Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Уэбб Кэтрин: " Незаконнорожденная " - читать онлайн

Сохранить .
Незаконнорожденная Кэтрин Уэбб

        Дурные приметы в день свадьбы Рейчел не обманули: ее мечты о семейном счастье очень скоро рухнули. Ей открылись неизвестные страницы из жизни ее мужа, преуспевающего торговца вином Ричарда Уикса. Оказалось, что за пылкой влюбленностью Ричарда стоят совсем иные чувства… Рейчел вовлечена в чужую игру, но отведенную ей роль она понимает не сразу. Время в романе движется словно по заколдованному кругу, из 1820-х к началу 1800-х годов. Автор погружает нас в атмосферу маленького английского городка на берегу реки Эйвон, за тихими фасадами которого кипят страсти, рушатся судьбы, умирает и рождается любовь.
        Впервые на русском языке!

        Кэтрин Уэбб
        Незаконнорожденная

        Тяжелая участь всех женщин, увы!
        Всегда мы зависимы, угнетены;
        Родители строжат, пока нет мужей,
        И в браке - в цепях до конца наших дней.
    «Участь женщины», народная английская песня, XVIII в.

        Как двух стволов соседних ветки,
        Двоих соединила страсть;
        И двух сердец сплетенье крепко,
        Лишь вместе суждено упасть.
        Друг с другом вы наедине,
        И нет меж вами места мне.
        Что ж, я расти теперь готов
        Шиповником вокруг стволов.

        Katherine Webb
        THE MISBEGOTTEN
        Katherine Webb 2013
        First published in 2013 by Orion Books, London
        
                
        

        1803

        Тот день, когда она пришла со стороны болота, выдался ужасно холодным. Северный ветер, пронизывая до костей, дул непрерывно с самого утра. Тонкий ледок, покрывающий влажную почву, проламывался под босыми ногами. Девочка медленно брела к фермерскому дому. Она шла с западной стороны, и рядом неспешно несла воды набухшая река, а за спиной светило низкое солнце - мрачное, молочно-белое, похожее на бельмо невидящего глаза. Из дома вышла девушка и направилась через двор к курятнику. Она не сразу заметила девочку, потому что куталась в шаль и смотрела вверх, наблюдая за большой стаей скворцов, летевшей к раскидистому каштану, чтобы устроиться там на ночлег. Птицы следовали в одном направлении, напоминая странное существо, похожее на клуб дыма. Они без умолку галдели, словно на что-то жалуясь друг другу, и вскоре исчезли среди голых ветвей.
        Девочка приоткрыла ворота и вошла во двор. Когда девушка наконец увидела ее и окликнула, от неожиданности девочка споткнулась. Бедняжка не разобрала слов, но сам их звук напугал ее. Покачнувшись, она остановилась. Фермерский дом, выстроенный из светлого камня, был большой и просторный. Из его труб тянулись струйки дыма, из окон нижнего этажа лился мягкий желтоватый свет, пятна которого ложились на влажную глинистую землю. Он неудержимо притягивал к себе девочку, словно та была мотыльком. Свет обещал тепло, пристанище, а возможно, и еду. Она снова нетвердыми маленькими шажками двинулась к дому. Тот стоял на возвышении, и путь к нему лежал по крутому склону, так что, преодолевая подъем, девочка шла зигзагами, то и дело оступаясь. Казалось, ей оставалось лишь протянуть руку, чтобы окунуть ее в золотое сияние. Оно было таким близким. Но тут девочка упала и не смогла подняться. Малышка слышала, как девушка встревоженно вскрикнула, и ощутила, как ее поднимают и куда-то несут. Ничего из того, что случилось потом, девочка не помнила.

        Она очнулась от сильного покалывания в руках и ногах. Возникшее незнакомое чувство разлившегося по крови тепла вызывало в них невыносимый зуд и ноющую боль. Бедняжка попробовала пошевелиться, но не смогла. Что-то сковывало движения. Девочка открыла глаза и поняла, что сидит завернутая в шерстяное одеяло на коленях у девушки, которую видела во дворе. Рядом с ними ревело пламя в огромном, как пещера, камине. Жар был ошеломляюще сильным, а свет невыносимо ярким. Над головой виднелись балки, поддерживающие потолок, рядом на полке сияли свечи; казалось, она попала в какой-то другой мир.
        - Неужели ты считаешь, что ее надо выгнать на улицу, да еще в такой холод!  - сказала девушка.
        Голос у нее был мягкий, но взволнованный. Девочка подняла взгляд и увидела лицо такое чудесное, что ей подумалось: наверное, она сидит на коленях у ангела. Волосы этого неземного создания, совсем светлые, были цвета свежеснятых сливок. Большие и добрые ярко-синие глаза смотрели из-под длинных ресниц, похожих на маленькие золотые перышки. У девушки были высокие скулы и острый подбородок, твердые очертания которого, однако, смягчал легкий намек на ямочку.
        - Она бродяжка, это уж точно,  - прозвучал немолодой голос, в котором послышалась угроза.
        - Ну и что? Она дитя и умрет, если проведет еще одну ночь без крова и еды. Только посмотри на нее! Одни кости, словно у несчастного птенца, выпавшего из гнезда.  - Девушка опустила взгляд, увидела, что девочка на нее смотрит, и ответила улыбкой.
        - Она отопрет ночью дверь людям из своей шайки, вот увидишь. Она их впустит, и эти разбойники заберут все, включая твою честь!
        - Ох, Бриджит! Вечно ты всего боишься! Ты рабыня своей подозрительности. Она не сделает ничего подобного. Это просто ребенок. Сама невинность.
        - В этом доме нет никого невиннее тебя, мисс Элис,  - пробормотала Бриджит.  - И говорю я из осторожности, а не из страха. Какой дорогой она пришла?
        - Не знаю. Она появилась внезапно. Только что ее не было, и вот она тут.  - Девушка кончиками пальцев вынула перышко из волос девочки.  - Словно ее принесли скворцы.
        - Это всего лишь твои фантазии. Она заразит тебя вшами и прочими паразитами. Не держи ее так близко. Чувствуешь, что от нее чем-то воняет?
        - Как ты можешь так говорить о ребенке, Бриджит? Неужели у тебя нет сердца?  - Элис обняла девочку и прижала ее к себе, словно пытаясь защитить.
        Та прильнула к своей спасительнице и услышала, как сильно колотится у девушки сердце, хотя та и выглядела спокойной. Оно билось в бешеном ритме с резкими внезапными перебоями. Грудь у Элис при этом быстро опускалась и поднималась, выдавая частое дыхание.
        - Выставить ее за дверь равносильно убийству. Более того, детоубийству! Я этого не сделаю. И ты тоже.
        Обе женщины быстро переглянулись. Затем Бриджит поднялась с кресла и сложила на груди костлявые руки.
        - Так и быть, но если что случится, мисс, ты будешь во всем виновата.
        - Хорошо. Спасибо, Бриджит. Не подашь ли немного супа? Малышка, верно, совсем голодная.
        Лишь когда пожилая женщина покинула комнату, Элис немного успокоилась и прижала свободную руку к груди. Она посмотрела на девочку и снова улыбнулась.
        - Споры с Бриджит всегда заставляют мое сердце замирать и биться с перебоями,  - сказала она, переводя дыхание.  - Как тебя зовут, малышка?
        Девочка ничего не ответила. Ей казалось, что ее язык прилип к нёбу, ее бросало то в жар, то в холод.
        - Тебе больше нечего бояться. Здесь ты будешь в тепле и безопасности, и у тебя появится еда… Ой, смотри-ка, еще одно!  - проговорила Элис, вытягивая второе перышко из волос девочки.  - Отныне ты станешь зваться Пташкой.
        Девочка посмотрела на своего ангела и в тот же миг позабыла обо всем - где жила раньше, с кем, как ее прежде звали, а также о том, что у нее сводит живот от голода. Все вылетело у нее из головы - все, кроме того, что она любит Элис, что останется с ней навсегда и сделает все на свете, чтобы ей угодить. А потом она заснула.

        1821

        День бракосочетания был полон дурных предзнаменований. Рейчел старалась не придавать им значения, потому что была слишком рассудительной, чтобы верить в подобные вещи, но они все равно не переставали ее тревожить. Она представляла себе, как мать, улыбаясь, чтобы смягчить значение своих слов, отчитывает ее за то, что она обращает внимание на дурные приметы: «Это нервы, моя дорогая. Это всего-навсего нервы». Тем не менее Рейчел продолжала замечать все новые знаки судьбы, ее предостерегавшие. Одинокая сорока, прогуливающаяся по лужайке. Дрозд, поющий на столбе у ворот. Надевая передник, она наступила на подол, и шов у пояса разошелся. А когда Рейчел стала снимать папильотки, волосы тут же распрямились, словно их и не завивали. Впрочем, это был первый день за неделю, когда не шел дождь,  - знак, без сомнения, добрый. Сентябрь только начался, а погода испортилась, причем ненастье наступило уже в последние дни августа. Шли проливные дожди, дул сильный ветер, срывавший еще зеленые листья. Рейчел рассчитывала, что в день свадьбы по-прежнему будет лето, но ее надежды не оправдались. Осень. Еще один знак.
Поднятые руки занемели. Она оставила в покое волосы и подошла к окну. Солнце стояло низко и казалось каким-то ущербным - оно светило в глаза и слепило, вместо того чтобы греть. «Я в последний раз стою у окна в особняке Хартфорд-Холл»,  - напомнила себе Рейчел, и эта мысль перевесила все недобрые предзнаменования. Утром она проснется к иной жизни, в новом доме, став другим человеком. Замужней женщиной, а не презираемой всеми старой девой.
        Мать Рейчел уж точно отмела бы все эти знаки судьбы и постаралась бы убедить дочь, что Ричард Уикс, с учетом обстоятельств, во всех отношениях очень неплохая партия. Анна Крофтон была женщиной практичной, доброй и ласковой, но весьма приземленной. Она вышла за отца Рейчел не по любви, а исходя из здравого смысла, хотя позднее любовь между ними все-таки возникла. Мать одобрила бы то, с какой осторожностью Рейчел взвешивала сделанное Ричардом Уиксом предложение перед тем, как его принять. Он, конечно, был ниже ее по происхождению, но имел хорошие перспективы. Его бизнес процветал и приносил доход более чем достаточный для того, чтобы обеспечить жене скромный комфорт. Правда, манеры этого человека казались несколько грубоватыми, зато в его привлекательности сомневаться не приходилось. Его врожденное обаяние вселяло надежду, что, затратив некоторые усилия, можно будет улучшить и его обхождение. Необработанный алмаз, которому Рейчел придаст огранку. К тому же, каким бы блестящим ни представлялось ее происхождение, нынешний статус был низким. Закрывая ночью глаза, Рейчел, казалось, слышала, как все это
говорит ей мать, и чувствовала, что ей мучительно не хватает родителей. Что касается отца… Он наверняка был бы более краток. Зато она увидела бы в его глазах опасение - сам Джон Крофтон женился по любви и всегда говорил, что это сделало его счастливейшим человеком на свете.
        Но Рейчел приберегла довод и для него: она знала, что Ричард Уикс ее любит. Так что она вступала в брак на совершенно тех же условиях, что и ее родители, и надеялась быть так же счастлива, как они. Рейчел не верила в любовь с первого взгляда,  - во всяком случае, до того, как в июне впервые столкнулась с Ричардом и увидела, что его при встрече с ней словно ударило молнией. Он явился в Хартфорд-Холл с образцами бордоских вин, которые сэру Артуру Тревельяну предстояло продегустировать, и ждал этого джентльмена в малой гостиной, когда Рейчел вошла туда в поисках колоды карт. На улице собиралась гроза, которую, впрочем, и следовало ожидать после недели удушающей жары. Небо потемнело, на нем то и дело появлялись вспышки далеких молний, похожие на гигантских ночных светляков. Ее юных подопечных непогода загнала в дом, им не сиделось на месте, и они пребывали в дурном настроении, а потому возникла необходимость занять их игрой в вист. Она не знала, что в комнате кто-то есть, и поэтому ворвалась туда в спешке, нахмурившись, то есть совсем не так, как подобает входить настоящей леди. Ричард вскочил со
стула, одернул сюртук, и Рейчел остановилась как вкопанная. Они молча стояли лицом к лицу в течение какой-то особенно долгой секунды, и уже в следующий миг Рейчел поняла, что произошло.
        Глаза Ричарда расширились, и слова, вертевшиеся у него на языке, так и остались невысказанными. Сперва он слегка побледнел, затем его лицо залилось краской. Он не отрываясь смотрел на нее, словно объятый благоговейным страхом. Со своей стороны Рейчел была слишком озадачена, чтобы поздороваться, и вялые слова, которые она собиралась произнести, извиняясь за вторжение, тоже замерли у нее на губах.
        Даже при проникающем через окна бледном свете, который делал румянец на его лице немного болезненным, Ричард выглядел писаным красавцем. Высокого роста, широкий в плечах - это бросилось бы в глаза, даже не стой он перед ней навытяжку. У него были светло-каштановые волосы, голубые глаза и волевой подбородок. Рейчел невольно и сама покраснела под столь внимательным, изучающим взглядом. Она знала, что не настолько красива, чтобы ее лицо или фигура могли произвести такое сильное впечатление. Она казалась слишком высокой, грудь была плоской, а талия чересчур узкой. Рейчел была очень светлой блондинкой с тонкими и прямыми волосами. Глаза у нее были большие, с тяжелыми веками, а рот слишком маленький. Так что же могло вызвать такую бурю чувств, как не осознание того, что он наконец нашел ту, которую долго искал? Вторую половину своей души, с которой ему суждено обрести гармонию. На верхней губе у Ричарда даже выступили мелкие капельки пота.
        Наконец раздались шаги сэра Артура. И тогда заклятие спало. Рейчел сделала гостю лишенный грации книксен и уже повернулась, чтобы уйти, так и не взяв колоды карт, когда Ричард к ней обратился.
        - Мисс… Простите меня,  - проговорил молодой человек ей вдогонку.
        Голос у него был низким, плавным, волнующим. Рейчел поднималась в детскую со странным чувством: она была смущена и растеряна, ей было трудно дышать. Элиза, старшая дочь хозяина дома, свернулась калачиком в кресле у окна и читала книгу. Оторвав от нее взгляд, девушка нахмурилась.
        - Что с вами случилось?  - сказала она, бросив на Рейчел насмешливый взгляд.
        Элизе повезло, что она была хорошенькой, изящной смуглянкой. Менее привлекательной девушке трудно пришлось бы в жизни со столь колючим нравом, но пятнадцатилетняя Элиза уже имела множество обожателей.
        - Ничего такого, что относилось бы к тебе,  - холодно ответила Рейчел.
        За те шесть лет, которые Рейчел провела гувернанткой в Хартфорд-Холле, случалось - и, увы, куда чаще, чем следовало бы,  - что ей просто хотелось заткнуть Элизе рот.

        В течение нескольких недель после первой встречи Ричард Уикс то и дело вдруг возникал перед ней то там, то тут под тем предлогом, что у него есть дела где-то поблизости. Рядом с церковью. У лавки бакалейщика в деревне. В воскресенье после полудня на деревенской лужайке[1 - В центре английской деревни обычно находится традиционная лужайка, некогда общий выпас для скота, а впоследствии центр ее общественной жизни и место деревенских гуляний.], где люди собираются посплетничать и посудачить. Он несколько раз приходил в Хартфорд-Холл якобы для того, чтобы получить отзыв о недавно поставленных им винах,  - узнавал, понравились ли они. Он являлся так часто, что сэру Артуру это надоело и он стал обращаться с ним грубо. Но Ричард Уикс все равно приходил, засиживался и, когда ему удавалось увидеть Рейчел, старался с ней заговорить. А затем он попросил разрешения писать ей, и в груди у нее что-то слегка екнуло, ибо с этого момента сомневаться в его намерениях уже не приходилось. Он писал корявым почерком, и каждая буква упрямо не желала соединяться со следующей. Его послания были причудливы и цвели перлами
по части правописания и грамматики, но сами по себе выходили теплыми и сердечными.
        За всю свою жизнь она получила только одно предложение руки и сердца, и это произошло еще до того, как пятно позора легло на имя отца, то есть во времена, когда ее семья слыла состоятельной и уважаемой. Рейчел никогда не считалась красавицей, но была вполне привлекательной и хорошо воспитанной, чтобы возбудить интерес к себе молодых джентльменов. Но она никогда не оставляла ни малейшей надежды потенциальным женихам и никого не поощряла к исканиям, а потому лишь один из них набрался храбрости попросить ее руки. Это был Джеймс Бил, сын их ближайшего соседа, собиравшийся отправиться в Оксфорд, чтобы преподавать там философию. Она отказала ему так мягко, как только могла, чувствуя, что должна подождать. Чего? Она сама не могла объяснить. В то время ее семья совсем недавно понесла тяжелую утрату, но Рейчел остановило не горе. Скорее всего, желание чего-то не вполне понятного. Возможно, недостаточная степень уверенности. Романтизм не был свойствен ее натуре. Рейчел не ожидала, что ее душа так уж сразу и воспарит при встрече с человеком, с которым ей суждено вступить в брак. Но она все-таки надеялась,
что почувствует нечто. Что ее посетит чувство правильности своего выбора, едва она поймет, что ее девичество подошло к концу.
        Когда дело дошло до решительного объяснения, Ричард Уикс неуклюже промямлил, что хочет видеть ее своей женой. При этом он спотыкался на каждом слове, его щеки горели, и, возможно, именно это проявление уязвимости заставило Рейчел дать согласие. В один из теплых дней в конце июля они отправились на прогулку в сопровождении детей. Нивы, окружавшие Хартфорд-Холл, находившийся к северу от Бата[2 - Бат - город в Англии, бальнеологический курорт и административный центр графства Сомерсет.], вблизи деревни Маршфилд, скорее золотились, чем зеленели, и казались сонными от тепла и света. Год выдался жарким. Пшеница поспела рано, и среди колосьев в изобилии цвели сорняки - маки и васильки, перемежающиеся пучками мышиного горошка. Рейчел с Ричардом миновали хлебные поля и дошли до верхнего края идущего под уклон коровьего выгона, где воздух был насыщен ароматами земли и свежего навоза, и остановились в тени березы, в то время как дети бегали в высокой траве, напоминая корабли, плывущие по зеленому морю,  - кроме Элизы, которая присела в отдалении на низкую каменную ограду, открыла книгу и нарочито повернулась
к ним спиной.
        - Какое красивое место, вы не находите?  - спросил Ричард, встав рядом с ней и сцепив пальцы за спиной.
        Сюртук его был снят, а манжеты рубашки подвернуты, и Рейчел обратила внимание, что руки у него загрубевшие, обветренные и мускулистые. Руки рабочего человека, не джентльмена. На нем были высокие, довольно поношенные кожаные сапоги, надетые поверх бриджей табачного цвета, и голубой жилет, который был ему слегка великоват. «Куплен с рук и не перешит. Но это ни капельки не делает этого человека менее достойным»,  - подумала Рейчел.
        - Одно из моих самых любимых,  - согласилась она.
        За растущими в ряд березами и ивами в нижней части склона местность снова шла вверх и немного холмилась. Там и сям виднелись квадратики полей. Прямо над головой молодой сарыч выкликал своих родителей, его крик был свистящим и каким-то детским, хотя он парил в небе в добрых пятистах футах от них. Рейчел почувствовала, как стянуло кожу на носу, и мысленно взмолилась, чтобы та не обгорела на солнце. От жесткой соломенной шляпки лоб чесался.
        - Наверное, вы никогда не захотите покинуть Хартфорд,  - пробормотал Ричард.
        - Уверена, существует множество мест, которые я полюбила бы не меньше. Те места, которые ты оставляешь, всегда можно посетить снова,  - добавила Рейчел.
        - Да, вы всегда можете вернуться.  - Сказав это, Ричард, похоже, почувствовал, что чересчур размечтался. Он посмотрел на свои ноги и немного потоптался на месте.  - Так вы говорите, что выросли в этих краях?
        - Да. Моя семья жила в долине реки Байбрук[3 - Байбрук - приток реки Эйвон.], это менее чем в шести милях отсюда. И я провела четыре сезона в Бате, до того как… до того как моя мать умерла.  - «И все пошло прахом»,  - подумала она, но промолчала.
        - Простите, я не хотел вызвать грустные воспоминания.
        - Нет, что вы. С этими местами у меня связаны самые прекрасные воспоминания, мистер Уикс.
        После паузы Ричард тихонько откашлялся и продолжил:
        - Могу предположить, что у вас остались какие-нибудь знакомые в Бате и поблизости от него? Ведь во время вашего пребывания там у вас, наверно, появилось много друзей?
        - Да, наверно,  - смущенно ответила Рейчел. Конечно, он не понимал, что все эти знакомые перестали для нее существовать после позора отца. Впрочем, ей не хотелось открывать на это глаза Ричарду. Рейчел уже говорила ему о смерти родителей, и он счел это достаточной причиной для того, что она стала работать гувернанткой, Ричард никак не связывал это с бесчестьем или нищетой.  - Но прошло так много лет с тех пор, как я там жила.
        - О, вас не забыли, мисс Крофтон. Я в этом совершенно уверен. Вас невозможно забыть,  - добавил он поспешно.
        - В Бат приезжает много новых людей, и столько же уезжает,  - возразила Рейчел.  - А вы сами выросли там?
        - Собственно, нет. Я деревенский, как вы. Мой отец был конюхом на постоялом дворе. Но городская жизнь мне подходит больше. Бат мне очень нравится, и я, знаете, не хотел бы жить где-то еще. В больших городах, конечно, много грешат и жизнь зачастую тяжелая, причем это куда больше заметно оттого, что люди там живут скученно.
        - Жизнь бывает жестокой,  - пробормотала Рейчел, не понимая, почему он завел об этом речь.
        - Жизнь - да, но люди становиться жестокими не должны. Я однажды видел, как один человек бил маленького ребенка. Голодного мальчишку в лохмотьях, которому было не больше шести лет. Когда я остановил негодяя, он сказал, что с его телеги упало яблоко и этот мальчишка украл его - выхватил из сточной канавы. И за это хозяин готов был дубасить бедолагу палкой.  - Ричард покачал головой и посмотрел в сторону солнца, а Рейчел ждала, что он скажет дальше.  - В общем, меня это взорвало. Боюсь, я сломал ему челюсть.  - Ричард снова глянул на Рейчел.  - Это вас возмущает? Вы шокированы, мисс Крофтон?
        - Что должно меня возмущать? То, что жестокий человек мог побить ребенка из-за яблока, или то, что вы вмешались и наказали обидчика?  - спросила она сурово.
        «Он очень хочет, чтобы я знала, что он храбрый, справедливый и чувствительный». Ричард посмотрел на нее озабоченно, и она улыбнулась:
        - Жестокость, проявленная по отношению к ребенку, ужасна, мистер Уикс.
        Тогда Ричард взял ее за руку, и внезапно Рейчел обратила внимание на напряженную спину Элизы, явно навострившей уши, и на далекий смех остальных детей. Ветерок шевелил листья березы и теребил прядку волос на ее щеке. «Сейчас начнется».
        - Я уже говорил вам, как сильно я… восхищаюсь вами, мисс Крофтон. Как сильно я вас люблю. Я никого так не любил, как вас. Вы должны стать моей женой.  - Голос Ричарда был так напряжен, что предложение получилось похожим на приказ, и его щеки залил румянец. Он снова посмотрел на ноги, продолжая держать ее руку в своей. Вышло движение, напоминающее поклон, мольбу.  - Не сомневаюсь, это будет выгодная партия и для вас, и для меня. Ваше происхождение, и ваши манеры… так восхитительны, мисс Крофтон. Ваши связи в Бате… Я хочу сказать, наши объединенные возможности… могут… могут привести к общему будущему, куда большему… Я хочу сказать… пожалуйста, выходите за меня замуж, прошу вас.  - Он кашлянул, переводя дух.  - Если вы окажете мне великую честь и станете моей женой, то я клянусь посвятить жизнь заботе о вас.
        Тяжело дыша, он поднял на нее глаза с таким видом, словно едва решился это сделать. «Два предложения с промежутком почти в десять лет. Нынешнее сделано несколько менее изящно, однако, несомненно, оно станет последним». Рейчел ощутила неуверенность, но небо было таким изумительно-синим, его рука казалась такой теплой, а щеки такими румяными, и его глаза так лихорадочно блестели, когда он ожидал ответа на свою неловкую речь. Солнце освещало изгибы его скул и подбородка. «Красивое лицо, озаренное любовью ко мне». Она почувствовала, как сердце ее переполнилось и в нем приоткрылась маленькая щелка. От вдруг забрезжившего чувства нежности, такого неожиданного, давно позабытого, на глаза навернулись слезы.
        - Да, я стану вашей женой, мистер Уикс,  - сказала она.

