дарить цветы девушкам или, забравшись на попутную машину, поехать в город, в кафе «Луна» и там, сидя за столиками, уставив их обычным ассортиментом: салатом из консервированных овощей, шницелями, тева-кебабами или чем-нибудь ещё, тянуть через соломинку «Темную ночь», составленную из кагора, «Гамзы» и слабых следов коньяка.
        - До вечера,  - сказал Чембарисов и улыбнулся, и она улыбнулась ему в ответ.
        - Счастливо. Не хлопай дверью.
        И когда он торопливо догонял ребят, мимо него пронеслись легковые машины, и в одной из них он увидел резко очерченный профиль эСПэ.

        Глава 6

        В комнату оперативного руководства входили теперь только по вызову. По этому и по деловой озабоченности, по выражению лиц окружающих было видно: случилось ЧП. С расчетами, графиками в руках прошли баллистики, промелькнул ведущий Лосев. Остальные слонялись по коридору, чувствуя себя позорно беспомощными. В самом деле, что теперь делать? Здесь не НИП. Это - стартовая площадка. Они сделали свое дело. Им теперь загорать и воспринимать, не вмешиваясь, впитывать и переживать. Всё теперь там, на пункте управления. Правда, есть и тут НИП, в десятках километров от старта со своими задачами на выведении. А основное там, на пункте дальней радиосвязи.
        Хотя стоявшие в коридоре не информировались о ходе работ, но бесперебойно действовал беспроволочный коридорный телеграф. И было известно, что станция прошла уже полтора витка. Затем был старт с околоземной орбиты. Уставки программных разворотов были отработаны, станция развернулась и выдала уводящий импульс, но неполный: двигатель самопроизвольно выключился. Следом за этим начались остальные неприятности.
        Сеанс закладки уставок на первую коррекцию не прошёл. А стало быть: прощай вся задуманная программа, хотя наивно, конечно, выглядело желание первым пуском, с неотработанным добавочным блоком попасть в эфемерную точку либрации. Через час видимость Центра закончится, но до сих пор телеметрия с безразличием истукана лишь подтверждала, что часть уводящего импульса была недоработана.
        В принципе на ТП могли вообще ничего не сообщать. Не их дело. Есть Центр управления полётом, это его заботы, и все после выведения возлагалось на него. Но Главный был на ТП и Госкомиссия, а потому всякая информация передавалась и сюда. Когда Лосев вышел в коридор, его окружили: «Ну, что? Как дела?» А дел-то, собственно, никаких не было. Существовали гипотезы. По одной из них случилось невероятное: в облаках, в атмосфере в ракету попала молния. Бортом это было воспринято суммой противоречащих команд, и в результате бортовой вычислитель отказался их воспринимать, уставки не проходили, а видимость НИПов вот-вот закончится. А потому было поручение - сформировать такую программу, чтобы извлечь максимум возможного. Времени на всё это мероприятие было ровно полчаса. Но когда пофамильно поименованные члены комиссии заперлись в конференц-зале, кто-то с грохотом начал ломиться в дверь.
        - Что за черт?  - с угрозою сказал Лосев.  - И тут покоя нет. Кого несёт?
        Открывать дверь отправился Славка, младший по чину. В коридоре стоял Маэстро. Славка хотел, было, захлопнуть дверь, но Вадим его остановил:
        - В чём дело?
        - Есть вариант,  - облизывая губы, сказал Маэстро.
        - Ты хоть в чём дело слышал?
        - Слышал.
        - Потом, Юра. Потом поговорим.
        И Славка захлопнул дверь.
        В другой раз Маэстро бы плюнул, сказал бы: «Вы - умные и вам поручено».
        Однако слова Вадима его возмутили. «Иди, мол, Юра. Не твое, мол, собачье дело. Нет, извини-подвинься, не получится».
        И так бормоча и чертыхаясь себе под нос, он побежал посмотреть телеметрию.
        Руководству докладывал Лосев, а Вадима окружили в коридоре.
        - Полет зондом,  - комментировал Вадим.  - А что? Отработаем дальнюю радиосвязь, и не с 60, а со 100 тысяч. И разберёмся с вычислителем.
        - Вадим Палыч,  - строго сказал Маэстро.
        - Что, Юра?  - улыбнулся Вадим и пояснил окружающим: - Он одержим какой-то фантастической идеей.
        Все заулыбались.
        - Но у него недержание этой идеи. Вы не знаете Юры. Готов всю баллистику на пальцах пересчитать. Задачу «Н-тел», доступно?
        Все заулыбались.
        - А сколько «Н»?  - спросил баллистик Академии Наук.
        - Сколько угодно.
        - А что?  - радовался баллистик.  - А если пальцев много? На бесконечном количестве пальцев можно любую задачу разрешить. Может, он на своих, на твоих и на наших и на тех, что в комнате управления полётом, и тех, что пока ещё в гостинице.
        - Он скоро всех заставит разуваться.
        И снова все рассмеялись.
        - Слушаем тебя, Юра,  - сказал Вадим.
        - Нужно сделать коррекцию соплами ориентации,  - сердито сказал Маэстро, и не через вычислитель, а по КРЛ[8 - КРЛ - командная радиолиния, комплекс устройств, передающих с Земли команды управления космическим объектом.].
        - Уволю,  - сказал сурово Вадим.  - В какую сторону?
        - Ну, как вы не можете понять,  - сказал с досадой Маэстро.  - Какая разница? Угловая скорость выше пороговой. Я смотрел телеметрию. И объект, когда датчик смотрит на Солнце, можно раскрутить.
        - А когда будет такой момент?
        - Будет. Раз был, значит, будет ещё. А потом то туда, то сюда.
        - Но в какую сторону?
        - В какую выйдет, и пускай замерят. И если сразу не туда, то исправим потом.
        - Постойте,  - вмешался баллистик,  - значит… узел в Гринвиче и солнце при старте…
        Но Вадим быстрее соображал.
        - А какая скорость?
        - Пол градуса сейчас.
        - Ну, что же раскрутить сумеем. Скажем, градусов до трех. И тогда в следующем сеансе можно выдать десять импульсов… Если повезет чуть-чуть. Если повезет чуть-чуть… А что? Идея. Все равно терять нечего. Юра мужик дремучий, но иногда все же соображает.
        Маэстро смущенно улыбался.
        - Только, если повезет. Потому что не исправишь, и объект уйдёт. Значит, пятьдесят на пятьдесят. Даже не пятьдесят, а двадцать пять, потому что бесполезно поперек. А что? Неплохой шанс. Выигрывает каждый четвертый. А что, если и по звезде чиркнуть? Сработает звезда?
        - Вашими соплышками,  - не успевал за ними баллистик.  - Они же вокруг центра масс.
        - Да, да,  - недовольно сказал Вадим,  - качанием-вращением, а Земля репером для знака. Закрутим объект до невероятной скорости. Пусть так и летит.
        - Но Земля вряд ли попадет.
        - Прости меня. Она сейчас в 150 градусов.
        - Понимаю.
        - Слава богу.
        - А я думал…
        - Ещё чего?  - сказал Вадим.  - А сколько вам нужно?
        - Полметра в секунду.
        - Можно успеть.
        Вадим сосредоточенно прикидывал в уме. Остальные понимающе молчали.
        - Сделаем,  - сказал, наконец, Вадим.  - Ну, Юра, а, может, плюнем? Может не стоит? Такой шум пойдет. Сейчас заварим такую кашу. Только держись.
        Сначала из комнаты руководства вышел непроницаемый Вадим, за ним вылетел взбешенный Лосев.
        - Изобретатели,  - закричал он,  - всё изобретаете. Изобрели велосипед.
        - Выпустили джина из бутылки,  - сказал вполголоса Вадим.  - Теперь держись, Юра.
        - Ваши сопла же вокруг центра масс.
        - Ну, начинай всё сначала. Сказка про белого бычка. Качанием,  - сказал Вадим.
        - Качали однажды яйца слону,  - вмешался кто-то из зрителей, но сразу же замолчал.
        - А остаточные скорости?  - спрашивал Лосев.
        - Совсем нас без головы считаешь?
        - А импульс размазанный кто станет считать?
        - Тебе следует объявить выговор,  - сказал Вадим.  - Не знаешь распределения работ. Не может работы организовать. Впрочем, тут и считать нечего. А разве баллистики не способны совсем мозгами пошевелить?
        То, что Вадим был обычен - действовало успокаивающе. Хотя хорошо его знавшие понимали насколько обманчив его вид.
        - Ну, ладно,  - уже спокойно сказал Лосев.  - Хорошо, сделаем коррекцию. В этом я не уверен, но предположим. А что потом? Вычислитель не работает.
        - Ничего. Будет время, разберёмся и с вычислителем. Времени тогда будет вагон.
        - А почему вы считаете себя самыми умными?  - ещё спокойно спросил Лосев.
        - Да, потому что так и есть. А ты, тоже мне, раскричался, как беременная женщина.
        - Садитесь и письменно изложите,  - сказал Лосев.
        - Ещё чего?
        - Что это он?  - сказал Маэстро вслед Лосеву.  - Не может рассудить объективно.
        - А у него на счёт соображаловки туго,  - опять улыбнулся Вадим.
        Ведущий ни в коем случае не мог судить объективно. Во всём, что касалось «гибрида», он походил на влюбленного и поступал, как однолюб. Занимаясь одной машиной, он тем самым исключал для себя возможность другой работы со всеми вытекающими из однобокой любви последствиями. А потому он ни в коем случае не мог поступать объективно.
        В ведущие Лосев попал из конструкторов. И это в нём осталось. Он любил упорядоченность, лоск в документации. Наводил порядок, точно собственный дворик убирал: полол, приглаживал, асфальтировал, подкрашивал, но каждый раз приходили водопроводчики и ломали асфальт. Он возражал, и каждый раз убеждался, что переделки по существу и приходилось рушить и перестраивать. Но были проверенные и надёжные люди, которым он приучил себя верить, и были такие, как ориентаторы, слишком учёные, не удосуживающиеся даже толком объяснить.
        С этим объектом была совсем необычная история. Его сначала решили пускать с песком, без обычной верхушки, отработать добавочный ракетный блок. Но Лосев настоял, упросил, и из обычной «Венеры» с минимумом переделок сделали за год с небольшим новый «гибрид». Важно было при этом пуске проверить добавочный ракетный блок. Верхушка была «бесплатным приложением». Первый пуск Главный отменил, второй готовили в варианте зонда. Но Лосев бился, изворачивался и пробил полет к троянским точкам. И вот теперь, когда объект выведен, не смогли повторно запустить ракетный блок.
        Через спецвычислитель не проходили уставки. Ну, и бог с ним. Блок-то проверен, и можно ставить вопрос о следующем «гибриде» и стартовать к Венере или Марсу. Но если теперь не перемудрить, останется и этот вариант - «троянский» - между окнами старта.
        Вадиму и Славке Лосев безоговорочно доверял. Они давно работали вместе. Но именно в этот раз они повели себя беззастенчиво и нагло. Когда, запершись в конференц-зале, они подготовили совместное решение о судьбы «гибрида», и Лосев взял итоговый листок, Вадим сказал:
        - Постой, лучше докладывать не тебе.
        - А кому?  - удивился Лосев.
        - Не тебе,  - добавил Славка,  - ты-то здесь причём?
        «Конечно,  - обидясь до глубины души, подумал Лосев.  - Конечно, если всё пойдет по программе, то он ведущий будет третьим лишним. Но если загубят объект, то его голова полетит в первую очередь. „Почему не проконтролировали?  - закричит или холодно и тихо спросит Главный. Теперь нам расплачиваться за вашу халатность“». И хотя докладывать поручили все-таки Лосеву, неприязнь к ориентаторам у него осталась.
        После его доклада Главный выдал вполне конкретные поручения, выполнять которые в этой ситуации следовало незамедлительно, ориентаторы опять мутили воду. Однако Лосев знал по опыту - с ориентаторами нельзя рубить с плеча.
        - Садитесь,  - холодно сказал он,  - и напишите что к чему.
        - Напишем,  - сказал Вадим,  - напишем тебе, бюрократ, а время уйдёт. Через дельта тэ все наши хлопоты будут ни к чему.
        - Так скорее пишите.
        - Видимость закончится,  - сказал Вадим.  - Ещё на нашем НИПе будет чуть. Сами станем управлять.
        - Об этом и думать не смей,  - рассердился Лосев.  - Ишь чего захотел. Навыдумали. Идите и пишите.
        - Значит так.
        Они распределили обязанности. Взоров в смене, его не трогаем. Вадим готовит бумагу. Бумага - тоже важное дело. Случись что (когда все пойдём под монастырь), она станет зацепкой и фигурировать как документ. Славка блокирует Лосева, а Чембарисов и Маэстро выбивают машину.
        - Не стойте козой, используйте все возможности. Кстати, подружка дежурной, которой ты цветочки дарил, работает в диспетчерской. Словом, действуйте.
        - А откуда звонить?
        - Из кабинета Главного.
        - Ты в своём уме?
        - Действуйте.
        Телефон, по которому можно было позвонить, стоял в кабинете Главного.
        Там теперь командовал Лосев, и Славка сидел рядом с ним.
        - Не твоё это дело,  - кричал Лосев,  - ты - приборист.
        - Не в этом дело.
        - Разрешите?  - Чембарисов и Маэстро кивали на телефон.
        - Только не долго,  - раздраженно бросил Лосев,  - мне должны звонить.
        Ему действительно непрерывно звонили. Главный уехал на НИП и теперь звонили ведущему. Сообщили: нагрелся преобразователь. Спросил: «Сколько выдержит?» «Ориентировочно часа два». Позвонили оптики: высокий фон, не рекомендуется работать со звездным датчиком, пока не уляжется пыль при разделении. «Ну, что еще?» Нет подзарядки аккумуляторов. По программе сразу же после коррекции закрутка на Солнце для подзарядки батарей. А тут ещё эти чёртовы теоретики.
        - Прошу вас, недолго.
        - Как позвонить в гостиницу?
        - Телефоны под стеклом.
        - Лена. Объясню сейчас. Срочно нужна машина. Какая стиральная?
        Выручай. Какой здесь номер?
        - Не занимайте телефон. Предложения написали?
        - Пишут.
        Маэстро молча сидел рядом с водителем. Он было вынул блокнот, но сильно трясло.
        Когда они позвонили в диспетчерскую, он не верил, что что-нибудь выйдет.
        Но был обратный звонок.
        - Кого? Зайцева?  - Лосев едва лишь сдерживался.
        - Да,  - осторожно ответил Маэстро,  - Зайцев - я.
        И мелодичный приятный голос спросил: куда подавать машину?
        - К МИКу.
        - Погоди,  - перебил его Лосев.  - Девушка,  - закричал он в трубку.  - Это ведущий по 16-му изделию. Попрошу вас никому без моего разрешения машины не давать. Мне самому понадобится. Моя фамилия Лосев.
        - Вас нет в списке пользования машинами,  - ответила диспетчерская.
        В коридоре Маэстро сказал:
        - Значит, я к проходной, а ты к Вадиму. Не успеете, я ждать не буду.
        - И не жди.
        - Ты в своем уме?  - растерялся Маэстро.
        - Не жди,  - твердо повторил Чембарисов.
        Он так и уехал, не дождавшись Вадима, и был этим очень огорчён.
        «Как же так? Он был совсем не против формализма. К формализму его приучили программы счётных машин. Но один, голый формализм?» Этого он не мог понять.
        Машина сходу заглатывала куски шоссе, выбегающие из-за горизонта, подминала их, накатывалась, но впереди постоянно появлялись такие же новые, точно лента шоссе закольцовывалась и они по треку ехали, ни начала, ни конца.
        Наконец из-под земли показались сначала удочки, а потом вазочки и шары антенн. Газик лихо притормозил у проходной. Маэстро мгновенно выскочил. Газик развернулся и, набирая скорость по большой дуге, вылетел на шоссе.
        Маэстро стоял теперь перед проходной. О ней он просто не подумал. Казалось, обо всём успел: и о машине, и о Лосеве, и как считать. О чём угодно, только не о проходной.
        Он просто чувствовал, как бежало время, когда он торопливо совал свой пропуск в окошко проходной.
        - Нет штампа,  - сказали ему в окне.
        Он пробовал звонить. Не соединяли. Когда часовой, услышав сигнал машины, замкнул на замок вертушку, он даже подумал: не перелезть ли? И от соблазна выскочил назад, к воротам. Часовой медленно отворял ворота перед машиной. Отворил половинку, не спеша пошел к другой.
        Маэстро чувствовал минуты, словно время текло через него. Он взглянул на машину перед воротами. На переднем сидении рядом с шофёром застыл Мстислав Всеволодович. Он смотрел на него.
        Зато потом всё было, как в прекрасном сне. … Он объяснял Главному.
        «Невезучая машина,  - думал Маэстро,  - как ей не везёт. И он не умеет убеждать. Сюда бы Взорова или Вадима». Он старался объяснить, не пугая сложностью и говорил легкомысленным тоном, но Главного интересовала суть. Он исподлобья взглянул и потянулся к телефону. «Сейчас начнётся, подумал Маэстро.  - Лосев, баллистики…»
        Но всё решилось в пару минут. Главный действительно позвонил баллистикам и Лосеву, но там, видимо, Вадим уже как следует поработал. Затем Главный взял в руки микрофон.
        - Соедините с Центром управления в Евпатории,  - сказал он оператору. Слова его через микрофонную решетку, вколачивались в эфир:
        … Предлагаем провести коррекцию качанием - включением и выключением тангажных двигателей системы ориентации по КРЛ на удалении от центра Земли в шесть тысяч километров командами нашего НИПа. Как поняли?
        «Здорово,  - подумал Маэстро.  - Если бы он сам объяснял НИПу, ушло масса времени. Пришлось бы тысячу раз объяснять, мусолить, перепроверять. А вышло: тотчас и смело, попробуй возрази».
        Глава 7.
        Когда с коррекцией закончилось, они вернулись в гостиницу. Их останавливали. А приехавшие по носителю были чуть-чуть навеселе и спрашивали:
        - Что не веселы, строители космических кораблей?
        - Рано,  - отвечал Вадим.  - Нам ещё рано. Ещё бы разобраться с вычислителем.
        - А когда сеанс?
        - В семнадцать. А вы уже?
        - Мы уже.
        Вечером корпуса гостиницы напоминали растревоженный улей. Обитатели гостиниц в белых рубашках и даже галстуках заполняли и холл гостиницы, и вестибюль, стояли перед окнами, в полосах света на асфальте и красной земле. Склонности и взаимные симпатии проступали теперь во взаимных предложениях. Приглашали особенно Славку.
        - Станислав Андреевич,  - кричали ему с балкона,  - зайди, пожалуйста… Станислав… Будь другом.
        И Маэстро был тоже героем дня. Правда, Вадим сказал: «С тобой особый разговор. Победителей не судят, но следует разобраться. Понимаешь, тебе просто повезло. Всыплем ещё тебе по первое число, дай разобраться с вычислителем».
        С вычислителем разобрались и без них. С пункта дальней радиосвязи вернули всё в исходное. Но управление качанием стало гвоздем дня.
        Вечером, сидя у проектантов, они вспоминали, как, выйдя от Главного, Юра начал распоряжаться, посадил попавшегося под руку полковника делить и складывать и в нарушение субординации девочку-телеметристку его проверять. Словом, устроил по здешним понятиям страшный кавардак, но его слушались и докладывали. Как, проверяя полковника, Маэстро наорал на него. И это было в порядке вещей. А потом наехали проектанты, баллистики по вызову Главного. Дело живей пошло. Сообщили: по данным траекторных измерений коррекция соответствует штатной, и все начали улыбаться, и Маэстро вызвали к Главному. Он сидел перед Главным, а вокруг все стояли, и Главный приказал: «Не трогайте его. Он заслужил отдых. Дайте ему стакан боржоми».
        Но он сразу пошёл разыскивать полковника, извиниться. Но тот, оказывается, ничего не помнил и был рад, что оказался в центре событий.
        Наоборот баллистики вспомнили, как Маэстро орал (визжал, как недорезанный поросёнок) на них, а не на полковника.
        - Приходим к нему с предварительными замерами, неофициально, так сказать. Причём сначала к нему, не к Главному. Не верили, а тут… Словом, несём ему сообщение, а самих прямо-таки распирает, обнять его паршивого хочется. «Вот,  - говорим Юре,  - осталось немножечко». А он, как заорет: «Что значит немножечко? По-человечески не можете сказать: сколько еще?»
        Потом он к генералам попал. И самым младшим среди них был тот самый полковник. Он разъяснял в чем суть и путался. Спросили Маэстро. А ему уже надоело всё.
        - Использование не по назначению,  - объяснил он.  - Импульс впрыскиванием.
        Все стояли и улыбались. А один, наверное, из них самый старший - лицо в складках, на груди мостовая колодок - стал благодарить:
        - Благодарю,  - говорил генерал, а может и маршал, и говорить ему было трудно: комки в горле. Не то комками давится, не то говорит. Но пошутил: вспрыскиванием?
        - Впрыскиванием,  - подтвердил Юра.
        - Может, вспрыскиванием?
        В связи с этим эпизод вспомнили, как Маэстро прошлый раз генералам не угодил. История, как кому-то в прошлую поездку захотелось подробнее узнать, как работает датчик ПСО[9 - ПСО - постоянная солнечная ориентация.].
        Славке было некогда. Решили вызвать Маэстро из гостиницы. Позвонили.
        - А когда?  - спросил Маэстро.
        - Сейчас, сию минуту.
        - Мне бы очень не хотелось.
        - А никто не спрашивает,  - объяснили ему,  - хочется или нет. Нужно. Понятно?
        - Понятно.
        - Так что мигом сюда: одна нога здесь…
        «А Юра, оказывается, в переделку попал,  - рассказывал Славка - так нет, чтобы сразу сказать: так, мол, и так. Не стали бы мучить. Он, оказывается, в тот момент решил брюки постирать. А брюки у него бумажные, светлые, и он их перед звонком в ванне замочил. Отжал он брюки и напялил на себя. Пока шёл, они частично высохли.
        Представляете картинку. Чинные генералы в форме, а Юра: штаны в пятнах и царапина на лбу. „Так это и есть ваш самый знающий специалист?“  - спрашивают. А Юра и глазом не моргнул: „Да, это я“».
        И под всеобщий хохот Славка спросил Маэстро:
        - Ну, что, Юра, не так было?
        - Нет,  - ответил Маэстро,  - не совсем так.