        Рейчел и Ричард решили пожениться в церкви рядом с Хартфорд-Холлом, а затем сразу отправиться в Бат, в дом Ричарда, где они станут жить.
        - На какой улице стоит его дом?  - чеканным голосом спросила Элиза, услышав об этом плане.
        - Я забыла. Может, на Кингсгейт-стрит?  - ответила Рейчел, на ходу придумав название.
        На самом деле дом стоял на Эббигейт-стрит, и у нее потяжелело на сердце, когда она рассказала об этом Мине Купер, старшей няньке, и увидела, как та старается подыскать какие-нибудь добрые слова об этом адресе: «Уверена, улица стала куда лучше, чем тогда, когда я на ней бывала».
        - Кингсгейт-стрит? Не знаю такой. Должно быть, где-то на окраине, раз я про нее ничего не слышала.
        - Возможно, еще есть на свете вещи, о которых ты ничего не слышала, Элиза.
        Такие вещи действительно существовали. К ним, в частности, относились мало кому известные сведения о Ричарде, которыми теперь располагала Рейчел. Например, она была в курсе того, что, несмотря на моложавый вид, ему уже за тридцать. Что его любимым блюдом является хлеб, обмакнутый в растопленное сливочное масло, в котором до того жарились грибы. Что его в детстве сбросила лошадь, и поэтому он до сих пор боится ездить верхом. Что он добился многого собственным упорным трудом, хотя его отец был всего-навсего конюхом,  - а все благодаря хорошему вкусу и самообразованию, так что теперь Ричард стал самым успешным в Бате торговцем вином и прочими спиртными напитками.
        Об этом он рассказал ей сам, не дожидаясь расспросов, как человек, который желает разом выложить о себе все начистоту, и хорошее и дурное, чтобы она знала его подноготную вплоть до мельчайших подробностей. Это вызывало доверие. Похоже, он не замечал, что сам мало о чем ее спрашивал и что она пожелала сообщить о себе лишь самые краткие сведения. В связи с каждой мелочью, которую Рейчел узнавала о Ричарде, у нее в голове, где-то в дальних тайниках сознания, зарождались десятки вопросов, которые были неуловимы, точно ночные тени. Они походили на эхо доносящегося из гулкой пустоты далекого голоса, были частью ее самой, той частью, от которой она отгородилась в годы тяжелых потерь, что последовали за счастливым детством. Этот голос она в себе хранила и лелеяла. Когда она его слышала, то ощущала внезапную боль утраты, как от удара ножом, пронзающего ее плоть, и одновременно радость - оттого, что слышит его опять, как бы тихо он ни звучал. Когда речь шла о Ричарде Уиксе, голос был почти детским, полным очарования, робкого удовольствия и мимолетных сомнений.
        После того как она сообщила, что уходит, сэр Артур и леди Тревельян, как и положено, объявили, что им будет очень не хватать их мисс Рейчел. Правда, ей показалось, что больше всего они горюют о том, что придется потратиться на объявления о найме новой гувернантки. Только Фредерик, самый маленький, похоже, искренне огорчился при мысли, что потеряет ее. Когда он обнял Рейчел за талию и уткнулся лицом в ее юбку, чтобы спрятать слезы, она почувствовала укол совести.
        - Ты хороший малыш, Фредди, и я буду очень по тебе скучать. Надеюсь, мы будем часто друг друга навещать.
        - Я в этом сомневаюсь,  - язвительно заметила Элиза и добавила:  - Бат такое скучное место, и… теперь он не то что раньше[4 - Каждое лето на протяжении второй половины XVIII и большей части XIX в. Бат являлся неофициальной столицей британской общественной жизни, поскольку именно сюда на это время перемещались аристократия и знаменитости.]. Полагаю, мы будем ездить в Лайм[5 - Имеется в виду Лайм-Реджис, маленький прибрежный курортный город на западе графства Дорсет.]. И даже если нам доведется приехать в Бат, то, скорее всего, мы станем вращаться в совершенно разных кругах.
        По ее нарочитому недружелюбию, еще большему, чем обычно, Рейчел поняла, что и Элиза сожалеет об ее отъезде. Гувернантка догадывалась, что девушка принадлежит к числу тех людей, которые способны выражать все свои чувства только через злость, а потому отважилась подойти к ней и поцеловать в щеку.
        - Будь счастлива, Элиза. И постарайся быть доброй,  - сказала она.
        Элиза нахмурилась, метнула яростный взгляд, отвернулась и решительно посмотрела в окно. У нее был такой вид, словно больше всего на свете ей хотелось распахнуть окно и улететь в открывающийся за ним мир, подальше от ее дома с его строгими колоннами и еще более строгими правилами.

        Стук в дверь заставил Рейчел отпрянуть от окна, и свадебное, а по правде сказать, и единственное хорошее платье колыхнулось вокруг ее лодыжек. Оно было сшито из светлой желтовато-коричневой хлопчатобумажной ткани, имело короткие рукава и было присборено под грудью. Рейчел ощутила, как выбившиеся из прически локоны скользнули по шее, и она подумала, что теперь, наверное, с ними уже ничего не сделаешь. В комнату вошла Элиза, так и не дождавшаяся ответа на стук в дверь.
        - Хотя вы и готовы выйти замуж за лавочника, знайте, что папа велел подать для вас ландо[6 - Ландо - четырехместная коляска.] к главному входу. Я сказала, что до церкви всего пятьдесят шагов и можно дойти пешком, но он настаивает: экипаж для свадьбы обязателен,  - проговорила она таким тоном, будто сказанное совсем ее не волновало.
        На ней было красивое атласное платье кремового цвета, отороченное затейливой вышивкой, куда более изящное, чем все, что когда-либо надевала Рейчел, и невеста подумала, что сегодня ее прежняя подопечная решила превзойти саму себя по части бестактности.
        - Спасибо, Элиза. Я готова.
        - Но… волосы…
        - Сойдет и так. Да и погода сегодня ветреная. А кроме того, мистеру Уиксу все равно.
        - Может, сойдет и так, но вам-то, наверно, не все равно. Ну-ка, присядьте на минутку.  - Элиза взяла с туалетного столика несколько отвергнутых было шпилек и стала прикалывать на место выбившиеся пряди.  - Следовало позвать Бесси, она бы помогла,  - пробормотала девушка.
        - Как ты не раз напоминала, у Бесси есть много других дел и она не обязана делать мне прическу.
        - Это же день вашей свадьбы, мисс Крофтон. И я не понимаю, почему бы не приколоть спереди накладные локоны, чтобы выглядеть как надо. Мисс Крофтон, мисс Крофтон… Наверное, вам приятно услышать эту фамилию еще несколько раз, прежде чем стать миссис Уикс.
        - Как мило с твоей стороны идти на свадьбу, которую ты не одобряешь,  - проговорила Рейчел, которую этот разговор развеселил.
        - Я не говорила, что не одобряю вашего брака. Мистер Уикс… хорош. Как раз по вам, на мой взгляд.
        - Хороший и честный человек, который меня любит. Да, я тоже считаю, что он по мне,  - сказала Рейчел и увидела в зеркале, как Элиза слегка покраснела, а ее плотно сжатые губы стали еще тоньше.
        Тут Рейчел пришла в голову мысль, что Элиза, возможно, ей завидует. Она не раз заставала девушку подглядывающей из окна за Ричардом Уиксом. Он являл собой романтическую фигуру и был весьма привлекателен - более чем, чтобы очаровать пятнадцатилетнюю девушку. Рейчел понимала, что следует взять себя в руки: это обстоятельство не должно доставлять удовольствие, ведь Элиза, по сути, была еще ребенком. Тем не менее, когда Рейчел встала из-за столика, ее движения стали более решительными.
        Рейчел спустилась по широкой лестнице со сверкающими перилами, прошла через вестибюль, где на полу был расстелен настоящий турецкий ковер, к высоким дверям парадного подъезда. На всем пути за Рейчел следовало ее отражение. Оно перепархивало с одного огромного зеркала на другое, словно навязчивое привидение, и в этой раздвоенности было что-то успокаивающее. Искушение увидеть женщину, похожую на нее как две капли воды, но все-таки существующую отдельно, было сильным. Она не решалась повернуть голову, чтобы посмотреть, потому что знала, кого именно увидит: только саму себя. Скорее всего, ей уже никогда не оказаться снова в таком роскошном особняке. Но Хартфорд-Холл был домом холодным и неуютным. Здесь редко слышался смех, несмотря на присутствие детей, и сюда редко приходили гости. Рейчел он представлялся грустным и тихим местом, особенно в сравнении с теплым и веселым домом, в котором она провела детство, и шумным пансионом с его девичьей болтовней, в котором она училась. Она вспоминала, как боролись друг с другом отец и маленький брат Кристофер - они катались по ковру, лежащему перед камином,
колошматя друг друга по ребрам, пока не затихали, обессилевшие от смеха. Рейчел пыталась представить себе сэра Артура играющим таким образом с Фредди и не могла. Впрочем, возможно, в Хартфорде воцарилась тишина в какой-то мере и благодаря ей; она скорбела о потере родителей, какая-то часть ее самой умерла вместе с ними,  - во всяком случае, ей так казалось.
        Мать ушла первой в результате внезапной болезни, а отца не стало три года спустя, когда горе довело его до крайности, до скандала, и дом, а также всю мебель продали, чтобы оплатить его позорный долг. Доктора остались в неведении относительно истинной причины смерти, но Рейчел, которая видела выражение его лица, когда в последний раз пришла поцеловать отца перед сном, осталась в полной уверенности, что добрый и ранимый папа умер от стыда. Эта мысль была невыносима, и Рейчел гнала ее прочь. Когда экипаж отъехал от парадного подъезда, она увидела сороку, сидящую на столбике у ворот. К печали. Но Рейчел наперекор всему приветственно помахала ей рукой.
        Нервы. Ничего более. В конце концов, ей предстояло изменить жизнь раз и навсегда. Ее волнение было простительным, особенно если учесть, что принимать все решения ей приходилось одной - она не могла обратиться за советом к родителям, к старшему брату или к старшей сестре. «Может, мне просто требуется, чтобы кто-то поддержал мой выбор». Она успела узнать Ричарда и научилась доверять ему, но его сватовство казалось таким поспешным. Иногда, когда он улыбался, у нее оставалось впечатление, будто у него в голове блуждают какие-то иные, более серьезные мысли. А иногда, когда он был серьезен, в его глазах плясали искорки потаенного веселья. Порой она поднимала глаза и обнаруживала, что он смотрит на нее с выражением, которого она не понимала и не могла разгадать. «Такие вещи узнаются со временем. Я научусь читать его мысли, а он научится читать мои». Но Ричард говорил, что любит ее, твердил это опять и опять и клялся хранить ей верность. Рейчел видела, какое впечатление она на него произвела, когда они встретились в первый раз. И все-таки ее сердце чуть не выскочило из груди, когда она шла в одиночестве
по проходу между церковными скамьями, чтобы соединиться с ним перед алтарем. У нее не было родственника-мужчины, который смог бы ее сопровождать. Брата Кристофера лихорадка унесла в возрасте девяти лет, задолго до смерти матери. В последний момент сэр Артур решил сам исполнить роль отца и вручить ее жениху. Та половина церкви, где обычно сидят гости со стороны невесты, была пуста, но ей казалось, что эти места почти целиком заполнены дорогими ей людьми. Она воображала своих родных и знакомых, когда с гордой осанкой мерным, неспешным шагом проходила мимо рядов. Ей представлялось, что они довольны и одобряют ее выбор.
        На Ричарде был его лучший синий сюртук и ослепительно-белый шейный платок. Волосы зачесаны назад, щеки и подбородок чисто выбриты. Ричард был поразительно хорош собой. Его взгляд казался ясным и встревоженным, когда он смотрел, как невеста идет ему навстречу. Потом он встал рядом - так близко, что их локти соприкасались, когда священник благословлял их. В этом прикосновении предугадывалось обещание того, что скоро между ними не окажется ничего, даже одежды. Рейчел почувствовала беспокойство при этой мысли. Сквозь окна церкви лился теплый солнечный свет. Рейчел ощутила запах мыла, которым Ричард этим утром намыливал щеки, когда брился, и легкий аромат камфоры[7 - С давних пор камфору применяли для борьбы с молью.], исходящий от его сюртука, а также терпкий запах свежего мужского пота. Пока священник говорил, она, скосив глаза, посмотрела в сторону и увидела, что Ричард не отрываясь глядит на распятие, висевшее над алтарем. Небольшие желваки на нижней челюсти двигались, но, когда он услышал, что ему предлагается произнести брачный обет, он повернулся к ней и не смог удержаться от улыбки. Когда же
настал черед Рейчел, то, несмотря на старания, она заговорила так тихо и сдавленно, что священнику пришлось напрягать слух, чтобы расслышать клятву верности будущему супругу. Когда с этим было покончено, Ричард поднес ее руку к губам и, закрыв глаза, склонился перед ней.
        - Миссис Уикс, вы сделали меня счастливейшим из людей,  - прошептал он, а затем довольно засмеялся, как будто не мог больше сдерживаться.

* * *

        Прядь рыжих волос упорно лезла в глаза и раздражала Пташку. Руки были липкими от лукового сока, поэтому отвести волосы в сторону девушка не могла. После того как она переставала готовить, от нее и так долго пахло стряпней. Несмотря на кусок черствого хлеба, насаженного на кончик ножа, прежде чем резать лук,  - предосторожность, которой некогда научила Бриджит,  - глаза ужасно слезились, а когда подошла Доркас, засвербело еще и в носу, да так сильно, что от злости пришлось стиснуть зубы. Доркас несколько раз разгладила фартук ладонями и улыбнулась. Она осталась маячить поблизости, так что Пташка могла видеть ее краешком глаза: Доркас напоминала муху, высматривающую место, на которое можно было бы сесть. Пташка глубоко вздохнула, положила нож и подняла брови. Улыбка Доркас уступила место сердитому взгляду, и у Пташки промелькнуло в голове: «Как низко пала эта девица, что вынуждена заискивать перед какой-то стряпухой».
        Солнце только зашло, и ламп еще не зажигали, так что от огня в очаге на стены ложились тени, которые, словно черти, скакали вверх-вниз.
        - Так ты сделаешь это сегодня, Пташка? Ты ведь помнишь, как он чудил вчера?  - вырвалось наконец у Доркас.
        Костлявая горничная с лошадиными зубами и узкими, лишенными ресниц глазками. От Доркас сильно пахло потом, и Пташка не могла сказать наверное: от недовольства или от жара, шедшего от кухонного очага.
        - Разве так говорят о хозяине?  - Пташка была слишком сердита, чтобы так просто сдаться. «Пускай эта Доркас меня попросит как следует»,  - подумала она.
        - Не строй из себя важную особу, Пташка. Ты знаешь, о чем я говорю,  - сказала Доркас.
        Пташка пристально на нее поглядела, увидела в глазах девушки неподдельный страх и решила подождать еще.
        - Зато я не знаю, с чего ты взяла, будто я должна выполнять твою работу, Доркас Уинтроп. Я что-то не замечаю, чтобы ты приходила на кухню и вместо меня резала для супа эти бесконечные луковицы.
        Ноздри Доркас затрепетали от негодования.
        - Я старшая служанка. Я не выполняю кухонной работы.
        - Ты только служанка. Так что оставь меня в покое, а лучше всего займись своим делом.  - И Пташка снова принялась резать лук, ощущая спиной бессильную ярость горничной.
        Кухня в доме в Лэнсдаунском Полумесяце[8 - Лэнсдаунский Полумесяц - жилой массив в Бате, где дома стоят стена к стене, а в плане сооружение имеет форму полумесяца; был спроектирован Джоном Палмером и построен различными застройщиками в 1789 -1793 гг.] имела сводчатый потолок и расположенные под самым потолком окна, потому что частично она находилась ниже уровня земли. Окна выходили в узкий, темный двор, и через них проникало совсем мало света. Помещение являлось практически частью фундамента, и от того, что в нем происходило, во многом зависела жизнь на всех остальных этажах здания. Пташке оно порой напоминало звериную клетку, в которой, щурясь на дневной свет, день за днем двигалась вереница потных слуг с подносами в руках и с грязью под ногтями. Сол Брэдбери, повариха, кашлянула, когда Доркас наконец нерешительно пошла вверх по лестнице.
        - Ты что, совсем ничего не понимаешь, Пташка? Все равно дело кончится тем, что ты отправишься наверх. Тебе ли этого не знать.
        - Пусть так, да только она вцепилась в меня, как вошь, эта Доркас. И как-то не хочется облегчать ей жизнь,  - ответила Пташка.
        Хозяин дома, мистер Джонатан Аллейн, в последние дни был действительно мрачнее обычного, что доставляло Пташке чувство немалого удовлетворения. Как-никак, это было делом ее рук. Хозяином управляли его капризы, сны и головные боли. Беспорядок в его темных, загроможденных комнатах отражал сумятицу, царившую у него в голове. Пташка знала много способов вывести его из себя. Так, в начале недели она выведала у старого солдата, выпивавшего в «Голове мавра», точный ритм марша, который используют французские барабанщики, и принялась отбивать его на каменной плите камина, когда ее чистила,  - якобы выколачивая золу из совка и щетки. Когда она закончила, Джонатан Аллейн сидел с плотно закрытыми глазами и с побелевшими ноздрями, а его тело было так сильно напряжено, что все тряслось. «Не больше того, что ты заслуживаешь»,  - думала Пташка, довольная результатом и тем, что до конца недели он пребывал в подобном состоянии. Вчера Доркас вышла от Аллейна вся бледная и с выпученными глазами, после того как отважилась пойти убираться в его комнатах. Пташка даже улыбнулась, вспоминая эту картину. Девушка походила
на выпотрошенного кролика. Проказница заправила выбившуюся прядь поглубже под шапочку и вновь принялась за лук. Сол взбивала жидкое тесто для сливового пирога и мурлыкала себе под нос непристойную песенку.
        Через несколько минут Доркас вернулась. Слезы текли по ее измазанным сажей щекам и оставляли грязные подтеки.
        - Он сошел с ума! На этот раз он совершенно сошел с ума!  - крикнула она резким отрывистым голосом. Пташка не могла удержаться от того, чтобы не хихикнуть.  - Не смей надо мной смеяться, Пташка! Ни одному приличному человеку не следует появляться в тех комнатах! Это хуже того, что мог бы изобрести черт! Да в него самого дьявол вселился… Думаю, у него и душа черная как смола! Да, черная как смола!  - шумно возмущалась Доркас.
        - И что теперь?  - подала голос миссис Хаттон, домоправительница, маленькая бойкая женщина с седыми волосами и измученным заботами лицом. Все три женщины на кухне выпрямились и прикусили языки.  - Ну что на сей раз? Пусть одна из вас скажет.
        - Опять мистер Аллейн, мэм. Он… он… Я пошла в спальню приготовить ее ко сну, а он…  - Доркас опять расплакалась, так что ее рот растянулся, образовав большой полумесяц с опущенными уголками.
        - Да хранят нас святые угодники. Послушай, Доркас! Я уверена, он не хотел сделать тебе ничего дурного.
        Домоправительница достала носовой платок и вручила его служанке.
        - А я уверена, что хотел, мэм! Думаю, на этот раз он окончательно сошел с ума. Он вырвал из моих рук помойное ведро и бросил его в меня! Если бы я не присела, оно выбило бы мне зубы…
        - Тебе, наверное, это пошло бы,  - пробормотала Пташка.
        Доркас метнула в нее взгляд, полный ненависти.
        - Пташка, никто не просил тебя открывать рот,  - проговорила миссис Хаттон сердито.
        Доркас продолжала хныкать:
        - И… он обзывал меня такими словами! Я не должна выслушивать ничего подобного. Я ничем этого не заслужила!
        - Довольно. Давай-ка успокойся. Тебе есть чем заняться, и…
        - Нет! Я не пойду снова наверх! Во всяком случае сегодня. Да и завтра тоже. Те номера, которые он выкидывает, противоестественны! Он сам противен человеческому естеству, и нельзя требовать ни от одного порядочного человека, чтобы… чтобы… тот согласился его видеть и тем более ему прислуживать. И я не стану этого делать, даже если это означает, что я уволена!  - С этими словами Доркас стрелой вылетела из кухни.
        Сол Брэдбери и Пташка переглянулись, и Пташке пришлось приложить немалое усилие, чтобы не улыбнуться.
        - Господи, надеюсь, больше никто не убежит,  - пробормотала миссис Хаттон. На какой-то миг она сгорбилась, и на ее лице появилось изможденное выражение.  - Пташка, хватит ухмыляться. Будь любезна, отправляйся наверх к мистеру Аллейну и приберись у него в комнатах. Да разведи пожарче огонь в камине: сегодня похолодало. Он попросит вина, но хозяйка велела ему не давать. На этой неделе у бедняги были страшные головные боли. У каждого из нас могли бы происходить такие перемены в настроении, случись нам пережить подобные страдания. А теперь, пожалуйста, ступай, Пташка. Я не хочу слышать никаких возражений.
        Она предостерегающе подняла палец и пошла догонять Доркас.
        Пташка улыбнулась ей в спину. Хорошо, что ей удалось внушить миссис Хаттон, будто ей не по душе ходить в комнаты Джонатана Аллейна. Если бы у той создалось впечатление, что ей это нравится - а ей это нравилось,  - возникли бы подозрения. Это было очень странное удовольствие, ее сердце бешено билось, дыхание становилось частым, и в глубине души она понимала, что ей страшно. Она не боялась на него смотреть, не боялась того, что может увидеть в его комнатах, не боялась вспышек ярости, как остальные служанки,  - нет, она боялась того, что может сделать сама, или того, что может сделать он. Потому что она помнила Джонатана Аллейна с тех пор, как была маленькой девочкой, и знала о нем такие вещи, каких не знали другие слуги. То, чего не знал больше никто.
        Пташка обнаружила поднос с ужином, который должна была отнести Доркас, на столике рядом с дверью, ведущей в комнаты Джонатана Аллейна. Хозяин занимал два смежных помещения на третьем этаже, имеющих общую стену с соседним домом, входящим в состав Полумесяца. Комната, где он спал, выходила на задний двор. Мебель в ней была невыразительная - за исключением огромной кровати с балдахином на позолоченных столбиках и с пологом из малинового дамаста. Двойные двери из спальни вели в комнату, выходящую окнами на улицу; предполагалось, что в ней находится его кабинет. Ее украшало огромное нависающее над тротуаром окно-эркер. Из окна открывался прекрасный вид на город и окружающие его холмы. Впрочем, окно почти всегда было закрыто ставнями. Эта комната переполняла ужасом не одно поколение служанок. Пташка помедлила и напрягла слух, проверяя, не послышатся ли шаги миссис Хаттон или еще кого, кому случится пройти поблизости, а затем добавила к стоящим на подносе тарелкам бутылку вина. Бутылку, которую она специально раздобыла у Ричарда Уикса и в которую был добавлен куда более действенный спиртной напиток, от
которого вино стало еще крепче. Пташка знала, что мистер Аллейн выпьет все до капли, даже если догадается, что его служанка поколдовала над вином на свой вкус. Она знала, что он не сможет остановиться. А возможно - девушка едва заметно улыбнулась, когда ей в голову пришла эта мысль,  - возможно, он даже решит, что она это сделала, чтобы доставить ему удовольствие.
        С минуту Пташка настороженно прислушивалась, застыв на месте. За дверями стояла тишина. Никаких звуков, выдающих шаги, разговор или проявления ярости. Он, верно, ждал в темноте. Но Пташка темноты не боялась. Джонатан Аллейн никогда не зажигал лампы в сумерки, он любил сидеть в полумраке. Как-то раз она слышала, что он сказал, будто сгущающиеся тени его излечивают. Что ж, она их прогонит. От чего это ему нужно исцелиться? Позади раздалось легкое потрескивание - это затрепетало на сквозняке пламя стоявшей у стены лампы. От этого же сквозняка затылок похолодел, и кожу стало слегка покалывать. «Ничего страшного не произошло,  - ободрила она себя.  - Всего лишь холодный ветер. Просто где-то оставили открытой дверь». Это был не страх. Она запретила себе бояться Джонатана Аллейна, несмотря на то что знала о нем ужасную вещь - то, чего не знал никто,  - знала, что он убийца.
        Джонатан, верно, поджидал ее там, внутри, где ничто не говорило о его присутствии, кроме пляшущих в его глазах красноватых отблесков горящего в камине огня. «За тебя, Элис»,  - произнесла она мысленно, громко постучала в дверь и вошла.

* * *

        Сэр Артур великодушно предоставил свое ландо Рейчел и ее новоиспеченному мужу, чтобы они отправились на нем в Бат на свадебную трапезу. Но как только они сошли с него у таверны «Голова мавра», экипаж укатил прочь, и последняя ниточка, связывающая Рейчел с семьей Тревельян, оборвалась клацаньем подков запряженных в ландо лошадей, ступающих по каменной мостовой. На Уолкот-стрит дул холодный ветер. Ричард нанял двух крепких парней перенести сундук Рейчел к его дому на Эббигейт-стрит, а затем протянул жене руку, чтобы та на нее оперлась.
        - Пойдем, дорогая, подальше от этого ветра,  - произнес он.
        Как раз в тот миг зазвонил часовой колокол аббатства[9 - Речь идет о батском аббатстве Святых Петра и Павла, одном из известнейших готических сооружений в Южной Англии. Аббатство было основано во второй половине VII в., реорганизовано в X в., перестроено в XII и XVI вв.].
        - Подожди,  - сказала она.  - Прошло так много лет с тех пор, как я последний раз слышала этот колокол.
        Она посмотрела вдоль улицы в городскую даль, где повсюду теснились дома из светлого камня, а по мостовым туда и сюда сновали возки, экипажи, запряженные осликами кабриолеты и спешившие по делам господ слуги. Торопились безвкусно одетые горничные с узлами белья; они несли его прачкам, шаркая ногами в деревянных башмаках, которые защищали туфли от грязи и навоза. Шли экономки и поварихи с корзинами, полными сырого мяса и овощей. Шагали потные носильщики, тащившие богачей в роскошных портшезах. Прогуливались уличные продавцы, беспризорные мальчишки и модные дамы в плащах, застегнутых по погоде, то есть на все пуговицы. Рейчел втянула в легкие воздух: он пах темной рекой, сладковатой гнилью из сточной канавы, свежевыпеченным хлебом и жарящимся мясом, из «Головы мавра» доносились ароматы пива и табака. Это была знакомая смесь запахов, от которых она успела отвыкнуть, живя в деревенской тиши Хартфорд-Холла. Так пахло в Бате в те времена, когда она приезжала сюда с родителями. И с маленьким братом, еще до того, как они его потеряли. Это было приятное воспоминание, но Ричард ее не понял и подумал, что ей
взгрустнулось.
        - Забудь все это, миссис Уикс,  - сказал он и сжал ее руку, подводя к дверям таверны.  - Теперь твоя семья - это я, и все начнется сначала. Будь уверена, Бат сильно изменился с тех пор, как ты здесь была в последний раз. Все время строятся новые здания и приезжает много новых людей. Хорошие ребята, то, что надо,  - добавил Ричард, и Рейчел улыбнулась, не пытаясь объяснить, что у нее на душе.
        Потолок в «Голове мавра» был низким, с выступающими балками, а пол выложен красным кирпичом, за многие годы отполированным башмаками посетителей. Вокруг уже слышался гомон голосов, иногда прерываемый взрывами смеха, хотя на часах аббатства пробило только пять часов пополудни. Едва Ричард вошел, его приветствовал хор голосов. Он усмехнулся и поздоровался за руку с несколькими посетителями, которые успели уже немало выпить, судя по их красным щекам и осоловелым взглядам. Рейчел смущенно улыбнулась, когда они приветствовали ее поднятием высоких кружек с элем и рукопожатиями - куда более крепкими, чем те, к которым она привыкла. Дым ел глаза, и она часто моргала. Ричард улыбался широченной улыбкой - до тех пор, пока не взглянул на Рейчел и не увидел, что она чувствует себя не в своей тарелке. Тогда его улыбка померкла.
        - Сейди, наш стол готов?  - крикнул он девушке, стоящей за барной стойкой. У девушки было круглое лицо, густые каштановые кудри, большой бюст и пухлые щеки.
        - Ага, мистер Уикс, как вы и просили. Проходите, пожалуйста,  - ответила Сейди.
        Как раз в этот момент к стойке приблизился пожилой человек и остановился рядом с ними. Он был дородный, с морщинистым лицом и в грязном седом парике, который сполз на одно ухо. Подошедший неуклюже похлопал Рейчел по руке.
        - Ну, я вижу, молодой человек, ты внакладе не остался. Ты говорил, что она красотка, но кто бы мог подумать, что тебе удалось заполучить столь утонченное существо, а?  - проговорил он слегка заплетающимся языком.
        От него пахло бренди, но глаза были добрыми, и Рейчел грациозно наклонила голову, отвечая на комплимент. Ее новоиспеченный муж нахмурился.
        - Утонченная, еще бы. Уж куда мне до нее. Но я надеюсь поработать над собой, чтобы оказаться ей под стать,  - сказал он сухо.
        - Не нужно преувеличивать мои достоинства и приуменьшать свои, мистер Уикс,  - возразила Рейчел.
        - По правде сказать, мне не приходилось видеть столь ослепительной новобрачной. Нет, не приходилось. Вы самая очаровательная женщина, которой когда-либо доводилось оказать честь этому скромному месту,  - продолжил завсегдатай.  - Позвольте мне…
        - Было бы неплохо, если бы тебе удалось вспомнить хотя бы, какой сегодня день. То-то я удивился бы. Пойдем, дорогая. Вот сюда,  - перебил его Ричард и увел Рейчел от стойки, пока пожилой мужчина собирался с духом, чтобы представиться. Когда они уходили, вид у него был такой удрученный, что Рейчел оглянулась и попыталась приободрить его улыбкой.
        - Кто этот человек?  - спросила она, пока Ричард вел ее к подножию покосившейся деревянной лестницы.
        - Этот? Да так, никто. Его зовут Дункан Уикс. По правде сказать, это мой отец,  - пробормотал Ричард, поддерживая жену за талию и слегка подталкивая вперед.
        - Отец?  - переспросила потрясенная Рейчел.
        Ричард провел ее в уютную комнату на втором этаже с деревянным полом, скрипучим и покоробившимся, и с окнами в частых свинцовых переплетах, покрытых городской копотью. Но накрытый для них стол был тщательно отдраен, на нем стояли бокалы и фарфоровые тарелки. Рейчел заняла свое место и заметила, что тарелки местами имеют сколы, а столовые приборы покрыты пятнами. Она с гордостью обнаружила, что это тревожит ее совсем не так сильно, как можно было бы ожидать.
        - Судя по всему, ты мало общаешься с отцом?
        - По правде сказать, настолько мало, насколько это только возможно,  - ответил Ричард.
        - И все-таки пригласил его на наш свадебный обед?
        - Пригласил? Вовсе нет. Но… у нас есть общие знакомые. Он, должно быть, прознал, что мы сюда придем.
        - Насколько я могу догадаться, ты тут часто бываешь. Похоже, у тебя здесь много друзей.
        - Да, несколько друзей есть. Остальные клиенты, да еще несколько приятелей, которые когда-то мне нравились, но от которых я теперь не прочь бы отделаться. Не обращай на них внимания, сегодняшний день наш. Вот, попробуй это вино. Это «Константина», привезено из голландской колонии на мысе Доброй Надежды. Настоящее сокровище, и я много лет берег эту бутылку для женщины, которая станет моей женой. Я очень счастлив, что могу поднять бокал этого вина за твое здоровье, моя любовь.
        Он наполнил бокалы, вручил ей один и взял ее свободную руку в свою.
        - Ты счастлив, что нашел себе жену или что наконец можешь отведать этого вина?  - поддразнила его Рейчел.
        - И то и другое,  - улыбнулся Ричард.  - Но ты, несомненно, куда большее удовольствие. За тебя, миссис Рейчел Уикс.
        От вина в пустом желудке Рейчел разлилось тепло.
        - Превосходное вино,  - сказала она, стараясь не придавать большого значения тому, что новое имя прозвучало для ее ушей непривычно.
        С детства она представляла себе свой свадебный пир, но в ее мечтах он выглядел несколько иначе. Рейчел воображала, что рядом с ней будут сидеть родители, а также другие члены семьи, что на столе будет лежать белая вышитая скатерть и на ней будут стоять серебряные блюда и тонкий фарфор. В своих грезах она видела себя гораздо моложе, и ей уж точно было не двадцать девять, как теперь, когда ее красота уже начала увядать. У нее за спиной были долгие годы, в течение которых ей, старой деве, приходилось терпеливо сносить жалостливые взгляды. Она и не надеялась заполучить такого красивого жениха, да еще так сильно в нее влюбленного.
        - Мистер Уикс, почему бы вашему отцу к нам не присоединиться? Что бы ни разделяло вас, мне кажется неправильным, что он находится неподалеку и тем не менее не принимает участия в нашем празднестве,  - проговорила Рейчел.
        Ричард ответил не сразу. Он сделал долгий глоток, а потом поставил бокал на стол.
        - Мне бы хотелось, чтобы ты принадлежала мне одному,  - произнес он наконец, глядя на нее с улыбкой, которая не совсем гармонировала с выражением его глаз.
        - Боюсь, что ты его стыдишься и потому не хочешь, чтобы я с ним познакомилась. Уверяю, тебе не о чем беспокоиться. Как бы то ни было, Дункан Уикс теперь и мой отец, и мне очень хотелось бы узнать его поближе…
        - Ты так говоришь только оттого, что понятия не имеешь, каков он на самом деле.
        - Возможно. Но свадьба - семейный праздник, разве не так? У него добрый вид… Немного растрепанный, но…
        - Нет,  - отрезал Ричард, и голос его прозвучал так жестко, что Рейчел не стала настаивать из боязни испортить ему настроение.
        Они продолжили обедать вдвоем. Когда «Константина» закончилась, подавальщица Сейди принесла другого вина, а также огромное блюдо жареных бараньих котлет, целую форель в соусе из сливочного масла и петрушки и блюдо с карри из корнеплодов. Пока Рейчел выпивала одну рюмку, Ричард успевал опорожнить свою трижды. Вскоре его щеки покраснели, в глазах появился блеск, а язык стал заплетаться. Он говорил Рейчел о своей торговле, о том, что надеется развить свое дело, что скоро они смогут позволить себе лучшее жилье и их сын вместе с отцом станет продавать вино и крепкие напитки, а их дочь выйдет замуж за баронета.
        - Боюсь, ты найдешь наши комнаты несколько… не такими, к каким привыкла,  - в какой-то момент сказал он.  - Надеюсь, ты не будешь разочарована.
        - Мне ли быть разочарованной?  - сказала Рейчел.  - У меня нет практически ничего, кроме одежды, которая на мне надета. Хартфорд-Холл не был моим домом, а дом, в котором жила моя семья, я потеряла давным-давно. Все, что у тебя есть, ты заработал своим трудом, и ты заработал куда больше того, на что я могу претендовать. И если ты разделишь все это со мной, то… я не буду разочарована.
        - И все же, согласись, ты привыкла к красивому жилью, изысканной пище, изящному обхождению - одним словом, к обществу…
        - Я привыкла к обществу своенравных детей,  - возразила Рейчел и сжала руку мужа.  - Я не хотела той жизни. Я хочу этой.
        Она улыбнулась. «Любовь,  - прошептал голос у нее в голове.  - Любовь, вот что тебе нужно, вот чего тебе не хватает. Так люби же его».
        Ричард, довольный и успокоившийся, поцеловал ее руку, но Рейчел, к своему удивлению, ощутила при этом лишь странное чувство отстраненности, которое росло в ней на протяжении всего вечера.
        До некоторой степени Рейчел чувствовала себя зрительницей, перед которой разыгрывается пьеса, в которой она сама не участвует, словно все происходило не с ней, а с кем-то другим. Какая-то важная часть ее существа ускользала прочь в поисках чего-то далекого. Вернулась та странная онемелость, которую она ощущала после первой смерти, случившейся в ее семье, и которая росла с каждой последующей кончиной. Рейчел надеялась, что нежность, возникшая в ее сердце, когда Ричард сделал ей предложение, положит конец этому давнему состоянию, но этого не произошло. Наконец Рейчел отодвинула свой бокал и накрыла его рукой, когда стоявшая у нее за спиной Сейди собралась подлить ей вина. При этом несколько капель пролилось из кувшина ей на пальцы. Она подняла взгляд на подавальщицу, чтобы выразить свое неудовольствие, и обнаружила, что у девушки, которая держит кувшин, волосы не каштановые, а рыжие. Милашка с миндалевидными, широко расставленными глазами. Она выглядела смышленой и чересчур много знающей. У нее был маленький вздернутый носик, карие глаза и широкий рот. Длинные пряди волос цвета начищенной меди
выглядывали из-под чепца. Она стояла неподвижно и удивленно смотрела на новобрачную. Ее взгляд, казалось, проходил сквозь Рейчел, не останавливаясь на ней, словно девушка вспоминала какое-то другое место или другое время.
        - В чем дело?  - спросила Рейчел, у которой от выпитого вина развязался язык.
        Подавальщица моргнула и закрыла рот, щелкнув зубами.
        - Прошу прощения, мэм,  - проговорила она тихим голосом.
        - Пожалуйста, дайте ваше полотенце, чтобы я могла вытереть руку.  - И Рейчел протянула руку к полотенцу, висевшему у девушки на плече.
        - Я бы выпил еще,  - произнес Ричард, подставил свой бокал девушке и поднял на нее глаза. Он, видимо, тоже обратил внимание, что это не их прежняя подавальщица, но ничего не сказал. Лишь посмотрел на девушку предостерегающе, и на какой-то миг все трое застыли в молчании.
        - Позвольте взять ваше полотенце,  - снова сказала Рейчел.
        - Прошу прощения,  - повторила девушка.
        Она со стуком поставила кувшин на стол, резко повернулась и вышла из комнаты.
        - Ну и ну! Что, интересно, на нее нашло?  - спросила Рейчел, но Ричард ей не ответил. Он взял бокал, собираясь выпить, увидел, что он пустой, и раздраженно поставил его перед собой.
        - Сейди!  - завопил он в открытую дверь.
        Некоторое время спустя пришла Сейди и взяла в руки кувшин с вином. Рейчел поглядывала, не появится ли снова давешняя рыжеволосая девушка, но та не вернулась.
        Когда они вошли в дом на Эббигейт-стрит, он был погружен во тьму. Ричард зажег единственную свечу, чтобы освещать им путь, пока они шли наверх по лестнице в спальню. У Рейчел не осталось никакого впечатления от ее нового дома, она лишь заметила, что на нижнем этаже был пронизывающий холод, деревянные ступени скрипели и что верхняя комната была просторная, хотя и с низким потолком. Кровать с пологом стояла в центре, белье было смято. Воздух казался затхлым,  - похоже, окна здесь открывали редко. Да и простыни, судя по всему, давно не меняли. «Все это лишь от отсутствия женщины, которая за всем присмотрела бы»,  - попыталась уверить себя Рейчел. Ричард поставил свечу на ночной столик и встал напротив жены у изножья кровати. Легонько покачиваясь на ногах, он сплел свои и ее пальцы. В свете свечи его лицо казалось мягким, он улыбался. Улыбка на лице Рейчел была менее уверенной, и она теперь пожалела, что не выпила за ужином больше вина. Ей так хотелось как следует запомнить эту ночь, самую главную в ее жизни. Воспоминание о ней должно было надолго сохраниться в памяти у нее и у Ричарда, принадлежать
только им двоим, но теперь, когда дошло до главного, она испугалась, не знала, что делать, и жалела, что чересчур трезвая и отдает себе отчет в происходящем. Ричард нежно ее поцеловал, раздвигая ей губы своими губами, и Рейчел стала ждать, не появится ли у нее какое-нибудь иное чувство, кроме желания с отвращением отпрянуть из-за неприятного запаха винного перегара и вкуса бараньего жира на его губах. «Мама тоже поначалу не любила отца. А тот был хорошим человеком». Поцелуи Ричарда стали настойчивее, и вскоре он принялся стаскивать с нее одежду.
        - Рейчел, моя милая женушка,  - бормотал он, целуя ее в шею.
        Не уверенная в том, как следует себя вести, Рейчел подняла руки и стала вытаскивать шпильки из волос, как она обычно делала перед тем, как лечь спать. Шпильки упали на пол, когда Ричард повалил ее на кровать и сам лег сверху.
        Ей бы хотелось иметь больше времени, чтобы привыкнуть к его телу. То, как сильно оно отличалось от ее собственного, смущало Рейчел - широкие плечи, немалый вес и гладкая кожа с веснушками, которые она могла разглядеть при свете свечи. Его торс казался таким твердым, таким теплым. Она потрогала его бицепсы и вообразила себе находящиеся под ними кости - такие же прочные и гладкие, как ручки кресла из черного дерева. Вес мужа давил на грудь, и ей было трудно дышать. Хотелось бы увидеть то, что у него между ног, чтобы знать, как эта штука себя ведет, потрогать пальцами прежде, чем та коснется ее лона, но такая возможность не представилась. Тяжело дыша и бормоча бессвязные нежности, Ричард грубо вошел в нее, не вспоминая о правилах галантности. Двигаясь взад и вперед, он застонал, и Рейчел крепко сжала его плечи, сильно зажмурившись от боли и ощущения странности всего происходящего. «Он мой муж. Это нормально». В конце концов чувства, которые она испытывала, стали всего-навсего неприятными, и она попыталась найти успокоение в мысли, что теперь ее долг выполнен и еще один важный этап пройден.
Супружеский договор скреплен печатью, и ничего уже не поправишь. «Теперь я ему принадлежу»,  - мысленно проговорила она и только сейчас задумалась над тем, какую странную и ограниченную свободу дает женщине брак.

        1803

        На другой день, когда солнце поднялось уже достаточно высоко, Пташку накормили завтраком из подслащенной медом овсянки с молоком. Она ела, пока живот не надулся, как барабан. Через окно лился тусклый, холодный свет. Скворцы, ночевавшие в ветвях каштана, улетели, а по двору расхаживали белые крапчатые курицы, выискивая зернышки. Завтракали на кухне, сидя за тщательно отдраенным щербатым дубовым столом, на скамьях, покачивающихся на неровном полу. В очаге полыхал только что разведенный огонь. На Элис было синее платье с широким кружевным воротником, слегка потрепанное на манжетах, но все равно самое красивое из всех, которые Пташке когда-либо доводилось видеть. На женщине постарше, которую звали Бриджит, было коричневое шерстяное платье и передник. Пташке никак не удавалось понять, в каких отношениях приютившие ее женщины. Иногда казалось, что это молодая хозяйка и пожилая служанка, но, когда они начинали говорить, это ощущение пропадало.
        - Сколько тебе лет, Пташка?  - спросила Элис.
        Пташка уставилась на нее широко раскрытыми глазами. Она понятия не имела, сколько ей лет.
        - Она не знает. Откуда ей знать? Там, откуда пришла эта девчонка, день рождения не справляют. Скорее всего, мать родила ее в поле, на котором работала, и, когда это произошло, не потрудилась записать день и месяц. Да и год тоже,  - сказала Бриджит.
        - Так, значит, ее родные - крестьяне? Что ж, Пташка, тебе повезло. Считай, ты заново родилась на свет. Вчера ты была бродяжкой и воровкой, а сегодня - крестьянский ребенок,  - проговорила Элис с улыбкой.
        Она заплела волосы девочки так, что посередине образовался прямой пробор, и уложила косички в узел на затылке. Пташка подумала, что это ужасно красиво. Но Бриджит только сердито хмыкнула:
        - Можешь придумывать все, что хочешь. Можешь баловать свою новую любимицу как угодно. Она вполне могла бы оказаться одной из тех девочек, которых в сказках берут себе феи.
        - Феи! Ты только послушай!  - воскликнула Элис, обращаясь к Пташке.  - Между прочим, когда я была маленькая, я любила воображать себя феей!
        - Ну тогда ладно. Похоже, я не добьюсь от тебя ни одного разумного слова до тех пор, пока твоя новая подопечная тебе не надоест,  - сказала Бриджит.
        Пташка молча слушала и внимательно наблюдала за Бриджит. Когда ее покровительницы занялись своими делами и перестали обращать на нее внимание, Пташка дотянулась до ложки с медом и, капая им на стол, быстро сунула в рот. Взрыв восхитительного вкуса - сладкого и сильного.
        - Ой! Маленькая грязная чертовка!  - вскричала Бриджит, схватилась за ложку и выдернула ее изо рта девочки, хотя та и старалась удержать зубами деревянные края.
        - Пусть бедняжка поест меду, Бриджит! Разве ты не видишь, какая она тощая!  - вмешалась Элис.
        - Если эта замарашка хочет здесь остаться, ей нужно привыкнуть быть полезной и выучиться хорошим манерам. Но она их не освоит, если ты, мисс, станешь ей потакать,  - объявила Бриджит.  - Я, кажется, вырастила тебя воспитанной девушкой? А тебе, мисс Элис, никогда не позволялось облизывать ложку, которой черпают мед. Во всяком случае, у меня на кухне.
        - Я никогда так не голодала, как она. И никогда не была таким заброшенным ребенком. Ну да ладно, Бриджит,  - сказала Элис и продолжила спокойным тоном наставницы:  - Пташка, если ты хочешь еще меда, его нужно положить в тарелку.
        Пташка высунула липкий язык, облизала полоску меда у себя на нижней губе, и Элис опять рассмеялась.
        Потом Элис и Бриджит поставили перед очагом железное луженое корыто и смешали в нем холодную воду, подаваемую насосом, с горячей водой из огромного медного чайника. Пташка с любопытством наблюдала за их действиями и совершенно не представляла себе, зачем это корыто понадобилось, пока Элис не засучила рукава и не протянула к ней руки. Пташка послушно пошла к ней и слегка запротестовала, когда Элис начала снимать с нее грязную, ветхую одежду. Всерьез она стала сопротивляться, лишь когда холодный воздух кухни коснулся ее обнаженной кожи.
        - О, малышка, я знаю, подобное кажется тебе странным, но это совершенно необходимо, и ты почувствуешь себя гораздо лучше без грязи, которая покрывает твою кожу. Я сразу поняла, что тебе в первую очередь понадобятся три вещи: сон, еда и ванна. Так что теперь, после того как ты выспалась и наелась, пора перейти к купанию,  - сказала Элис.
        Пташка принялась извиваться и уворачиваться. Она не находила ничего приятного в том, что ее раздели: обычно это ничем хорошим для нее не заканчивалось.
        - Перестань,  - мягко приказала Элис. Она взяла в руки лицо девочки и пристально посмотрела ей в глаза.  - Это не причинит тебе никакого вреда, с тобой ничего не случится. Ты мне веришь?
        Пташка секунду подумала и кивнула в ответ.
        - Молодец,  - похвалила Элис.
        Когда Элис закончила с раздеванием, Бриджит принесла брусок мыла, гребень, льняные полотенца и щетку с угрожающего вида щетиной. Пташка недоверчиво на нее покосилась. Снятая одежда состояла из платья с длинными рукавами, сшитого из лоскутков различных тканей и подпоясанного куском бечевки, а также двух предметов нижнего белья из грубой шерсти - панталон, которые доходили девочке до колен, и мешковатой нижней сорочки. Все было вонючим и настолько грязным, что первоначальный цвет даже не угадывался. Во всех швах копошились вши, на рукав Элис прыгнула блоха, и она раздавила ее ногтем большого пальца. Старую одежду бросили в огонь, и обе женщины в течение долгой минуты молча глядели на обнаженную Пташку.
        - Храни нас святые угодники,  - пробормотала Бриджит, и девочка первый раз увидела жалость в ее глазах.
        Они смотрели на шрамы и кровоподтеки, покрывающие все ее тело. Элис протянула к девочке мягкие пальцы и провела ими вдоль особенно длинного рубца, идущего от худого левого плечика до нижнего края выступающих ребер, красного и зловещего, оставшегося от раны, нанесенной плетью или кнутом. Нахмурившись, Элис повернула девочку к себе спиной. Она была покрыта косыми полосами, оставленными палкой или ремнем. Поперек старых шрамов, поверх них, шли свежие. Настоящая паутина, следы избиения, которые навсегда останутся на коже. На задней части бедер виднелись отметины в виде больших выступающих пятен с блестящей поверхностью.
        - Это, без сомнения, ожоги,  - сказала Бриджит, и Пташка почувствовала, как пожилая женщина проводит по ее коже шершавыми пальцами. Их прикосновение заставило девочку поежиться, и поврежденная кожа покрылась пупырышками.
        Потом Элис опять повернула ее лицом к себе. В глазах у Элис стояли слезы, но она улыбалась. У Бриджит был хмурый вид, предвещавший грозу, и Пташка робко отодвинулась от нее подальше.
        - Что ж,  - произнесла Элис почти беззвучно.  - Тут ты найдешь защиту от всех, кто мог обращаться с тобой так жестоко. Не знаю, с кем ты жила раньше, но теперь, Пташка, мы твоя семья. Разве не так, Бриджит?
        Бриджит пошевелила нижней губой, словно колебалась, стоит ли отвечать, и наконец проговорила:
        - Ребенок не может быть настолько испорченным, чтобы заслужить такие наказания. У меня есть бальзам из плодов шиповника и яблок, он поможет смягчить эти рубцы.  - С этими словами она вышла из кухни и направилась в кладовую, а Элис улыбнулась Пташке и вытерла слезы у себя на глазах тыльной стороной руки.
        - Вот видишь,  - сказала она,  - у Бриджит язык точно бритва и ладить с ней не всегда просто, но сердце у нее мягче масла и всегда готово растаять. Так что добро пожаловать.
        Вода в корыте вскоре потемнела от грязи. Элис намылила Пташку всю целиком, а потом принялась тереть полотенцем, к большой радости девочки проигнорировав жесткую щетку. Больше всего времени ушло на мытье головы. Волосы спутались и были все в колтунах, склеившихся от жира и грязи. В них даже попадались мелкие камешки, веточки и солома. Элис перебрала пряди пальцами, намылила и вычесала волосы гребнем - так бережно, как только могла,  - и наконец они стали чистыми. При этом целые пучки волос оказались лишними и теперь плавали в мыльной воде, похожие на пауков. Зимнее солнце заглянуло в окошко, и, когда Бриджит вернулась на кухню, она буквально остолбенела:
        - Какой цвет! Кто бы подумал, что под грязью скрывается такая красота!
        - Ну и какой это цвет?  - спросила Элис, поворачивая голову девочки то одной стороной, то другой, словно не в силах выбрать, с какой та выглядит лучше.
        - Ее волосы похожи вон на тот медный чайник и на огонь под ним.
        - О, как замечательно. А мне они показались просто каштановыми,  - сказала Элис.
        Пташка с удивлением наклонила голову и посмотрела на девушку.
        - Что ж, теперь она куда больше напоминает ребенка и куда меньше земляного червяка,  - проговорила Бриджит, одобрительно кивая.
        Когда волосы высохли, то распушились и завились, что привело Элис в еще больший восторг. Они сидели в гостиной, намного более роскошной, чем все комнаты, какие Пташка когда-либо видела, хотя мебель в ней была простая и не новая, а каменный пол не был ничем покрыт. На Пташку надели старое платье Элис, которое оказалось слишком большим и волочилось по полу. Шерстяные чулки тоже были слишком велики, а потому вскоре сползли до лодыжек и болтались вокруг них. На ноги Пташке надели кожаные шлепанцы, которые держались при помощи тесемок.
        - Ну вот теперь она опять похожа на огородное пугало,  - заметила Бриджит, и Элис рассмеялась.
        - Только чуть-чуть. И лишь до тех пор, пока мы не раздобудем для нее одежду получше. В четверг поедем на рынок и что-нибудь подыщем. Бриджит может сшить тебе несколько платьев,  - обратилась Элис к малышке,  - а когда ты подрастешь, тебе придутся впору мои старые вещи.
        - Конечно, твоя старая одежда может ей подойти, когда она станет постарше, но только она слишком хороша для служанки. Так что ей придется обзавестись другой.
        - Для служанки? Пташка не служанка. Теперь мы с ней одна семья. Я всегда хотела иметь младшую сестру.
        - Твоя сестра? Знаешь, Элис…  - начала было Бриджит, но, глянув в лицо девушки, смягчилась и решила не спорить.  - Она должна научиться быть полезной. Это очень важно. Ты не всегда сможешь ее содержать.
        - Она будет полезной! Конечно же будет. Я научу ее читать и писать, она станет настоящей леди…
        - А я научу ее готовить, наводить чистоту и зарабатывать себе на жизнь.
        Элис улыбнулась:
        - Что ж, очень хорошо.
        - Но если она немая, выполнить наши планы будет труднее.
        - Нет, она не немая,  - возразила Элис, коснулась подбородка Пташки и, приподняв ей голову, пристально посмотрела девочке в глаза.  - Голос у нее пропал от страха. Но он вернется, когда настанет время.
        - Есть еще одна проблема. Возможно, самая большая, и ты ее не учитываешь.  - У Пташки сердце ушло в пятки. Ей так хотелось остаться в этом доме. Очень-очень. Элис тревожно взглянула на Бриджит, словно боялась того, что та может сказать.  - Твой благодетель. Он приедет в эту субботу. И кто знает, обрадуется ли он, узнав, что ему придется кормить кого-то еще. В особенности если это будет маленькая бродяжка.  - Элис глубоко вздохнула, и Пташка почувствовала, как по ее телу прошла дрожь.  - Ты должна будешь сделать так, как он скажет,  - заключила Бриджит, на сей раз куда более участливым голосом, чем обычно.
        Внезапно на лице Элис отразилось такое отчаяние, что у Пташки сжалось сердце. Она открыла рот, но не смогла издать ни звука: из него не вырвалось ничего, кроме воздуха. Тогда девочка перевела дыхание, откашлялась и повторила попытку.
        - Я буду хорошо себя вести,  - сказала она, и Элис заплакала от радости.