        Холл в этот вечер пустовал. Зато коридор гостиницы, обычно пустой и чинный то ли из-за блестящего пластика на полу, то ли из-за холодных люминесцентных ламп выглядел необычно. Точнее не сам коридор, а то, что были открыты многие двери, и люди ходили из комнаты в комнату, и тут выявлялись симпатии и антипатии куда быстрее, чем за месяцы совместного труда.
        Маэстро вспомнил, как говорил черноволосому проектанту: «Глеб Юрьевич, из проектантов вы самый, самый». И тот сказал ему приятное, может быть из вежливости: «Вы, теоретики,  - умные люди. Я бы вас в милицейские будки посадил прямо на улицах. Подходи и советуйся. Намного упорядоченней стала бы жизнь». Глеб Юрьевич улыбался чуть-чуть, и к нему то и дело подходили и старались чокнуться или сказать пару слов. Потому что здесь не нужно было объяснять, кто такой Глеб Юрьевич, и хотя работа по межпланетной станции была совместным трудом, головой в этом деле, конечно, был Глеб Юрьевич Максимов.
        И по поведению Глеба Юрьевича было видно, кто действительно заслуженно поднимает стакан, а кто случайный гость в этом коллективе.
        Ведущий Лосев подошел, облапил его ручищами и выдавил из себя: «Ну, Глеб…»
        И Глеб Юрьевич выпил с ним сухого вина из длинной узкогорлой бутылки. А представитель Академии наук ловко и витиевато говорил что-то: мол, станция, как Афина Паллада, целиком из вашей головы,  - но Глеб Юрьевич не стал с ним пить, только пригубил. Представитель приёмки, который на ТП был совсем незаметен, и только тем и запомнился Маэстро, что при испытаниях системы ориентации, когда качали станцию, подвешенную на кране, спрашивал о работе движков совсем не по инструкции: «Фурычит… не фурычит?», был в большом почёте у проектантов. И они выпили и поговорили о работе в цехе и об испытаниях. И не столько о самой работе, а о каких-то случаях, непонятных постороннему.
        Но так как люди со стаканами из других комнат всё шли, и это были ответственные люди (не ответственные не ездят на ТП), то проектанты придумали «штуку». Глеб Юрьевич улыбался и отвечал, а выпивал с пришельцами «правая рука Глеба» - Жора, которого тоже все знали, потому что он и завязывал и вёл объект. Глеб Юрьевич только поднимал стакан, а затем отдавал его Жоре, и Жора отпивал. Затем Жору сменила Марина, которую тоже все знали.
        Ориентаторы, к удивлению Маэстро, не пользовались особенным успехом. Они были здесь всего лишь представителями одной из систем станции. Такой же, как радиокомплекс, система терморегулирования, корректирующая двигательная установка, хотя, может, и важной, но совсем не исключительной. Кроме Викторова, которого знали и уважали все и который теперь был где-то вместе с Главным конструктором и Главным теоретиком, пользовались успехом только Славка и Вадим.
        Вадим что-то выдумал и ходил со своим блокнотом от одного представителя к другому, тоже выбирая самых, самых. «Напиши что-нибудь,  - говорил он.  - Всё, что приходит в голову». Одни думали, другие, улыбаясь, чиркали в блокнот, и Вадим шёл дальше.
        И как движение работавших по станции замыкалось вокруг проектантов, этажом выше была своя циркуляция вокруг ведущего по носителю. Но там народа было поменьше, носитель кроме нового блока был отработан, работавшие на ТП были здесь свои люди, и вскоре оба кольца слились. И как-то получилось, что всем надоело в помещении, и бодрствующая масса народа выкатилась на улицу, стала опять под пятна света из окон и, разбившись на кучки, продолжала обсуждать минувшее. Со стороны могло показаться, что это болельщики, так заинтересованно и страстно разговаривали они. Это были не пустые разговоры. Просто трудно было бы более удачно всех собрать, оторвать от обычных мешающих дел, и они, пользуясь случаем, говорили обо всём, что позднее, после детальных обсуждений и расчетов, обернется техдокументацией и ТЗ [10 - ТЗ - техническое задание].
        Шоссе было пустынным. Лишь прошла, не останавливаясь, «Волга» Главного. А следующая «Волга» остановилась, из нее вышел Викторов, а за ним Председатель Государственной Комиссии и Главный теоретик. И Председатель и Главный теоретик пожимали руки и поздравляли, и многие думали, что жалко нет ЭСПэ, Главного конструктора. В минуты общего подъёма все говорили об ЭСПэ. С другой стороны, боялись, что если бы он остановился и заметил их самодеятельность, пошедшую в обход сухого закона, трудно было бы сказать: чем вся эта затея бы закончилась? Главный был человеком с характером.
        «Кто его знает,  - думал Маэстро,  - что ещё будут вспоминать? С соплами вспомнится. Старт обязательно. А что ещё? Ночи в МИКе или ранние утра, пустынные коридоры, и он сам с чайником, бредущий в кубовую, и яркие пятна на лестнице от раннего солнца. Дежурная, спящая в вестибюле на диване рядом с доской в гвоздиках для ключей, или его зарядка на пустыре, рядом с дощатым забором. Или звуки гимна во время бритья?»
        Радиопередачи были московскими, и когда они собирались на работу, радио только начинало говорить. Они сидели за столом, наливая кипяток из никелированного чайника, резали твердую колбасу и круглые караваи белого хлеба. А радио доигрывало гимн и начинало обычные ранние передачи, которые он никогда не слышал до этого: приличные концерты и передачи из серии «Земля и люди» и «Сельское утро». И начинающее утро: хлопанье дверей и шаги в коридоре, фырканье автомашин и голоса на шоссе - шло под эти ранние передачи московского радио.

        Глава 8

        Итак, Маэстро не спал. Он устал от самолетного гула и вынужденного безделья. Он то откидывался назад, нажимая рычаг самолетного кресла, и закрывал глаза; задергивал, заслоняя свет, шторки иллюминатора; затем, пошарив под подлокотником, снова нажимал рычаг, возвращая кресло в исходное положение. Наконец, всё ему надоело, он достал из заднего кармана блокнот, перевитый пластмассовой спиралью, и начал листать его страницы не с начала, где были данные улетевшей станции, а с конца.
        Первыми по порядку шли интегралы Френеля для нелепого варианта: вот, если клапан управляющего двигателя, выйдя из строя, станет негерметичным, то к чему это приведёт?
        Затем были всяческие заготовки на тот редкий случай, что выдастся свободная минута и некуда себя деть. Результаты минувшей статьи тропинки-ниточки, что когда-то так волновала. А дальше обрыв и, возможно - новое начало..
        Он где-то вычитал, что у индейцев был странный способ воскрешать воспоминания. Для этой цели они носили с собой особенный порошок. Он был составлен из ароматических трав и носился в закрытой упаковке.
        Когда случалось событие, которое следовало запомнить, индеец впервые нюхал его. Потом аромат этого порошка будил в нём эти воспоминания. То же самое вышло у него со статьей. Она будила в нём боль воспоминаний о неудачной любви, его наивности и самонадеянности. «Нельзя же быть таким ранимым,  - уговаривал он себя.  - Да, что-то не получилось. И что с того? Было да прошло».
        Но формулы напоминали и мучили. Делать Маэстро было нечего. Он совсем извертелся в кресле. Представительница Академии наук ворочалась рядом. На ТП она была в центре внимания и теперь, вероятно, недоумевала: «Отчего за ней не ухаживают?» Она привыкла ко вниманию. «Нужно что-то сказать,  - подумал Маэстро,  - не весь же полёт сидеть молча?»
        Ещё на площадке он отметил странную загадочность её взгляда, и теперь увидел: «Веки подкрашены и загадочность оттого». Она удачно смотрелась - худенькая, с хрупкими плечами, но широкобедрая и с высокой грудью. Такие ему не нравились. Ему нравились рослые, напоминающие хищников гибкими телами, но при этом молчаливо-гордые. А она была всегда на виду, в окружении таких, что в общежитии зовут коммуникабельными. Нет, такие ему не нравились. Правда, если разобрать отдельно, нравилось её лицо: доверчиво самостоятельное. Такие лица остаются от детства и юности, редко сохраняются.
        Разглядывать соседку было неловко, а вдруг она не спит и сквозь ресницы смотрит на него? Её лицо вблизи казалось печальным. В контровом свете кончики её волос были светлыми. И он не сразу догадался отчего? Просто были обесцвечены и отрасли. Нет, он - не наблюдательный, ведь сколько раз подобное видел. Так и во всём. И нахальство и коммуникабельность он выдумал. Может, это - маска самозащиты, а под ней печаль и ранимость. Беззащитной она ему нравилась. Отчего? Разве можно об этом определенно сказать? Иногда женщина - жалкая и носом шмыгает, а нравится. От неё веяло слабым запахом земляники. От помады, наверное. Он увидел слабые следы помады на губах. И в этот самый момент, она открыла глаза, сказала, растягивая слова:
        - А я не сплю.
        Маэстро вздрогнул.
        - Жду, когда вы закончите есть меня глазами и заговорите.
        Вышло неловко.
        - Научную даму,  - продолжала она,  - следует развлекать научными данными.
        Далась ей эта наука. И что она ей? Ведь существуют знания, которые можно вызубрить. Есть проявление успеха: защиты, конференции. А остальное - барахтанье в бесконечном дерьме.
        - И как же я выгляжу? Вы что, язык проглотили?
        - Вы выглядите благополучной женщиной.
        - Совсем не так. Хотя была ещё такой, когда ехала сюда, а возвращаюсь в отчаянии.
        Шторка на иллюминаторе бросала ровный зеленый свет. Её лицо в этом призрачном свете выглядело печальным.
        - Чем могу помочь?
        - Сначала выслушайте. Станьте братом милосердия.
        Она улыбнулась.
        - Я - жертва атомной бомбы,  - она вздохнула так, что поднялась её высокая грудь.  - Мы - жертвы атомной бомбы.
        Как же он не догадался? Она облучена. И все его циклы, копания в себе, аутогенные тренировки, всё это - блажь и чушь. И есть жестокость сегодняшнего дня, и от неё не спрячешься в словах. Спасая объект, он, вероятно, выглядел опереточным героем в её глазах.
        - Я вижу, вы меня не поняли, но пожалели. И на этом спасибо. Я - просто жертва массового психоза. Пятидесятые годы - бомбы, ракеты, и большинство, как бараны, попёрло в технику, и я попалась на крючок. В университете стремилась к Келдышу. Попала к Севе Егорову, считала, дико повезло. Атмосфера творческого горения, редкие везунчики и маленькие трагедии.
        Маэстро знал этих из ИПМ: все самонадеянные.
        - Я там была единственной женщиной. Тон задающих был высок, и остальные пытались доказать, что и они - не просты. Но в этой попытке мне было отказано. Меня развлекали, со мной делились - я была отдушиной, за мной ухаживали и совершенно не принимали всерьез.
        А я билась, как муха о стекло. Тут ещё появилась Ленка, но это особая история. Я не ленива, дисциплинирована, усидчива. Но вы же знаете: в настоящей науке усидчивостью не возьмешь. Скоро я поняла, что наука не для меня, а я не для неё. Хотя многие служат в ней, как и в любом учреждении. Я - только контролёр и везде могу пригодиться контролёром: на транспорте, в кинотеатре, в редакции журнала. Вам не надоело?
        Маэстро недоумевал. Он не понимал: о чём и куда клонит она? Когда она улыбалась, он видел: зубы чуть розовы от помады. Хотя улыбка почти детская, доверчивая. И очень нежная шея и грудь, шевелящаяся при дыхании. А юбка, сбивавшаяся и необычная - лепестками, открывала полные колени. «О чём она?»
        Их разделял общий - подлокотник, и иногда она его случайно задевала.
        - И я решила оставить всё и уйти из лаборатории. И потайная дверка открылась передо мной. Внезапно мне в голову кое-что пришло и разом стало покойно. О, эти дни были упоительны. Я поняла, что у меня, наконец, получилось своё. Я сачковала, как могла, напропалую, отпрашивалась и оформляла не спеша. Доложилась на семинаре.
        Она вздохнула.
        - Господи, такое началось. Сначала смеялись на людях и обещали поддержку в коридоре. Поймите, создание, привлекающее до этого фигурой и грудью, берётся потрясти мир. Но постепенно начали привыкать. Судьба качнулась в другую сторону. Наш академик, президент Академии Наук, руководитель института заявил, что у меня даже не кандидатская, а выше докторской. И началось… выдвинули на золотую медаль, появилась масса друзей и не оставлявших в покое врагов. Каюсь, Ленку я из института выкурила и сюда ехала полюбоваться, как опустилась она. Но нельзя радоваться чужой беде. Мне сюда сумели передать, что и у меня налицо - полная катастрофа. Пока я наслаждалась оформлением, появилась другая статья, где то же изложено шире, общая теория. Мой случай в ней - скорее частное решение. Статья вышла раньше, и возможны новые вариации отношения ко мне. Для тех, кто лучше относится опоздала, для тех, кто хуже - списала, хотя это вовсе не доказанный плагиат. Нужно бороться, а сил больше нет. Я выдохлась.
        Она замолчала. Маэстро чувствовал себя препаршиво. Утешать он не умел, а слез не переносил.
        - Мне позвонили даже сюда и сообщили, что автор статьи - мой могильщик тоже на космодроме. Я попросила показать, и им оказались вы. Простите, я вас тут же возненавидела. И если бы могла мысленно извести, вас бы уже давно на свете не было. Я говорила с Ленкой. Она теперь на ТП, святая простота, а раньше работала у нас. Она видела вашу статью, и говорит: нашла ошибку. А Ленка не ошибается. Когда она работала в ИПМ, её прозвали «миноискателем». А у меня прямо гора с плеч. Скажу о Ленке: исключительный талант и прозябает в здешней глуши. Здешний Перельман. Непостижимо. Мстислав Всеволодович её уговаривал. Сказал: «Вам нужно вернуться». А она: «Я подумаю». А мне сказала: «Всё в прошлом и не понимает простого старичок, что здесь можно выйти замуж за космонавта». Хотя космонавты, я знаю, живут не на двойке, а в городе, на десятой площадке. У неё в архиве какая-то роковая неразделённая любовь, и в отчаянии она чуть ли не пошла по рукам. Но речь не о ней. Ваша статья ошибочна, но вышла раньше. Но кто станет разбирать? Я довольна. На сегодня по-моему у нас с вами - ничья. А теперь выпустите меня.
        И она ушла в хвост самолёта. Неужели он ошибся? Нет, до этого он не ошибался. Ошибался, конечно, в мелочах. Но когда-нибудь наступает слабость, и, может, началось. Он начал чиркать в блокноте, сначала неохотно. От уравнений этих он отвык. Громоздко, правда. А куда спешить? Затем увлёкся, не замечая толчков и шума.
        Он прежде часто писал и бросал в мусорный мешок, а Тумаков доставал из мусорного мешка листки, разглаживал и потом признался, что отправил статью в журнал от его имени. Эту статью. Он выдал тогда ему, но Тумаков только улыбался, возражая: так и останешься без статей и учебника, уже седой. Представь себя - седой, увечный и без единой статьи… Седым он, правда, не станет, он просто лыс. Так, значит, ошибка в ней? Сейчас распишем.
        Он вырвал исписанный листок и начал сызнова. Писал, запихивал исписанные листки в кармашек предыдущего кресла. «Так неужели ошибка? Не станешь же всем объяснять, что это вовсе не он, а Тумаков, а он выбросил в мешок. Но как же так? Может, такое быть?» Он поднял голову, и самолетный шум забарабанил по перепонкам: «Как же?» Он холодел, когда думал, что описался, а документация ушла. Но крупных ошибок у него до сих пор не было. Легкоустранимая мелочь и всё.
        «Пройдут годы,  - с мстительной тоскою подумал Маэстро, а статья останется его вечным позорным пятном. Ах, это тот самый Зайцев,  - станут говорить о нем».
        Когда к теоретикам попадал новый человек, знакомство с ним происходило не сразу. И хотя окружающие были с новичком запанибрата, знакомство все-таки продолжалось, пока какой-нибудь поступок не делал пришельца ясным и выпуклым, как насекомое в куске янтаря.
        Маэстро давно считал себя своим человеком в отделе и оттого многое себе позволял.
        - Зайцев,  - спрашивали его,  - что такое жидкое стекло?
        - Это расплавленное стекло,  - отвечал он, потому что было лень отвечать серьезно.
        - Зайцев, тебе кино понравилось?
        - Не понравилось.
        - А сцена в ресторане?
        - А я её не видел.
        - То есть?
        - А я и кино не смотрел,  - позволял себе Зайцев.  - Я только рецензию читал.
        - А для чего болтаешь?
        - Я вас пародирую.
        - А нам что остаётся - пародировать твою пародию на нас?
        Хорошо смеяться и шутить, когда нет за тобой вины. А если всерьез? «А это Зайцев, у которого статья в „Прикладной механике“?»
        В голове его мелькали отрывочные мысли. Он снова и снова вспоминал семинар, на котором его терзали, задавали умные и глупые вопросы, а теперь он понимал, что пытались всего лишь уберечь его репутацию. Вспомнились вдруг непонятно по какому поводу сказанные о нём слова Вадима: «Его спрашивают, как специалиста, а он отвечает, как домработница».
        - Юра,  - спрашивал его Вадим,  - почему не может быть этого?
        - Теоретически,  - отвечал за Маэстро Взоров.  - Вот Зайцев, положа руку на сердце, просто возьмет и скажет, что этого не может быть. И доказывать не будет, а просто скажет.
        И тогда он с дурацким видом серьезно подтверждал:
        - Да, не может.
        - А это?  - рисовал циклы Вадим.
        - Может, но маловероятно.
        - Вот так Зайцев решает все научные вопросы.
        - А что?  - подтверждал он тогда.  - Так целесообразней.
        Он многое себе позволял, за что теперь стало мучительно стыдно. Он вспомнил и День рождения перед отъездом, и хотя говорилось в шутку и смехом, но теперь вспомнилось со стыдом.

        Глава 9

        Перед отъездом был сиреневый вечер. Но когда он расстался с Борисом Викторовичем, закат уже обуглился. По сторонам над деревьями, над крышами блекли сиреневые полутона, а облака и дымы в боковом свете казались фиолетовыми и засияли уже золотистым светом окна.
        Он вернулся к пахнущим краской дверям общежития. В общежитии красили стены. Здесь был какой-то перманентный ремонт. На лестничных площадках были разложены листы плотной бумаги, заляпанные белилами. А сторож и уборщица по совместительству и вахтёр - тётя Маруся, особенно много ворчала в эти дни.
        Маэстро жил на самом верху в угловой комнате. Лестница шла вверх от общего коридора, совершая еще один оборот, за ней следовал маленький коридорчик - аппендикс. В его торцевой части было окно, а направо единственная дверь.
        Периодически, пару раз в минуту окно вспыхивало оранжевым пламенем. Это зажигалась реклама на крыше соседнего дома. Впрочем, это была не реклама, а скорее предупреждение: «Не позволяйте детям играть с огнем». Сначала появлялись слова. Затем, словно подтверждая серьезность сказанного, вспыхивало рыжее неоновое пламя, а когда оно гасло, появлялись цифры телефона на случай пожара. Напоминание повторялось по вечерам каждые двадцать секунд.
        При электрическом свете - мигание незаметно, а когда не спится, даже развлекает. Вспыхивает и блекнет экран потолка, блестящими точками сверкает лепной плафон и снова меркнет вокруг. И кажется, ты не один, и кто-то с тобой, кто тебя понимает, подмигивает дружески: мол, ничего, не падай духом, всё пройдёт.
        В «аппендиксе» было тихо. Снизу из общего коридора доносились позвякивание гитары и смех. И когда неоновый свет умирал, под дверью выделялась полоска света.
        «Ладно,  - подумал Маэстро, точно завершая предыдущие разговоры. Высплюсь лучше».
        В комнате не было пусто. Стол, занимавший центральное место, вопреки обыкновению, был чист и застлан суровой, видавшей виды скатертью. Лампочка под потолком, огороженная бумажным абажуром, бросала стесненный свет только на стол, на кроватях, стоявших вдоль стен, был полусвет, а стены были совсем темны.
        На койке, застланной грубошерстным тёмно-малиновым одеялом, в углу, рядом со шкафом сидели: Марат из соседней комнаты и Чембарисов, неизвестно как попавший сюда.
        - Давай, ходи,  - требовал Марат,  - или сдавайся. Я тебе говорю.
        Он говорил это так грубо и громко, что казалось: сейчас он встанет, опрокинет доску с кубиком и фишками, и начнётся потасовка.
        - Вежливей,  - проходя, заметил Маэстро.  - А то давайте-ка валите отсюда. И нечего шуметь.
        - Это голос у меня такой грубый,  - оправдывался Марат, кидая кубик с цифрами.
        А Чембарисов, оторвав взгляд от доски, сказал своим театральным голосом:
        - А вот и любимец публики. Ждём его, ждём.
        - Играйте,  - ответил Маэстро и, оценив положение, добавил: - Ну, кто так ходит… Марс…
        - Ничего не поделаешь,  - развел руками Чембарисов, и опять показалось, что он не расстроился и не горит азартом реванша. И это выглядело странно.  - Ничего не поделаешь: значится так на небесах расписано.
        - Я сейчас,  - добавил он, собирая фишки и поглядывая на Маэстро. А Марат спросил, скрывая зевоту, должно быть из вежливости:
        - Чемодан собрал?
        - Ещё успею.
        - Собирай, а то не успеешь,  - многозначительно сказал Марат, а Маэстро, устав уже от многозначительности и советов, согласно кивнул. Жизнь в общежитии, вчетвером на двенадцати квадратных метрах жилплощади приучила его к покладистости.