        1821

        Выйти из дома Аллейнов в Лэнсдаунском Полумесяце после того, как вся работа была выполнена, не составляло большого труда. Комната Пташки, которая была не многим больше обыкновенного чулана, примыкала к комнате поварихи, и дверь выходила в темный коридор, ведущий из кухни. В комнате стояла только узкая деревянная кровать да подставка для ночного горшка. Никаких окон, лишь коврик перед кроватью, чтобы босым ногам не было зябко ступать на холодный пол. Когда обитавшая за стенкой Сол Брэдбери ложилась в постель, то спала как убитая, сладко посапывая, уткнув подбородок в обильную плоть своей шеи. Если же она не спала, то все равно предпочитала хранить молчание, пока Пташка проявляла благоразумную осторожность. У них сложилось взаимопонимание. Сол Брэдбери закрывала глаза на отлучки Пташки, когда девушке следовало бы оставаться дома, а та воздерживалась от замечаний, когда из буфетной пропадали остатки еды, да и не только остатки. А еще Пташка не замечала, как Сол Брэдбери пьет по утрам бренди или, разговаривая с мальчишкой, доставляющим товар из лавки бакалейщика, дает ему на чай мелочь не из своего
кармана за то, что он пересказывает сплетни о соседях. Домоправительница, миссис Хаттон, не спускалась на первый этаж после того, как миссис Аллейн удалялась спать,  - у нее и у Доркас комнаты были на втором этаже.
        Пташка направилась в «Голову мавра», чтобы повидаться со своей подругой Сейди и встретиться с Диком[10 - Дик - уменьшительное имя от Ричарда.] Уиксом. Ей хотелось, и желательно поскорей, раздобыть побольше его «усовершенствованного» вина. А кроме того, ей нужно было увидеть его самого, хоть она и боялась, что он решит, будто она за ним бегает. Негоже Дику знать, как сильно он ей нравится. Он чертовски хорош собой и вечно окружен шумной компанией. В основном пустоголовыми девицами с глазами, одурманенными вином; взвизгивая и гримасничая, они вечно что-то щебечут ему, когда он приходит в таверну. И всегда готовы подставить ему свои губки. Но не такие нужны Дику Уиксу. Он из тех, кому нравится остренькое, от сладкого его воротит. Чтобы по-настоящему привлечь его внимание, нужен перчик. «И я как раз то, что ему требуется, перчика во мне хоть отбавляй»,  - подумала Пташка с улыбкой.
        В таверне было полно народу. Тут сидели выпивохи и игроки, гулящие девки и просто приезжие. Здешняя жара, вонь и толчея потных людей всегда действовали бодряще на Пташку, приходившую сюда после однообразного трудового дня. Протиснувшись к бочонкам со вставленными в них кранами, девушка криво улыбнулась Сейди, разливающей пиво.
        - Вижу, ты не скучаешь, все завсегдатаи уже на месте,  - проговорила Пташка подруге, когда та налила ей кружку пенистого напитка.
        - Да, и не только завсегдатаи. Видишь того человека? Высокого, с одним глазом? Ты его когда-нибудь раньше встречала?  - При этих словах Сейди указала пальцем на непривлекательного мужчину с мрачным суровым лицом, через которое шла кожаная повязка. Его сальные волосы с проседью были растрепаны.
        - Нет, никогда с ним не сталкивалась. Однако на нем достаточно хорошие сапоги. А почему ты обратила на него внимание?
        - Утверждает, будто давно в меня влюблен, но любовался мной только с дальнего расстояния. Говорит, если я выйду с ним во двор, он сделает мне такое предложение, от которого я не смогу отказаться.
        Сейди хихикнула, а Пташка закатила глаза:
        - Он предложит тебе стать его подстилкой и отхлещет, если откажешься.
        - Да уж, скорей всего. Однако я, пожалуй, все-таки выйду с ним,  - пожала плечами толстушка.  - Может, у него слова не разойдутся с делом. И эти чудесные сапоги… Кто знает, вдруг он богат, добросердечен, женится на мне, и я смогу жить припеваючи, ничего не делая.
        - Ну, пожалуй, это так же вероятно, как и то, что я выйду за короля Георга в среду не позже полудня. Кстати, если отправишься с ним во двор, вели, ради бога, Джоне[11 - Джона - английский вариант библейского имени Иона.] постоять на страже. И пожалуйста, не теряй голову.  - Джона, парень, работающий на конюшне при «Голове мавра», был шестнадцатилетним здоровяком, по уши влюбленным в Сейди.  - Дик здесь?
        - Дик Уикс? Еще нет. Постой рядом, поболтаем, пока он сюда не заглянул.
        Ричард Уикс появился в таверне вскоре после этого разговора. Он щедро расточал улыбки и выглядел настоящим денди, причем его кудри были изящно уложены, чего раньше за ним не водилось. Сейди подтолкнула Пташку локтем и кивнула в сторону вошедшего, после чего Пташка ее покинула, успев чмокнуть подругу в пухлую щеку. В зале было жарко, и поэтому Пташка сперва подождала, когда Ричард сбросит свой сюртук, а затем подошла к нему. Тот взял в правую руку наполненную до краев высокую кружку, а левой обнял Пташку за талию. Девушка улыбнулась порочной улыбкой, которая ему так нравилась.
        - Как поживаете, мистер Уикс?  - спросила она.
        - Умираю от жажды, а в остальном хорошо,  - улыбнулся тот.  - Слушай, отстань ненадолго, дай выпить пива.
        - Он говорит мне «отстань»! Ты хочешь разбить мое сердце, разговаривая со мной таким образом?  - проговорила Пташка шутливо.
        - Твое сердце?  - рассмеялся Ричард.  - Тысяча человек, вооруженных тысячью толстенных палок, не смогут разбить твое сердце, Пташка.
        Девушка привстала на цыпочки и шепнула ему на ухо:
        - Это сделал бы один и всего одной палкой.
        Она провела рукой между ног своего дружка и почувствовала, как его мужское достоинство напряглось в ответ на ее ласку.
        - Так, может, сегодня ночью, как?
        - Я не смогу остаться надолго. У Доркас теперь привычка вставать после полуночи, чтобы попить молока. Говорит, ее мучают кошмары. Вот и бродит по буфетной, как слепая телка, так что все там грохочет. Она была бы рада застукать меня и тут же доложить обо всем миссис Хаттон. И тогда меня будут позорить за мое распутство.  - Пташка раздраженно мотнула головой.  - Поэтому возьмите меня в каком-нибудь тихом местечке, мистер Уикс, если не возражаете.
        - Это доставило бы мне удовольствие. Только дай хотя бы допить пиво. Когда я говорил, что умираю от жажды, то имел в виду именно это.

        - А почему бы нам не пойти к тебе домой?  - предложила Пташка, когда Дик вывел ее из таверны через заднюю дверь, выходящую во двор, и попытался увести к лестнице, которая вела на сеновал, расположенный над конюшней.
        - Нет, больше нельзя.  - Дик обнял девушку за плечи, а потом сильно стиснул ее левую грудь. Пташка вывернулась и отвесила ему пощечину.  - Решила меня подразнить?  - проворчал он.
        - Неотесанный мужлан,  - огрызнулась она.  - Мне больно. И что ты имел в виду под этим «больше нельзя»?
        - Через два дня я женюсь. И как я уложу новобрачную на кровать, которая пахнет твоим потом?  - небрежным тоном проговорил он.
        - Странно слышать, что ты берешь в жены столь привередливую девицу,  - сказала Пташка.
        В горле у нее словно застрял ком, и она судорожно сглотнула. Ей думалось почему-то, что разговоры Дика о женитьбе и на этот раз закончатся ничем, как уже бывало не раз. Обычно он шел на попятный, найдя в невесте тот или иной недостаток. Он или уставал от очередной своей пассии, или объявлял, что может найти и получше.
        - А тебе не кажется, что мой запах может остаться еще где-то, например на твоей коже?
        - Рейчел Крофтон милая и невинная. Она не станет подозревать ни о чем подобном.
        - Ну, может быть, только пока…
        - Нет, всегда. А если она от тебя что-либо узнает, то я тебе все зубы пересчитаю. Ты меня поняла?
        Голос Дика прозвучал твердо. Он стиснул руку Пташки повыше локтя, да так сильно, что на ней должен был остаться синяк, но в полумраке, царившем на сеновале, было видно, что девушка улыбается.
        - Ты хочешь сказать, что она верит, будто ты тоже милый и невинный?  - спросила она.
        Дик отпустил ее руку и ласково потер оставшиеся на коже следы пальцев.
        - Да, именно так. Прости меня, Пташка. Моя жизнь сейчас на переломе. Я хочу… хочу, чтобы все прошло хорошо. Со свадьбой и с моей новой женой. Она прелестное существо, умная и утонченная… Мое состояние и мое положение с ней только упрочатся,  - сообщил он.
        «Но она недостаточно умная, чтобы заметить, какой Дик Уикс бабник»,  - подумала Пташка презрительно.
        - Мою душу мучает яростная ревность, сэр. Потому что ваши слова прозвучали так, словно вы любите эту милую, невинную, умную и образованную мисс Рейчел.
        - Так и есть,  - ответил Ричард и глуповато улыбнулся.  - Действительно люблю.
        Пташка уставилась на него и с минуту не могла найти что сказать. Очертания его тела тонули в темноте, только лицо было освещено тусклым отсветом огня, горевшего в таверне. Пташка сделала шаг назад, в густую тень, чтобы скрыть охватившее ее смятение.
        - Так, может, когда она поселится у тебя в доме, ты больше не захочешь со мной встречаться?  - Она постаралась сказать это беззаботно, словно ей было все равно.
        Дик помедлил с ответом, словно эта мысль прежде не приходила ему в голову.
        - Возможно, так и будет, Пташка. Наверное, не захочу.
        Его слова, брошенные так беспечно, больно ранили Пташку. У нее появилось чувство, словно она падает и все идет не так, как надо. Но она улыбалась, как делала всегда, когда хотела скрыть свои чувства.
        - Увидим. Возможно, этот белоснежный ангел на время утолит твой голод, но разнообразие - соль нашей жизни, как любит говорить Сол Брэдбери. Так что позволь мне оставить тебе кое-что на память.
        Она повела своего любовника по лестнице на сеновал, где принялась поддразнивать его, разжигая пыл, улещать и тут же снова над ним насмехаться, пока лицо Ричарда не раскраснелось и он не стиснул зубы в пароксизме желания. Потом Пташка оседлала его и устроила на нем бешеную скачку, чувствуя, как удовольствие поднимается по ее телу, подобно теплой приливной волне. Когда все было кончено, она заправила свои маленькие груди обратно в корсаж, зашнуровала его и сердито взглянула на Дика, с трудом переводящего дыхание. Обычно ее чувства в такие мгновения обострялись, и внезапно она ощутила вонь лошадиной мочи, идущую из конюшни, надоедливые запахи пота и семени Дика. Пташка наморщила нос и подтерлась клоком сена. Дик долго протирал пальцами глаза, куда попала труха, а проморгавшись, осклабился и сказал:
        - Ох, как мне тебя будет не хватать, Пташка.
        - Посмотрим,  - кратко ответила она.
        - Что ты имеешь в виду?
        - То, что сказала. А теперь, если уж мы должны расстаться, у меня к тебе одна просьба.
        - Какая?  - Голос его внезапно стал подозрительным.  - Я тебе уже сказал, что не стану делать вино более крепким. Если мистер Аллейн сыграет в ящик…
        - С ним это не связано. Я хочу встретиться с той, на которой ты женишься. Хочу увидеть миссис Рейчел Уикс и понять, почему ты вдруг дал мне отставку.  - «А может быть, во время этой встречи я пролью немного вина, красного, как кровь, на ее белоснежное платье».
        - Нельзя,  - отрезал он.  - Я хочу… подвести черту. Покончить со старой жизнью, прежде чем начать новую.
        - Ты смешон!  - раздраженным тоном проговорила Пташка.  - Женитьба не может сделать никого другим человеком. Ты по-прежнему останешься Диком Уиксом, сыном Дункана Уикса… Этого ничто не изменит.
        - Заткни свой рот, Пташка. Я не шутя хочу начать жизнь сначала, и ты меня не остановишь.
        Он поймал ее за запястье и крепко держал, когда она стала вырываться.
        - Отстань!
        - Не отпущу, пока не пообещаешь вести себя благоразумно.
        - Если позволишь с ней встретиться, пообещаю.
        Они боролись еще какое-то время, пока Дик не отпустил ее руку.
        - Ну ладно. Через два дня я приведу ее сюда, чтобы отметить свадьбу. Разрешаю изобразить служанку или кого-нибудь в этом роде. А то можешь просто посмотреть из укромного места. Но не смей с ней заговаривать. Поняла?
        - Свадебный пир в «Голове мавра»? Ну и повезло же мисс Рейчел. Вот уж воистину она введет тебя в хорошее общество.
        - Поняла?  - продолжил настаивать он.
        - Я тебя не выдам, даю слово.
        «Ты сделаешь это сам,  - подумала она, мысленно бросая ему вызов,  - когда прибежишь снова ко мне».

* * *

        К облегчению Рейчел, дом на Эббигейт-стрит оказался далеко не таким маленьким, как ей сперва представлялось. Ступени вели вниз, в лавку, имевшую отдельную дверь; лавка находилась ниже уровня тротуара, на ее стене была намалевана вывеска, гласившая: «Ричард Уикс и К^о^. Лучшие вина и спиртные напитки». Внутри было холодно и сыро, кирпичный пол всегда оставался немного влажным. Бочонки, установленные на стеллажах, закрывали все стены от пола до потолка, скрытого в густой тени. Помещение выглядело темным и тесным, а воздух в нем был спертым, насыщенным смесью запахов опилок и фруктов, плесни и спирта. Дверь в дальней стене вела в крошечный кабинет, вся обстановка которого состояла из простого письменного стола, придвинутого к нему стула и полки, заваленной гроссбухами и книгами учета векселей. Поверхность стола покрывали чернильные пятна, на нем было полно огрызков писчих перьев и огарков свечей.
        За домом находился небольшой дворик, огороженный высокими стенами, поросшими мхом и еще чем-то, напоминающим склизкую тину. У одной из стен стояла массивная каменная раковина, к другой приткнулась уборная. Имелся еще неглубокий водосток, который вел в сточную канаву. Уборная плохо проветривалась, и вонь в ней стояла ужасная. Когда Рейчел осмотрелась, ее охватило отчаяние. Ричард рассказывал ей, что позади дома есть двор, и воображение рисовало Рейчел расположенный в нем маленький сад, в котором она могла бы выращивать какие-нибудь травы или цветы, сидеть там и читать на солнышке, либо утром, либо вечером, в зависимости от того, на запад или на восток выходит двор. Но этот двор больше походил на сырую пещеру. Через несколько секунд Рейчел стало казаться, что стены вокруг нее разрастаются, принимая угрожающие размеры, и она поспешно вернулась в дом, не желая выдать своего смятения.
        - Я всегда отдаю белье в прачечную, и, пожалуй, тебе тоже лучше это делать, чтобы не сушить его здесь,  - произнес Ричард извиняющимся тоном.
        На следующем этаже, который был несколько выше уровня земли, находилась полукухня-полугостиная. Это была большая комната, разделенная на две половины, куда лучше освещенная, чем лавка. Первая половина предназначалась исключительно для стряпни. Там имелись плита, кухонный стол, а также полки, на которых стояло несколько оловянных тарелок, подсвечники и кухонные горшки. Другая половина выглядела более прилично: ее обстановку составляли обитое тканью кресло, скамья со спинкой и подлокотниками, а также диван с красивыми точеными ножками, хоть и слегка обшарпанными. Все эти предметы мебели были обращены спинками к кухне, словно не желали иметь с ней ничего общего.
        - Мебель попала ко мне из гостиной вдовы адмирала Стентона, когда ей пришлось устроить распродажу. Я приобрел ее на аукционе по весьма сходной цене,  - гордо сообщил Ричард.  - Тебе нравится?  - И он провел рукой по спинке скамьи.
        Рейчел кивнула, ощутив прилив сочувствия к безвестной вдове Стентон, в жизни которой случилась черная полоса. Она знала на собственном опыте, каково это видеть, как покупатели осматривают твои любимые вещи, а затем торгуются, пытаясь купить их подешевле. Потом она заметила, что Ричард смотрит на нее выжидающе.
        - Прекрасная мебель, мистер Уикс,  - заверила его Рейчел.
        - Я надеюсь и дальше обставлять дом в том же духе, чтобы он больше тебе соответствовал, дорогая,  - произнес Ричард, после чего взял ее руку, поднес ко рту и поцеловал кончики пальцев.
        В комнате было два больших окна. Одно выходило во двор, из другого, северного, открывался вид на выстроившиеся в ряд лавки и кабачки на противоположной стороне Эббигейт-стрит. Выглянув из него и посмотрев на северо-восток, Рейчел увидела крышу аббатства.
        На верхнем этаже дома находилась спальня, где предыдущей ночью Рейчел перестала быть девушкой. Потолок, опирающийся на тяжелые балки, имел уклон вправо и влево от кровати, окно было маленькое, спрятавшееся под самой стрехой крыши. Осмотревшись, Рейчел поняла, что дом был на сотни лет старше, чем позволял думать его подновленный фасад. Проигнорировав запах сырой штукатурки, она повернулась к мужу и улыбнулась:
        - Мне будет здесь очень уютно. И я постараюсь сделать так, чтобы он стал для нас еще более удобным,  - сказала она.
        За нагромождением крыш и печных труб их ближайших соседей виднелись широкие извивы более фешенебельных улиц Бата, в том числе и его знаменитые полумесяцы[12 - Помимо Лэнсдаунского Полумесяца в Бате имеется также Королевский Полумесяц, жилая улица из тридцати домов в форме полумесяца, спроектированная архитектором Джоном Вудом-младшим и построенная в период с 1767 по 1774 г. Является классическим образцом георгианской архитектуры.]. Их светлые фасады, гармоничные и щеголеватые, возвышались над остальным городом. Когда Рейчел было пятнадцать, она однажды провела там осенне-зимний сезон вместе с родителями и младшим братом Кристофером. Воспоминания об этом времени напоминали расплывчатые пятна. В них, как в тумане, смутно мелькали приглашения на чай и на игру в карты, на прогулки и на танцы в Залах для собраний[13 - Залы для собраний - место общественных развлечений в Бате в XVIII в.; там танцевали и играли в карты.]. Теперь Рейчел жалела, что была недостаточно внимательна и не закрепила в памяти все эти моменты счастья, чтобы они остались с ней навсегда. Но она помнила, как однажды стояла у одного
из выходящих на улицу окон в доме, где они остановились, и смотрела вниз на сплетение старых, более бедных, улиц вокруг аббатства и у причалов на реке Эйвон. Тогда Рейчел думала о людях, что проживут там всю жизнь, о которой она ничего не узнает, так как их пути никогда не пересекутся. При этой мысли ее губы тронула улыбка, которую отличала странная смесь грустной иронии и решимости.
        - В чем дело? Что заставило тебя улыбнуться?  - спросил Ричард, отводя от ее лица прядку волос.
        - Я начинаю чувствовать себя дома,  - ответила она, мысленно пообещав приложить все усилия к тому, чтобы это оказалось правдой.
        Ричард обнял ее, и, говоря по совести, ощущение, которое она при этом испытала, оказалось уже не таким странным и тревожным.
        Еды в доме не нашлось, поэтому Ричард отправился за провиантом и принес на завтрак свежий хлеб, сыр и пирог с ветчиной. Затем он повел жену прогуляться по улице, представляя при этом тем из соседей, кого ей следовало знать. Среди них, в частности, были миссис Дигвид, хозяйка прачечной, женщина невыразимо толстая и поразительно уродливая, с руками, как у мужчины, и с широченной улыбкой, а также Томас Лейн, владелец конюшни, находящейся за углом, на Амери-лейн. Он давал Ричарду внаем жеребца и возок для разъездов. Жеребец был низкорослым и пегим, с мохнатыми ногами и сонным взглядом. Рейчел помнила его по приездам Ричарда в Хартфорд-Холл, когда тот привозил на нем вино. Ричард весело гладил его по морде и говорил:
        - Это Солдат, не родилось еще коня, которому такое имя подходило бы больше. Лучше только имя Бездельник, но этот коняга у нас парень работящий. Через год или около того я смогу себе позволить собственный возок, он будет более шикарным, чем этот. На нем будет красоваться название моей компании, так что мне уже не придется повсюду возить с собой вывеску. Прости, Солдат, но для этого возка мне понадобится конь порезвее. И не с такими волосатыми ногами.
        При этом Ричард похлопывал коня по крепкой шее, и Солдат вздыхал, да так лениво, как может вздыхать только скучающее животное.
        Недалеко от Эббигейт-стрит находилась маленькая, мощенная булыжником площадь Эбби-Грин, и на листьях у растущего на ней одинокого платана уже были сухие бронзовые края. Небо заволокло тучами, и Рейчел вдруг захотелось, чтобы вместо грядущей осени наступила весна. Весной все было бы куда более обнадеживающим, куда более похожим на начало новой, лучшей жизни. Позже, когда Ричард ушел по делам, Рейчел стояла посреди своего нового дома и размышляла, что делать дальше. Она знала, что у Ричарда есть экономка, миссис Линтон, которая приходит по определенным дням, но жилищу все равно явно не хватало женской руки. Осмотревшись, Рейчел обратила внимание на то, что на лестнице в углах висит паутина, а на половицах лежит нанесенная с улицы земля, и подумала, что Ричард слишком долго прожил один, а миссис Линтон либо непригодна для своей работы, либо ей до сих пор не докучали, и она разленилась. Во внезапно обступившей ее тишине Рейчел ощутила растущее беспокойство и глубоко вздохнула. Прежде пустые комнаты ее не тревожили, но теперь ей казалось, что пустота вокруг нее сомкнулась и была сродни поселившемуся в
Рейчел странному чувству и еще больше его усиливала. Закрыв глаза, Рейчел попыталась вызвать в голове хоть какие-то мысли, которые смогли бы эту пустоту заполнить и подавить панику, которую она вдруг ощутила. В этот миг ей даже захотелось вновь оказаться в обществе Элизы Тревельян, с ее несносным самомнением и пренебрежительным отношением к гувернантке.
        Рейчел поднялась наверх и занялась обустройством своего рода туалетного столика на небольшом комоде, в котором хранилась одежда Ричарда и всякие мелочи. Она по очереди открывала ящики, надеясь найти хоть один из них свободным, чтобы использовать для своих вещей, но везде лежали принадлежащие мужу разрозненные предметы туалета: поношенные перчатки и чулки, пряжки от обуви, коробки из-под табака и гребни со сломанными зубцами. В конце концов она сгребла находившиеся в верхнем ящике предметы в сторону, высвободив таким образом его половину, и положила туда некоторые из своих вещей. Их у нее оказалось немного. Носовые платки, перчатки, коробка для швейных принадлежностей, шпильки и те немногие средства для наведения красоты, которые у нее имелись, а именно маленькая баночка румян, кисточка для их нанесения с черепаховой ручкой, густой крем для рук с розовой отдушкой да скляночка «Жидкого цветения» от леди Молинье - подарок Элизы на прошлое Рождество: «Это вам, а то вы иногда появляетесь за завтраком такая бледная, словно ночью умерли и сами этого не заметили». И хотя в этом подарке заключалась
насмешка, в конечном счете он оказался весьма полезным, стоило девушке втереть несколько капель себе в щеки, как она становилась очень хорошенькой. Рейчел расстелила на сундуке старый носовой платок, положила на него гребни и щетки для расчесывания волос, а затем распаковала свою самую большую драгоценность - серебряную музыкальную шкатулку для безделушек.
        Это был подарок родителей на ее шестнадцатилетие, когда беда и позор еще не посетили их семью, а боль от внезапной смерти Кристофера уже немного утихла. Шкатулка принадлежала матери и бабушке до того, как перешла к ней. Маленькая, не больше ладони, эта вещица стояла на маленьких ножках в виде львиных лап. Верхнюю крышку украшала яркая эмаль с узором из виноградных лоз и цветов, обрамлявших павлина. Когда крышку поднимали, шкатулка наигрывала колыбельную - если, конечно, пружину не забывали своевременно завести. Внутри шкатулка была выстлана темно-синим бархатом, к которому с одной стороны был аккуратно пришпилен перевязанный ленточкой локон золотистых волос ее матери. Рейчел нежно коснулась его кончиками пальцев. Волосы были прямые, гладкие и холодные. Она закрыла глаза и попыталась во всех деталях представить лицо Анны Крофтон, хотя понимала, что это принесет ей только боль и лишний раз напомнит об отсутствии матери.
        В шкатулке лежала и другая, она же последняя, драгоценность Рейчел, некогда также принадлежавшая матери: серьги с каплеобразными жемчужинами, висевшими на гвoздиках, усыпанных мелкими бриллиантами. Рейчел спрятала серьги за корсажем, когда судебные приставы переносили в фургон их имущество, равнодушно проходя мимо отца, сидевшего на ступенях дома в незашнурованных башмаках. Бедняга был сражен горем, и на его лице застыло бессмысленное выражение. Приставы забрали бы и башмаки, если бы Рейчел, разъяренная, словно львица, не вышла вперед и не заслонила отца, одним своим видом заставив их отступить. Она собралась было поставить шкатулку на видное место, но заколебалась. Это выглядело бы чересчур хвастливо, словно Рейчел хочет намеренно подчеркнуть обыденность всего остального, что есть в комнате. Поэтому она неохотно завернула ее в льняное полотенце и убрала в ящик. Затем Рейчел отошла от комода и направилась к кровати, собираясь посмотреть в окно. На стене висело небольшое, покрытое желто-коричневыми пятнами зеркало, и она встала у окна так, чтобы краем глаза видеть в зеркале свое отражение, отчего
сразу почувствовала себя менее одинокой.

        Ричард большую часть дня либо отсутствовал, либо проводил время в лавке, среди бочонков с вином, но в первые две недели после свадьбы они каждый вечер ужинали вместе за маленьким столом на кухне. Масляная лампа освещала их лица и тарелки желтоватым теплым светом, пока они беседовали о ведении домашнего хозяйства, о том, как идет торговля, и об их планах на будущее. В один из вечеров, когда Рейчел принялась рассказывать о своих родителях, она подняла взгляд на Ричарда и обратила внимание, что он смотрит на нее с состраданием.
        - Ты очень скучаешь по ним, я не ошибся?  - спросил он.
        - Да. По правде сказать, так и есть. Мать уже много лет как на небесах, а я по-прежнему страдаю от ее отсутствия. Мне так не хватает ее советов, ее… практического ума и доброты. И по отцу я, конечно, тоже скучаю. Однако единственное, что я могу сделать, это смириться с произошедшим и не скорбеть об утрате. Но я не могу не вспоминать времена, когда Кристофер был с нами, а я была такой молодой.  - «Молодой и полной чувств, а не онемевшей и тихой, как сейчас»,  - отозвалось у нее в голове, но она не стала делиться этими мыслями.
        - Рейчел,  - произнес Ричард, после чего накрыл ее руку своей и улыбнулся,  - я так хочу, чтобы ты снова была счастливой. Чтобы мы стали одной семьей.
        - Я счастлива,  - ответила Рейчел и вновь почувствовала, как внутри ее шевельнулось что-то, похожее на признательность.
        «Он действительно желает сделать меня счастливой». Но, подумав так, она вместе с тем ощутила мимолетный укол совести: а сказала ли она правду? «Я скоро стану счастливой,  - мысленно поправила она себя.  - Когда чувство к нему вырастет и заполнит мое сердце».
        - Мы друг на друга похожи, ты и я,  - продолжил Ричард.  - Мы многое пережили… Ты и я потеряли семью, людей, которые растили нас и любили. Трудно не жить прошлым. Искушение чересчур велико.  - Он крепко стиснул ее пальцы, и в его глазах появилось выражение, которого она не могла понять.  - Каждый из нас нуждается в близком человеке, с которым можно разделить жизнь. Кто нас понял бы, с кем вместе можно было бы строить общее будущее. Я счастлив, что нашел тебя, Рейчел.
        - И я счастлива, что нашла тебя. Но… твой отец…
        - Считай, его у меня нет,  - резко произнес Ричард.
        - Мне жаль, что это так, мистер Уикс.

        Зная, что Рейчел любит читать, Ричард в качестве свадебного подарка преподнес ей новую книгу Джона Китса. Однажды вечером она попросила мужа почитать ей вслух. Он послушно взял томик в руки, но при этом на его лице отразилось неудовольствие, граничащее с отвращением. Ричард старался как мог, но чувствовалось, что подобное занятие ему неприятно. Он не соблюдал деления текста на строки и не обращал внимания на поэтический размер. Когда он читал, было трудно уследить за смыслом. Получался просто набор слов, никак не связанный с глубочайшими размышлениями поэта, переданными прекрасным языком. Рейчел через силу заставляла себя слушать балладу «Канун святой Агнессы»[14 - «Канун святой Агнессы» - поэма, написанная в 1819 г. и вошедшая в третью, предсмертную книгу стихов Джона Китса (1795 -1821).], которая в исполнении Ричарда звучала грубо и бестолково, напоминая игру на расстроенном фортепиано, и через какое-то время обнаружила, что ее зубы крепко стиснуты, глаза зажмурены и ей очень хочется, чтобы эта какофония прекратилась. Когда наступила тишина, она подняла голову и увидела, что Ричард смотрит на
нее с обреченным видом.
        - Боюсь, я неважный чтец,  - произнес он тихо.
        Рейчел ощутила чувство вины и покраснела.
        - О нет! Ты справился замечательно, Ричард. В конце концов, декламация лишь одна из разновидностей речи, и все дело в практике,  - возразила она.
        - Что ж,  - он закрыл книгу и вручил жене,  - трудно заставить себя говорить не так, как ты привык.
        - О, я имела в виду… Я только хотела сказать, что чтение стихов больше похоже… на актерскую игру, чем на чтение газеты,  - сказала Рейчел, пытаясь развеять возможное подозрение, будто она относится к нему с пренебрежением.
        - Как раз к ремеслу актера я никогда не испытывал призвания,  - отозвался Ричард с ноткой раздражения в голосе.
        - Если оно тебе не по душе, в этом нет никакой беды. Давай теперь почитаю я?
        - Как хочешь, Рейчел. Я очень устал.
        Рейчел раскрыла книгу и на несколько минут погрузилась в мир чудесных образов, в их странную красоту. Она сосредоточилась на чтении, пытаясь передать прелесть каждой строки, чтобы вызвать у мужа чувство восторга и тем самым доказать, что ее любовь к поэзии имеет под собой основание. Но едва она закончила, как подбородок Ричарда упал на грудь и он погрузился в сон. Рейчел пребывала в нерешительности, не зная, следует ли ей его разбудить и довести до кровати. Это все еще казалось ей чересчур смелым поступком. Поэтому она долго сидела в молчании, и единственным, что нарушало тишину, был легкий шелест догорающих угольков, проваливающихся сквозь каминную решетку.

        Несмотря на странное чувство, что она привлекает к себе всеобщее внимание, Рейчел взяла привычку гулять по улицам Бата. Она делала это одна, без провожатых, и вскоре начала замечать различные взгляды - неодобрительные, оценивающие или удивленные,  - которые на нее бросали, когда она шагала по Милсом-стрит[15 - Улица была построена в 1762 г. Томасом Лайтхолдером; в качестве самой оживленной городской улицы в Бате упоминается в нескольких произведениях Джейн Остин.]. Трудно сказать, объяснялось это ее немолодым возрастом, увядшей красотой или немодным покроем платья. Рейчел спрашивала себя, не принимают ли ее за служанку, которую хозяйка послала с каким-то поручением. Милсом-стрит, широкая и просторная, шла с юга на восток через самый центр города, по бокам выстроились в ряд лавки и конторы, и ее каменная мостовая была выметена чище, нежели остальные улицы. Экипажи, возки и прохожие двигались по ней нескончаемой чередой, отчего ее наполняли людской гомон, стук копыт и скрип колес. Сквозь весь этот шум пробивались осипшие голоса расхваливающих свои товары торговцев вразнос и мальчишек с ручными
тележками. Некоторые из лавок, которые Рейчел помнила по прежним временам, еще существовали, как, например, тот модный магазин, в котором мать когда-то купила ей новую шляпку, отороченную шелковыми розочками и с зеленой бархатной лентой. Однажды она остановилась на площади перед аббатством и подумала, что и его огромная церковь, и Залы собраний, и питаемые горячими источниками Римские бани остались в точности такими же, какими она их помнила. Они не изменились ничуть, а сама она изменилась, и эта мысль ее поразила. В Бате ей больше не было места - во всяком случае, того, которое она занимала раньше.
        Ее семья никогда не была богатой, но жила в достатке, не хуже других. Джон Крофтон, ее отец, был сквайром и владел маленьким поместьем, насчитывающим четыре фермы и расположенным на нескольких сотнях акров холмистых угодий, где паслись овцы и крупный рогатый скот. Помещичий дом, в котором выросла Рейчел, выстроенный во времена королевы Елизаветы[16 - Елизавета I (1533 -1603)  - королева Англии и королева Ирландии с 1558 г., последняя из династии Тюдоров.], был длинным и приземистым, с толстыми каменными стенами, сводчатыми окнами и крышей, которая провисала между стропилами. Весь фасад был обвит плетями старых глициний, с которых каждый год в мае и июне свисали пышные гроздья лиловых цветов. Дом был удобный, хоть и немало обветшавший за те сотни лет, которые в нем прожили его обитатели. В комнате Рейчел деревянный пол имел столь значительный уклон, что они с Кристофером часто использовали это в играх. Например, заставляли мраморные шарики катиться через всю комнату под воздействием силы тяжести, чтобы попасть ими в установленную цель. Это был дом, в котором радовались детскому смеху, и он
частенько звучал на его деревянной лестнице, поскольку на детей здесь никогда не шикали и не просили их вести себя тихо.
        Джон Крофтон чуждался крайностей и был доволен той жизнью, которую ему уготовила судьба. Он не имел нужды пыжиться, пытаясь попасть в круг тех, кто стоял выше его по положению, и не терял времени на то, чтобы водиться с теми, кто почитал себя столпом общества. Вместо этого Джон и Анна общались с друзьями, которых они искренне любили, поэтому на их вечеринках и чаепитиях всегда царило радостное веселье. Однажды родителей Рейчел пригласили отобедать у сэра Пола Метьюна в невообразимо величественном поместье Коршам-корт[17 - Коршам-корт - загородный дом с парком, разбитым знаменитым садовником Ланселотом Брауном; построен в 1582 г. Томасом Смайтом. В настоящее время это частный музей, в экспозиции которого имеются исторические интерьеры и богатая коллекция живописи.], которое вполне могло стать местом, откуда они вернулись бы зачарованными, облагороженными и вообще другими людьми. Но Крофтоны приехали домой, посмеиваясь над тем, каким скучным собеседником оказался сэр Пол и как нелепо вели себя остальные гости, стремясь снискать расположение хозяина. Больше их туда не приглашали, и их это совершенно
не расстраивало.
        Два года, которые Рейчел провела в пансионе для благородных девиц, она тосковала по своему старому дому и приезжала туда всякий раз, когда ей это разрешалось. Три сезона, проведенные семьей Крофтон в Бате, позволили Рейчел познакомиться с самыми разными людьми, а также узнать достоинства и недостатки городской жизни. При этом семейство твердо держалось своего главного принципа: они никогда не пытались пробраться в верхние слои общества, а также не искали развлечений и приятного времяпрепровождения исключительно среди людей, имеющих сходные с ними взгляды. Если Рейчел или ее родители встречали молодого человека, который мог бы оказаться для нее подходящей партией, о нем судили по его натуре, образу мыслей и склонностям, а не по одному лишь имени. Однако девушке так и не удалось встретить никого, кто вызвал бы ее восхищение. Красивая внешность, как правило, прикрывала только глупость и тщеславие. Так что она предпочитала ходить на прогулки с матерью и подругами, а также посещать с ними лавки, где они покупали различные мелочи, которыми можно было украсить платье и туфельки или кого-нибудь одарить.
Возвращаясь домой, она всегда была рада вновь увидеть Кристофера, который терпеть не мог, когда его оставляли одного, и при их возвращении всякий раз шумно сбегал вниз по лестнице.
        Когда Рейчел покинула площадь перед аббатством и пошла дальше, лицо Кристофера столь живо встало перед ее мысленным взором, что она едва не споткнулась, увидев едва ли не наяву тонкое жизнерадостное лицо под копной соломенных волос, более темных, чем у нее. У брата были светло-карие глаза цвета меда и заостренный прямой нос, который летнее солнце осыпало веснушками. Лихорадка унесла его в одночасье. Он пожаловался на головокружение перед тем, как лечь спать в понедельник, а в четверг его уже не стало, еще до захода солнца. Жизнь в нем так и бурлила, била ключом, он был способен на любые проказы. И никто не мог поверить в его смерть. Они, все трое, просидели много часов над маленьким мертвым тельцем, глядя на него и не веря собственным глазам.
        Задыхаясь, Рейчел внезапно остановилась посреди улицы. Она почувствовала, что ей не хватает воздуха. Тесная толпа потекла по обе стороны от нее, ее толкали локтями, но никто не остановился, чтобы предложить помощь. Потом она услышала недовольный возглас и увидела перед собой элегантную пожилую леди, которая сразу же отвернулась и стала глядеть в сторону надменным взглядом. «Кто эти люди?» В этот момент Рейчел поняла, что на Милсом-стрит она больше не вернется.
        Ее путь лежал мимо «Головы мавра». Над таверной в лучах нечасто появляющегося в это время года солнца вились чайки, своими визгливыми криками словно издеваясь над ней. Улица была наполнена людьми и их голосами, но вдруг Рейчел с удивлением осознала, что кто-то окликнул ее по имени - тому имени, к которому она до сих пор не могла привыкнуть.
        - Миссис Уикс! Не уделите ли мне минутку?
        Рейчел обернулась и увидела Дункана Уикса, ее свекра, который шел к ней через улицу на не слишком твердых ногах. Она уже почти отвернулась, намереваясь притвориться, будто его не замечает: в ее ушах звучало резкое заявление Ричарда, что отца у него нет. «Но как я могу пройти мимо старика, который теперь мне уже не чужой?» Рейчел колебалась, к тому же после двухчасовой прогулки она не могла не почувствовать облегчения оттого, что увидела наконец знакомое лицо. Коричневый сюртук Дункана Уикса когда-то, несомненно, выглядел очень прилично, но теперь продрался на локтях, трех пуговиц недоставало и появились жирные пятна на обшлагах. Парик сидел на голове старика так же кособоко, как в первый день знакомства, щеки у него раскраснелись, а бугристый нос, покрытый сеточкой проступивших кровеносных сосудов, был лилового цвета.
        - Как поживаете, мистер Уикс?  - спросила Рейчел.
        Старик улыбнулся, и морщины окружили его глаза еще более явственно.
        - Миссис Уикс! Я не мог не почувствовать себя гораздо лучше, увидев ваше милое лицо, моя дорогая. Как поживаете вы? Как дела у моего сына?
        - У нас все замечательно, благодарю вас. Я тут ходила на прогулку…
        - Очень хорошо, очень хорошо. Счастлив увидеть вас снова. И как вы находите наш замечательный город Бат? Вам он нравится?
        Говоря эти слова, Дункан Уикс покачивался, но только слегка. Он пристально вглядывался в сноху, и его глаза бродили по ней, производя внимательный, тщательный осмотр, который Рейчел нашла почти неприличным. От него пахло спиртным, и он произносил слова с сильным деревенским выговором.
        - Да, очень нравится, сэр. Я здесь бывала и раньше, несколько раз, вместе с моей семьей. И мне было приятно опять тут очутиться.
        - А где теперь ваши родные, моя дорогая?
        - К сожалению, их… больше нет.
        Лицо Дункана Уикса омрачилось, и он кивнул.
        - Грустная штука, насколько я знаю. Приношу соболезнования, дорогая. Мать Ричарда, моя дорогая Сюзанна, тоже теперь далеко. Это случилось, когда Дик был еще мальчишкой.
        - Да, он рассказывал, что едва знал мать.
        - О, знал он ее прекрасно и очень любил. Ему стукнуло всего восемь лет, когда она умерла, поэтому, наверно, его воспоминания о ней померкли,  - с грустью проговорил старик.
        - А какой была ваша жена?
        - Ну, красивое лицо, как вы, видимо, сами догадываетесь, сын унаследовал не от меня,  - с улыбкой проговорил Дункан.  - На мой взгляд, она была прелестной, как летний день, хотя у нее был взрывной характер, который мог вспугнуть птиц на пять миль вокруг, и голос ему под стать. Наверно, она не была такой утонченной дамой, как вы, дорогая, но она была дамой моего сердца, которую я любил больше собственной жизни.
        - Я не такая уж утонченная,  - запротестовала Рейчел.
        - О, ерунда. Ерунда.  - Старик помолчал и снова посмотрел в лицо Рейчел испытующим взглядом.  - Скажите… где он вас нашел?
        - Он… мы…  - Рейчел замялась. Ее смутил необычный поворот разговора.  - Я была гувернанткой в поместье, где жил один из его клиентов. Это не очень далеко от Бата. Там мы и встретились.
        - Недалеко от Бата, вы говорите? Ну-ну.  - Дункан Уикс помолчал, кивая каким-то своим мыслям.  - Я очень счастлив за сына, что он выбрал вас себе в жены. Я давно наблюдаю, как он старается подняться выше, вырваться из того круга, к которому принадлежал с рождения. И ему, конечно, это удалось. Ведь разве смог бы он завоевать такую леди, если бы не сумел стать достойным ее?
        Дункан улыбнулся опять, но в его глазах по-прежнему оставалось вопросительное выражение. Рейчел немного подумала, и ей вспомнился весь долгий и одинокий путь, который привел ее к тому, чтобы принять предложение Ричарда. «О, если бы дело было лишь в его красивом лице, его стремлении к самоусовершенствованию и моем восхищении тем и другим!»
        - Хочу извиниться перед вами за… за то, как грубо обошелся с вами мой муж в день свадьбы. Мне бы хотелось, чтобы вы присоединились к нам за праздничным столом, потому что мы ведь одна семья,  - проговорила Рейчел, ощущая чувство неловкости.
        Дункан Уикс несколько мгновений колебался, перед тем как ответить, и его усталые глаза слегка затуманились.
        - Ага, вы еще и добрая девушка, а не только хорошенькая. Мой сын затаил яростную обиду на меня, уже много лет прошло. Он сердится. Да, все еще сердится.  - Старик покачал головой.
        - Но за что?
        - Это дело давно минувших дней. Список претензий у него длинный, и в нем, несомненно, есть вещи, о которых я даже не помню…
        Дункан замолчал и посмотрел в сторону, словно не желая встречаться с ней взглядом. Рейчел догадалась, что всей правды она не услышала.
        - Простите меня, не мое дело доискиваться, что между вами произошло. Но я вижу, что случившееся вас огорчает, и мне вас жаль. Возможно, сэр, если я поговорю с мужем… то смогу убедить его в том, что прошлые обиды не стоят того, чтобы о них помнить?  - предложила она.
        - Не нужно ради меня вызывать его неудовольствие, миссис Уикс,  - возразил Дункан.
        Рейчел немного подумала, затем взяла его руку и задержала в своей. Пальцы у него были толстые, суставы на них изуродованы старыми шрамами и артритом. Он выглядел усталым, печальным и неухоженным. Вскоре Рейчел стало не по себе от той ситуации, в которой она оказалась, держа старика за руку.
        - Не могу обещать, сэр, что добьюсь успеха,  - сказала она.  - Но я понимаю, насколько важны родственные узы в жизни всякого человека. И мне больно видеть, как ими пренебрегают, поэтому я постараюсь сделать все возможное.
        Внезапно Дункан Уикс смутился. Он прочистил горло и следующие слова произнес опасливым шепотом:
        - Будьте осторожны, дорогая. Разумней не говорить обо мне с моим сыном. Старые раны не так легко затягиваются, а у него не только внешность, но и крутой норов его матери.
        - Никогда не видела, чтобы Ричард его проявлял,  - сказала Рейчел и отпустила руку свекра, подавив желание вытереть пальцы о юбку.
        - Вот как?  - Дункан было нахмурился, но затем его взгляд смягчился.  - И вправду, кто станет выказывать свою вспыльчивость перед таким милым и добрым существом, как вы, моя дорогая. А может, вы как-нибудь придете меня навестить? Я почел бы за честь вас принять… Мы бы могли выпить по рюмочке бренди за вашу свадьбу, раз уж мне не довелось на ней присутствовать.
        - Для этого, конечно, придется попросить разрешения у мужа, но я бы с удовольствием…
        - Если станете отпрашиваться, он вам откажет,  - прервал ее Дункан тревожным голосом.  - Он разгневается и на вас, и на меня, моя дорогая, если вы скажете ему напрямик. Даже может отправиться искать меня, чтобы отругать.
        - Уверена, он меня отпустит, сэр… И я не должна приходить к вам без спросу… Конечно, не должна.
        - Ну, очень жаль, потому что я надеялся, что вы, может, и вправду как-нибудь зайдете.
        Дункан Уикс сунул пальцы в карманы жилета, посмотрел в сторону, куда-то в конец улицы, его лицо утратило всю свою живость. Рейчел не знала, что ему ответить. Было заметно, что старика бьет легкая дрожь.
        - Вы должны идти домой, сэр, и не стоять здесь на холодном ветру. Вы можете простудиться,  - сказала она.  - Но прежде дайте, пожалуйста, вашу визитную карточку, чтобы я знала, где вас найти.
        - Мою карточку? Мою карточку…  - пробормотал он, рассеянно хлопая себя по карманам.  - Мою карточку. Да. Боюсь, такой у меня нет, моя дорогая. Но я могу указать адрес, если вы его не забудете. Хотите?
        Рейчел кивнула. Когда она собралась идти дальше, Дункан Уикс взял ее за руку.
        - Будьте осторожны, милая девушка,  - сказал он серьезным тоном.  - Будьте осторожны.