        В это время дверь отворилась, и вошел Славка, неизвестно как попавший в общежитие. За ним появился Тумаков, Захар и другие редкие гости. «Видимо, была грандиозная игра,  - подумал Маэстро.  - У кого же они играли?»
        - А ты ничего устроился?  - улыбаясь и чувствуя везде себя прекрасно, сказал Славка.  - Это твоя кровать?
        - Садись. Только моя не эта,  - ответил Маэстро, но тут снова открылась дверь, и вошли Чембарисов уже с гитарой, Аркадий Взоров и Вадим.
        Стол отодвинули в сторону, потом появился Марат с чайником, из которого пахло разогретым вином. И присутствующие, смеясь и споря, начали сновать по комнате, пока Вадим не поднял руку, и наступила относительная тишина.
        - Чувствуете ли вы торжественность этого момента?  - спросил Вадим, поднимая стакан с дымящимся глинтвейном.  - Товарищи, он ничего не чувствует.
        И слово «товарищи» вышло на этот раз у него длинным и укоризненным. Все зашумели, расхватывая стаканы и чашки, в которые разливал Марат.
        - Тише,  - сказал Вадим,  - а то не слышно, как Зайцев хриплым и приятным голосом потребует выпить. А я опять тоже хриплым и приятным голосом спрашиваю: чувствуете ли вы ответственность данного момента?
        - Чувствуем,  - ответил Взоров, и все закричали: Да, конечно, чувствуем… А как же?
        - Тогда можно начинать,  - спокойно сказал Вадим.  - Давай, Игорь. Ты можешь утробным голосом?
        - Эт-то, пожалуйста,  - с обычной ужимкой отвечал Чембарисов и вышел на середину комнаты.
        - Эпиталама,  - утробным голосом произнес Чембарисов и «а-а-а» долго дрожало в воздухе. Все неожиданно рассмеялись.
        - Дорогу звуку,  - попросил Вадим,  - присутствующие расступились, и от Чембарисова потянулась к Маэстро узкая дорожка.
        - Exеgi monumentum,  - произнес Чембарисов и замолчал, и все ожидающе посмотрели на него.
        - Зевсом рожденный в городе Новомосковске,
        Мудрый с рожденья, отверг он мирские соблазны,
        Циркулем круг очертивши своих интересов.
        Зайцев - велик, интегралы берущий без счета
        И продвигающий пешки на ферзевом фланге.
        Сутками к ряду считал долготу перигея,
        Будучи малой нуждой ежечасно томимый.
        Разумом столь же он быстр, как быстр он в движеньях,
        Взрыву подобный по коридору он мчится,
        В импульс влагая свою хаотичность движений.
        Импульсом массу на скорость как прежде считаем.
        Славься на мизере взятки берущий без счета
        И без конца создающий вне плана вечный ручной алгоритм.

        Наступило короткое молчание. Затем все зашевелились.
        - Марш,  - потребовал Вадим. Присутствующие заверещали. Чембарисов, успевший взять гитару, извлекал из неё чистые аккорды. И под эту какофонию на Маэстро надели венок лавровых листьев, вырезанных из ватмана и окрашенных в салатовый цвет гуашью. Кроме листьев, в венок были вплетены разрисованные фишки домино, карты и прочие атрибуты славы и бесславия Маэстро.
        - Чувствуйте себя, как на приёме. Подходите к столу,  - произнес Вадим. Дальние просили стоявших у стола передать им положенные бутерброды, а Марат ходил с чайником и наливал горячий глинтвейн, сваренный из сухого вина с сахаром.
        - Тумаков, где Тумаков?  - возмущался Вадим.  - Где наши лучшие люди?
        - Мы здесь,  - отвечали ему из дальнего угла.  - Мы здесь по рабоче-крестьянски.
        На тумбочке, рядом с лучшими людьми стояла откупоренная бутылка водки местного производства и начатая бутылка коньяка. В полиэтиленовом мешочке лежала, просвечивая сквозь стенки, заботливо припасенная чуть желтоватая капустка и маринованные огурцы.
        - Нам бы яблочка, Вадим Палыч. Не распорядитесь ли передать?
        - Ишь, чего? Яблочка захотели. Не будет вам яблочка.
        - Ну, ладно. Обойдёмся.
        - Обойдётесь? Послать им яблоко.
        - Братья и сестры,  - произнес Вадим, поднимая чашку,  - коллеги Маэстро, а также люди, не имеющие к нему никакого отношения…
        - Которых почему-то подозрительно много здесь,  - успел добавить Славка.
        - … которых,  - улыбнулся Вадим,  - как говорят, подозрительно много и не мешает часть их отправить за дверь.
        У двери началась возня.
        - Тише,  - крикнул Тумаков.
        - Открывать или нет?  - спросили от двери.
        - Яблоку же негде упасть,  - пояснил Вадим и полюбопытствовал - а кто там?
        - Кто там?  - спрашивали через дверь.  - Говорит, комендант.
        При слове «комендант» чашки автоматически поползли за спину, а затем, поняв бессмысленность этого движения и возвращая утраченное достоинство, медленно вернулись на место.
        - Проси,  - распорядился Вадим.
        Дверь с трудом отворилась, и в комнату втиснулся комендант, но заговорить не успел.
        - Стул,  - закричал Вадим, и возле коменданта оказался стул.
        - Чарку…  - и когда в руке коменданта оказалась чашка, Вадим наклонился и доверительно прошептал: - Провожаем ведущего теоретика. Завтра улетает туда,  - Вадим поднял глаза к потолку.  - А, кроме того, веховая дата - тридцать лет. Что предпочитаете: беленького или красненького?
        - Беленького,  - не растерялся комендант, причем, в горле у него забулькало.
        - Беленького,  - уверенно сказал Вадим.
        - Беленького нет,  - отозвался с набитым ртом Тумаков.  - Осталось немножко рыженького.
        - Налейте для дорогого гостя… Передайте бутерброд…Слово предоставляется самому старшему среди нас как по возрасту, так и по положению.
        - Мне приятно,  - сказал, поднимаясь, комендант и светлея помятым лицом,  - что у нас живут такие товарищи. Но иногда…
        - Иногда,  - вмешался Вадим,  - что иногда?  - обернулся он к коменданту, помолчал и закончил бодро: - С кем не бывает иногда.
        - Ваше здоровье,  - сказал комендант, кто-то крикнул: «горько», и комендант выпил.
        - Только прошу вас,  - посмотрел он на Вадима,  - не позже двадцати трёх тридцати и чтобы жалоб на вас не было.
        - Каких жалоб?
        - От соседей.
        - Соседи все тут,  - показал Вадим, и все закивали.
        - Желаю приятно провести время,  - сказал комендант.
        И когда дверь за ним закрылась, все почувствовали, что произошло что-то необходимое, своего рода торжественная часть и начинается самодеятельность.
        Теперь, вспоминая об этом в ряду подобных картин, Маэстро чувствовал себя мучительно неловко, так, словно он обманул хорошего человека, доверившегося ему.
        Он сидел и мучался, открывая и закрывая блокнот, а вокруг дремали пассажиры, по-прежнему жужжали моторы, и самолет вздрагивал всем корпусом, натыкаясь на облака.

        Глава 10

        Маэстро мучался. И неизвестно, каких размеров достигли бы его мучения, не подойди к нему Вадим, потрогавший его за плечо и произнесший твердым голосом:
        - Будет посадка, так что выбирайся ближе к выходу.
        Едва Маэстро выбрался, как загорелась надпись: «Не курите. Пристегните поясные ремни».
        Самолет сел на лётное поле и подрулил к невысокому зданию белого кирпича - аэровокзалу. Здание было небольшим, приземистым, но архитекторы не обошлись и здесь без тощих колонн, и они стояли как распорки, отталкивающие крышу вокзала.
        Маэстро остановился на лётном поле. Над бетоном посадочной полосы пролетела ворона; радуга, появившаяся в разрыве облаков, уже опиралась на землю концами своей бледной разорванной посередине дуги.
        - Ничего не соображаешь?  - спросил появившись Вадим.  - Чего стоишь? Вход в ресторан с обратной стороны. Соображать надо.
        Они пошли вокруг здания и в его торце увидели стеклянную стену с буквами на стене. Толкнули дверь и очутились в просторном, теплом помещении. Прямо у входа была раздевалка, и их плащи принял швейцар в брюках с позументом и форменной куртке.
        Сначала они подошли к стойке и посмотрели, что тут есть? Но в это время шум возле двери привлек их внимание. Ещё один самолёт совершил посадку, и пассажиры его, как шарики ртути, растекались по залу.
        - Успели вроде,  - сказал Вадим.  - Сейчас начнется здоровая конкуренция.
        Они уселись за пустующий стол. От гардероба двигались к ним пассажиры их самолёта и приземлившегося следом за ним.
        - Сидите, голубчики?  - остановился перед ними Лосев.  - Как насчет коньячка?
        - Есть азербайджанский,  - ответил Маэстро.
        - Ты уж прости этого задрыгу,  - улыбаясь, сказал Вадим.  - Из него получится хороший начальник. Пусть неправильно, но объясняет он сразу.
        И Вадим засмеялся.
        - А что?  - забеспокоился Маэстро, зная, что у Вадима ничего просто так не бывает.
        - Молдавский коньяк.
        - Присоединиться к вам можно?  - спросил ведущий.
        - Ни в коем случае,  - ответил Вадим.  - У нас полный комплект.
        Затем подошел черноволосый проектант, внимательно посмотрел на Маэстро, сказал Вадиму:
        - У вас просто по Павлову - ты улыбаешься, а у твоего подчиненного выделяется желудочный сок. У вас свободно?
        - Отвечай, Юра,  - сказал Вадим,  - мест нет. Если вас устроит, садитесь по-турецки у наших ног.
        - Как вы сами понимаете, нас это не устроит. А вы без соображаловки. Не могли на всех занять.
        - Своими тщедушными телами мы не могли заслонить более одного стола. Обыкновенный пример борьбы за существование. Или, как говорится в романах, урвав кусок, ушёл в кусты урча.
        Появился Взоров с заспанным, озабоченным лицом.
        - Ну, молодцы,  - сказал он.  - Всё в порядке?
        - В большом порядке.
        - Надо ребят провести. А то - кивнул он на дверь - уже не пускают.
        - Кто не пускает?
        - Натурально, швейцар. Ему говорят: «Это же Главный теоретик космонавтики», а он: «А мне все одно, мест нет».
        - Теперь слушайте меня внимательно,  - попросил Вадим.  - Видите, что творится?
        За стеклянными дверьми входа темнела толпа желающих. А счастливцы, проникшие в зал, уже сновали от буфета к столикам. Официантов не было.
        - Наступила самодеятельность и сидеть по-рыбацки и ждать, когда у нас клюнет,  - плёвое дело. Юра, береги столик, как зеницу ока, а мы с Аркадием отправимся насчёт остального. Только улучи момент. Нужно будет ребят провести. Разложи тогда по стульям предметы верхнего туалета, блокнот, ботинки.
        - Только носки, я думаю, не стоит класть,  - сказал Аркадий Взоров.
        - Носки, Юра, не нужно. Договорились?
        - Хорошо,  - ответил Маэстро.  - После ухода Вадима он непрерывно отвечал: «Занято, занято».
        Две стены ресторана были глухими каменными, зато другие - стеклянными: от пола до потолка. На больших сплошных стеклах были намалеваны фигуры: елки, шары, звезды и пирамиды. Впрочем, звезды были похожи на распластанных лягушек, а в шарах просвечивали отдельные мазки. В зале было накурено и шумно. И в этом шуме выделялись позвякивание вилок и женские голоса, хотя женщин в зале было немного.
        «Удивительно»,  - подумал Маэстро, сидя в этом переполненном зале, отвечая: «занято». И ничто теперь не напоминало того, что было позавчера. «Нелепая, кошмарная поездка,  - думал Маэстро,  - и она же прекрасная. А впечатлений в ней столько, как при обычной жизни за десять лет. Десять, конечно, он хватил. Ну, за год».
        - Вот вы где прячетесь, а я вас повсюду ищу.
        Перед ним стояла женщина Академии Наук, раскрасневшаяся, красивая. Свитер и юбка, обтягивая её, выставляли всю.
        - Выручайте. Помощь требуется. Мстислава Всеволодовича не пускают.
        Маэстро подошел к стеклянным дверям входа и посмотрел изнутри на ожидающих. Очередь была невелика. В стороне стояли ребята: Славка, Чембарисов, оптик. И почти рядом Мстислав Всеволодович. Теперь со стороны Маэстро увидел, что академик невысок и очень устал. Он разговаривал с кем-то из очереди и внешне мало отличался от остальных. Хотя, наверное, если объявить, что это Главный теоретик космонавтики - сразу возникнет толпа. Впрочем, кто его знает? Сказали же швейцару. А люди, что летят из конца в конец страны, возможно, бросят жевать и уставятся на Теоретика из-за столиков. А вот поднимутся ли они со своих мест?  - это еще вопрос. И в этом свой смысл - к космосу начали привыкать.
        - Откройте, пожалуйста,  - сказал Маэстро швейцару.  - У нас занят столик.
        - Погоди. Не к спеху,  - ответил швейцар, что-то дожевывая. Он сидел на стуле за барьером гардеробной и что-то доставал снизу и ел: может, там, за барьером стояла его тарелка, а, может, и стакан.
        Когда швейцар отворил дверь, Маэстро кивнул Мстиславу Всеволодовичу и, не думая, как ему достанется от Вадима, сказал:
        - Мстислав Всеволодович, у нас освободился столик. Прошу вас.
        Вернувшись Вадим издалека заметил, что занят именно их стол.
        - Вот полюбуйся. Надеюсь, доходчиво? А ты ещё этого задрыгу хвалил.
        Лосев сразу не понял, а потом увидев сказал:
        - Сам виноват. У тебя просто плохо поставлена воспитательная работа.

        Глава 11

        - Итак, товарищи,  - сказал Вадим, стараясь говорить громче. Кругом все подрагивало и дребезжало, и неопытному человеку могло показаться, что самолёт разваливается.  - Заседание выездного товарищеского суда объявляю открытым. На повестке дня один вопрос: осуждение вот этого кретинского Зайцева.
        Зайцев теперь сидел вместе со всеми. Он поменялся местами и сидел рядом с Чембарисовым, через проход от Вадима.
        - Коротко о сути дела,  - продолжал Вадим,  - дело в том, что Зайцев истосковался, видите ли, по бабам. И в тот самый момент, когда я почти договорился об обслуживании, он отдал не свой, я подчеркиваю, не свой, а общественный столик, и тем самым поставил весь коллектив ниже своего томления.
        - Что?  - переспросил Взоров.
        - Не смог сдержать он, видите ли, полового томления.
        - Я протестую,  - сказал Взоров,  - томление - слово неудачное и даже есть поговорка: кончил дело, гуляй с девой. Это в порядке вещей.
        - Протест не принят,  - ответил Вадим.  - А нам не противно?
        - Скажите, что хоть за женщина?
        - Да, эта… из Академии наук. И вот теперь каждый может посмотреть:
        вокруг все сидят, как пупсики, а мы по вине Зайцева…
        - У меня идея,  - сказал Маэстро.
        - Ты теперь помолчи,  - мягко сказал Вадим.
        - Как отец Сысой,  - засмеялся Чембарисов.  - Он когда дал обет молчания, три года с камнем во рту ходил.
        - Да, ну вас,  - сказал Маэстро,  - из-за какого-то паршивого столика.
        - Благодаря ему,  - кивнул Чембарисов,  - мы сохранили аппетит.
        - Со вчерашнего дня и будем скоро заниматься самопоеданием. По-моему, продолжал Вадим,  - нужно придумать обряд самоистязания или попросить командира корабля открыть для Зайцева люк.
        - У меня идея.
        - Это насчет самосожжения? Только чем тебя подпалить?
        - Дайте человеку искупить вину. Предлагаю по приезде посетить хороший ресторан. Обязательно хороший. В лучшем всегда дешевле. Скажем, «Арагви». И вперёд отправить Зайцева. Он столики займет.
        - Ха, он, видите ли, предлагает. А это естественно - посетить «Арагви». Но как раз Зайцева мы с собой и не возьмем.
        - А что? Правильно,  - вмешался Взоров.  - Мы в гостиницу, а Маэстрик, как провинившийся, в ресторан, кабинет занять. Именно кабинет, а то после первой рюмки все начнут орать про старт и коррекцию. А тут не деревня, и можно загреметь кой-куда.
        - Он опять напутает.
        - Обязательно напутает, но посылать нужно только его. Во-первых, он провинился. Во-вторых, он Юрий, по-старому - Георгий, а святой Георгий покровитель Москвы. Помнится, в древнем гербе Москвы то же был святой Георгий.
        - Только он, помнится, на коне. Где бы достать коня?
        - Ха-ха-ха,  - загрохотал Чембарисов.  - Представляете, в ресторанную залу Юра въезжает на коне.
        - И Чембарисова обязательно нужно послать. Потому что он даже представить не может, как это Юра войдет в ресторан.
        - Но ответственным Юру. Ты понял, Юра?
        Маэстро уныло кивнул. В командировках он чувствовал себя второсортным человеком, особенно в тех случаях, когда следовало договариваться и просить. Он или полагался на других, или ему доставалось место на отшибе, в комнате, где дуло, и вообще его угнетало окружение незнакомых, враждебных людей.
        - Кого все-таки сделаем ответственным?  - не унимался Взоров.
        - Я думаю, нужно устроить перетягивание каната.
        - Маэстро бы перетянул.
        - Я думаю, даже втянул Чембарисова в себя. Представляете, картина Зайцев с торчащими изо рта ногами Чембарисова.
        Маэстро не принимал участия в разговоре, он думал о статье, и у него был печальный вид. А окружающим казалось, что он раскаивается.
        - Ты не отчаивайся, Маэстрик, дадим кого-нибудь для усиления.
        - Хорошо, давайте кинем пальцы. Сначала они «кинули пальцы» - с кого считать. Затем снова кинули, и выпало на Чембарисова.
        - Ну вот,  - сказал Вадим,  - теперь вы как бы миссионеры. От выполнения этой миссии, Юра, зависит теперь твоё честное имя и придётся ли тебе смывать своей черной кровью все то, что ты успел натворить.
        Когда самолет уже выруливал вслед за вездеходом по бетонному покрытию внуковского аэродрома, и шум винтов стих, но отдавался обманчиво в голове и ушах, Вадим, вставая, спросил:
        - Столица готова встретить героев. А вы, и особенно Зайцев, считаете ли вы себя подготовленными для встречи с Москвой?
        И все потянулись из мягких, порядком-таки надоевших, кресел, стояли, разминая ноги, в проходе, довольные окончанием полета и предвкушая встречу с Москвой.
        - Квасу попьем,  - заметил кто-то, и все заулыбались, хотя откуда в это время квас?
        Самолёт вырулил к самому зданию аэровокзала, а спустя несколько минут к нему подали трап. Пассажиры вышли; их вещи были выгружены на тележки, а минут через пятнадцать самолёт уже убрали с переднего плана.
        Всего час назад в густом, опущенном до самой земли тумане, приоткрылось «окно», и самолеты опускались теперь на внуковский аэродром с минутным интервалом.
        Они шли по мокрому и чистому бетону покрытия к стеклянным дверям вокзала и кто-то сказал негромко:
        - Скажите, пожалуйста, ЭСПэ.
        Главный стоял несколько в стороне, он был в плаще с белым кашне и черной шляпе. С хмурым, неприветливым лицом ожидал, пока пройдет пестрая, растерзанная с виду компания. И, проходя мимо ЭСПэ, все обязательно, словно невзначай, взглядывали на него.
        - Он что, поздороваться не может?  - сердито дышал Маэстро в затылок Вадима.
        - А, может, он тебя не узнал,  - отвечал Вадим.  - Смотри, заулыбался.
        На хмуром лице Главного появилось подобие улыбки, он шагнул вперед, поздоровался с Главным теоретиком. Остальные - ведущие, его замы только издали кивали ему.
        - До свидания, товарищи,  - обернулся Главный теоретик, и они зашагали не к выходу, а в сторону, где у кромки взлетного поля ожидала сверкающая «Чайка».
        Здание вокзала втянуло в свои раскрывшиеся двери разноцветную змейку людей, а затем выпустило их с другой стороны, к тесным рядам автобусов.
        - Товарищи и друзья, коллеги,  - сказал кто-то из проектантов.  - Загружайся, этот до гостиницы.
        Они, торопясь, полезли в экспресс и весьма удачно, потому что через несколько минут экспресс мягко тронулся. Он сделал возвратный круг, вырулил к шоссе и загудел, набирая скорость. Мимо окон проносились поля, голые деревья, блестящие крыши домов с крестами антенн. Автобус несся по центральной линии. И, когда в зеркальце шофера появилась догонявшая его «Чайка», он не сразу сдался. Некоторое время они шли рядом, как говорится, «ноздря в ноздрю», затем она мягко и как бы нехотя ушла вперед, и Вадиму показалось, что рядом с водителем он увидел мрачное лицо ЭСПэ.
        ГЛАВА 12.
        - Я уже было пал духом. Такой туман,  - сказал Мстислав Всеволодович своим скрипучим голосом, наклоняясь вперед. Сергей Павлович хотел было обернуться, но ему было трудно. Тогда он повернулся не головой, а всем туловищем, почувствовав спиной и затылком привычную боль. Но видя, что за ним наблюдают, улыбнулся и сказал первые, ничего не значащие слова:
        - Мне сейчас объяснили, кто такой пессимист. И, отмерив необходимую паузу, сказал:
        - Пессимист - это хорошо проинформированный оптимист. А вот оптимист. Это проинструктированный пессимист.
        Машина быстро неслась по мокрому, точно намасленному шоссе. Оно было пустым. Только местами возле ручьеобразных ответвлений шоссе стояли люди, обозначая автобусные остановки.
        Для тех, кто знал Сергея Павловича достаточно хорошо, не представило особого труда определить, что ЭСПэ был сильно не в духе.
        Намеченный ритм его дня был нарушен с самого начала, когда в министерстве ему пришлось ожидать в приемной, несмотря на согласованный час. Слова, подсластившие пилюлю, не исправили положение, потому что время было потеряно, а он спешил. В этом не было ничего удивительного, и он не рассчитывал на ангелов, но он всегда спешил, и неудачное утро могло испортить последующий день.
        Разговор в министерстве опять был не тем, который он ожидал, и из-за этого выходил опять-таки потерей времени. Так в его спланированном расписании появился существенный пробел. Но у него было резервное время, которым он не без сожаления пожертвовал.
        Он собирался заехать в РНИИ. Пожалуй, это была не деловая поездка. На фирму пришло предложение о совместной работе над ракетой, и это было формальным предлогом для его посещения. А в глубине души ему хотелось заехать и посмотреть: как там, в РНИИ? И, может, вспомнить далекое время, первые проекты и первые удары судьбы. Или это всё к лучшему, подумал он,  - не стоит вспоминать.
        Затем в расписании его значились управленцы носителем. И с ними, конечно, не кончишь в два счета, на них не надавишь, не подожмешь. Он пробовал нажимать, но они становились податливы и соглашались, не споря. А это значительно хуже, потому что соглашаются они формально, а затем присылают на фирму аргументированное письмо.
        После этого он собирался посетить Лавочкина - КБ и завод.
        - Вы еще не видели завода?  - спросили его в министерстве.  - Поезжайте, поезжайте… Не завод - игрушка… Для крупных вещей он не подойдет, а межпланетные станции как раз для него. Хороший завод, очень грамотное производство. Все у нас тут понимают, ваша инициатива, а потому вас никто не торопит. Хотя по логике вещей, и то сказать, самое время. Документация у вас готова? Вам это сразу развяжет руки, позволит сосредоточиться на пилотируемых кораблях.
        При этих словах Главный поморщился, потому что это были его собственные слова, и он не любил простых повторений.
        - Поезжайте, посмотрите, и примем решение. Постановление о передаче у нас подготовлено. Теперь всё зависит от вас.
        Сергей Павлович поехал к управленцам, а затем и на завод, куда собирался передать межпланетные станции. Однако и там ему не повезло. Такой уж, видно, выдался день.
        КБ и авиационный завод были с высокой технической культурой, лишившиеся привычной тематики и ожидавшие решения своей судьбы. Кадры на нём были старые, опытные, не хотелось их разбазаривать. Но день был, действительно, невезучим.
        На заводе Сергей Павлович попал на чествование одного из руководителей КБ, и это тоже была задержка. Его приветливо встретили, посадили в президиум, но он досадливо морщился, и как на иголках сидел. Он был в принципе не против чествований, когда они способствуют делу. Он сам поднимал вопрос о чествовании Циолковского, хотя до этого мало кто из специалистов принимал его всерьез. Причем отталкивали его же первые книги, не сами книги - их содержание, а оформление. Не имея знаков в калужском издательстве, интегралы он обозначал буквами, вводил в формулы русские буквы, такие как «Щ». Другим казались забавны размеры в старинных мерах.
        «Длина корабля,  - по этому поводу шутили досужие остряки,  - два локтя и два ногтя по Циолковскому». И все вместе взятое приводило нередко к тому, что ознакомление с его ценными книгами не выходило за рамки первых страниц.
        «Глупо,  - подумал Сергей Павлович.  - То же самое, что о женщине судить по помаде на губах… А эти взаимные юбилеи… Когда это кончится?»
        Он ожидал, мрачнея, когда закончат подносить грамоты и адреса, и попросил слова.
        - Слово имеет Главный конструктор - Сергеев Сергей Павлович,  - объявил председательствующий. Он встал, и сделалось удивительно тихо, так тихо бывает в поле или в глухом лесу.
        - О положении с двигателями сейчас не может быть двух мнений,  - жестко начал он. И шаг за шагом он начал излагать свои мысли, всё то, о чём он думал говорить с будущим руководителем КБ. И так, шаг за шагом, он изложил положение дел и будущие работы, а под конец со свойственным ему умением вернулся к юбиляру и поздравил его.
        Он знал, что слова его разнесут завтра по отделам КБ и всем уголкам завода и не только этого, но и других. Он преднамеренно задел двигателистов, которые тут были не причём, а только к слову пришлись. Но они сейчас держали его, Главного конструктора ракетно-космических систем, и он начал именно с них. Он не хитрил, он говорил о том, что было важно и волновало, а потому слова его звучали веско и убедительно.
        Он понимал, что завтра, когда Главному конструктору ракетных двигателей будут переданы его слова, тот сначала поморщится, пожмёт плечами. Он даже представил, как это он сделает, потому что знал его очень хорошо. Они вместе начинали, а конструктор двигателей умен, талантлив и самолюбив, как чёрт. Но так же он знал, что теперь он вылезет из кожи, чтобы сделать все возможное и невозможное, хотя и непонятно, что решит. И это посильнее распоряжения и уговоров.
        Завтра во всех смежных КБ будут говорить: так сказал Главный… Это сказал Сергеев. А потому Главный знал цену своим словам, и зря на ветер их не бросал.
        «Он сделает…Обязан. Разобьется в лепешку, а сделает. Тогда мы сможем, пожалуй, успеть. А потом за рюмкой водки придётся повиниться ему… не сердись, мол, Валентин Петрович, кому же, как не нам, делать первыми, и обижаться нам друг на друга - пустое дело. Скажу по-дружески, совсем ни к чему».
        Сергей Павлович не вернулся за стол президиума и, выступая, намеренно поднялся на трибуну, чтобы после этого сразу уйти. Потом он ходил по КБ и заводу, удивлялся обилию незастроенных пространств на заводском дворе и прикидывал, как бы переделал его. Он остался доволен и КБ, и заводом, и своим сопровождающим, которого он наметил себе в преемники по части межпланетных станций, хотя он и раньше достаточно знал его.
        С виду было не особенно заметно, потому что он спрашивал хмуро, невесело шутил, но уехал с чувством, что нашел хорошую няньку своему выросшему ребёнку. Что ж, рано или поздно приходится выпускать детей в жизнь.
        После этого он отправился на аэродром. Решение о передаче станции он считал для себя решённым, и нужно было поговорить с Главным теоретиком, как сделать эту передачу эффективней по линии Академии Наук.
        К аэродрому ехали молча. Шофер, управлявший «Чайкой», привык молчать. Последние годы он ездил с начальством и приучился отвечать только на вопросы. К тому же он знал отлично, кого везёт. Сначала он ожидал вопросов, но пассажир молчал, говорил, куда везти, и по его коротким репликам шофер сделал вывод: Москву знает хорошо, не любит, когда везут окольным путём.
        Самолет опоздал, опоздание затягивалось. Прилёта ожидали с минуты на минуту в течение нескольких часов, и это довершало крушение отлично спланированного дня. Он еще многое хотел сегодня успеть, потому что знал, что завтра работа в комиссии по запуску поглотит его целиком, если сегодня же после намеченного телефонного разговора не придется лететь в Красноград.
        Машина уже вкатывалась в Москву по широкому Ленинскому проспекту, когда они договорились обо всем, и Главный спросил:
        - Вам куда, Мстислав Всеволодович?
        - Меня бы к Президиуму. А вы, Сергей Павлович, мне компанию не составите?
        - К сожалению, не могу. Расписание мое, правда, нарушено, и для восстановления равновесия, вероятно, придётся начать с конца.
        На последнем месте в его списке были, так сказать, дела семейные. На Октябрьской площади он отпустил машину и спустился в метро. У вестибюля метро томились ожидающие. Они были похожи друг на друга ожиданием, вглядывались в лица выходящих, пытаясь выделить из потока близкое и нужное. Переминались, посматривали время от времени в собственное отражение на стеклах кабинок телефонных автоматов, автоматически поправляли причёски.
        Открывавшиеся двери сверкнули перед ним, отразив лучи внезапно проглянувшего солнца. И так, щуря глаза, чтобы исчезли сумасшедшие солнечные блики, он и шагнул на движущийся эскалатор. Навстречу ему двигались полированные стены, которые казались мокрыми в рассеянном свете ламп. Испорченный микрофон поскуливал, и эти звуки усиливались рассредоточенными по пути динамиками. И от этого, если закрыть глаза, можно было подумать, что там, внизу, где с механическим постоянством подкатывали к перронам голубые экспрессы, скулит потерявшаяся простуженная собачонка.
        Молчаливые потоки людей, транспортируемые встречными лентами эскалаторов, пристально изучали друг друга. И мелькание лиц напоминало ему ежедневные потоки людей, с которыми он сталкивался по работе. И хотя встречи их были не более продолжительными, ему часто приходилось решать их судьбу, а вместе с тем и то, что держало и связывало их с ним, олицетворением чего были они для него с этого момента.
        Дело его, выглядевшее весьма обширным и в самом начале, оказалось так велико и разрасталось с такой невероятной стремительностью, что уследить за всем, что совершалось теперь, ему уже было не под силу, и многое делалось без него. И он со всей ясностью понимал, что неизбежно потребуется разделение работ. От него уже отделилось несколько КБ, и рано или поздно, произойдет дальнейшее «отпочкование».
        Но теперь, когда выделение автоматических межпланетных станций стало практическим вопросом дня, как и в любом непосредственном и живом деле, появилось много «но». «Отделять ли вместе с тематикой коллектив, занимавшийся у него станциями,  - думал Главный, спускаясь по эскалатору,  - или переключить его на решение новых задач, для которых уже теперь не хватало рук?» Он понимал, что решать нужно быстро, пока он в Москве, где удобно оформить все документы.
        «С назначением Главного по станциям не следует спешить. Пускай поработает И.О. Приглядеться нужно».
        Он спускался на эскалаторе в потоке других людей, думал, что любое неверное решение станет неконтролируемым и будет исправляться помимо него. «Если коллективу, занимавшемуся станциями, не дать эквивалентной замены, то коллектив начнет хиреть сам по себе. А сотрудники один за другим подадут заявления, и удержать их будет просто нечем. Затем они так же, как грибы после грозы, появятся в новой фирме: потому что им дорог этот созданный ими объект. Переведи их насильно, начнется обратный процесс, который можно замедлить, но не остановить. Однако хватит об этом…»
        Он попытался прогнать эти мысли, как это он делал, когда не спалось, а нужно было уснуть. Волевым напряжением разрывается логическая цепь, и голова как бы полна легких шумов, лишенных смысла. Тогда ему пришло в голову, как много времени теряется людьми на молчаливое движение по эскалатору.
        «Приделать бы щетки. На одном черную, на другом коричневую, и пассажиры бы выходили с почищенной обувью. Какая чушь лезет в голову»,  - подумал он, ступая с движущейся лестницы на неподвижный пол.
        С эскалатора в мраморный зал тянулись мокрые дорожки. Каждый приносил с собой немного воды в этот замкнутый подземный мир, лишенный обычной смены света и температуры. Но тут поток людей закрутил его, стиснул и понёс в сторону перехода.
        - Хоккей,  - запоздало подумал он.  - Как же я раньше не догадался?
        Теперь всё становилось на свои места. Ожидавшие у входа были поклонниками этой игры и ожидали не возлюбленных, а определяемых по глазам обладателей «лишнего билетика». Всё вокруг крутилось, вертелось, дышало в затылок и в лицо, и не было никакой возможности вырваться.
        Он нарочно назначил свидание именно здесь. Потому что по расписанию у него должно было быть в это время окно. Он хотел пройтись по Москве и встретить племянницу. Место должно было быть близким к управлению, в котором спустя полчаса он должен был продолжить свой день. Он обычно не без умысла назначал встречу в перерыве между заседаниями, чтобы короткая разрядка придала ему сил. Однако сегодня получалось наоборот.
        В Москве, как бы ни был он занят, он обязательно разыскивал племянницу Наташку, предварительно договариваясь: сколько времени выделит ей. Наташка с виду была длинной и нескладной, с печальным, если она серьезна, лицом, и он по привычке называл её - Буратино. Он видел её не часто, от приезда к приезду, и превращение её напоминало метаморфозу бабочки из невзрачной куколки. Он очень любил её по-своему, она напоминала ему дочь, с которой связь отнюдь не по его вине была потеряна, и между ними сложились дружеские отношения, а не покровительственные с его стороны. Когда у него появлялось время, они бродили по Москве, по её любимым местам: переулкам и старому Арбату.
        - Ах, хороши эти старые домики,  - говорила Наташа.  - Там, за углом церковь. Такая аккуратная церквушка, ну, прелесть просто. А Сретенка мне сначала приснилась, когда я её ещё не видела. Потом я поражалась, какой же это точный и верный сон. И поэтому она для меня - сказочная улица. Во сне она была длинная, длинная, и ходить по ней было жутко приятно.
        Они заходили к букинистам, листали книги, не спеша, с видом знатоков. Иногда появлялись в тире, и он учил её стрелять по движущейся мишени. Но чаще они гуляли вдоль набережных, где были новые и старые дома, нависшие над рекой, арочные мосты и мало народа.
        Они заходили в шашлычные, если бродили днём, или в её любимое кафе-мороженое. У них даже был свой любимый столик на втором этаже, откуда виден весь зал, лежащий внизу. Наташка заказывала «Северное сияние», и они погружали тоненькие ложечки в разноцветную снежную горку. Было тихо и полутемно, и Наташка рассказывала свои запутанные дела, полные многозначительных совпадений, и даже то, чего она никому ещё не доверяла.
        Он не перебивал её и слушал внимательно, но глаза нередко выдавали, и она говорила сердясь:
        - Ну вот, ты не веришь и считаешь меня ещё маленькой.
        Но он и сам понимал, что она нуждается в совете, но не навязывал его, и она сама угадывала в разговоре по его реакции и радовалась, будто решила сама, будто ей самой это пришло в голову. Они часто и много смеялись. А вокруг за столиками, рядом и внизу сидели чопорные старшеклассницы и независимые студентки первых курсов, курившие папиросу за папиросой и пившие розовый морс или сухое вино. Он их высмеивал, а Наташка сердилась, говорила: - Ты, извини меня, немножечко старомоден, а этих ребят и девчонок нетрудно понять.
        У эскалатора бурлила толпа. Люди обкатывали друг друга, перемещались с места на место. Он с трудом вырвался из потока, но затем снова нырнул в него, стремясь отыскать Наташку в бурлящих людских водоворотах.
        «Молодежь в Москве почти вся без головных уборов,  - отметил он про себя.  - Наоборот, для женщин наступила критическая пора шляп. Наверное, именно потому они выглядят чуть испуганными, вглядываются встречным в глаза: ну, как я, не смешна ли теперь в новой шляпке или привлекательна?»
        Выбираясь из толпы, он ругнул демографов:
        - Идиоты безмозглые. Скоро по головам будем бегать, как муравьи, а они будут жонглировать сладенькими словами, а не серьезно, как и положено, заниматься изучением проблемы.
        Он постоял на платформе, где было поменьше народа, но толпа несла и несла, и время уже было на исходе. Тогда он чертыхнулся в душе, оставаясь с виду таким же невозмутимым, и с эскалатором поднялся наверх. И опять подумал о том, кому собирался передать межпланетные станции: «Все-таки, немало времени прошло, и не растерял ли он необходимых качеств, отличающих его от других? На первых порах нужно ему помочь. Обязательно». Эскалатор был переполнен и двигался с натугой.
        «Даже здесь на эскалаторе,  - внезапно подумал он,  - найдётся чудак, что поведёт себя нестандартно: хотя бы обернётся назад или побежит, извиняясь и всех расталкивая. А с Наташкой жаль. Экая оказия».
        Утром следующего дня он улетел из Москвы, так и не повидав племянницы.