        Ночью они занимались любовью, после чего она легла поближе к Ричарду. И на этот раз, как это теперь бывало всегда, Рейчел пыталась найти в происходящем плотское удовольствие, которое ожидала получить и на которое ей частенько намекала мать, когда они разговаривали с ней о замужестве. Хотя боли больше не было, но и ничего похожего на наслаждение тоже. Рейчел испытывала лишь довольно странное удовлетворение, сходное с тем, которое чувствуешь, если нажимать на ушибленное место. Новобрачную это ощущение, пожалуй, даже забавляло, она находила, что не такое уж оно отвратительное и может понравиться. Но Ричард всякий раз доходил до высшей точки, жадно ловя ртом воздух и положив голову ей на плечо, еще до того, как она могла как следует разобраться в своих чувствах. Она говорила себе, что счастлива приносить радость даже без того, чтобы переживать ее самой, но в то же время не могла не испытывать некоторого разочарования.
        Тепло, исходившее от Ричарда, лежавшего рядом с ней, дарило приятное успокоение. Осязаемый, настоящий, он был тем якорем, который удерживал на месте, когда появлялось чувство, будто она брошена в море на произвол судьбы и ее уносит течением. Рейчел крепко ухватилась за его плечи, словно пытаясь погрузить пальцы в его упругое тело, и прижалась щекой к его макушке.
        - У тебя все в порядке, Рейчел?  - прошептал он.
        - Да, любимый,  - ответила она.
        - Сегодня ты в первый раз назвала меня любимым,  - заметил он.
        - Тебе это понравилось?
        - Очень. Мне это… очень понравилось.
        Хотя голос Ричарда звучал приглушенно, она почувствовала, что он тронут. Рейчел поцеловала его волосы и крепко закрыла глаза, внезапно испугавшись, что может заплакать. Она не смогла бы сказать, чем вызваны эти слезы.
        - Ты… ты счастлива здесь? Со мной? Ты ни о чем не жалеешь?  - спросил он.
        Рейчел не ответила на вопрос, и Ричард лег на спину, чтобы приподняться на локтях и посмотреть на нее, так что она смогла увидеть овал его лица в тусклом свете, проникавшем с улицы.
        - Рейчел?  - спросил он с беспокойством.
        Она протянула руку и погладила его по подбородку.
        - Я ни о чем не жалею,  - сказала Рейчел, надеясь, что этих слов окажется достаточно, хотя она и ответила не на все вопросы.
        Ричард вновь улыбнулся и поцеловал ее руку.
        - Ты ангел, моя любимая,  - произнес он сонным голосом, вновь положил голову ей на плечо, так что его подбородок уткнулся ей в ключицу, и через несколько мгновений заснул.
        Рейчел долго лежала, не смыкая глаз; она различала слабый аромат геля, идущий от волос Ричарда, и горький запах копоти из камина. «Когда я забеременею, моя любовь к нему будет расти вместе с малышом. Мы станем настоящей семьей, и все будет хорошо». С улицы доносился стук колес проезжающих экипажей и обрывки слов. Кто-то говорил басом - гневно, на повышенных тонах. Потом раздались звуки шагов. Деревянный остов их дома поскрипывал. Дуновения холодного воздуха, проникавшие через приоткрытое окно, касались лица Рейчел, и она ощущала в них предвестие скорой зимы. Когда она наконец уснула, ей приснилась восхитительная быстрая река, вся искрящаяся на солнце. Рейчел любовалась рекой и одновременно страшилась ее из-за гнетущего предчувствия надвигающейся беды. Казалось, она парит над поверхностью воды, словно ее над ней что-то удерживает. Затем она услышала испуганный крик и поняла, что прозвучавший голос принадлежит не ей. Вокруг разливался запах лета и зеленых листьев, и у Рейчел возникло ощущение, что эта река чего-то от нее хочет.
        На следующее утро Рейчел подождала, когда Ричард позавтракает, чтобы задать вопрос, связанный с его отцом. У мужа сразу после пробуждения часто бывал угрюмый, мрачный вид, и она поняла, что с ним лучше не говорить слишком много или слишком громко, пока он не поест. Рейчел принесла ему ломти хлеба, намазанные медом, несколько вареных яиц и поставила все это рядом с ним, пока он сидел, уставившись в столешницу, и отхлебывал эль из высокой кружки.
        - Ты ни за что не отгадаешь, кого я вчера встретила,  - невинно сказала Рейчел, когда, как ей показалось, подходящий момент настал.
        - И кого?  - спросил Ричард тихо, без видимого интереса.
        - Твоего отца, Дункана Уикса.  - Рейчел присела за стол напротив Ричарда, но ее улыбка померкла, когда она увидела, как помрачнело его лицо.  - Мы столкнулись на улице, и…  - Она запнулась.  - Он спросил о тебе. Спросил, как ты поживаешь,  - продолжала она настойчиво.
        - То, как я живу, его не касается, а тебе нечего с ним разговаривать. Обо мне или о чем бы то ни было.
        Голос Ричарда звучал тихо, но сказанное потрясло Рейчел.
        - Но, мой дорогой, он же твой отец! А раз у меня отца нет, то и мой теперь тоже…
        - Нет, Рейчел, он тебе не отец! Ничуточки не отец!
        - Разве мы не беседовали о той боли, которую причиняет потеря родственников? Не говорили о том, как важны для нас наши близкие и как мы хотим стать одной семьей?
        - Я отрекся от этого человека. Он мне больше не отец! Неужели не понятно?
        Ричард ударил рукой по столу, да так сильно, что столовые приборы подпрыгнули. Рейчел вздрогнула. Ее сердце быстро забилось, но она решила не сдаваться. Она была уверена, что имеет на это право и должна его переубедить. «Будьте осторожны». Рейчел помнила слова Дункана Уикса, но пренебрегла ими.
        - Нет, я не понимаю. Что он мог такого сделать, чтобы ты от него вот так отвернулся? И… даже если ты чувствуешь себя обиженным… он уже старик, бедный и нуждающийся в нашем сочувствии…
        - Если я чувствую себя обиженным? Ты что, не веришь в серьезность моих слов? Ты действительно думаешь, что я мог отвернуться от отца из простого каприза?  - Голос Ричарда стал хриплым от ярости, и когда он говорил, то тыкал в нее пальцем.  - Как у тебя хватает наглости так рассуждать? Этот человек не был бы и вполовину так беден, как сейчас, если б не пропивал все гроши, которые получает, в тот же день, когда их ему заплатят. Он идиот и пропойца, и он разрушил мою жизнь, ты даже не можешь себе этого представить! Он убил мою мать! Этого он тебе не рассказал? Так что не читай мне проповедей о том, как я должен или не должен к нему относиться! И ты не будешь иметь с ним ничего общего, иначе, клянусь Богом, если я про это узнаю, тебе не поздоровится!
        Рейчел в ужасе отпрянула от него, от его гневной речи, от направленного на нее пальца и той злости, сделавшей мужа похожим на туго натянутую рояльную струну. Она была настолько потрясена, что потеряла дар речи. С ней прежде никто так не разговаривал, и она никогда еще не сталкивалась с такой лютой злобой. Ричард сверлил ее огненным взглядом. Затем он снова взял кружку и отхлебнул эля, тогда как Рейчел продолжала сидеть и смотреть на него. Ее щеки пылали, никакие слова на ум не приходили. Она все еще тщетно пыталась найти, что сказать, когда Ричард встал и залпом осушил кружку.
        - Мне пора идти,  - сказал он холодно и спокойно.  - Давай больше не будем об этом говорить.
        Он вышел из комнаты, хмуря брови, а Рейчел осталась сидеть на кухне с таким чувством, словно ее только что публично раздели,  - оскорбленная и униженная. Прошло немало времени, прежде чем ее бешено стучавшее сердце успокоилось, а пальцы перестали дрожать.

* * *

        Со свадьбы Дика Уикса минуло девять ночей, и для Пташки все они оказались бессонными. Не спала девушка и теперь. Она лежала на узкой кровати в кромешной темноте своей комнаты и слушала, как Сол Брэдбери сопит и что-то бормочет во сне. Почувствовав дурной запах, она вдруг вспомнила, что все эти дни забывала мыться. Злясь на себя, Пташка крепко стиснула кулаки. Она бродила, словно во сне, с той самой поры, как увидела жену Дика - а вернее, ее лицо. Лишь небольшая часть сознания Пташки была обращена к делам, которые ей поручали, тогда как основная его часть была занята раздумьями о том, что она тогда увидела и что это может значить. В один из вечеров Пташка не заметила, как механический вертел[18 - Долгое время, до начала XIX в., в Англии использовались вертельные собаки, помещавшиеся в колесо типа беличьего, вращение которого передавалось на вертел; позже появились приспособления, в которых вертел вращался под действием груза или пружины.] заклинило и свиная лопатка с одной стороны превратилась в уголь. Она испортила три галлона[19 - Галлон - мера объема, равная 4,546 л.] имбирного пива, добавив
туда слишком много закваски, так что и в тех бутылках, которые не взорвались, пиво имело отвратительный вкус. Даже всегда жизнерадостная Сол начала вздыхать и выражать недовольство по поводу отрешенного выражения ее лица и растерянно-хмурого взгляда.
        Когда внутреннему взору Пташки представал образ жены Дика Уикса, дыхание девушки невольно учащалось. Она видела большие голубые глаза под тяжелыми веками, высокие скулы и острый подбородок с намеком на ямочку, маленький, изящный рот и очень светлые волосы цвета только что снятых сливок. Это не могло быть совпадением. Во внезапном появлении этой женщины в Бате был определенный смысл, и нужно было найти какой-то способ, которым Пташка могла ее использовать. Это был тот шанс, которого она так долго ждала, шанс, о котором столько мечтала. Она не знала до конца, как все должно произойти, но первым шагом - так она решила, когда почти осязаемая чернота ночи немного поблекла,  - должен стать визит Дика Уикса, во время которого тот представит жену миссис Джозефине Аллейн, хозяйке дома в Лэнсдаунском Полумесяце. Пусть Джонатан Аллейн увидит лицо, которое не сможет оставить его равнодушным. Но для этого требовалось ввести новоиспеченную миссис Уикс в их дом, а иного способа сделать это, кроме как сперва показать эту женщину Джозефине, его матери, не существовало.

        На следующий день Пташка еще обдумывала, как все лучше устроить, когда подвернулась счастливая возможность. Поскольку Доркас по-прежнему отказывалась зайти куда-либо, где поблизости находился Джонатан Аллейн, Пташке был поручен надзор за его комнатами. Начавшийся день выдался облачным, и моросил дождь. С верхнего этажа дома было видно, как весь город и вся долина реки покрыты пеленой тумана. Когда Пташка открыла ставни в комнатах, Джонатан вздрогнул. Он был высокий и тощий, с острым носом, квадратной челюстью и длинными скулами, делавшими его лицо похожим на лисью мордочку. Длинные пальцы и глубокие морщины на лбу довершали картину. У него были темные брови над черными, настороженными глазами, а волосы, жирные и спутанные, падали на плечи неухоженными прядями. Он снова спал в кресле одетым и вот уже несколько дней как не брился. У него в руке было зажато письмо. Пташка сразу догадалась, что это одно из писем Элис. Сердце словно подпрыгнуло у нее в груди. Бумага была старой, измятой, порванной на краях. Он спал, прижав его к груди, как будто оно могло его утешить. «Проси у нее все, что хочешь,  -
подумала Пташка.  - Теперь слишком поздно. Она не сможет тебя простить, и я тоже». Джонатан с минуту смотрел на нее в явном смущении, и она мысленно себя с этим поздравила, но затем его голова снова упала на высокую спинку кресла, взгляд уплыл куда-то в сторону, обратившись к оконному стеклу.
        - Уходи. Оставь меня в покое,  - пробормотал он.
        - Ваш завтрак на столе позади вас,  - проговорила Пташка, прекрасно сознавая, что он проигнорирует ее слова.
        Он редко ел что-либо до полудня, а порой и до наступления темноты. А иногда вообще не притрагивался к пище целые сутки.
        - Оставь меня, я сказал.  - Голос его звучал надтреснуто и глухо.
        Пташка прошла к камину. Она вымела золу, положила растопку и новый уголь, а потом разожгла огонь. На полу рядом с письменным столом лежало битое стекло, и она подмела осколки. Пташка повернулась, чтобы выйти из комнаты, и только тогда поняла, как тиха и добра она была к нему в это утро. «Все дело в письме»,  - решила девушка. Когда он доставал письма из одному ему известного тайника, где они хранились, в комнате словно появлялся дух Элис. Он будто проникал в сердце Пташки, касался его нежными пальцами и успокаивал, умиряя в нем обиду и злость. «Нет, я не успокоюсь». Она сжала зубы и заставила себя вспомнить о причине, по которой здесь отсутствовала Элис, умевшая так благотворно воздействовать на всех окружающих. Причина состояла в том, что Элис была мертва. Эта мысль резанула по живому и заставила открыться старую рану. Пташка повернулась и посмотрела на макушку Джонатана, видневшуюся над спинкой кресла. Его рука соскользнула с подлокотника, и письмо закачалось, едва удерживаемое пальцами. «Если он позволит ему упасть, я убью его здесь и сейчас». Но Джонатан письма не выронил.
        Пташка медленно пошла к нему. По его дыханию она поняла, что он опять задремал, и в течение какого-то времени слушала его посапывание, этот звук неожиданно показался ей приятным: в нем ощущались простой ритм и какая-то уязвимость. Во сне он забормотал - сперва баском что-то невнятное, потом голос его стал жалостным, испуганным и почти детским. Пташка осторожно подошла ближе и встала сбоку от него. Голова Джонатана наклонилась вперед, подбородок уперся в грудь. Она встала на колени, чтобы заглянуть ему в лицо, и увидела, как его глаза бегают из стороны в сторону под полуприкрытыми веками. Вдруг между его бровей появилась глубокая складка, а дыхание участилось. «Ему что-то снится. И сон его пугает». Только тут она заметила, что тянется все ближе и ближе к его лицу, словно загипнотизированная появившимся на нем выражением. Губы Джонатана зашевелились, но оказались бессильны придать какую-либо форму звукам, идущим из его горла. «Что же вы видите, мистер Аллейн? Чем вас так напугал ваш сон?» Словно отвечая ей, он тихо застонал, его руки дернулись и сжались в кулаки. Письмо Элис оказалось скомканным
между его пальцами, и Пташка смотрела на него, спрашивая себя, сумеет ли вынуть листок так, чтобы хозяин этого не почувствовал. Она протянула к письму руку, ухватилась за него и осторожно потянула, но Джонатан держал его крепко. Затаив дыхание, Пташка попробовала его выдернуть, но кулак был сжат слишком сильно.
        - Нет!  - выкрикнул Джонатан. В тот же миг Пташка вскочила на ноги и попятилась.  - Нет,  - повторил он все тем же громким, жалобным голосом.  - Нет, нет, нет… Я этого никогда не хотел. Я… я…  - Его веки еще более приоткрылись, обнажив жутковатые белки глаз, казавшиеся теперь длинными, узкими полосками. Рот его находился в постоянном движении.  - Там кровь! Кровь…  - пробормотал он, а потом опять издал стон, полный тоски.
        - Да,  - прошептала Пташка, которую вдруг пронизал холод.  - Знаю. Там, на твоих руках, кровь.
        При звуке ее голоса Джонатан вздрогнул и заерзал в кресле. Глаза его прекратили движение, и он больше ничего не сказал. «Спи спокойно, пока тебе это еще удается, потому что я найду способ доказать твою вину».
        Она не в первый раз слышала, как Джонатан разговаривает таким образом. Иногда, напившись или испытывая очередной приступ головной боли, он как бы впадал в транс и начинал говорить с людьми, которых нет в комнате, так, словно слышал задаваемые ими вопросы. То, что он лепетал, как правило, было лишено смысла. Но иногда он изрекал нечто ужасное, в этих словах сквозила вина и жестокость, и тогда Пташке вспоминался случай, после которого ее подозрения превратились в уверенность. Это было спустя три года после исчезновения Элис, в течение которых никому в их доме в Боксе[20 - Бокс - большая деревня в английском графстве Уилтшир приблизительно в 8 км к востоку от Бата.] не разрешалось произносить ее имя. Джонатан пролежал в постели с забинтованной ногой, нагноившейся так, что от нее воняло, несколько недель, в течение которых он никого не хотел видеть.
        Пташка была в этом доме служанкой, не более, так что ей пришлось сдерживать свои чувства и скорректировать поведение. Она больше не могла запросто поговорить с Джонатаном, как прежде. Когда Пташка вспоминала гладкое, радостное лицо, которое увидела при их первой встрече, ей с трудом верилось, что опустошенное существо с впалыми щеками является тем же самым человеком. Едва нога Джонатана зажила, она имела неосторожность проникнуть к нему в комнату, потому что еще не научилась тогда бояться вспышек его гнева. Ничего не опасаясь, Пташка бросилась прямо к Джонатану, схватила его за руку и стала умолять его сказать ей, нет ли у него весточки от Элис и не собирается ли он отправиться на ее поиски теперь, когда выздоровел. Джонатан отдернул руку и ударил ее по лицу с такой силой, что она упала на спину, потрясенная и ничего не понимающая. А он смотрел на нее спокойными пустыми глазами, с отсутствующим выражением на лице. С той поры Пташка поняла: нужно проявлять больше изобретательности, чтобы выудить из него какие-нибудь сведения. Она теперь отдавала себе отчет, что это не тот человек, которого она
знала раньше, и ей становилось страшно при мысли о том, на что он способен.
        А однажды, вскоре после случившегося, она принесла кувшин приправленного пряностями теплого молока ему в спальню, где обнаружила Джонатана в поту, задыхающимся от боли, меряющим шагами комнату, обхватив руками голову, и без конца бормочущим какую-то чепуху. Вот тогда она и услышала, как он это сказал. Услышала в первый раз и похолодела, став бесчувственной, словно ледышка. На звук разбившегося о пол кувшина прибежал кто-то из слуг. Джонатан тоже бросился к ней, обнажив зубы в неистовой ярости, вызванной нестерпимой мукой, и все на миг растворилось в хаосе борьбы. Но она слышала. Это было ясно как день. «Она мертва. О боже, она мертва». Пташка в ту ночь не спала. Даже глаз не закрыла. Длинные, наполненные пустотой часы превратили все ее страхи, все ее смятение в холодную, твердую решимость. Она знала, что Джонатан Аллейн враг.
        С той ночи Пташка принялась мучить его всеми доступными средствами. Она изыскивала тысячи мелких возможностей усилить его страдания, сводить с ума, не давать покоя. Ибо зачем ему отдыхать, когда Элис похищена и ее больше нет в живых? Пташка делала все, чтобы он себя выдал. Она старалась выжать из него признание, заставить его сбросить личину. А когда Джонатан не поддавался, она не оставляла своих попыток, играя им и провоцируя его. Через несколько лет, когда он предпринял попытку покончить счеты с жизнью, у нее был шанс позволить ему умереть. Пташка могла положить всему конец, но когда момент настал, она его спасла. Остановила его. Прежде всего, смерть стала бы для него облегчением. А она не хотела позволить ему обрести покой.