        Глава 13

        «…Сначала начальство уверяло нас,  - писалось в письме,  - что мы - настоящие герои. Но когда, издержавшись в дороге, мы начали занимать у них деньги, они перестали нас замечать…»
        - Синьоры,  - сказал Вадим. Автобус с монотонным жужжанием отсчитывал последние километры внуковского шоссе.  - Пора перевести часы. Установим хотя бы среднестатистическое время.
        - Шестнадцать двадцать,  - первым успел Маэстро.
        - Двадцать одна.
        - Двадцать одна с половиной.
        - Двадцать одна с половиной - раз, двадцать одна с половиной - два. Кто больше?
        - Шестнадцать восемнадцать.
        - Двадцать одна.
        - Итак, средне московское время - шестнадцать часов двадцать минут. Прошу вас перевести часы, а теперь распределим обязанности.
        Дымчатые перелески остались где-то позади, и одинаковые дома розового кирпича встретили автобус, который мчался теперь в окружении множества машин, по-прежнему не сбавляя скорости, прижимаясь к центральной разделительной полосе.
        - Ты вроде бы хотел посетить Мокашова?
        Славка кивнул.
        - А Маэстро и Чембарисов сразу же в «Арагви» - заказать кабинет человек на десять.
        - Всё не заказывайте,  - вмешался Взоров.  - Доберём потом. Они любят навязывать.
        - Не суетитесь. Если с кабинетом не выйдет, ждите нас на площади перед «Арагви». Самодеятельность в вашем положении так же наказуема, как и отсутствие инициативы.
        - А мы в гостиницу,  - блаженно потянулся Взоров.  - Вы себе не представляете, как я по ванне соскучился.
        - Будешь заказывать в ванну завтрак и обед. И переваривать пищу в горячей воде, как змея. Змея, например, переваривает пищу, когда её тело разогрето.
        - Я к первому чистильщику,  - сказал Чембарисов.  - Пыль странствий отряхнуть…
        И все заулыбались, потому что время исполнения желаний у них, у людей, стосковавшихся по большому городу, должно было вот-вот наступить.
        - И в кино,  - мечтательно сказал Взоров.  - Дома у меня на это времени не хватает.
        - А что ты делаешь дома, занятый человек?  - спросил Вадим, весело улыбаясь.
        - Парней купаю.
        - Все началось с мытья посуды. Не слышали? Привозят мужчину в роддом. Знаешь? А чего улыбаешься? Значит, привозят мужчину в роддом. Спрашивают, как это с вами получилось? Всё началось с мытья посуды…
        Они уже давно ехали по Ленинскому проспекту. За окном мелькали младенчески розовые дома, затем по бывшей Большой Калужской и улице Димитрова, и когда въехали на мост, открылся Кремль с куполами, красивый, как игрушка.
        Наконец, добравшись до площади Революции, они пересели на такси и помчались в другой конец города. А миссионеры, разрезая плечом плотный людской поток - был конец рабочего дня - двинулись по нарядной улице Горького к ресторану «Арагви».
        - Посмотри,  - говорил Чембарисов.  - Знаешь стихи: … женщины, грациозные как верблюды… Смешно. А посмотри, как они идут. Действительно, как верблюды: покачиваются. Ты только посмотри.
        - Отстань,  - говорил Маэстро, хотя он сам смотрел на женщин, удивляясь, как их много - красивых, прекрасно одетых. И было неловко, что у самого такой небрежный вид.
        Они свернули за угол и издалека увидел людей, теснившихся у входа в ресторан «Арагви».
        - Давай,  - сказал Маэстро.
        А Чембарисов подумал, как он будет рассказывать об этом. «Он кивнул мне, как самолет ведущего: следуйте за мной, и мы пошли через толпу пьяных головорезов - бледные и собранные».
        Люди толпились у дверей, показывали через стекло швейцару на пальцах, а он оставался строг и невозмутим. А рядом лицом недоброжелателя, расплющив бумажную физиономию о стекло, выглядывала вывеска «мест нет».
        - Извините, нас ждут,  - говорил Маэстро, и их пропускали; они двигались вперед, пользуясь мгновенным замешательством. А за их спинами ворчала толпа. Чембарисов удивился, видя такую решительность Маэстро, но раздумывать было некогда, и они забарабанили в дверь.
        Швейцар сначала не реагировал, был невозмутим, как экспонат, отделенный стеклом от посетителей. Но они стучали всё громче, тогда, точно проснувшись, он удивленно взглянул на них, приблизив лицо к стеклу, затем покраснел от возмущения, но начал отпирать.
        Он что-то ворчал себе под нос, пока возился с ключом, но, казалось, энергия выходила из него, как воздух из резиновой игрушки, и когда он в заключение рванул дверь на себя, как хмельной рвёт на себе ворот рубахи, она, видимо, закончилась, и он застыл на пороге изваянием, степной ящерицей агамой.
        - К метрдотелю,  - коротко сказал Маэстро,  - по договорённости.
        Швейцар кивнул и окончательно сник, точно его, как кукольного человечка, сняли с руки и повесили на гвоздик. За захлопнувшейся дверью бушевала толпа, а они поднимались по ступенькам к двери с надписью «Дирекция».
        Комната дирекции была невелика и разгорожена ширмой. Напротив двери стоял письменный стол, вдоль стен и у ширмы располагались стульчики на тоненьких металлических ножках. За столом сидел мужчина в черном костюме, тщательно причёсанный и писал, наклонив голову, и голова его казалась мокрой, будто он только что смочил её и пригладил волосы.
        - Вы к кому? Метрдотелю? Посидите.
        Миссионеры спокойно опустились на стулья, готовые ждать. Мужчина за столом не обращал на них внимания, и они спокойно рассматривали комнатку, стол с телефонами, пузатый портфель на сейфе, стоящем в углу. На стенке, над сейфом висел призыв: «Покорим пик сегодняшних возможностей», рядом с ним в рамке, под стеклом «Закон чести работника общепита».
        Мужчина за столом что-то писал, затем рвал и бросал клочки бумажки в корзину, отвечал по телефону ровным монотонным голосом:
        - Владимир Николаевич вышел, звоните попозже.
        Затем он со словами: посидите,  - вышел и как будто сразу снова вошёл. Но это был уже не он, хотя и одеты они были похоже, и была в них какая-то неуловимая одинаковость, как у близнецов. Мужчине было чуть за тридцать. Но его светлые волосы начали уже редеть. От верхнего света кожа головы просвечивала розовым цветом, и лицо у него было свежим и розовым.
        - Ну?  - произнес Владимир Николаевич и сел за стол.  - Вы ко мне?
        Он стал приводить в порядок бумаги, а его поза и голова, наклоненная на бок - выражали вопрос: я слушаю, что там у вас?
        - Мы хотели бы кабинет человек примерно на десять.
        - Кабинет?  - быстро переспросил Владимир Николаевич.  - Все хотят кабинет. Вас устроит кабинет на четырнадцать персон?
        - Вполне,  - кивнул Чембарисов.
        - На четырнадцать,  - раздумывая, повторил метрдотель и побарабанил пальцами по столу.
        - Хорошо,  - ответил Маэстро.
        - Но я должен принять заказ. Вы готовы?
        - А мы сами закажем, официанту.
        - Нет, знаете, у нас свои порядки. Вы позволите мне задать вам один вопрос?
        - Пожалуйста,  - согласились миссионеры. При этом Чембарисов заинтересованно посмотрел, а Маэстро равнодушно, потому что деловой разговор откладывался, а болтать попусту не хотелось.
        - Сколько раз в году вы бываете в ресторане?
        - Регулярно,  - осторожно ответил Чембарисов, не понимая, куда клонит метрдотель?
        - Вы, как мой приятель,  - усмехнулся метрдотель.  - Он если раз в сезон выбирается на лыжах, то считает, что катается регулярно.
        - Мы бываем чаще, чем нужно,  - сказал Маэстро. Вся эта волынка начинала надоедать. Но он сдерживал себя, хотя и носом клевал. Ему отчаянно хотелось спать, и когда глаза его слипались, то плыла перед ним красная земля и светились белыми пятнами окна иллюминаторов.
        - Если бы вы часто бывали у нас,  - продолжал метрдотель,  - я бы знал вас в лицо.
        - Мы закажем свои портреты,  - пытался включиться Маэстро, хотя игра в вопросы и ответы окончательно надоела ему.  - Специально для вас. Вы будете знать нас в лицо.
        - Хорошо,  - жестко и на этот раз без улыбки сказал метрдотель.  - Я сам отвечу на свой вопрос.
        - Пожалуйста,  - пожал плечами Чембарисов.  - Всегда, пожалуйста. Приступим к делу. Десять порций печёночки с луком.
        - Нет, дорогие мои, на печёнку лимит. Оставим пять порций.
        - Пускай пять порций,  - согласился Маэстро, и Чембарисов с готовностью кивнул головой.
        - Так. Лобио. Сколько лобио?
        - Три порции.
        - Берите больше.
        - Достаточно трех.
        - Размазывать по тарелке станете?
        Метрдотель уже наверняка нарушил закон работника общепита.
        - Три порции.
        - Нет, я не буду писать. Потом вы заявите: нас плохо обслужили. Не посоветовали, что взять.
        Метрдотель, окончательно потерявший интерес к миссионерам, то откидывался в кресле, выдвигал зачем-то ящики стола, вынуждая их понять бесполезность дальнейшего разговора и покинуть комнату дирекции, смирившись и убеждая себя в том, что на этот раз им не повезло.
        Он даже пытался облегчить их отступление, понимая, что молодым присуща строптивость, что сам он ничего не имеет против настойчивых молодых людей, но вести с ними дела неинтересно. А к чему отнимать интерес у любимых дел?
        - Знаете,  - разъяснил он спокойно менторским тоном,  - кабинеты в Москве всего лишь в трех ресторанах. А поэтому, сами понимаете, нельзя обеспечить всех.

        Глава 14

        Дверь скрипнула для метрдотеля кстати, и, нацепив бутафорскую улыбку, он спросил:
        - Вы ко мне?
        Миссионеры обернулись. На пороге стояли женщина в прекрасной меховой шубе и мужчина с полным лицом. Шуба бросалась в глаза. Даже неопытному глазу, а, может, именно неопытному, она казалась очень дорогой.
        «Переходный период,  - подумал Маэстро.  - Кто в чем».
        «Отчего в шубе?  - подумал Чембарисов,  - Ведь жарко, наверное. Нет, к метрдотелю именно в шубе»,  - вдруг радостно догадался он.
        Вошедший мужчина был неопределенного возраста, таких за подтянутость и аккуратность в одежде очень долго зовут «молодыми людьми». Они опытны в жизни, цепки и могут выглядеть по желанию: доступными или непроницаемо холодными. Денег у них своих, как правило, нет, но они им и не особенно нужны. Потому что подобные «молодые люди» бывают только с денежными людьми, которым, чтобы с шиком прокутить свои деньги, требуется именно такой «молодой человек», способный в скромную вечеринку внести масштаб и размах именно потому, что у него нет и никогда не было собственных денег.
        Пауза затянулась. Метрдотель улыбался натянуто профессиональной улыбкой:
        - Чем могу быть полезен? Прошу.
        - Мы вам звонили,  - начал было молодой человек одним из стандартных начал, удобных для разговора на людях.
        - Да,  - подтвердил метрдотель. Он привык к полному взаимопониманию.
        Молодой человек посмотрел: «Удобно ли?» «Да, удобно»,  - кивнул метрдотель.
        Чембарисов дернул Маэстро за рукав. И повинуясь его взгляду, Маэстро взглянул на женщину. Перед ними переодетая и причесанная стояла знакомая представительница Академии Наук. «Почему она здесь? Как она успевает? Видно дело её выгорело».
        Между тем метрдотель кивал, как обученная цирковая лошадь. Закусил губу, изобразил размышление и после этого спросил:
        - На четырнадцать вас не устроит?
        - Тесновато выйдет.
        - Но, помилуйте, всего-то подставите стул. В тесноте да не в обиде пословица, говорят, у подводников.
        - Простите,  - сказал Маэстро, но метрдотель ответил быстро, так, что улыбка не успела сползти с его лица:
        - Минуточку.
        И замер, прислушиваясь внутри себя к тому, что рождалось, неожиданное для него и других, чем он удивит и всех обрадует.
        - Простите,  - сказал Чембарисов.  - Но мы не закончили разговор.
        - Мы вас не задержим. Ведь нам только уточнить,  - улыбнулся обворожительной улыбкой молодой человек.  - Мы договорились о встрече по телефону.
        И молодой человек уверенно посмотрел на метрдотеля:
        - Рублей сто пятьдесят хватит для залога?
        - Вполне,  - заулыбался метрдотель.
        - Мы договаривались по телефону,  - подтвердил он.
        - С кем?
        Он показал на женщину Академии Наук..
        - Когда?
        - Вчера.
        Укажи он на него, и всё бы получилось. Но метрдотель указывал на неё: представительницу Академии наук, забавлявшую их на полигоне, облапошившую в Актюбинске, предельно близорукую, из фасона не желающую сейчас надеть очки.
        Впрочем, это к лучшему. Что с того, если бы она узнала их. Может, даже пригласила бы. «Давайте подставим стульчики в кабинет».
        - Пойдемте, я покажу кабинет. Прошу,  - метрдотель уверенно распахнул дверь.
        Когда он вернулся, миссионеры по-прежнему сидели на своих местах.
        - Ну-с,  - с удивлением произнес метрдотель.  - В чём дело?
        На лице его теперь была улыбка недоумения, одна из улыбок, которые были у него в запасе и на подобный момент. В курс обучения, который он проходил, в число специальных предметов входило и обучение улыбкам.
        - Я вижу, что вы мне не верите,  - с укоризной сказал он и улыбнулся вполне убедительно.  - Не верите, а я могу вам показать корешки заказов: большой заказан под свадьбу, маленький… Ожидаем делегацию доверительно сообщил он, но миссионеры не реагировали на его слова. Они спокойно сидели, думая о своём, и это было невыносимо.
        - Какая норма у вас на кабинет?  - полюбопытствовал Маэстро, стандартный проходной бал?
        - На какой кабинет?
        - На тот.
        Кабинет на четырнадцать персон уже выпал из разговора, и теперь они говорили «тот» кабинет, и метрдотель подумал: «Культурные и воспитанные ребята. И в том, что у них мало денег, не их вина. Ведь нужно очень много работать, чтобы посещать рестораны в центре Москвы. И не его, метрдотеля, дело знать, где именно работать. Важно очень много работать, и будет всё о’кэй!»
        - Рублей 100 -120, чтобы не соврать. Как вы говорите, проходной бал. При заказе платится залоговая сумма…
        - Но зачем же рвать?  - сказал Чембарисов, видя как метрдотель вырвал из блокнота их незавершенный заказ.  - Он нам для отчёта. Мы сохраним его на память.
        И положив листок на колено, стал разглаживать его.
        - Где-то я вас встречал,  - задумчиво сказал метрдотель, вглядываясь в Чембарисова.
        - Не удивительно,  - отозвался Чембарисов.
        - Давайте начнём нашу встречу с другого конца?  - не выдержал Маэстро.
        - С какого именно?  - улыбнулся метрдотель.
        - С народного контроля.
        - Позвольте ваши документы.
        Но они с такой готовностью вытащили красные книжки, что он вздохнул. Неокрепшее чувство симпатии начало улетучиваться.
        - Я вам посоветую. Вы мне нравитесь, и я от души советую: само обслуживайтесь. С вашими капиталами один путь - в магазин. Сам я, например, готовлю дома, да так, что пальчики оближешь. Или приходите в другой раз с деньгами. Прошу.

        - Если бы он ещё раз сказал,  - пожаловался Маэстро, когда они вышли на оживленную площадь,  - если бы повторил: посетите наш ресторан, я бы запустил в него чернильницей.
        - А у него не было чернильницы,  - обрадовался Чембарисов.  - У него шариковая ручка. Считай, что чернильницу ты в него морально швырнул. Ты что показывал?
        Маэстро вынул красную книжку университета культуры, которая очень нравилась ему своей добротностью и охотно бралась под залог в библиотеках; он даже по ней письма до востребования получал.
        - А ты что?
        Чембарисов достал свою гордость: красную судейскую книжку, в которой черным по белому значилось, что он, Чембарисов, является судьей второй всесоюзной категории по летним видам спорта. Книжечка эта далась ему нелегко, и теперь он везде её таскал, не доверяя гарантии хранения.
        Они рассмеялись, и Маэстро сказал:
        - Док?мент.
        - Док?мент,  - повторил Чембарисов.  - А знаешь, чем отличается доцент от д?цента? Нет? Д?центы ходят с п?ртфелями, а доценты с портфелями. А сколько денег у нас?
        - Сорок пять. Ребята от силы десятку собрали бы ещё.
        - И соваться было нечего.
        - Вадим обещал подзанять у руководства. Но мне, откровенно, противно стало. Не хочется сюда.
        - Пошли, пройдёмся. Наши появятся минимум через полчаса. Ты в каком выпуске кончал?
        - В пятьдесят девятом.
        - И как мы с тобой лбами не стукались? На одном ведь этаже ведь бегали. Я тебя помню в лицо.
        - А я тебя нет.
        И они пошли по улице Горького, поглядывая по сторонам.
        - Совершенно отвык,  - пожаловался Чембарисов, улыбаясь и пожимая плечами.  - Народу-то. Ну, что твоя демонстрация. Знаешь, я одурел от мелькания. Лучше в скверике обождем.
        - Погоди,  - попросил Маэстро, завидя книжный лоток.
        - У вас нет журнала…,  - он назвал нужный ему журнал.
        - За какой?  - переспросил его лотошник.  - Смеетесь, молодой человек. Наш киоск не для учёных. Где вы видели, чтобы прошлогодними торговали? Не букинистический. Я вам советую в «Академкнигу». Это рядом.
        На прилавках «Академкниги» лежали и старые журналы.
        - У вас нет «Прикладной механики» за прошлый год?  - с надеждой спросил Маэстро.
        - Какой вам номер?
        - Шестой.
        Продавец порылся, заглядывая в картотеку, а Маэстро ожидал. Вид у него был обреченный. «Журнал, конечно, не найдут, а найдут - невелика радость. Придётся самому объявить окружающим с небрежным видом: елки-палки, пеночка вышла у меня».
        - Возьмите ваш журнал.
        - Ты что заснул?  - толкнул его Чембарисов.
        - Погоди,  - отмахнулся Маэстро. Он ничего не понимал.
        Он уже был уверен в ошибке и даже как-то её пережил. А теперь, листая журнал и кляня Тумакова, он искал несуществующую ошибку и не находил. Всё в статье было правильно. Просто спутала она, или был, наверное, иной случай, или совсем иной клиент.
        «Всегда по-дурацки, на ходу, когда нужного нет под рукой, ерунда приходит в голову и ошибками мерещится. И отчего она мне мозги пудрила? Или случай иной?»
        - Ты что? Надолго?  - спросил Чембарисов.  - Решил все журналы перечитать?
        - Пошли,  - обрадовался Маэстро.
        - Не берёте?  - удивился продавец.
        - Там нет того, что я искал,  - сказал Маэстро. Ему понравился собственный ответ. Вышло удачно: «Он не нашел того, что искал».
        - Идём,  - сказал Маэстро и стиснул Чембарисова.
        Тот удивился и сказал:
        - Совсем с ума что ли сошёл?
        - Не имеет значения?
        - Да, не имеет? Ты мне пытался ребра ломать.

        Глава 15

        В то время как миссионеры постигали основы коммерческой политики ресторана «Арагви», Славка шёл по адресу, полученному в справочном бюро. Адрес был написан на стандартном бланке Мосгорсправки тоненьком и прозрачном розоватом листке. Следуя его указаниям, он пересек под землей уже пол-Москвы и, выйдя из метро, путешествовал теперь в лабиринте одинаковых улиц, разыскивая нужную ему «Улицу Строителей».
        В голове его была приятная пустота, и он двигался как неорганизованный путешественник, познающий Москву с кварталов новых домов. Сначала он шёл, никого не спрашивая, вглядываясь в таблички улиц, но под конец сменил тактику и начал, наоборот, спрашивать каждого третьего: как пройти? Но ответы были уклончивы:
        - Посмотрите там,  - пожимали многие плечами.
        Район был новый, и дома, разбросанные по замыслу архитектора, возможно и имели какую-то систему, но разве что на чертеже.
        Он думал, как придет к Мокашовым, свалится им как снег на голову: «Здравствуйте, это я». Он помнил, как появился на фирме Мокашов: этакий шустрик-проныра, который через короткое время знал всё и всех. Славка уважал энергичных людей. В отделе достаточно снулых рыб. Одни считают что-то не очень важное, что когда-то было нужным и важным, но прошло. И, увлекшись «своим», они отваливались от общих дел, как насосавшиеся крови комары.
        У них появлялась страсть к углублению: вылизывать частный вопрос. А работа в том-то и состоит, что нет возможности выбирать интересное. Нужно делать в полную силу, не смотря ни на что. Сегодня делать, а завтра энергично бросать. Хотя не каждому под силу бросать. Это - как бросать дело, жену, друзей. Это похоже. По натуре мы - Плюшкины, хотя иные с виду.
        «Возьму-ка я отпуск,  - убеждал себя Славка,  - займусь диссертацией. Или ну её к ляху, и нет ничего лучше, чем книги читать». Он постоянно считал, что отстает от жизни, и чтобы этого не случилось, ему постоянно нужно читать. Спроси его: «Что читать?» Он бы, наверняка, не ответил, но убежден был твердо, что отстаёт, и в этом виновата работа и неустройство семейной жизни. Когда-нибудь это закончится, и в первую очередь он станет читать. Читать серьезную литературу и беллетристику, читать запоем, от корки до корки. Читать, читать, читать.
        Ещё он подумал о Инге. Кому она не нравилась? Только совсем не обязательно вести себя, как Мокашов. Тоже мне рыцарь. Спешился перед воротами и затрубил. Откровенность - хорошо, но и примитивность тоже.
        Славка шёл по адресу и с любопытством поглядывал по сторонам. Подростки - девушка и юноша, тонкие и высокие, прогуливали по переулку собак. И обе пары нравились друг другу. Собаки чинно шли рядом. Иногда они останавливались, обнюхивали друг друга, но хозяева дергали за поводок, и шествие продолжалось.
        «Собаки естественней ведут,  - отметил Славка, он ещё подумал, как явится туда, где его забыли, не ждали, а может и дома-то никого нет, и неудобно идти с пустыми руками».
        - Мама, бей,  - кричал рядом суетящийся малыш в кожаном шлеме. Его тонкие ножки в белых чулках мелькали то с одной, то с другой стороны мяча.  - Г-о-о-о-л! Поняла, мамочка?
        «Черт,  - подумал Славка.  - У него же парень, и ему обязательно нужно или игрушку или хотя бы шоколад. А в карманах хоть шаром покати».
        Солнце выглянуло сквозь разрывы облаков, и всё потеплело в случайном свете солнца: стены домов, тротуары, скамейки.
        «Ладно,  - отмахнулся Славка сам от себя.  - И так сойдет».
        Отыскав, наконец, нужный подъезд, он помедлил, поднимаясь по лестнице, а затем постоял у двери, поправил половичок, вздохнул и отчаянно надавил кнопку звонка.
        Славка звонил и прислушивался. За дверью было тихо. «Неужели никого?»
        Он еще раз позвонил и услышал шлепающие шаги.
        «Кто?»  - раздалось из-за двери, и он вспомнил глухие военные годы.
        - Мокашовы тут живут?
        Дверь приоткрылась насколько позволяла цепочка, и длинный лиловый нос показался в щели.
        - Паня,  - раздался затем пронзительный голос,  - тут спрашивают.
        За дверью мелькнуло белое. Дверь отворилась, и Паня, маленький, улыбающийся и явно выпивший, спросил скороговоркой:
        - Вам кого?
        Но тут открылась боковая дверь и появилась Инга.
        - Боже мой,  - сказала она.
        - Это к вам,  - пояснил Паня, а Славка смотрел на неё словно завороженный. Она немного располнела, но не более того.
        Они вошли в комнату с окном во всю стену и ковром на противоположной стене, и было видно, что в комнате живет ребенок: игрушки лежали, книжки, и Славка первым делом спросил:
        - Ну, как ваш вундеркинд? Растёт?
        - Вот убирала,  - кивнула Инга,  - нашла его тетрадку, вроде бы дневник.
        Первая запись: Люда Лагутина мне все даёт, потому что мы с ней неразлучные друзья.
        - Выходит, женщинами увлекается?
        - Выходит.
        - А соседка у вас - строгая женщина.
        - Странная. Ты что, в командировке?
        - Проездом.
        - Что на работе нового?
        - Газеты читай.
        - Разве по газетам поймешь.
        Он не знал, что отвечать, когда спрашивали о работе. Со стороны она казалась ему клубком, сотканным из противоречий, разноцветных, разномастных кусочков, которые следовало распутывать и соединять. Вырывать, отбрасывать ненужное, поворачивать концы, скреплять. Словом - канитель. Не более.
        - Пришёл поздравить соратника. В штучке, что сейчас летит, и его хлопоты.
        Где же он сам?
        - Защита у них. Чуть ли не каждый день защиты. А ты не кандидат?
        - У нас всё-таки не академическая богадельня,  - обиделся Славка. Но Инга не обратила внимания на его тон:
        - Представляешь, на работу мне позвонил, в ресторан пригласил после защиты. «Хорошо»,  - говорю. Хотя для женщины неожиданный выход…
        Повесил трубку, а куда не сказал. Может, подъедет. Жду.
        - Как живешь?
        - Хорошо живу.
        - А мужики твои ладят?
        - Ладят, вроде бы,  - улыбнулась она.
        - А я не догадывался, что между вами что-то.
        - Ты никогда ни о чем не догадывался.
        Она разговаривала, смеясь. Всегда так: Славочка, милый Славочка - и получалось не всерьез. С другими у Славки все выходило иначе: другие сами звонили. И он потом только удивлялся: такие разные с виду, а стереотип. Правда, был у него в памяти необычный звонок. Она позвонила:
        - Приходи. Нужно поговорить. Придёшь?
        - С бутылкой?
        - Для чего?
        - Мужа отвлечь.
        - А его не будет, Славочка. Он в воскресенье на охоте. Попозже приходи, когда Димку уложу.
        - До вечера нужно ещё дожить,  - ответил он и никуда не пошёл: не в его правилах. А муж её - Воронихин всё же товарищ, хотя и сухарь сухарём. А теперь она - Мокашова, и по-прежнему нравится, а Мокашов - для Славки не закон.
        В голове не укладывалось, как она могла уйти, сбежать как в старинных романсах из Краснограда? И он часто думал о ней. «Как же так вышло? Она же совсем иная». А получилось иначе, как в институте шутили, когда проходили термех: «Была бы пара, момент найдётся». Может, всё просто, а он лопух лопухом?
        - А Мокашов тогда чокнутым вернулся с Карпат,  - сказал Славка.  - Не думал, что это связано с тобой.
        - Ты ни о чём никогда не думал, Славочка.
        - Так уж и никогда?
        Но она перевела разговор:
        - Вам обоим тогда попало.
        - Нет, у нас были одинаковые обстоятельства,  - сказал безнадежно Славка,  - но мы по-разному их использовали.
        Они вспомнили нелепый год, когда «гибрид» отлаживался, и сколько горя пришлось хлебнуть с ним и радости. Дневали и ночевали в КИСе, и чуть выпили на радостях в честь окончания, а их уволили. И Мокашов тогда ушел, прихватив Ингу, а Славка мыкался в КИСе и на полигоне, пока его не вернули в отдел.
        - Зачем уехали? Оставались бы в Краснограде.
        Она пожала плечами: неужели трудно понять? Женщине очень важно, что подумают и как на неё посмотрят. Она должна ходить независимо, а за спиной чтобы пикнуть не могли.
        - Слабонервные вы люди,  - Славка вздохнул.  - А Мокашов и вовсе псих ненормальный. Ну, уволили. Точно не увольняли нас до этого много раз. Всё потом образуется.
        Славка рассказывал, а Инга внимательно смотрела на него. И её внимание волновало. Он просто не знал, куда ему смотреть? Пробовал смотреть ей в глаза, и как-то напряженно смотрел. Затем переводил взгляд на губы. И это выходило неудобным. Кроме того, её полные колени притягивали его взгляд. Он отводил его, но невзначай взглядывал, сбивался, был напряжен и совсем замучился.
        Инга, слушая Славку, чувствовала, что по-прежнему нравится ему, смеялась в душе над тем, как он смешно робел, но не принимала его всерьёз. Она не чувствовала в нем мужчины, как чувствовала в других, даже в мерзком Теплицком. И хотя, казалось, она целиком была в прошлом и внимательно слушала, но на самом деле её волновали сегодняшние заботы: «Идти или не идти на банкет?»