        Поскольку Джонатан по-прежнему спал, зажав в руке письмо Элис, Пташка вышла в вестибюль рядом с его комнатами и обнаружила, что там ее поджидает миссис Аллейн, высокая и невозмутимая. Матери Джонатана было за пятьдесят, но ее лицо хранило следы необыкновенной красоты. По ее словам, в свое время она была одной из самых знаменитых красавиц в Уэст-Кантри[21 - Уэст-Кантри - прежнее название Юго-Западной Англии.]. Пташка впервые увидела эту леди, когда той исполнилось сорок, в первые страшные недели после того, как исчезла Элис, и тогда она действительно была еще очень красива. Теперь ее синие васильковые глаза окружала сетка морщинок, и глубокие складки появились по бокам рта, который уже перестал иметь сходство с сердечком. Но ее скулы оставались гладкими и высокими, брови изящно выгнутыми, а подбородок волевым. Ее волосы прежде были темно-каштановыми или даже, скорей, цвета патоки. Теперь они поседели, и она зачесывала их назад - но так, чтобы несколько вьющихся локонов по-прежнему обрамляли лицо. Многие женщины вдвое моложе ее не были и вполовину так хороши собой. Пташка сразу присела перед ней в
реверансе.
        - Пташка! Почему ты наверху? Только не говори, что мой сын прогнал еще одну горничную!
        - Я думаю, она пока что не ушла. Миссис Хаттон надеется уговорить ее остаться.
        - Но она не хочет идти в комнаты моего сына?
        - Увы, не хочет, мадам.
        - Глупое создание,  - вздохнула Джозефина Аллейн.  - У него больное сердце, и он дурно себя чувствует. Мой сын не представляет ни для кого никакой угрозы.  - На это Пташка ничего не ответила, и миссис Аллейн пристально на нее посмотрела.  - Что такое, девочка? Ты выглядишь так, словно хочешь что-то сказать?
        - Нет, мадам,  - ответила Пташка.
        - Так, значит, ты не против того, чтобы помогать моему сыну, когда другие от этого отказываются?
        - Так и есть, мадам. Только…
        - Говори.
        - То, что у меня появились обязанности в покоях вашего сына, несколько мешает выполнять порученную работу на кухне.
        - Понятно. И что ты предлагаешь? Чтобы я произвела тебя в горничные и наняла поваренка?
        - Если вы не возражаете, мадам, то да. Вы не найдете другой девушки, которая годилась бы лучше меня для того, чтобы прислуживать мистеру Аллейну.
        - Именно та причина, по которой он тебя устраивает, и является главным основанием, чтобы держать тебя на кухне, Пташка,  - беззлобно улыбнулась миссис Аллейн.  - Боюсь, ты лучше подходишь для кухни и пивоварни[22 - Пивоварни со времен Средневековья устраивали в домах знати; в этом помещении варили пиво и делали домашнее вино, а также варили варенье, готовили желе и т. д.].
        Пташка едва ли не наяву услышала невысказанные ею вслух мысли: «Ты подвальный крысенок. И тебя слишком много связывает с Элис».
        - Однако, если ты иногда будешь выполнять дополнительную работу в верхних комнатах, это отразится на твоем жалованье. Я поговорю с миссис Хаттон.
        - Спасибо, мадам.
        - Хорошо. А теперь скажи, каков Джонатан сегодня утром.
        - Ведет себя тихо. Не ест, и постель в эту ночь осталась нетронутой,  - сообщила Пташка.
        - Он… он дрожит? Ты думаешь, у него опять начались головные боли?
        - Не думаю, мадам. Но сегодня он выглядит усталым.
        - Ну, тогда я сейчас к нему войду,  - сказала миссис Аллейн и выпрямилась, набираясь решимости.  - Займись своим делом, Пташка.
        «Она сама его боится»,  - подумала девушка и повернулась, чтобы уйти, но, сделав несколько шагов, остановилась и оглянулась. «Не упусти шанс». Рука миссис Аллейн, которую та подняла, чтобы постучать в дверь комнаты сына, замерла в воздухе.
        - В чем дело?  - спросила хозяйка.
        - Я недавно видела мистера Уикса, торговца вином. И он просил, чтобы я вам о нем напомнила. Он недавно сыграл свадьбу и теперь просит разрешения представить вам свою молодую жену. Если, конечно, это доставит вам удовольствие.
        - Ричард Уикс наконец женился?  - слегка улыбнулась миссис Аллейн.
        - Да, мадам.
        - И его жена достойна того, чтобы с ней познакомиться?
        - Она однозначно отличается самыми изысканными манерами. Возможно… гораздо лучшими, чем ее муж. Миссис Уикс поразила меня тем, что похожа на… благородную леди.
        - Вот как? И чем же?
        - Пожалуй, в этом вы окажетесь лучшей судьей, чем я, мадам.
        - Что ж, в таком случае я хотела бы на нее взглянуть. Забавно, что он не осмелился сам попросить о встрече. Но ты можешь передать ему приглашение прийти в четверг в четыре часа, если это его устроит.
        - Как прикажете, миссис Аллейн.  - Пташка сделала книксен и повернулась, чтобы уйти. Ее сердце бешено колотилось.
        Пташка знала, что миссис Аллейн станет ждать, пока она не отойдет на достаточное расстояние, прежде чем решится войти к сыну. Когда девушка удалилась, до нее донеслись крики и звук падения чего-то тяжелого, явно брошенного через всю комнату. Пташка спустилась на самый нижний этаж, убедилась, что горизонт чист, а затем взяла из кладовой банку с маринованными яйцами[23 - Яйца, сваренные вкрутую, очищенные от скорлупы и замаринованные в растворе уксуса, соли, специй и других приправ; популярная английская закуска.], засунула в мешок, в котором уже лежало довольно много подобных продуктов, и запихнула его обратно под кровать. «Четверг, в четыре». Требовалось принять меры, чтобы по возможности пронаблюдать за Джозефиной Аллейн, когда та в первый раз увидит Рейчел Уикс.
        При этой мысли ее охватило беспокойство, и она почувствовала, что не в силах усидеть на месте. Внезапно Пташка поняла, что понятия не имеет, как миссис Аллейн станет себя вести, когда столкнется с женщиной, так сильно похожей на Элис, ту самую девушку, которую она винила в болезни сына. Пташка внезапно осознала, что ей необходимо вновь увидеть новоиспеченную миссис Уикс - как бы больно это ни было, как тогда, в «Голове мавра», когда ее сердце сперва чуть не выскочило из груди от радости, а потом замерло, едва стало ясно, что это вовсе не Элис. Тем не менее такое поразительное сходство казалось невероятным. Пташке ужасно хотелось снова посмотреть на эту женщину, чтобы проверить первое впечатление, говорившее, что ее лицо как две капли воды походит на тот заветный образ, память о котором постоянно ее преследовала. «А если Джозефина Аллейн придет в ярость при встрече с ней, прогонит ее из дома и откажется впускать… тогда все будет кончено еще раньше, чем начнется». Она мерила шагами покоробившийся пол в своей каморке, разворачиваясь так часто, что это вызывало головокружение. «Делу дан ход, и его
теперь не остановить».

        1803

        День, когда ожидали приезда благодетеля Элис, выдался пасмурным. Дождь лил со свинцового неба прямыми струями, проделывая дырочки в земле, стекая по дымоходу и шипя на поленьях в камине. Возбужденная Элис без конца подбегала к кухонному окну, чтобы не пропустить его приезда, и казалась намного моложе своих семнадцати лет. Пташка заметила, что Бриджит надела свой лучший наряд и совершенно чистый передник, а Элис утром убирала свои светлые волосы с особенной тщательностью. Тусклый дневной свет переливался на ее локонах. Бриджит нашла для Пташки простое серое шерстяное платье с длинными рукавами. Девочке нравилось чувствовать, как его теплый подол касается лодыжек. А еще ей купили у торговца вразнос, который подошел прямо к их двери, подержанные туфли. Они пришлись Пташке впору, но все равно казались невыносимо тесными, и она сбрасывала их всякий раз, когда Элис на что-нибудь отвлекалась.
        - Спокойнее, мисс Элис! Не надо так сильно волноваться!  - посоветовала Бриджит своей подопечной.
        Элис вздохнула, снова села на стул, но, едва заслышав, как лязгнули ворота, тут же подбежала к окну. Глаза ее расширились, и она поднесла руку ко рту.
        - Он приехал… и… и с ним Джонатан Аллейн!  - прошептала она сквозь прижатые к губам пальцы.
        Бриджит принялась хлопотать. Она сняла передник, быстро запихала его в комод и засунула выбившиеся пряди волос под чепец.
        - Элис, в гостиную. Бери шитье и сиди смирно, пока я их не проведу в комнату. Пташка, детка, ступай наверх и не спускайся вниз, пока я тебя не позову. Поняла?
        - Да, Бриджит,  - ответила Пташка голоском тоненьким, как звук свирели, и таким тихим, что он почти терялся среди шума дождя.
        Пташка поступила так, как ей было велено, но не до конца. Она остановилась наверху лестницы и, уткнув подбородок в худые колени, присела за перилами, не заметная ни для кого. Чтобы ее увидеть, требовалось задрать голову и посмотреть в нужном направлении. Это было самое лучшее место для того, чтобы подслушать, о чем пойдет речь, или рассмотреть тех, кто войдет в дом. Вскоре она увидела двух джентльменов, одного старого, другого молодого. Они были одеты изящно, как настоящие лорды, хотя их одежда промокла насквозь и с краев на пол текла вода, а туфли покрывала грязь. Старый джентльмен был дороден, румян и обладал не лишенной приятности внешностью. У него были огромные ручищи, каждая ладонь размером с тарелку, и на голове красовалась черная шляпа, надетая поверх серого завитого парика. Когда он улыбался, щеки так сильно разъезжались в стороны, что почти заслоняли глаза. Он бодро поприветствовал Бриджит, куда галантней, чем обычно приветствуют слуг, широко улыбнулся и произнес:
        - Ну, как дела?
        Пташка, однако, сразу заметила, что и ответ Бриджит, и ее книксен были чопорными и сдержанными. Однако пожилой джентльмен, похоже, этого не заметил или просто не обратил внимания на такую мелочь.
        - А где моя юная подопечная?  - спросил он удивительно громким и низким голосом.
        Топая ногами, он пошел вверх по лестнице, туда, где притаилась Пташка. Она вздрогнула от испуга, хотя и не могла вспомнить, где и когда научилась бояться громких мужских голосов.
        - Я сейчас вас к ней отведу, сэр,  - сказала Бриджит и пригласила обоих джентльменов пройти в гостиную.
        Молодой человек, которого Пташке еще предстояло как следует разглядеть, похоже, только что вышел из подросткового возраста и был, наверное, даже моложе, чем Элис. Проходя мимо подножия лестницы, он взглянул наверх, посмотрел прямо на Пташку, словно знал, что она должна там находиться, и, когда их глаза встретились, моргнул, но ничем другим не выказал удивления. Пташка затаила дыхание, но юноша не остановился и не выдал ее, а прошел вслед за своим старшим спутником и исчез из вида. Она осталась сидеть на лестнице, вспоминая этого высокого юношу со стройной фигурой, угловатого и все равно элегантного, с живыми карими глазами на длинном, лисьем лице с выступающими скулами и копной темных волос. Ей показалось, что, когда молодой джентльмен оглянулся, на его лице мелькнула едва заметная улыбка.
        Дверь гостиной раскрылась, и Пташка услышала, как Элис сказала:
        - Лорд Фокс! До чего я рада вас видеть! Как любезно с вашей стороны, что вы решили меня навестить. И с вашей тоже, мистер Аллейн…  - Она замолчала, видимо, оттого, что не сумела скрыть симпатию, прозвучавшую в ее голосе.  - Как поживаете? Прошу, проходите и садитесь. Бриджит, не принесешь ли нам чаю? А может, после изнурительной поездки в такую погоду вы предпочтете горячий пунш?
        - Это бы подошло больше всего, мисс Беквит,  - проговорил молодой человек, Джонатан.
        Затем дверь в гостиную закрылась, Бриджит вернулась на кухню, и Пташка больше ничего не слышала. Она закрыла глаза и стала ждать своей участи. Беквит. Так Пташка в первый раз услышала фамилию Элис, звук которой сразу наполнил ее сердце волнением и ревностью. Два дня назад, когда Бриджит и Элис посчитали ее заснувшей, ей удалось кое-что подслушать. Бриджит высказала предположение, что этот человек, а вернее, эти люди могут ее забрать и отдать в работный дом[24 - Работные дома впервые появились в Англии в XVII в. Согласно законам, несостоятельные бедняки помещались в такие дома, где были обязаны трудиться. Внутренний распорядок мало чем отличался от тюремного. Мужчины, женщины и дети находились отдельно друг от друга.], и хотя Элис объявила, что не позволит им этого сделать, дрожь в ее голосе подсказала, что они на это способны и что Элис не сможет им помешать. «Нет, нет, нет»,  - взмолилась про себя Пташка.
        Казалось, ожидание наверху лестницы продлится вечность. Живот у нее сводило от холодного, липкого страха. От долгого сидения на корточках затекли ноги. Наконец пришла Бриджит, протянула ей руку и, не говоря ни слова, повела вниз по ступеням. Пташка вся трепетала. У двери гостиной у нее появилось желание убежать. К ней частично вернулась память, и она вспомнила о крепко схвативших ее мужских руках, о боли и страхе, о том, как она кусалась и царапалась, чтобы освободиться. Пташка вспомнила, что нужно делать, если эти люди попытаются ее схватить. Когда она вошла, трое сидящих в гостиной обернулись и посмотрели на нее, но улыбнулась одна Элис.
        - Пташка,  - позвала Элис и поманила рукой. Пташка послушно подошла к ней, взяла за руку и крепко стиснула пальцы.  - Это лорд Фокс,  - продолжила девушка.  - Он мой опекун и благодетель. А это его внук, Джонатан Аллейн. Что ты им скажешь?
        - Здравствуйте, господа,  - прошептала Пташка и присела, делая реверанс.
        Джонатан Аллейн улыбнулся. Его лицо, которое только что было очень серьезным, словно озарил свет. Глаза у него были темные, но в них сверкали огоньки. Джонатан изучал ее со спокойной уверенностью, отчего Пташка заерзала, ей захотелось спрятаться за юбку Элис, но она не сделала этого, а встала лицом к сидящим господам, хоть это и потребовало от нее усилия воли.
        - Пожалуйста, не забирайте меня отсюда,  - добавила она.
        Элис поспешила еще раз улыбнуться и сделала знак хранить молчание.
        Наступила пауза, а потом лорд Фокс внезапно хохотнул, что заставило Пташку вздрогнуть.
        - Сколько тебе лет, девочка?  - спросил он.
        - Мы думаем, что мне около семи, сэр,  - ответила Пташка, отчего пожилой мужчина хохотнул снова.
        - Бедное безродное существо. Неудивительно, что тебе здесь понравилось и ты хочешь остаться. Ведь раньше ты жила на улице и тебя били. Вопрос заключается в том, имеешь ли ты право остаться?  - Толстяк хмыкнул и наклонился вперед, сидя на самом краешке кресла. Пташку одновременно и привело в восторг, и напугало то, как при этом под рубашкой и под жилетом у него выпятился живот, свесившись ниже верхнего края брюк.
        - Лорд Фокс, Пташка…  - начала было Элис, но старик ее перебил:
        - Погоди, погоди, Элис. Ты свое уже сказала.
        - Я учусь готовить и убираться, а еще читать и писать,  - тоненьким голоском произнесла отчаявшаяся Пташка.
        - Это так?
        - Девочка явно не глупа, несмотря на ее низкое происхождение. Она достаточно смышленая, чтобы приобрести навыки, которые ей могут понадобиться…  - начал Джонатан, но дед сделал ему знак помолчать.
        Молодой человек бросил извиняющийся взгляд на Элис, которая посмотрела на него широко распахнутыми глазами. Настала еще одна пауза. Похоже, старик думал. При этом он не отрываясь глядел на Пташку. Она тоже смотрела на него, не мигая и не отводя глаз. Через какое-то время лорд Фокс хмыкнул:
        - Она смелая, этого у нее не отнять. Но это не один из твоих осиротевших птенцов или кроликов с перебитой лапкой, Элис. Она ребенок и, когда вырастет, станет женщиной. А что тогда? Согласна ли ты взять за нее ответственность на все те годы, которые понадобятся, чтобы она повзрослела? Подумай, прежде чем отвечать.
        - Да, сэр,  - сразу выпалила Элис, кладя ладони на плечи Пташки.
        Старик раздраженно мотнул головой:
        - А ты, Бриджит? На тебя обычно можно положиться, потому что ты больше склонна думать головой, чем сердцем. Что скажешь ты?
        Бриджит все еще стояла у двери со сцепленными на переднике руками. Все глаза устремились на нее, пока она неловко переминалась с ноги на ногу.
        - Бриджит?  - произнесла Элис тихим умоляющим голосом.
        - Я думаю… Я думаю, девочка могла бы принести пользу. Если бы вы разрешили ей остаться. Она быстро учится и по большей части делает все так, как ей говорят…
        - Что не облегчает мне проблему выбора. Но я уже понял, что ты собираешься посоветовать.  - Лорд Фокс откинулся на спинку кресла и побарабанил пальцами по его резным подлокотникам.  - Ну что ж, хорошо,  - проговорил он и кивнул.
        Элис затаила дыхание.
        - Так можно ей остаться?
        - Да, можно. Но…
        Он не успел закончить, потому что Элис подбежала к нему и порывисто его обняла.
        - О, спасибо! Благодарю, вы самый добрый и самый лучший из людей! Спасибо, сэр!  - вскричала она, покрывая лицо опекуна поцелуями, пока тот не почувствовал, что у него есть один выход: рассмеяться и похлопать ее по плечам.
        - Полно, полно. Нужно соблюдать приличия, Элис! Она может остаться, но станет в этом доме служанкой, а не сестрой.  - Он предупреждающе поднял палец.  - Рожденная дикаркой так дикаркой и останется, ей никогда нельзя полностью доверять. Она может помогать Бриджит, пока не будет готова отправиться в другой дом и найти там себе место. Ты станешь получать немного больше денег, которые и составят ее жалованье. И ты никогда не будешь пытаться сделать из нее леди, потому что она никогда ею не станет. Я достаточно ясно выразился?
        - Да, сэр,  - ответила Элис.
        Она опустилась на пол рядом с опекуном и прижалась головой к его ногам, обвив их руками. Последовала пауза, в течение которой лорд Фокс смотрел на нее с выражением нежности и любви, которым не мог противиться. Щеки его зарделись, а когда Пташка взглянула на Бриджит, она увидела на лице у пожилой женщины упрямое и настороженное выражение. Та даже приподнялась на цыпочки, словно боролась с желанием подойти и оттащить Элис от старика.
        За то время, которое потребовалось, чтобы обсудить дальнейшую судьбу Пташки, дождь прекратился.
        - Не выйти ли нам прогуляться перед обедом? Мы смогли бы дойти до Батгемптона[25 - Батгемптон - деревня в 3 км к востоку от Бата, на южном берегу реки Эйвон.] или хотя бы до моста,  - проговорила Элис, когда гости встали.
        - К сожалению, мы сегодня не можем остаться, чтобы с вами пообедать. У нас есть другие дела. А кроме того, дорогая, если мы пойдем на прогулку, твое платье и туфли окажутся безнадежно испорчены! Земля на аллее, ведущей отсюда к дороге, сейчас похожа на непропеченный пудинг,  - сказал лорд Фокс.
        Джонатан перевел взгляд с деда на Элис. На его лице отобразилось подобие отчаяния.
        - Может, прокатимся? Почему бы нам не проехаться по дороге, идущей вдоль реки? Что вы на это скажете?  - спросил он.
        - О да! Прекрасно,  - сразу же согласилась Элис.  - Вы так редко сюда наведываетесь. Неужели этот ваш приезд окажется столь коротким?
        - У нас попросту нет времени, детка,  - возразил лорд Фокс. Элис и Джонатан были, по-видимому, опечалены этим заявлением.  - Отправимся в путь, Джонатан, нам обязательно нужно вернуться в Бокс к обеду.
        - Но, может, я все-таки покажу вам нашу новую свинью? Вы просто обязаны ее посмотреть. И я не стану портить туфли, я могу надеть деревянные башмаки Бриджит. Идемте, вы должны ее оценить. Это самое толстое существо из всех, которых вам доводилось видеть!  - настаивала Элис.
        - Пойти посмотреть свинью? С какой стати…
        - А мне бы хотелось на нее взглянуть,  - перебил деда Джонатан. Его глаза были устремлены на Элис, и они сияли.  - Очень бы хотелось… То есть я хочу сказать, если она действительно такая толстая, как было сказано,  - запнувшись, добавил он.
        - Ну ладно,  - согласился лорд Фокс.  - Элис, пожалуйста, отведи моего внука к этой свинье. Надеюсь, эта дородная дама не задержит вас обоих надолго. А я останусь вас ждать здесь, в тепле, и лучше поем еще замечательного печенья, которое испекла Бриджит.
        Старик покачал головой и снова уселся в кресло, сложив руки на животе.
        Бриджит попыталась вручить Пташке тарелку с печеньем, чтобы та передала его лорду Фоксу, но девочка не обратила на это внимания. Она смотрела, как Джонатан подает Элис плащ и как Элис замирает, легонько положив руку ему на плечо, когда сует ноги в деревянные башмаки, хотя Пташке прежде доводилось десятки раз видеть, как она делает это, ни на кого не опираясь. Джонатан и Элис даже не поглядели на нее и не пригласили отправиться с ними в свинарник. Потом они покинули дом и пошли бок о бок, погруженные в разговор,  - так близко друг к другу, что порой их рукава соприкасались. Казалось, вокруг них выросла некая невидимая стена, за которую ничто не могло проникнуть. Пташка вдруг почувствовала, как по ее сторону от этой преграды мир стал холоднее.
        - Как парочка неразумных телят,  - пробормотала Бриджит с кислым видом, когда дверь за ними закрылась.  - Давай, беги вперед с этой тарелкой, детка. Не надо заставлять лорда Фокса ждать. Теперь он твой хозяин.
        Пташка сделала, как ей было велено, а затем побежала на второй этаж и прильнула к окну, из которого открывался вид на свинарник, находившийся позади дома. Там стояли Джонатан и Элис, не обращая никакого внимания на свинью сэдлбекской породы[26 - Сэдлбекская порода (уэссекс сэдлбек)  - порода свиней мясо-сального типа, масть черная с белым поясом в области лопаток и с белыми передними ногами.], которая подошла к загородке узнать, не дадут ли ей что поесть. Они были поглощены друг другом. Пташка смотрела на них пристальным немигающим взглядом, пытаясь понять, станет она любить или ненавидеть этого Джонатана Аллейна за то, что он так заворожил Элис.

        1821

        После спора с Ричардом из-за его отца Рейчел стала испытывать к мужу странное чувство настороженности. Она начала понимать, насколько далеко зашла вражда между Ричардом и этим стариком. Но если Дункан Уикс был виновен в смерти жены, то почему не понес наказания, положенного по закону? Рейчел представляла себе этого человека, вспоминала его неловкие попытки завязать с ней знакомство, его граничащую с отчаянием любезность и необъяснимую грусть в глазах. Могло ли выдвинутое против него обвинение оказаться правдой? Ей ужасно хотелось это узнать. А еще она думала о том, что хотя бы одно у них с мужем оказалось общим: утрата любимой матери. Рейчел хорошо знала, как долго может не отпускать подобная боль. Ей хотелось, чтобы Ричард понял: она понимает его муки и хочет с ним их разделить, чтобы ему стало легче. То, что он вместе с матерью лишился и отца, могло показаться слишком несправедливым, но имела ли она право навязывать примирение, если на старике действительно лежала вина?
        Рейчел, казалось, почти понимала, отчего Ричард так на нее рассердился, когда она заговорила о Дункане Уиксе. Почти, но все-таки не вполне, поскольку не знала, насколько сильно муж на нее обиделся. «Отец сказал, что Ричард унаследовал нрав матери. Не окажется ли, что подобные вспышки гнева не проходят так быстро, как возникают?» Она едва узнала мужа, когда его глаза вспыхнули злобой, а лицо исказилось от гнева. Именно это заставило ее прикусить язык, хотя ей казалось, что следует спокойно, как полагается мужу и жене, обсудить поднятый ею вопрос. Ричард словно разгадал ее мысли, он выглядел подозрительным и настороженным, был напряжен, как будто готовился выбранить ее снова. И это тоже заставляло ее хранить молчание. Но когда во вторник Ричард пришел домой и, сияя от радости, сообщил, что их обоих пригласили в гости, воспоминания об их размолвке тут же развеялись. Рейчел почувствовала, как у нее перестало замирать сердце от мысли о недовольстве мужа. «У тебя впереди вся жизнь, чтобы понять его горе. Не надо торопить события».