        Глава 16

        «… Первым делом мы стали знакомиться с достопримечательностями столицы. Ко всеобщему удивлению, обнаружилось, что ты среди указанных достопримечательностей не числишься. Осмотрев Дворец съездов, Университет, Лужники, мы поняли, что знакомство с Москвой не будет полным, если мы не осмотрим дом, в котором в 60-х годах двадцатого века жил и работал выдающийся русский советский инженер-неудачник Мокашов. К тому же оказалось, что каждому из нас ты задолжал определенную сумму денег, и это обстоятельство окончательно решило вопрос о визите к тебе…»
        - Ну, что? Выходит, по домам,  - задумчиво спросил Аркадий Взоров, когда миссионеры закончили свою печальную историю. Они стояли на площади, у каменной скульптуры всадника на коне. Славка, Вадим, Взоров, Чембарисов и кроме них еще и будущий космонавт Геннадий Игунин, который прежде работал в КБ, а теперь находился «на подготовке».
        - Привет. Ты что теперь меня не замечаешь?  - спросил, задираясь, Маэстро.  - Или я для тебя мелок, звездочкой девятой величины?
        - Здравствуй. Рад видеть тебя,  - сказал Игунин.
        - Итак, все кончено,  - спросил Аркадий Взоров,  - или ты, Дима, тряхнешь своей лауреатской книжкой?
        - Я думаю: ну их,  - сказал Вадим,  - а?
        Взоров обвел собравшихся вопросительным взглядом, и каждый что-нибудь ответил ему.
        - Куда-нибудь нужно сходить,  - подытожил Маэстро.
        - Куда?  - посмотрел Взоров на Чембарисова, и тот ответил:
        - Что я доктор?
        - На что намекаешь, Чембарисов?  - откликнулся Вадим, до защиты которого - все знали это - остались считанные дни. Остальные молчали.
        - Я у начальства пытался занять,  - продолжал Вадим. Смотрю, Викторов с Лосевым пирожки едят, я и говорю, не могли бы в счёт будущей премии. А они в ответ: плохо о нас думаете. Если бы мы имели, стали бы мы есть эти паршивые пирожки. Остается одно - знакомиться с достопримечательностями города.
        Лица присутствующих поскучнели, хотя не верили, что это всё.
        - Юра,  - так, для бузы сказал Аркадий Взоров, глядя на статую.  - Это твой тезка - Юрий Долгорукий - основатель Москвы. Ничего замечательного за ним не числилось: истории он не сотворил, в битвах не участвовал и все-таки попал в историю. Вроде Игунина.
        - А может к Мокашову?  - нерешительно сказал Славка.
        - Или в пивной?
        - Водочки для обводочки,  - повеселел Чембарисов.  - Пивка для рывка. А для чего нам рывок, Вадим Палыч?
        - Ну?  - спросил Вадим.
        - Решайте, Вадим Палыч,  - отозвался Аркадий Взоров.  - Я не хочу влиять на ваше решение.
        - Значит, так. Слушайте мою команду. Ловим таксомотор и по Садовому кольцу с остановкой у гастронома. Затем устраиваем у Мокашова вакханалию средней руки.
        В гастрономе они рассыпались по секциям.
        - Наборы, смотрите, наборы,  - сказал Вадим,  - это наш единственный шанс не упасть в собственных глазах.
        Они ходили между стеллажей гастронома в плотном кофейном аромате, смотрели товары и на хорошеньких продавщиц, одетых в чёрные фартучки, точно это были не продавщицы, а школьницы, и улыбались, потому что всё на свете теперь их радовало.
        - Хорошо бы селёдочку. Только кто её чистить будет?
        - Товарищи, а где коньяк?
        - В Москве коньяк пьют.
        - Выходит, выпита суточная порция?
        - Пускай, ты выпита другим, но мне осталось, мне досталось…
        - Ух, сулугуни.

        Со свертками они поднялись по лестнице.
        - У кого свободные руки? Звони. Ты не ошибся дверью?
        Звонок зазвенел по ту сторону двери и, затихая, улетел куда-то в глубину квартиры. За дверью завозились, и снова стало тихо. Они позвонили ещё раз, и опять повторилось, словно кто-то потёрся с той стороны, потрогал дверь и отошёл. На третий раз дверь отворилась. На пороге стоял высокий сумрачный мужчина.
        - Мы к Мокашовым.
        - Здесь нет таких.
        - Как нет?
        - Как бывает. Нету и всё.
        - Выходит, он,  - показывая на Славку, сказал Вадим,  - варежку разинул?
        - Выходит, так.
        Мужчина отступил назад, намереваясь захлопнуть дверь. Но в этот момент за спиной его что-то мелькнуло и чуть ли не под мышкой у долговязого появился Паня в белой рубашке, выпущенной из брюк. Он тотчас заулыбался, сказал:
        - Извините. А мы немного выпили. С соседом. А они дома,  - кивнул он на дверь.
        И долговязый спокойно заметил:
        - А, это к соседям.
        Видно было, что оба они уже очень хороши. Деликатный Паня постучал в дверь, молвив:
        - Тут к вам пришли.
        Дверь отворилась, и вышла Инга. У неё было растерянное лицо.
        - Поместимся?  - вместо приветствия спросил Вадим,  - а то можем отправить часть.
        - Входите, входите. Раздевайтесь.
        - В тесноте, да не в обиде,  - начал было Чембарисов и замолчал.
        - Всем засучить рукава,  - командовал Вадим.
        - Юре картошку чистить,  - обрадовался Чембарисов.
        - Договорились, не бить по голому пузу. У каждого свои слабости.
        - Чембарисов, а у тебя опять пуговицы расстегнуты. Прикажешь дежурного назначить - следить за тобой?
        - Кому же картошку чистить?
        - Тебе.
        - Ну, нет.
        - Почему нет?
        - Это нечестно.
        - Посмотрите честно в его бесстыжие глаза.
        - Что Мокашов читает?  - подошёл Игунин к книжной полке.
        - Ты чего трогаешь чужие книги?  - поинтересовался Маэстро.
        На книжной полке над письменным столом кроме папок с бумагами стояло несколько учебников по автоматике, второй и четвертый тома «Курса высшей математики» Смирнова, художественные книги в цветных обложках.
        - Привычка,  - ответил Игунин,  - сразу видишь, с кем имеешь дело.
        Вопросов больше нет?
        - Есть,  - хитро взглядывая на Игунина, сказал Маэстро,  - как ты в космонавты пролез?
        Игунин пожал плечами. Вопрос, по-видимому, был ему неприятен, но раз он задан, ничего не оставалось: надо отвечать.
        - Приснилось мне,  - тягуче произнес он,  - что я летаю.
        - Растёшь, значит,  - кивнул головой Маэстро.
        - Летаю в невесомости. И, представляешь, просыпаюсь: пакет. Из комиссии по исследованию космического пространства. Так, мол, и так. Решили послать в космос пионера и пенсионера. «А я причём?»  - думаю. Готовьтесь,  - далее в письме,  - ваша очередь как раз к пенсионному возрасту и подойдет. Теперь готовлюсь.
        - Ух, уж эти мне интеллигенты,  - из кухни в комнату вошёл Вадим.  - Чуть что, сразу за книги. Консервы умеете открывать? Тогда ступайте на кухню.
        - Где у тебя штопор?  - спросил он Ингу.  - А ты,  - посмотрел он на Чембарисова,  - забирай бутылки и ступай в комнату. Только «Хельгу» не облей.
        На подоконнике тянули длинные головы бутылки венгерского токая. Маэстро, появившись в кухне, сразу же заспорил с Взоровым: в какую воду бросать сырой картофель - холодную или горячую?
        - Ты споришь ради спора,  - спокойно отвечал ему Взоров.  - Конечно, в холодную.
        - Нет, ты не прав.
        - Почему?
        - Это научная манера Зайцева,  - вмешался Вадим. Он стоял посреди кухни, подвязанный передником, и от этого казался похожим на дворника и смешным.  - Он ничего не будет доказывать, он просто скажет.
        - Потому что это очевидно,  - не унимался Маэстро.
        - Мальчики,  - вошла в кухню Инга.  - Нужна грубая физическая сила, раздвинуть стол.
        - Грубая - это Зайцев,  - сказал Вадим. Он чистил на окне селёдку и потому стоял над ней, как хирург, с засученными рукавами,
        - Чембарисов, сейчас же отправляйся в комнату.
        - У меня, Вадим Палыч, пробный рывок,  - сказал Чембарисов. Он глубоко загнал штопор в пробку и тянул его, зажав бутылку между колен. Но пробка не поддавалась. Тогда он поставил бутылку и оттер лоб. На его фотогеничном лице появилась улыбка голливудского ковбоя, за которую еще в институте его звали «Янки» и «Сэр». Потом он снова зажал бутылку и начал тянуть, пока с легким треском: кра-а-ак в руках его не оказалось длинное горлышко вместе с пробкой и штопором. Чембарисов аккуратно поставил бутылку без горлышка на кухонный стол и засмеялся утробным смехом, покачивая головой:
        - К вопросу о качестве. А вы говорите: в комнате, Вадим Павлович.  - Эффект номер два,  - засмеялся Славка, вошедший в кухню за тряпкой и веником.  - Там Аркадий начал было жонглировать над столом солонкой и перечницей, а они столкнулись, и солонка в куски.
        - Вот к чему приводит незнание баллистики,  - заметил Вадим, Он уже разложил селёдку в селедочнице и украсил лучком, и колечки белого лука возле селедочной головы были похожи на бивни мамонта.
        - К столу, к столу,  - говорила Инга.  - Прошу руки мыть.
        - У тебя мания чистоплотности,  - заметил Вадим,  - а где ваш вундеркинд?
        - На пятидневке. Я его временно устроила…  - начала было Инга и замолчала, словно сказала лишнее. Кругом происходило беспорядочное движение из кухни в комнату и в ванную со словами:
        - Отдай полотенце. Прошу не забывать, что мне ещё на тебя характеристику писать.
        - А стулья где брать? Из кухни?
        - Я готов есть стоя, как слон.
        - Скажи, как лошадь.
        - Тогда уж лучше - рысак. И этого у меня никто не отнимет.

        Последним, когда все уже сидели за столом, в комнату вошёл Вадим. Рукава у него были опущены, и он успел даже причесаться. Он подошел к своему месту в центре стола.
        - Тост,  - предупредительно пояснил Чембарисов.
        - Сначала налейте мне,  - начал, было, Вадим, и все перестали звенеть вилками и уставились на него.  - А теперь поднимите мне веки…

        Глава 17

        Когда уже было чуть выпито, заговорили о работе. Расспрашивали Игунина, бывшего на пункте дальней радиосвязи:
        - Как вы там?
        - Обыкновенно. Обалдели, конечно, с вашим качанием. Когда главный вдруг по громкой связи: качание. Начали рыться в документации, и слова такого нет. И еще был цирк,  - улыбнулся Игунин,  - фотографирование на первом витке. Расшифровали параметры, докладывают: параметр такой-то в норме; фотопленка на концевике. А что это значит - «фотопленка на концевике» - не знает никто, хоть убей. Специалиста по съемке нет. Прокручивалась ли, отснята или в исходном положении?
        - Ну, и что сложного?  - спросил Вадим.  - Запросили бы нас, мы бы живо ответили.
        - Так и сделали, но вначале началась чехарда. Звонили в Красноград, и там стали разбираться.
        - А вам-то зачем?
        - Ну как же? Генералов куча понаехала. Должны всё знать.
        - Вот, действительно, чем это объяснить? У генералов какое-то необъяснимое любопытство. Штатский и лезть не будет в то, что не по его части, а генералы - народ дотошный.
        Они вспоминали, а Инга думала: «Вот дураки, о работе и о работе». А ей хотелось спросить о бывшем муже своём, Воронихине: «Как он там? Не женился ещё?» Но всё ещё впереди. Как говорят, «вышло утро и будет день». А пока за столом не уставали о своём.
        - А как ПСО?
        - Отлично,  - ответил Игунин.  - Работали на одном импульсе. Надоели БэВэ вопросами: «Может ваша система совсем не работает?» Он отвечал, отвечал. Затем ему надоело, ушёл, оставил записку на столе: «Никогда система ориентации не работала так хорошо», и подписался «Викторов».
        Инге не терпелось спросить о муже, но она думала: «Удобно ли и пришло ли время?» Спросила о Викторове:
        - Как там Борис Викторович? Чудесный он человек. Как говорили студентами: железный Борис Викторович.
        - Железный?  - возражали ей.  - Он всякий. Стеклянный, оловянный, деревянный.
        Время от времени Инга выходила в кухню, меняла тарелки, резала хлеб. Кухня не пустовала. У окна стояли по двое, по трое, курили, разговаривали, И она спрашивала не о том:
        - А сохранились часы, на которых отбивали время прихода?
        - Какие часы?  - удивился Взоров.  - У нас теперь беспривязное содержание, но непрерывные проверки в проходной. Что нового? Ничего не изменилось. По-прежнему вечерами сидят.
        И он добросовестно перечислял новости: мол, отменили совещания в первой половине дня…
        Она опять уходила в комнату.
        - Слушай, когда ты перестанешь мелькать?  - спросил Вадим Ингу.  - Когда просто сядешь и выпьешь. А выпить тебе нужно, потому что в этой летящей тарелочке заслуга и твоего мужика.
        - В какой тарелочке?  - растерялась Инга.
        - Ты что, газет не читаешь? Радио не слушаешь? Выпьем за ПСО, за Мокашова выпьем. Ввиду отсутствия Мокашова чокайтесь с его женой, только без поцелуев.
        Они выпили, и Инга упорно, в который раз заговорила о Краснограде:
        - Как там знакомые?
        Но они не понимали:
        - Смотреть не захочешь: постарели, завяли, сморщились, как грибы.
        - Что-то по вас не видно.
        - Но мы же особенные,  - говорил Славка.  - Юра - непрерывный изобретатель. Ты даже представить не сможешь, как можно непрерывно изобретать. А для него это в порядке вещей.
        - Не надо Юру.
        - А в Краснограде, что? Такой дворец отгрохали, лучше Дворца съездов.
        - А ты во Дворце Съездов был?
        - Я и в нашем дворце культуры не был ни разу. Но без воображения какой я специалист?  - сказал Взоров.
        - Специалист ты никудышный, это верно. Ты пенкосниматель.
        - Нет, это вы, Вадим Палыч, только о диссертации и думаете.
        - Это что. Скоро всех вас за свою диссертацию засажу.
        Вадим видел, что с Ингой что-то творится, и как вышла удобная минута, он спросил:
        - Мужик твой дома иногда ночует?
        - Иногда ночует,  - улыбнулась Инга.
        - Так, где он?
        - Не знаю. У них на кафедре защита, и он звонил…
        - Защита с афинскими ночами? Защищаются от амазонок, женщин, завоевывавших себе мужчин?
        - Он о банкете позвонил, почти уговорил, а где банкет, не сказал. Трубку повесил.
        Кроме них в кухне никого не было.
        - Слушай, Инга, а тебе здесь не надоело?  - он внимательно смотрел на неё.
        - Плюнь на всё, и с нами в Красноград..
        - Ты меня, наверное, колобком считаешь: от бабушки ушла, от дедушки ушла и от тебя мужа родного - Мокашова и подавно уйду.
        - А что? Выходи за Маэстро. Прекрасный парень, без пяти минут Нобелевский лауреат.
        - Выходи - не выходи. Просто у тебя. Нужно на худой конец, чтобы нравился.
        - А невесты для Юры у нет?
        - Есть одна девочка.
        - Понимаешь, уж больно хороший парень и ни дома, ни семьи. Только нам хорошая невеста нужна. А сколько ей?
        - Двадцать пять.
        - А ему более тридцати.
        - Ей как раз не нравятся ровесники: говорит, глупые.
        - Геронтофилия какая-то.
        - Пригласить?
        - Чужих не стоит.
        - Да, она из Краснограда. Отец - Главный технолог завода. Студентка, учится в Москве.
        - Ты меня правильно пойми. Он - невероятно талантлив. Все ребята в него прямо-таки влюблены, а вот женщины - слепы.
        - Ой,  - вдруг ужаснулась Инга,  - у меня совсем нет сахара.
        - Не страшно,  - сказал Вадим.  - Сейчас Юру пошлём.
        Маэстро спускался по лестнице, ни о чём не думая. Он не стал вызывать лифт, а сбегал, крутясь по лестничному винту, как сбегает, наверное, ежедневно Борис Мокашов. Ну, а, может, Борис не сбегает, а дожидается лифта солидно, как все преподаватели, чрезвычайно уважающие себя. От чего так получается? От общения со студентами? Оттого, что у них потеряна обратная связь? Со временем, он заметил, преподаватели начинают чрезвычайно уважать себя.
        «Значит так,  - вспоминал он объяснения Инги,  - перейти улицу и за углом, за бульварной зеленью длинный, вытянутый на весь квартал магазин. Справа - двери в общий отдел, слева - в самообслуживание. Это что получается, закрывают уже? Даже здесь не обходится без рывка. Пивка для рывка, говорит Чембарисов. Вся жизнь, по сути, набор удачных и неудачных рывков и, может, в этом её смысл и особенность».
        Он успел к закрывающейся двери и даже подставил ногу, мешая её закрыть. Парень, стоящий в дверях, совсем не походил на работника магазина. Может, это был грузчик, надевший белый халат.
        На лице его было написано: Знаем мы это «за сахаром». Сам ведь из таких. Только тебя впусти. Сразу мимо автомата для разлива растительного масла к винному прилавку. И попробуй тогда изъять тебя из обращения. Вон их сколько там. На полчаса очередь. Каждый чувствует себя уже с пол-литрой в кармане и горлопанит просто для души и от души. Сколько их? Сержант не справляется. Цепь его размышлений обрывалась, и сначала негромко, а потом громче он позвал:
        - Сержант.
        Маэстро не слышал за дверью, что сказал этот парень. Он немного надавил. Дверь приоткрылась, и Маэстро быстро заговорил:
        - Послушай, парень, пусти. Поверь, очень надо. Пачку сахара, понимаешь?
        Дверь слегка приоткрылась, и он опять успел поставить ногу с твердой уверенностью - уговорю. За дверью теперь было двое: парень в халате и сержант милиции, огромного роста. Рядом с ним парень казался подростком и был удивительно худ. Сержант был не молод. Его большое пористое лицо, казалось, было сделано из поролона.
        - Вот надо же,  - подумал Маэстро,  - и всего сержант. Всю жизнь работает вышибалой.
        Парень в халате, сделав своё дело, ушел в кусты. И теперь все околодверное пространство занимала фигура сержанта. Экспедиция Маэстро зависела только от него. А потому Маэстро быстро повторил: вот только сахар… очень прошу… Всего пачку сахара… Будьте добры.
        Сержант молча выслушал. Ничего не отразилось на его лице. Затем неожиданно для Маэстро он быстро толкнул его согнутым пальцем в грудь, и дверь перед ним захлопнулась. Идти было некуда. Может быть в центр? Наверное, не имеет смысла. По всей стране магазины закрываются в те же часы.

        Глава 18

        - Наташенька, очень хорошо, что ты пришла. Представляешь, куча мужиков и я одна. Да, все из Краснограда.
        Наташа, улыбаясь, снимала плащ.
        - Дядя говорит,  - сказала она,  - в Краснограде, на предприятии исключительная молодежь. Я просто заинтригована. Хочу посмотреть.
        - Знаешь, приискала тебе жениха. Необычайно умён, просто до невозможности. Ты же умницу ищешь?
        - Покажешь или догадаться?
        - Попробуй. Пока не скажу. Но учти, не все в наличии. Сахар закончился у меня, и посыльного отправили в магазин.
        - Решили подсластить?
        - Именно.
        В комнате уже говорили вразнобой. Чембарисов объяснял, как воевал Наполеон.
        - Он не столько нападал. Он занимал удобную позицию. Противник - не дурак, отойдёт. А не сообразит - ему же хуже. Ещё Наполеон считал, что лучше отражать нападение, чем нападать самому.
        «Он?»  - показала глазами Наташа.
        Они ходили, слушали, не вмешиваясь, переглядывались, и Инге было смешно. «Выбирай сама,  - пожала она плечами,  - а я молчу».
        Говорили о Маэстро.
        - Отчего он до сих пор не защитился?  - спрашивал Аркадий Взоров.
        - А от кого защищаться, если не нападают.
        - Я серьезно.
        - И я серьезно,  - сказал Вадим.  - Защита - неудачное слово, не от кого защищаться. Из всего зала, кроме оппонентов понимает пара человек. И защита всего лишь критерием честности, отношения к окружающим и окружающих к нему.
        - Очень сложно загнул.
        - Защита - неудачное слово,  - сказал Вадим.  - Скорее нападение, экспансия, захват новых земель.
        - Нет, ты по делу скажи: чего он не защитился? Лентяй или ищет великую задачу?
        - И то, и то.
        - А Тумаков наживался. Маэстро считает, рвёт и выбрасывает в мешок, а Тумаков вынимает, разглаживает, собирает. Наутро Юра спохватывается, роется в мешке, и Тумаков продает ему обрывки по пятаку за клочок.
        - Нет, ты ответь, отчего он не защитился?
        - Критерии слишком высоки.
        - Он просто - ленив, как чёрт.
        - Наоборот, высоко стоит, далеко видит. Любая тема смотрится ему с высоты горошиной.
        - Да, лень ему.
        - Нет. У него высокие критерии,  - сказал Чембарисов.  - Решает на высоком уровне, рассекает гордиевы узлы. И бескорыстен.
        - Кто бескорыстен?  - спросил Аркадий Взоров.
        - Тот, кто, сделав дело, ушёл в кусты. Вот ты - всем известно, пенкосниматель.
        - Наполеон говорил,  - сказал Чембарисов.
        - Боже мой, Наполеон.
        - Не слушай их. Продолжай, Чембарисов. О чем тебе говорил Наполеон?
        - Наполеон о многом говорил,  - стушевался Чембарисов.
        - А стоит разобрать Юру, провести неофициальный разбор полёта.
        - А чего разбирать? Гнать нужно за такие штучки. Ему просто повезло.
        Вышло, а могло и не выйти. И на всех появилось бы чёрное пятно.
        - В пиратских кругах ему предложили бы чёрную метку.

        Славка смотрел на Ингу и думал: «Всё-таки изменилась». Он взял её под руку, но она руку высвободила. У них просто нет контакта. А отчего зависит контакт? Никто этого не знает, и остается только констатировать. Как она сказала?
        «Ты - славный, Славочка. Ты без обмана». Но, может, именно нужен обман? А Наташа моложе, однако не волнует. А Инга волнует всем: движением, взглядом. А Наташа… Только Игунин уже выступает чуточку для неё.
        - Давно хочу спросить,  - приставал Чембарисов к Игунину.  - с глазу на глаз.
        - Замётано,  - обрадовался Игунин,  - наливаем рюмочки и садимся за этот столик. Нам можно за этот столик?
        - Они впали в детство,  - сказал Вадим.  - Им обязательно требуется детский столик.
        - Не детский, а тет-а-тетовый столик. Столик откровений.
        - Обрадовались, столик сломают.
        - Ничего, мальчики,  - сказала Инга,  - хорошо, если сломаете. Димка вырос, а выбрасывать жалко.
        - Это вы правильно придумали,  - заметил Славка.  - Только прежде вас сядем за него мы с хозяйкой.
        - Пожалуйста,  - сказал Чембарисов,  - всегда, пожалуйста.
        - Отчего ты позвонила тогда?
        - Когда?
        - Не прикидывайся. Пригласила в гости.
        - Славочка, глупенький, а ты подумал. Да? Я же в Мокашова была уже по уши влюблена, и не с кем посоветоваться. Не обижайся. И ты правильно сделал, что не пришёл. Очень правильно.
        - Знаешь?
        - Знаю, Славочка. Но всё всегда проходит. Было, да прошло. Давным-давно прошло.
        «Слова и чего-то не хватает. И потому они пусты и невесомы. И прямо-таки,  - думал Славка,  - антураж космический: невесомость и пустота».

        Глава 19

        «Что же делать?» Маэстро был в недоумении. Кто-то посоветовал: поезжайте в центр. Он поехал в метро, и этот нелепый день частями вспоминался ему. Неловко вышло и с Мстиславом Всеволодовичем. Он небось подумал, что он из тех молодых жучков, которых масса вокруг. Что липнут липучкой и прогрызают собственные ходы. Короеды. И набираясь минутной отвагой, он отыскал записанный телефон и позвонил. Ответил ласковый женский голос.
        - Мстислава Всеволодовича нет. Он на торжественном заседании. А кто его спрашивает?
        - Это Зайцев. Вы меня не знаете.
        И что может дать фамилия?
        - Зайцев? Минуточку, погодите… Он оставил телефон.
        Его с кем-то путают. И что? Он позвонит и извинится. Отчего ему не позвонить?
        К телефону долго не подходили. Затем спросили:
        - Кого?
        Затем:
        - Кто спрашивает?
        И опять долгая пауза: академика вызывают из президиума.
        - Алло. Это Зайцев, Мстислав Всеволодович.
        И поскрипывающий голос академика:
        - С наступающим вас праздником. Я просил позвонить вот почему: отложили присуждение премии Ломоносова. Премия престижная, и из-за неё у нас здесь все перессорились. Выходит, лучше бы её не было. Мы тут подумали и решили кардинальным образом: Академии Наук её в этом году не присуждать, а дать её промышленности за научный вклад. И у вас в этом смысле здоровый шанс. Потребуется выполнить формальности: опубликованные статьи и характеристики. Но я попросил вас позвонить по иному поводу. Вам где, кстати, передали мой телефон, в гостинице? Я разослал его в разные адреса. Мне вот что в голову пришло. Ваш случай можно развить таким образом… может получиться получится интересное продолжение…
        - Мстислав Всеволодович,  - перебил его Маэстро,  - я тоже думал об этом.
        - Ах, так…
        Сколько раз он клял себя за несдержанность. Но ничего поделать не мог.
        Его простота - хуже воровства.
        - Значит, вы поняли. Именно это я и хотел вам сказать. Ну, желаю успеха.
        Ничего себе. Он мог хотя бы вежливо выслушать, а он вдруг спросил:
        - Мстислав Всеволодович, вы не подскажите, где сейчас можно сахара купить?
        - Я вот что вам подскажу. Вы где сейчас? В центре? Очень хорошо. Поезжайте, у вас есть на чём адрес записать? Анастасия Дмитриевна очень запасливая женщина, и будет рада услужить.
        - Спасибо, Мстислав Всеволодович. До свидания.

        - Куда это Зайцев пропал? Не в вытрезвители ли?
        - А начальство на торжественном заседании. Несправедливо.
        - Ишь чего? Справедливости захотел.
        - Работаешь, работаешь, а начальство всё время только за спиною крутится.
        - Ну, нет. Начальство наше - восьмое чудо света. Работает больше всех.
        - А устроим своё торжественное заседание, свой торжественный день.
        - Юрьев день. Потому что если говорят «Космос и Юра», все думают Юрий Гагарин. А у нас много Юр.
        - Попрошу не примазываться. Выпьем за Зайцева.
        - Ещё чего?
        - Юра глубок, как Марианская впадина, 10 тысяч 836 метров глубины.
        - Юра высок, как Джомолунгма, 8 тысяч 848 метров высоты.
        - Пьем или нет?
        - А все умные уже давно выпили. Не будем сегодня Юру ругать, устроим разгрузочный день.
        - Я постоянно готов его хвалить, и предлагаю даже назвать его именем какой-нибудь кратер Луны.
        - Неплохая идея, и за нее можно даже проголосовать.
        - Не проголосовать, а выпить и куда пропал с бутылкой Чембарисов?
        В кухне курили, и Чембарисов объяснял соседу Паше, как относился к женщинам Наполеон.
        - Он вызывал жен своих маршалов записками и не отстегивал сабли. И это их обижало…
        Сосед кивал и то и дело порывался:
        - Вы меня извините…
        Но Чембарисов не давал ему договорить.
        - Поражаюсь тебе, Чембарисов,  - сказал вошедший в кухню Вадим.
        Прожил уже четверть века, а туп, как… Чего не несёшь вино? А с тобою всё решено,  - кивнул он Инге.  - Увозим тебя с собой. Погостила в столице и хватит, пора и честь знать.
        - Приедешь в Красноград,  - улыбалась Инга,  - ни одного знакомого лица.  - Не в этом дело,  - сказал Вадим.  - Просто есть устойчивые и как вы. Мы устойчивые.
        - Скажите проще, Вадим Палыч,  - вмешался Чембарисов.  - Мы - настоящие советские люди.
        - Насчет тебя, Чембарисов, я бы обождал говорить. Захвати пирожки.
        - Есть такая немецкая поговорка,  - сказал Чембарисов,  - «Вот тебе и пирожок» вроде нашего: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день».
        - А чем славен Юрьев день? Помнишь?
        - В этот день разрешались переходы.
        - Но почему именно юрьев?
        - Разрешались Юрам,  - радовался Чембарисов,  - ведь есть и Татьянин день.
        - Татьянам разрешалось иное.
        - Вы хотите сказать, не возбранялось.
        - Согласен.
        - Слушай, а здесь и карт нет. И куда, ты, Сусанин, нас завёл?  - донимал Вадим Славку.
        Между тем ребята нашли какую-то настольную игру из димкиных, расстелили её на тахте и стали с азартом играть, а Вадим комментировал ходы:
        - Прекрасно схожено, и дальше так ходи…
        - Куда он пропал с сахаром?  - спросила Инга Славку, но Вадим услышал.
        - Не беспокойся, явится. Кошмар какой-то - Зайцева посылать.

        Наташа пользовалась успехом. Теперь она курила на балконе с Игуниным, где третьим лишним присутствовал и Чембарисов.
        - Чувствую, не дождется она жениха,  - сказала Инга Вадиму.
        - Государство должно позаботиться о нём. Нужное зарезервировать. Требуется девушка, выделить. В прежние века тысячи жертв приносили на амвон, а теперь жалко одной. Маэстро нужно обеспечить. И велика ли цена одной глупой девушки?
        - Почему глупой? Маэстро умная нужна.  - Нет, именно глупая. Требуется недостающее.  - Любовь не по заслугам,  - сказала Инга.
        - А это дело наживное. О, Юра. Явился, наконец.
        Стол отодвинули и устроили танцы. Партнеров было много, а партнерш две. Забавны были их разговоры, предназначенные всем женщинам, которых они давно не видели.
        Славка не танцевал, он уселся в кресло у телевизора. Ему доставляло особенное удовольствие взглядывать со стороны. С каждым партнером Инга танцевала по-разному. Ее движения были полны для него значения и волновали.
        - Ты что заснул?  - спросил его Вадим.
        - Придремнулось что-то,  - ответил Славка и подумал: «Плохо быть медиком. Медику не удастся, наверное, так посмотреть. Медики видят, наверное, в первую очередь мышцы и косточки, думают, что за мышца сократилась теперь. И, возможно, медику, когда он танцует, кажется, что он держится за крестец, не за талию».
        - Хороша, а?  - сказал еле слышно Вадим, указывая глазами на Ингу.
        Она, действительно, была хороша: раскраснелась, разулыбалась в танце.
        - Решено,  - на этот раз громко сказал Вадим,  - забираем тебя с собой. Пиши Мокашову записку: уезжаю, родной, навсегда.
        - А куда?  - смеялась Инга.  - К прежнему мужу? Как он там? Не женился ещё?
        - Слушай, а как Воронихин?  - спросил Вадим.
        - Не знаю,  - удивленно ответил Взоров, и Славка не знал.
        «Дураки,  - подумала Инга,  - ничего на свете не знают. Настоящие дураки».

        Глава 20

        - И кто?
        Наташе давно не было так хорошо. Прав был дядя. Они такие… Дядя как всегда прав.
        Она спросила, танцуя с Игуниным:
        - А почему вас зовут космонавтом?
        - Не знаю, шутят,  - ответил он.
        Когда за столом Инга спросила его о Краснограде, вмешался Вадим:
        - Почему ты его о Краснограде? Он же нам иногородний. Подмосковный.
        Живёт в Звездном под Москвой.
        - Правда?  - удивилась Инга.
        - Временно.
        - Расскажи, расскажи народу,  - сказал сурово Вадим,  - как ты в космонавты на пузе пролез?
        - Если бы на пузе.
        «Скромный»,  - подумала Наташа.
        - И когда?
        - Думаю, не скоро.
        - Мы придём тебя встречать,  - сказала Инга.
        - Нас Беляева с Леоновым встречать посылали,  - сказала Наташа.  - Народу - масса. Весь Ленинский проспект. На тротуарах столики: скатерти, вода, вино. Ну, прямо, праздник. Затем закричали: «Едут». Все кричат и машут космонавтам. А когда проехали, за ними целый обоз. Столики в машину, ящики, флажки. И ходит строгая женщина со списком в руке. «Где голуби?»  - спрашивает. «Какие голуби?» «За вашей точкой у меня два флага цветных значатся и три голубя мира. Так, где голуби?» А еще через полчаса моечная машина вымыла всё, будто ничего и не было.
        - Расскажи, как тебя принимали?
        Игунин пожал плечами. Как это рассказать? Конечно, все волновались. Один всё ходил по коридору, по ковровой дорожке и улыбался, другой непрерывно зевал, а третий - известный молчальник - болтал как попугай.
        Но чаще ребята сникали.
        - А как решился именно ты?
        - Вот этот виноват,  - Игунин кивнул на Вадима,  - регулярно меня донимал.
        Работая, пел противным голосом и обзывал «сапогом».
        - Серьезно?  - спросила Инга.
        - Ты больше верь им, трепачишкам,  - кивнул ей Славка.  - Они без этого жить не могут.
        - А теперь откуда?
        - Гоняют с юга на север. Сплошные командировки. Это отвратительно.
        - Это замечательно,  - сказал Вадим.  - Смена обстановки. Ранняя весна.
        - В том-то и дело, что весны у меня не было в помине. В этом году я не чувствовал весны. Акклиматизации выбили из колеи. Чувствую себя человеком, лишенным обычных радостей. Даже весны нет для меня.
        - Он был на пункте дальней радиосвязи,  - пояснил Инге Славка.  - Ну, как вы там?
        Как вспомнить этот маленький курортный город, где рядом пункт управления дальним космосом. Трамваи с протяжным скрипом ползут по улицам, киоски цветными стеклами смотрят со всех сторон. И музыка выжидательная оттого, что не сезон.
        - Тоска,  - ответил Игунин.  - Тоска зеленая. Не город - сплошное ожидание и сухарь.
        «Сухарь там отменный,  - вмешался со знанием дела Славка.  - Особенно у „Детского мира“. Туда бы Юру. Вот бы накачался, верно я говорю?»
        Маэстро тоже вспомнился НИП: чаши антенн по сторонам, утренняя чистая дорога, блестящая, длинная, такая светлая, словно сказочная, мощённая желтым кирпичом.
        - А вы где были?  - спросила Наташа Чембарисова. Он отвечал серьезно:
        - На ТП.
        - На космодроме,  - пояснил Славка.
        - Там и сейчас жара?
        - Сейчас нет. Сейчас всё цветет. Тюльпаны. Красных полно, желтых тоже, а черных почти что нет.
        - Сейчас там ничего,  - добавил Славка.  - А зимою тяжко, пусто и деться некуда. Три дома и степь. Идешь иногда ночью по пустоте. Вокруг только поле и грязный снег. А вдалеке светятся огни, там другая площадка, и светят они лишь около себя. Идешь, тень прыгает твоя впереди и свет такой слабый, лунный. Тоска охватит, хоть волком вой, а дойдешь до гостиницы: там свет и люди и телевизор - и, вроде, ничего. А в МИКе и вовсе некогда скучать. Весною ничего, а зимой хуже чем летом.
        - А летом?
        - Жарко, конечно. И еще красная земля. Пустая и красная..
        - А женщины там есть?  - спрашивала Инга.
        И он чувствовал неловко и за себя, и за неё. Сидит, дундук дундуком, и не уму, не сердцу, и кроме всего прочего развлекай его.
        - Есть, но их немного. В архивах, в столовой, в гостинице.
        - Вадим,  - сказал Игунин,  - устраивай меня к себе.
        - Кем?
        - Ты сам-то кто? Всего начальник сектора? Бери меня тогда начальником сегмента или ответственным по дуге.
        - В народе говорят,  - улыбалась Наташа,  - к вам после запуска вагон наград приходит, и каждый выбирает, что к лицу.
        - Награды? Не смешите меня. Посчитать по пальцам из отдела: Иркин, Викторов, бывший ингин муж, да Славка - ловчила. Вертится возле начальства. И всё. Причем, когда в миру успехи, у нас очередной этап. Когда Викторова наградили за «Восток», он как раз огромный втык по «Союзу» получил. Его поздравляют, а он отмахивается.
        - В объектовой работе,  - добавил Славка,  - имеется период, что жить не хочется, а хочется на пенсию.
        - Расскажите, расскажите, а то газеты пишут… А на самом деле как?
        - Что говорить,  - махнул рукой Взоров.  - Газеты напишут…Прошлый раз накануне отъезда сборщики перепились. И один из них труп трупом. На него начальник экспедиции кричит: «А ну, марш из машины. На первом же контрольном пункте ссажу». А тот и ответить не может, за него приятели отвечают: «Тихо, тихо», и ругают своих же: «Эх, разноногие, не могли с утра поставить под душ». Приехали на аэродром, посадки нет и неизвестно, когда будет.
        Погрузились часа через четыре, а самолет нагрелся - жара. Потом взлетели и стало холодно. Все стали мерзнуть. Пришла стюардесса, сказала: «Готовьтесь к завтраку». Ответили ей: «Всегда готовы». Там были огурчики, и кто-то спросил: «Девушка, а рассольчику не осталось?» «Рассолу?» удивилась она, и трехлитровая банка пошла по рукам, а затем и следующую попросили открыть.
        А когда прилетели, больше всего поразила трава. Обыкновенная зеленая трава. Тем, что зелёная. Там, когда едешь, красная пустая земля. Растет там трава такая с колючками, но она неприметная и не травой выглядит. Смотришь, вроде бы голая земля.
        - Ну, сейчас мы иначе летели,  - вмешался Славка.
        - Что ты сравниваешь? А сборщики, они всё крепятся, а после окончания работ смертельно пьют. У них так: если на работу явится чуть-чуть, то его, во-первых, с позиции, а потом и расчёт на месте.
        - Это пишут,  - добавил Вадим,  - взялись, разработали, сделали. А в действительности у каждого свой кусок и он ковыряется в этом куске.
        - Каждый занимается своей системой,  - пояснил Взоров.
        - Насчет этого ты бы помолчал. А когда работа подходит к концу, продолжал Вадим,  - получается, что от начала до конца участвовали только начальники. А потому, как правило, и награждают только их.
        - Мы - бурлаки,  - пояснил Взоров.  - Нам даже поссориться - роскошь. В одной упряжке. Едины. Я не могу без него, а он без меня.
        - Без тебя обойдемся,  - сказал Вадим.
        - Ну, угадала кто?  - Инга загадочно улыбалась.
        - Чембарисов?
        - Нет, золотце,  - и Инга увидела, что Наташа расстроилась.
        - Игунин?
        - Не он.
        - Так кто?
        - Зайцев.
        - Этот лысый?
        - Говорят, умница. Ну, где найдешь ещё доктора наук?
        - А он - доктор?
        - Слава, минуточку… Зайцев - доктор?
        - Даже не кандидат.
        - А Чембарисов потешный.
        - Поразительный кретин. Одно ценное качество - напорист.
        - Пробивной?
        - Как танк. Прёт, не соображая. Чрезвычайно пробивной.
        «Нет, лучше его не слушать. Он зол на весь мир сейчас»,  - подумала Инга и шепнула Наташе:
        - Не слушай его. Он просто ревнует. Мой просто хронически влюбленный кадр.

        Маэстро видел, как поглядывали на него. Наверное, шутят. Над ним шутят непрерывно и постоянно, но не хотелось, чтобы и здесь начался обычный балаган. Правда, Инга посмотрела заботливо, и Маэстро успокоился. Он стал думать, что всё устроится, что мир полон настоящих вещей. И если так, то всё устроится. Выпить за это, что ли? Вроде бы неудобно. Все разговаривают, а он вдруг встанет и нальет.
        - Курить можно?  - спросил он Ингу.
        - Пожалуйста,  - ответила она.
        Маэстро взял сигареты, спички, лежавшие на столе, прикурил, успел затянуться. Вадим внимательно посмотрел на него и сказал:
        - Наконец-то, закурил.
        - Да?  - чтобы что-нибудь сказать, спросила Инга.
        - Я все ждал, когда же он, задрыга, закурит. С того хоть конца?
        Все засмеялись, а Маэстро покраснел.
        - На посошок, наливать тебе?  - спросил Вадим.
        - Нет,  - ответил Маэстро,  - не нужно, Вадим Палыч.
        - Отчего?
        - Вредно.
        - Жить тоже вредно,  - сказал Вадим.  - Кто живет, тот умирает. Ладно, налью. А ты, Инга, мужика своего всё-таки побереги. Слабоват он. Кишка у него тонка. Очень гордый. А у нас, вот, гордиться нельзя. Только поднимешь нос, и сразу по носу. Ну, встали. Хорошо, не в Австралии пили. Какой в Австралии обычай, Чембарисов?
        - Гости моют посуду за собой.
        - Вот, вот.
        - Что вы?  - сказала Инга.

        … Они шли по ночной Москве, говорили, смеялись. И глаза их, стосковавшиеся по краскам города, жадно впитывали их.
        А что для горожанина может быть прекрасней ночного города? Когда небо над головой пульсирует, словно северное сияние, и на фоне его кажутся плоскими силуэты домов. А квадраты окон выглядят чистым золотым. Дома куда-то манят и бегут за горизонт. Гирлянды фонарей сливаются в сверкающую нить, и уменьшаются и пропадают вдали искры красных автомобильных огней.
        Они шли довольные и вечером и своей молодостью, любовались городом, не сознавая этого, и на душе у них было радостно и легко.
        - Всё хорошо,  - сказал Славка вслух.
        - Всё хорошо,  - подтвердил Вадим.  - И Зайцев не напился.

        «В твоем доме было пусто и холодно. Таял лед в выключенном холодильнике. Констатировав крах мифа о твоем „экономическом чуде“, мы решили покормить твою жену. Для чего послали Зайцева в ближайший гастроном. Слава работникам Октябрьского райпищеторга, не оставившим нас в беде!
        Береги жену, Мокашов. Береги честь смолоду. Береги московскую прописку. До новых встреч в очередной День космонавтики. Ур-р-ра».
        На этом письмо закончилось.

        Глава 21

        Последние полчаса самолет летел над тайгой. Летел вопреки её неписанным законам звериной мудрости и извечной осторожности, шумом упреждая своё появление. Грохот моторов раскатывался вдоль таежных речек, цеплялся за деревья, увязал в непроходимых зарослях. Ветки поначалу впитывали звук, колыхались неистово, в резонанс, затем уставали и успокаивались. Но ещё долго дрожал в воздухе расплывающийся самолетный вой. В безликом, монотонном звуке не было ни задыхающейся усталости, ни животной радости приближения к дому. Был только ровный механический шум, и лишь привычное ухо пилота могло уловить в нём какие-то перемены.
        Они разговаривали, хотя в салоне было шумно. Маэстро, не слушал, но всё, о чём говорилось, его касалось. Ему казалось, что всё меняется и изменилось уже.
        … Регина, в снах его кланялась на шоссе или кормила голубей на площади у дворца культуры в Краснограде… Трепещущие голуби взлетали с её рук…Но сквозь неё уже всплывало другое незнакомое пока лицо, нежное и загадочное.
        «Забавно в мире устроено. Он может стать обладателем Ломоносовской премии или лауреатом, и не быть счастливым человеком, как, например, Чембарисов. Судьба, словно магистральная автодорога и на ней очень мало выходов, но они есть и ими нужно пользоваться».
        - Вадим Палыч, а можно отгулы оформить?  - спросил Маэстро.
        - Для чего, Юра?
        - Мне нужно вернуться.
        - Что по ТП соскучился? Не все тюльпаны собрал?
        - А представляете, почём тюльпаны нынче на рынке?  - вмешался Славка.
        - Зачем, Юра?
        - Нужно.
        - Что, Юра? Вспомнил справочную красавицу ГВФ?  - спросил Славка.  - Я ей говорю: вон, видите, космонавт? Голова, как пивной котел. А она: не может быть, космонавты - летчики. Тогда я ей фотографию показал: мы у ракеты с Гагариным. Поверила. «Давайте, говорит, я вас в депутатский зал проведу».
        Все рассмеялись. Но Маэстро не слушал их. Что-то огромное, невообразимо сильное подхватило его, развернув не по правилам, как в невесомости. И перед глазами возникло улыбающееся лицо. Цветы в корзине. Много цветов… Косынка надвинута на глаза. Улыбка скептическая и волосы длинные, по плечам. Платье оборками снизу и босиком…
        Что он наделал? Он просто не сделал ничего, а так нельзя и что ему делать теперь?
        Вышел второй пилот и закричал, несмотря на самолётный шум:
        - Сейчас же по местам. Разбалансируете самолет.
        - Где мы летим?  - спросил Вадим.
        - Пролетели Уральские горы.
        - Пролетели Гипербореи,  - сказал Вадим.
        - Что?
        - Гипербореи - Уральские горы.
        - А,  - сказал пилот.
        - Отчего это так шумит?  - поинтересовался Взоров.
        - Может это у кого в животе бурчит?  - сказал Вадим.  - Закурить не найдется?
        Они покурили, и пилот вернулся в свою в кабину.
        Самолёт вызвал у диспетчеров беспокойство, пропав с экранов радаров. Но такое не раз случалось. Плохо просматриваются эти места. Существует какая-то аномалия. А с моторами мудрили перед вылетом, задерживая вылет, и пора, в конце концов, менять изношенный парк. Самолёт теперь опять пропал с экранов.

        Глава 22

        В этот день отдел кадров объявил очередную проверку. Табельщицы, заметно стесняясь, занимали намеченные места. Они должны были отметить время прихода. А потому их поставили на основных направлениях, чтобы успеть, когда повалит народ.
        В комнату теоретиков непрерывно звонили:
        - Чембарисова, Зайцева.
        - В командировке.
        - А Вадима Палыча?
        - Ещё не пришел.
        Теоретиков давно уже пересадили в просторную общую комнату, и все их привычные аксессуары перекочевали на её стену. И орангутанг Буши, и календарь с Линдой Кабальеро, а за Маэстро висела пустая рама, и на стене несколькими штрихами был нарисован овал и три волоска. Но сходство было, и все безошибочно узнавали. На сейфе громоздился трухлявый обрубок с надписью: И-го-го.
        В комнате было пусто. На просторном столе Вадима наносил на широкий лист миллиметровки точки машинного расчета Тумаков. Он был не в духе. Перед уходом на работу он обнаружил исчезновение детской коляски, оставленной как всегда в подъезде под лестницей у стены. «Может, пошутили?  - подумал Тумаков.  - Или вкатили по ошибке?» Коляска была неудобной - большой и громоздкой, и совсем не нравилась Тумакову. Но не новую же покупать.
        Из-за истории с коляской, он опоздал в проходную. И хотя на рабочее место он явился ровно за минуту до звонка, нужно было писать объяснение.
        На стене перед ним висела карта Луны и листок с телефонами. Половину фамилий можно было вычеркнуть: ушли с предприятия. Но и справа и слева было множество приписок. Над столом висела металлическая пластина: По склону не ходить.
        Зазвонил телефон:
        - Взорова.
        - Что, Взорова?  - недовольно спросил Тумаков.
        - Попросите Взорова.
        - Не могу я попросить Взорова,  - жестко сказал Тумаков.  - Позвоните попозже.
        Заглянул Воронихин.
        - Кто у вас вместо Вадима Павловича?
        - Вася,  - сказал Тумаков, но тут же поправился и фамилию назвал.
        Васю Зотова по прозвищу Мешка Сказок каким - то временным распоряжением недавно перевели к ориентаторам, и он остался даже в роли старшего вместо Вадима. Он понимал: это - временно и занимался только хозяйственными вопросами, а в дело не вникал.
        - Скажите, пусть зайдёт ко мне. А вы возьмите эскизный проект «гибрида» и тоже зайдите.
        Тумаков уныло кивнул. «Жалко нет Маэстро и Вадима нет. Где они застряли? Не с кем посоветоваться».
        С Маэстро он неизменно советовался. Улетая на ТП, Маэстро оставил ему листок. В него Тумаков не смотрел до тех пор, пока не зашёл в тупик. А взглянул и надо же: в листке он увидел выход. Он даже сперва расстроился, решил: «подарок с барского плеча». Но ведь в концов получилось, вышло, и не хотелось отвлекаться. Однако приказ есть приказ. И он побежал в спецотдел брать эскизный.
        - Сережа,  - останавливал он в коридоре встречных,  - одолжи десятку.
        - Десятку, перед получкой? Перекрестись.
        - А я тебе анекдот.
        - Давай анекдот сначала?
        - Встретились три лягушки. У одной магнитофон, у другой бутылка водки, а у третьей совсем ничего…
        - Ищи дурака,  - говорил встречный.  - За эту старую рухлядь он хочет десять новых рублей.
        - Прошу. Выручи.
        - Он ищет выручки,  - смеялся встречный.  - Давай я тебя лучше тебя наведу. Одолжи у Воронихина: одинок и получает прилично. Не пьет, не курит.
        А Вася - Мешок Сказок сочувствовал:
        - Говорят, у вас коляску стащили,  - говорил Вася.  - А я и не знал, что вы женаты. Когда успели?
        - Побочный эффект. Уговаривали Зайцева, а уговорили меня. Я более сговорчив. Не одолжите ли до получки?
        Денег ни у кого не было. Но на советы не скупились.
        - Купи открытую,  - советовали в архиве.  - Дочь - невеста. Ей нужно видеть окружающий мир.
        - Шагающую покупай,  - говорили на модели.
        - Это напоминает мне шагающий экскаватор,  - возражал Тумаков.
        Его позвали к телефону.
        - Какому, внутреннему?
        - Нет, к секретарю.
        Звонила Капитолина.
        - Ну, что?  - спросил его Мешок Сказок,  - нашлась коляска?
        - Нашлась. И как это я забыл? В другое место переставил вечером.
        - Смотри тебе график девочки построили.
        Расчетчиц всегда называли девочками. На желтом в мелкую клетку фоне миллиметровки, проваливаясь и выпячиваясь на экстремумах, шла плавная кривая. Тумаков посмотрел на неё с одной и с другой стороны, почмокал губами и сказал: «Мистика».
        График был из большой серии графиков, и чтобы в них разобраться Тумаков ввел трехзначную нумерацию. Однако этот он не стал нумеровать, а только разглядывал. Он был заключительным. Он подтверждал «случай Тумакова». Нет, «Тумакова-Зайцева»,  - поправился он,  - вернее «Зайцева-Тумакова». И нет пока такого случая, а налицо только шаг к нему, но всё равно смотрится хорошо. Его прямо-таки распирало, но кому рассказать об этом?
        - Не суетитесь,  - скажет Вася,  - небось, думаете, вы - первооткрыватель, а всё до вас было уже изобретено.
        - Уже?
        - Конечно, было.
        - Было да не всё. Ну, скажем, был прежде, например, День космонавтики?
        - Был.
        - Двенадцатое апреля?
        - Да, у шумеров четыре тысячи лет тому назад. Шумеры встречали новый год весной. Звался - вавилонские праздники. Они начинались с первого апреля и длились ровно двенадцать дней. Двенадцатый день считался заключительным.
        Но где это Маэстро застрял? И чтобы он делал без Маэстро? Ковырялся бы в частном вопросе, отчёты писал: «по поводу…» или «к вопросу …» Сначала он показался ему чудаком, а теперь? Юра стал для него самым близким, нужным, простым, надежным, знающим. Словом, самым, самым.
        Вчера, купая дочь, они заговорили о Маэстро.
        - Юру нужно женить,  - сказала Капитолина.
        У женщин - практический склад ума. А что: тридцать лет, а шатается по столовкам, живет в общежитии, проводит свободные вечера в читалке.
        - А ты вместо того, чтобы болтать попусту,  - сказал он строго,  - конкретно подумала. У тебя масса подруг. Но ему знаешь, какая жена нужна? Ведь он-то какой.
        - Какой?  - спросила она.
        И он не знал, что ответить ей.

        Глава 23

        Ведущему Лосеву хотелось встретить ориентаторов прямо на взлетном поле. Ему не терпелось выдать им, как говорится, по первое число. В их дерганой жизни почти не встречалось положительных эмоций, но то, что теперь случилось, выходило за всякие рамки. Чёрт дернул его подписать извещение на ТП, меняющее экономический режим на форсированный.
        По смыслу, вроде, всё было верно: у края Земли так легче было справиться. Но вот беда - пуск получился нерасчетным, изменились видимости, траектория получилась вытянутой и в радиотени. На крайнем дальневосточном НИПе режим не выключили. Объект так и ушел в форсированном, а вернулся с полупустыми баками, исключив серьезное продолжение. Что из этого следует? Уволят всех. Это как пить дать. К чёртовой матери, и в лучшем случае. А в худшем?
        Он знал, что ответят ориентаторы:
        - Это же нерасчетный режим: нештатная на нештатную. Толкуй теперь. Просто машина невезучая. И ещё нужно было не мариновать нас в Москве, а отправить сразу на пункт дальней радиосвязи. И вообще ты, Лосев, паникёр.
        Но следовало договориться о совместных действиях.

        Самолет задерживался. Такое раньше бывало и пока не особенно беспокоило. Пока. Но что действительно там, в тумане, в таежной глуши: погода или техника? И пугал выработанный ресурс.

        Вторую половину дня Тумаков непрерывно улыбался. Снова взглянув на кривую, он прошептал: «Мечта». В обед, проходя территорией по асфальтированной дорожке, он неожиданно остановился, посмотрел в сторону, где поднимались над проходной белые строящиеся дома, и произнёс: «Сказка».
        Не выдержав, показал Васе график, но Вася не понял, спросил:
        - Всё изобретаете?
        - Тыр-пыр, восемь дыр,  - отвечал Тумаков, занимаясь своим делом, но желание показывать пропало.  - У старевшее нам не пример. Мы сделаем хуже.
        И снова залюбовался графиком, что-то бормоча себе под нос.
        - Василь Васильевич,  - заглянул в комнату завхоз с пышными кавалерийскими усами в украинской расшитой рубахе под пиджаком.  - Вы за Вадима Палыча?
        - А что?  - осторожно ответил Мешок Сказок вопросом на вопрос.
        - Говорят, у вас лишние стулья?
        - У нас на столах сидят.
        - Да, у нас,  - горячился Тумаков,  - многим и неизвестно, что такое стул. Я попрошу в число отдельских техзанятий включить тематическое занятие «стул».
        - Выходит, у вас нет лишних стульев?  - спросил завхоз, напирая на слово «нет».
        - Если вы о тех, что мы позаимствовали у начальства,  - говорил Мешок Сказок,  - так мы их вернули.
        - Да, мы…  - начал было снова Тумаков.
        - Если стульев нет,  - размеренно продолжал завхоз,  - можете их взять. Отделу выделили стулья.
        Секунду в комнате висела тишина, затем волнами заходил смех.
        - Ну, что, Вася?  - спрашивал еще завхоз.  - Кто за начальника?
        - Согласно приказу Главного,  - вмешался Тумаков,  - в отсутствие начальника его заменяет вышестоящий.
        - А если премию распределять?
        - Какая премия?
        - Нет, Вася,  - продолжал завхоз,  - готовься выговор получить… За сотрудников.
        - Я протестую,  - возразил Тумаков.
        - Дежурства в журнале не отмечаются. От комнат не берете ключи. Дверь открываете расчёской.
        - Давайте мы выйдем,  - предложил Тумаков,  - а вас запрём, и вы откроете расчёской.
        - Кроме того, на уборку в воскресение от вас три человека.
        - В воскресение День космонавтики.
        - Я Борису Викторовичу тоже сказал: «Борис Викторович, как быть с субботником в воскресение?». «Вот, черт,  - говорит,  - почему в воскресение? Субботник должен быть в субботу». «Решили так. Но в воскресение - День космонавтики». «Это нас не касается,  - ответил он.  - Мы же не космонавты». Так что в четыре часа трех человек на инструктаж.
        - А нас всего трое.
        Потом зашел Воронихин.
        - Кто у вас по «гибриду»?
        - Никого,  - ответил Вася.
        - Никого из гибридных,  - подтвердил Тумаков.
        - Я вас тогда попрошу связаться с ведущим. Выяснить насчет передачи документации.
        - Вася,  - сказал Тумаков, когда Воронихин вышел,  - а ведь в результате не трудно и на воскресение загреметь.
        И он опять углубился в графики, а потом к девочкам пошел. Расчетчицы напряженно работали, но приподнятое настроение его не покидало. Он считал и пел дребезжащим неверным голосом, не замечая этого, пока его не попросили прекратить. Он замолчал, потом засвистел, получая удовольствие. Потому что выпал такой день.
        Перед концом работы зашел к нему Сашка Воронин, невысокий, лысеющий блондин.
        - У тебя отец военный?  - спросил он Тумакова, и тот распрямил, наконец, затекшую спину.
        - Нет,  - ответил он, зевая.
        - А мать военная?
        - Нет,  - опять ответил Тумаков.  - У меня товарищ военный.
        - Тогда тебе обязательно нужно,  - сказал Воронин,  - вступить в ДОСААФ.
        - Хорошо, я подумаю,  - отвечал Тумаков.  - В понедельник приходи.
        Но Воронин по обыкновению не уходил.
        - Чудак,  - сказал он, обводя взглядом комнату,  - всего за тридцать копеек тебе дается полное право утверждать, что именно на твои личные сбережения строится оборонное могущество страны.
        - Я подумаю,  - повторил Тумаков. Он начал собирать портфель, потому что прозвенел звонок, а оставаться в такой день ему не хотелось.
        - Отбой,  - появился Вася,  - до понедельника с документацией подождут. А в понедельник и остальные появятся.
        И Тумаков пошёл, сдал портфель и дальше по лестнице, по территории до проходной.
        - Отчего они не приехали?  - подумал он.  - Прилетели поздно?
        И ещё подумал: здорово, и теперь даже после работы не заходит солнце, и всё время с приближением лета будет удлиняться день.
        notes

        Примечания

        1

        ТП - техническая позиция, космодром. Специалисты называли его ещё полигоном.

        2

        МИК - монтажно-испытательный корпус, в нем собираются и испытываются ракета-носитель и космические аппараты.

        3

        НИП - наземный измерительный пункт.

        4

        АМС - автоматическая межпланетная станция.

        5

        ДУСы - датчики угловых скоростей.

        6

        КПП - контрольно-пропускной пункт.

        7

        НИП - наземный измерительный пункт.

        8

        КРЛ - командная радиолиния, комплекс устройств, передающих с Земли команды управления космическим объектом.

        9

        ПСО - постоянная солнечная ориентация.

        10

        ТЗ - техническое задание

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к