        В четверг, едва пообедав, они начали собираться.
        - Поспеши, Рейчел! Нас ждут в четыре, и нам не следует опаздывать.
        Ричард был взволнован и постарался завязать шейный платок особенно пышным узлом, а потом вооружился платяной щеткой и принялся энергичными движениями очищать рукава сюртука от опилок, стараясь, чтобы от них не осталось ни малейшего следа.
        - Дорогой, сейчас всего лишь десять минут четвертого, а идти нам не больше двадцати минут…
        - Ты что, хочешь, чтобы мы неслись галопом? Рейчел, туда нельзя явиться раскрасневшейся и запыхавшейся после быстрой ходьбы, да еще с прической, растрепанной, словно у какой-нибудь уличной девки!
        - Уверяю тебя, я вовсе не собираюсь нестись галопом,  - возразила Рейчел холодно.
        Почувствовав ее тон, Ричард прекратил приводить в порядок свой наряд и подошел к жене. Он положил руки ей на плечи и легонько их стиснул. Он выглядел возбужденным, но выражение его лица было мягким, почти мальчишеским. На нем играл румянец.
        - Конечно нет. Я только хочу, чтоб ты лучше поняла… всю значимость этого знакомства. Миссис Аллейн очень важная персона, которая в Бате пользуется уважением в самых высших кругах общества. Для меня эта дама стала кем-то вроде патронессы. Она постоянный клиент с утонченным вкусом, начиная с первых дней моей винной торговли…
        - Да, все это ты мне уже говорил, и я польщена приглашением, которое позволит с ней познакомиться.
        - И я тоже польщен. На какое-то время она потеряла со мной связь… я имею в виду связь личную, потому что ее домоправительница продолжает покупать портвейн и прочие вина только у меня. Все дело в тебе, Рейчел.  - Он тихонько встряхнул жену и улыбнулся.  - Это благодаря тебе мы получили такое приглашение. Подумать только, нас позвали в гости в самый блестящий дом из всех, которые ты когда-либо видела… Я хочу сказать,  - поправился он, по-видимому вспомнив о ее воспитании и о работе в Хартфорд-Холле,  - из тех, которые ты видела в Бате. Очень надеюсь, что она отнесется к тебе одобрительно.
        - Ко мне?
        - Да,  - сказал Ричард, вернулся к зеркалу и продолжил совершенствовать узел на галстуке.
        - Надеюсь, и я ее одобрю,  - пробормотала Рейчел, внезапно ощутив еще большую нервозность.
        «А вдруг я ней не понравлюсь, что тогда?»  - звучало у нее в голове. Но она постаралась прогнать эту назойливую мысль.
        Несмотря на обеспокоенное состояние мужа, Рейчел, которая немного лучше его знала высшее общество и существующие в нем порядки, понимала, что их приглашение, вне всяких сомнений, является свидетельством того, что хозяйка дома по-прежнему желает оставаться патронессой Ричарда. Их, скорее всего, пригласили как вассалов, а не как дорогих гостей, но она все равно решила вести себя так, чтобы понравиться. «Он надеется, что я произведу на эту миссис Аллейн сильное впечатление. Что ж, я сделаю для этого все, что смогу». Рейчел надела свое желтовато-коричневое хлопчатобумажное платье, хотя оно и было слишком легким для осени, и завернулась в наброшенную на плечи шаль, украшенную кистями,  - серую, с узором из веточек с цветущими на них розочками. Затем вынула из музыкальной шкатулки жемчужные сережки матери и вдела в уши, тщательно закрутив удерживающие их винтики.
        - Так ты думаешь, она может меня не одобрить?  - задала Рейчел вопрос, от которого не смогла удержаться, когда они наконец вышли из дома.
        К ее досаде, Ричард, похоже, воспринял слова жены всерьез и принялся раздумывать над ответом. Заметив выражение лица Рейчел, он тем не менее улыбнулся:
        - Пожалуйста, не беспокойся, моя дорогая. Дело в том, что… несмотря на высокое положение в обществе, эта леди в свое время столкнулась с большими неприятностями. И она может оказаться несколько… нерешительной в проявлении своего расположения к людям. Но я уверен, что миссис Аллейн отнесется к тебе душевно, моя дорогая миссис Уикс.
        - А с какими неприятностями она столкнулась?  - спросила Рейчел.
        На лице Ричарда промелькнуло раздраженное выражение, но затем он глубоко вздохнул и сказал:
        - Вокруг этого дела ходит множество слухов, поэтому будет лучше, если я тебе расскажу все как есть. Примерно десять или двенадцать лет назад… забыл, сколько именно… вдруг выяснилось, что ее сын, единственный ребенок, тайно обручился с весьма неподходящей девицей, хотя с детства был предназначен для другой…
        - О, бедные дети…  - проговорила Рейчел.
        - Не такие уж и дети, к тому времени Джонатан Аллейн стал вполне взрослым мужчиной, и ему следовало хорошенько подумать, прежде чем навлекать на свою семью этот позор.
        - Но что делало его избранницу настолько неподходящей? Разве его состояния не хватило бы на двоих, если она была бедна?
        - Насколько я понимаю, проблема заключалась не столько в отсутствии приданого, сколько в воспитании и манерах. Но я точно не знаю, потому что никогда ее не видел. Мне лишь известны пересуды слуг. В общем, семья возражала против этого брака самым решительным образом.
        - Так он все-таки взял ее в жены? Ну, эту неподходящую девушку?
        - Вовсе нет. Красавица проявила свою истинную сущность раньше, чем до этого дошло, бросила его и удрала с другим человеком, тем самым показав, что она за штучка. Просто коровье дерьмо, украшенное примулами. Она выставила молодого человека полным дураком и разбила ему сердце.
        - Какая безответственная девица!  - вырвалось у Рейчел, немного смущенной теми словечками, которые Ричард употребил для героев своего повествования.
        - Именно так. О ней ничего не слышали с тех пор, как она сбежала, и тут этой истории следовало бы закончиться.
        - Но она не закончилась?
        - Увы, нет. Ее предательство привело мистера Аллейна к своего рода… упадку сил. К чему-то наподобие сумасшествия, от которого он так и не оправился. Его необузданное поведение стало причиной того, что многие из старых знакомых миссис Аллейн перестали с ней общаться. Теперь он проводит почти все время в своих комнатах, и об этом, пожалуй, едва ли следует сожалеть. Но катастрофа уже произошла. Болезнь сына сильно удручает его мать.
        - Ты хочешь сказать, что за все это время в состоянии мистера Аллейна не наступило никакого улучшения?
        - Трудно сказать,  - пожал плечами Ричард.  - Его никто не видел уже много лет. Так что не знаю. Но вся эта история глубоко уязвила миссис Аллейн. Она стала теперь… ранимой, что ли. Ей трудно заставить себя доверять людям.
        - Да уж, бедная леди,  - отозвалась Рейчел.
        Какое-то время они шли молча. Рейчел заботливо приподнимала юбки, перешагивая через лужи, наполненные не только чистой водой. «Бедный сын»,  - отозвался голос у нее в голове, тихий и грустный.
        - Сердце этого молодого человека, наверное, было разбито вдребезги, если предательство девушки привело к таким необратимым последствиям,  - проговорила она вслух.
        - Возможно. Однако, мне думается, он с самого начала не был крепок умом. Пустить свою жизнь под откос! Тебе не кажется?  - Рейчел обдумала слова мужа, но ничего не ответила. Минуту спустя Ричард добавил:  - Смотри не проболтайся миссис Аллейн о том, что я тебе рассказал.
        - Конечно. Можешь не беспокоиться,  - заверила его Рейчел.
        Они медленно шли по Лэнсдаун-роуд, поднимаясь по крутому склону холма, на котором находился дом, куда они направлялись, причем таким тихим шагом, который граничил с топтанием на месте,  - так сильно Ричард боялся, что они придут в гости растрепанными. Когда молодожены добрались до самого верха, Рейчел посмотрела на красивое лицо мужа, удовлетворенно улыбнулась и крепче сжала его локоть, на который опиралась. Ричард ответил рассеянной улыбкой и разжал ее пальцы.
        - Ты помнешь мне рукав, дорогая,  - сказал он.
        Первый дом Лэнсдаунского Полумесяца стоял в восточном конце этой изогнутой улицы. Он был четырехэтажным и смотрел на юго-восток. Прошедший утром дождь оставил на его каменных стенах темные подтеки, и казалось, будто его окна плачут. Перед самим зданием высилась железная ограда, выкрашенная прусской лазурью, фасад украшал эркер, такой же, как на его двойнике в другом конце симметричного полукружия. Изящный фонарный столб на углу освещал главный вход, который располагался в боковой стороне дома, в переулке, ведущем к задней части полумесяца. Дверь находилась в глубине портика с колоннами, и к ней поднимались каменные ступени. Слева крутая, узкая лестница вела вниз, за ограду, в лежащий ниже уровня мостовой дворик перед зданием, откуда был черный ход в помещения, отведенные для слуг. Перед Полумесяцем находился склон, такой крутой, что даже деревья, растущие у его подножия, не закрывали от жителей домов великолепного вида, открывавшегося в южном направлении. Позади Полумесяца и над ним простирался еще более высокий участок земли, оставленной для общего пользования. Там находился выгон, на котором
виднелись пасущиеся овцы. Здесь, на самом краю города, высоко над рекой, воздух казался более чистым и не таким сырым. Ветер тут слегка пах печным дымом, но также и свежестью, чистотой, в отличие от нижних кварталов города, укрытых плотной пеленой собственного зловония.
        Пока Рейчел и ее муж стояли, восхищаясь великолепным местоположением дома, на улицу завернул двухколесный экипаж, запряженный двумя породистыми лошадьми серой масти, и Ричард поспешно зашагал вперед.
        - Пойдем, дорогая. Не нужно, чтобы нас видели глазеющими на здешнее великолепие, словно парочка обыкновенных зевак. Мы же не из деревни,  - добавил он и начал привычно спускаться по узкой лесенке, которой привык пользоваться как продавец вин. Рейчел потянула его за локоть и остановила. С долей сочувствия она поняла, что он ощущает себя не в своей тарелке здесь, в большом и богатом доме, как и она сначала на Эббигейт-стрит.
        - Мистер Уикс, если мы приглашены сюда как гости, то, разумеется, должны войти через главный вход. Разве не так?  - спросила она спокойно.
        Ричард моргнул, и его щеки слегка порозовели.
        - Да, конечно,  - пробормотал Ричард застенчиво.
        Когда они поднялись по ступенькам крыльца и как можно тщательнее очистили о скобу обувь от грязи, он откашлялся, одернул жилет и позвонил в колокольчик.
        Дверь открыл ливрейный лакей, высокий и словно высеченный из камня, который, наморщив нос, все-таки позволил им войти - несмотря на плохо скрываемое чувство презрения, которое они, по всей видимости, внушали. От вестибюля поднималась широкая каменная лестница, пролеты которой вели до самого верхнего этажа. Ее покрывал богатый кроваво-красный ковер, а не скрытые им края ступенек были надраены до невероятного блеска. Воздух благоухал пчелиным воском, лепестками цветов и апельсинами, входящими в ароматическую смесь, которой была наполнена чаша, стоявшая сбоку на маленьком столике. Высокий потолок над их головами, украшенный замысловатой лепниной, освещала люстра, сверкающая хрусталем. Стены покрывали бумажные обои, разрисованные длиннохвостыми птицами и восточными цветочными узорами - золотыми, зеленовато-голубыми и малиновыми. Два огромных зеркала висели друг против друга в разных концах зала, отражая длинный ряд стоявших плечом к плечу мистеров и миссис Уикс, уходящий вдаль, в бесконечность. «Теперь нас тут целая армия, явившихся завоевывать миссис Аллейн»,  - сказала про себя Рейчел и слегка
улыбнулась.
        Дворецкий провел их к огромным дверям с левой стороны зала. Каблучки Рейчел тихо постукивали по каменному полу, и у нее появилось чувство, что на нее смотрят. В затылке у нее стало покалывать, и она обернулась через плечо, но никого позади себя не увидела. И все-таки в этом доме ощущалось что-то необычное, что-то тревожное. Возможно, здесь слишком тихо, решила она. Действительно, не было слышно ни музыки, ни голосов. Никаких шагов на лестнице или в коридорах для слуг за стенными панелями. Никаких приглушенных звуков стряпни, доносящихся из расположенной на нижнем этаже кухни. Никакого потрескивания поленьев, горящих в каминах. Даже уличные звуки стихли, когда дверь за ними закрылась. Рейчел глубоко вздохнула и с трудом поборола внезапное необъяснимое желание убежать из этого места. Казалось, время остановилось, а дом заснул - или, что более вероятно, затаился. В груди у нее жгло, и она чувствовала, что с ней происходят странные вещи. Лицо Ричарда застыло от нервного напряжения. Его пальцы дергались, глаза беспокойно бегали.
        - Мистер и миссис Уикс, мадам,  - возвестил дворецкий, кланяясь хозяйке, пока Ричард и Рейчел проходили мимо него.
        - Спасибо, Фалмут.
        Произнесшая эти слова леди была одета в старомодное платье из зеленой шелковой парчи, с рюшами, чрезмерно украшенное бантами и лентами. Она стояла в дальнем конце комнаты, у окна, кормя семечками канарейку через тонкие прутья позолоченной клетки. Если она простояла на этом месте уже минуты две или больше, то, скорее всего, заметила, как Ричард начал спускаться по лестнице для слуг. Рейчел это поняла сразу, но понадеялась, что такая мысль не пришла в голову ее мужу. Комната была переполнена мебелью и драпировками, стены казались темными от огромных картин, которыми они были увешаны, и лишь золотые рамы тускло поблескивали. Канарейка пискнула, и ее голос, прорезавший неподвижный воздух, показался неожиданно громким. Поскольку хозяйка дома стояла спиной к свету, различить ее черты не представлялось возможным.
        - Как поживаете, мистер Уикс? Я не видела вас уже несколько месяцев,  - проговорила она, счищая с пальцев шелуху, оставшуюся от зерен.
        - Миссис Аллейн,  - произнес Ричард и поклонился, причем так низко, что Рейчел посмотрела на него с удивлением. Он закрыл глаза и, казалось, старался вернуть себе самообладание. «Чего мой муж боится?»  - Прошу позволить мне представить вам мою жену, миссис Рейчел Уикс,  - докончил он, когда наконец выпрямился.
        Миссис Аллейн подошла на несколько шагов ближе, милостиво улыбаясь. Рейчел сразу заметила волшебную красоту хозяйки и уже готовилась сделать книксен, когда леди остановилась и ее улыбка померкла.
        - Боже милостивый!  - пробормотала она едва слышно, поднося руку ко рту. Ее глаза расширились.
        - Мадам, вы плохо себя чувствуете?  - спросил Ричард, делая шаг вперед, чтобы предложить руку, на которую леди могла бы опереться.
        - Я чувствую себя хорошо.
        Хозяйка молча смотрела на Рейчел еще некоторое время, пока та в растерянности не сделала запоздалый книксен и не сказала:
        - Для меня честь познакомиться с вами, миссис Аллейн.
        «Не шокировала ли я ее чем-нибудь? Может, она думает, что знает меня?»
        - Ну, хорошо,  - произнесла миссис Аллейн.  - И я рада, миссис Уикс. Прошу принять мои поздравления по случаю недавней свадьбы.
        - Вы очень добры, миссис Аллейн.
        - Проходите и садитесь,  - пригласила их хозяйка, которая с каждой секундой все больше приходила в себя, так что в конце концов Рейчел отбросила внезапную мысль, что леди неожиданно замолчала из-за каких-то особенностей ее внешности. Разговор вежливо перетек с перемены в погоде на торговлю Ричарда и на обсуждение того, кто приехал в Бат в нынешний сезон. Миссис Аллейн сообщила Ричарду все имена и адреса, которые могла вспомнить, снабдив его, таким образом, списком потенциальных клиентов.
        - Я упомяну о вас, когда стану писать им письма,  - пообещала она.
        - Буду очень благодарен, как и всегда, миссис Аллейн. Недавно по моему заказу в Бристоль прибыл груз прекрасного бордоского вина, самого лучшего из всех, которые мне когда-либо доводилось пробовать.
        - Ах как чудесно! Джонатан, наверно, будет недоволен, но я не могу переменить своих вкусов. Для меня это самое изысканное вино из всех, и его нужно запасти побольше.
        - Джонатану следует помнить о том, что он ваш сын, разве не так, миссис Аллейн? Неужели он совсем равнодушен к бордоскому вину?  - спросила Рейчел.
        Наступила крошечная пауза, и Ричард послал взгляд, полный немой мольбы, который говорил о том, что она допустила какую-то ошибку.
        - Мой сын сражался с французами в Испании и Португалии, миссис Уикс. И хотя он готов согласиться, что война окончена, он не может примириться со старым врагом. Он бы предпочел, чтобы я покупала испанские или немецкие вина.
        - И наш король, по-видимому, согласился бы с ним,  - вступил в разговор Ричард.  - Поскольку таможенные пошлины на французские вина сильно ограничивают их импорт.
        - Не знаю, чего можно добиться, лелея в себе такую ненависть,  - продолжила миссис Аллейн со вздохом.  - Но я хорошо понимаю, что осталась в меньшинстве. Недавно один знакомый в присланном мне письме жестоко раскритиковал мою нетактичность, но я все-таки не могу взять в толк, почему мы должны пить отвратительное пойло, привезенное из Испании, и позволить французам оставлять бордоское исключительно для себя! На мой взгляд, это поразительно неудачный способ их наказать.
        - Вы совершенно правы, миссис Аллейн,  - с готовностью согласился Ричард.  - Это огорчает и меня тоже.
        - Но зато цены на французские вина держатся высокими,  - заметила леди, лукаво улыбаясь. Ричард смущенно заерзал на кресле.  - О, мне известны тайны вашей торговли, так что не нужно излишней стыдливости. Я уверена, вы не заломите неоправданной цены. Во всяком случае, мне, хотя я и вынуждена покупать ваш товар в небольших количествах, а потом прятать его от Джонатана.
        Она снова улыбнулась, но уже более холодно.
        - Простите, но я не поняла, живет ли ваш сын с вами, миссис Аллейн?  - спросила Рейчел. Снова повисла пауза, и опять последовал многозначительный взгляд Ричарда.  - Должно быть, вам очень приятно, что… он всегда рядом с вами,  - запнувшись, закончила она.
        - Конечно,  - кратко ответила миссис Аллейн.  - Я уехала из нашего дома в Боксе после того, как умер мой отец. Здание было слишком велико для одинокой женщины, и я подумала, что в городе у меня будет больше возможностей развеяться и найти себе общество. Когда мой сын восстановил здоровье после войны, он присоединился ко мне.
        Все это было произнесено таким холодным тоном, что Рейчел не нашлась что ответить. Миссис Аллейн молча и не мигая продолжала смотреть на гостью. Когда Рейчел попыталась подыскать какую-нибудь легкую и безобидную тему для дальнейшего разговора, она поняла, что у нее в голове нет на этот счет никаких идей.
        Наконец миссис Аллейн перевела взгляд на Ричарда и продолжила с ним разговор с того места, на котором ее прервала Рейчел. Та вздохнула с облегчением и решила больше не раскрывать рта, хотя Ричард много раз оборачивался в ее сторону, улыбался и явно ждал, что она вставит хотя бы словечко. Но Рейчел держала язык за зубами, вежливо улыбалась и старалась не обращать внимания на то, как миссис Аллейн время от времени продолжала поглядывать на нее, почти нехотя, словно ничего не могла с собой поделать. Рейчел видела в ее глазах необъяснимое любопытство, та явно что-то обдумывала, и это лишь усилило сложившееся у Рейчел с самого начала впечатление, будто в этом доме любят наблюдать за гостями. Поэтому она была рада, когда по прошествии примерно сорока минут миссис Аллейн их отпустила, продемонстрировав при этом самые лучшие манеры. Когда они вновь пересекали вестибюль, взгляд Рейчел неожиданно привлекло какое-то движение, словно вспышка света. Через узкую дверь, спрятанную в стенных панелях, там, где начиналась черная лестница, ведущая в подвальный этаж, она увидела наблюдавшую за ними служанку -
рыжеволосую девушку с миндалевидными глазами и пристальным взглядом. К своему удивлению, Рейчел узнала в ней подавальщицу, которая им прислуживала, хотя и совсем недолго, во время свадебного ужина. Девушку, которая тогда тоже замерла и странно на нее посмотрела, точно так же, как миссис Аллейн.
        - Я же просил не спрашивать у нее о сыне, неужели трудно было от этого удержаться?  - проворчал Ричард, когда они шли домой по Лэнсдаун-роуд.
        - Нет, не просил,  - возразила Рейчел.  - Ты лишь сказал, чтобы я не упоминала о той злополучной истории с девушкой, на которой он хотел жениться… Мне подумалось, что миссис Аллейн с удовольствием о нем поговорит, поскольку, как я поняла, ей такая возможность редко представляется.
        - Она воспринимает очень болезненно все, что касается сына. Пожалуй, даже слишком болезненно, чтобы разговаривать о нем с малознакомой гостьей.
        - Откуда я могла об этом знать, если ты меня не предупредил?  - смущенно сказала Рейчел.
        У нее было тяжелое чувство, причину которого она не могла объяснить. «Эта леди думала, что ей знакомо мое лицо». Поняв это, Рейчел испытала странное волнение, словно должно было произойти что-то непредвиденное.
        - Мистер Уикс, я только что видела подавальщицу из «Головы мавра», она теперь работает у миссис Аллейн служанкой.
        - Сейди? Уверен, это была не она.
        - Нет, другая. Та, которая принесла один раз вина и пролила его мне на руку. Ты должен ее знать, такая рыжеволосая девушка. Вспомнил?
        - Нет. В таверне работает одна только Сейди, и к чему бы ей оказаться в доме у Аллейнов в Лэнсдаунском Полумесяце?
        - Я не сказала, что это Сейди, я сказала, что видела другую девушку… И я в том уверена,  - продолжала настаивать Рейчел.
        - Наверняка ты ошиблась. Я никого не видел. Однако ты справилась со своей ролью хорошо, дорогая. Не сомневаюсь, миссис Аллейн тебя одобрила.
        - А я в этом как раз не уверена. Она очень странно на меня смотрела, и ты, наверное, не мог не заметить, когда меня ей представлял, какой у нее был удивленный вид. Тебе не кажется, что ей почудилось, будто она прежде где-то со мной встречалась?
        - Как она могла с тобой встречаться, моя дорогая? Я же тебе говорил, что с ней не всегда просто иметь дело. Уверен, она разглядывала тебя из обыкновенного любопытства, как смотрят на любого человека, с которым только что познакомились…
        - Я была поражена, когда поняла, что ее сын все это время находился где-то над нами, скрытый от посторонних глаз.
        - О да, прости меня. Я думал, ты догадаешься. Его болезнь заключается не только в помрачении рассудка. На войне он был ранен. Одна нога почти не действует, и он страдает от сильнейших головных болей. Так мне сказали. Боли длятся по нескольку дней и лишают его рассудка.
        - Бедняга,  - пробормотала Рейчел.
        - Как я уже говорил, мне довелось видеть его лишь раз или два за все годы, которые прошли с того времени, как с ним случилось несчастье. Он странный и трудный в общении человек, с которым невозможно поддерживать отношения.
        - Такие страдания могут любого из нас сделать странным и трудным в общении.
        - У тебя доброе сердце, моя дорогая,  - проговорил Ричард, пожимая руку жены, которой та держалась за его локоть.
        За то небольшое расстояние, которое они прошли от дома Аллейнов, он, казалось, успел расслабиться, и нервическое состояние уступило место бодрому, жизнерадостному, почти ликующему настроению.
        - Ах, какая она любезная леди, согласись,  - проговорил он, улыбаясь.  - И такая красавица… хотя, конечно, не столь привлекательная, как ты.
        Рейчел улыбнулась комплименту, но ее все-таки не отпускала мысль о странном возгласе миссис Аллейн и о взглядах, которые та на нее бросала. А кроме того, ее заинтриговала рыжеволосая подавальщица, которую она заметила у черной лестницы. И хотя ей было трудно понять, что все это значит и представляет ли важность, однако странное чувство, будто ее пригласили, чтобы рассмотреть, и что многое в их разговоре с миссис Аллейн осталось недосказанным, лишь возросло.

        С холма, на котором одиноко расположился Лэнсдаунский Полумесяц, город казался клубком спутанных грязных улочек. Когда они спустились по Лэнсдаун-роуд и вошли в него, даже небо стало менее светлым, а воздух казался густым от царившей кругом вони. Рейчел старательно обходила кучки конского навоза и маслянистые лужи, но так и не смогла уберечь туфли от грязи. «Деревянные башмаки,  - сделала она мысленную зарубку на память.  - Обязательно нужно завести пару деревянных башмаков». Рядом с аббатством Ричард ее оставил и пошел встретиться с каким-то человеком, с которым его связывали деловые отношения, а Рейчел отправилась дальше, к их дому с лавкой на первом этаже. Ей уже начинали нравиться шум и суета этих извилистых мощеных улочек, которые местами становились такими узкими, что прохожие, идущие навстречу друг другу, не могли разойтись, не соприкоснувшись плечами. То, что раньше казалось для нее просто толпой, теперь все более походило на сообщество людей, живущих по соседству.
        После бегства с Милсом-стрит Рейчел принялась исследовать менее именитые улицы неподалеку, где тыльные, непарадные фасады зданий теснились один над другим, взбегая вверх по крутым склонам городских холмов и снова спускаясь вниз. Повсюду виднелись сточные канавы, глухие торцевые стены и сложенные из булыжников неровные ограды, на которых были выставлены кухонные горшки, похожие на щербатые ряды зубов. Все это казалось пародией на строгие и ласкающие взгляд очертания домов, выходивших на главную улицу города. Рейчел бродила по закоулкам Бата, изучая его потайные места и проходы. Здесь она была незаметной, не привлекала ничьих взглядов. Она подмечала вырубленные в скале замшелые ступени лестницы, которая, словно раздвинув выстроившиеся в одну шеренгу дома, неожиданно ныряла куда-то вниз. Разглядывала устроенную под арками виадука лавку мясника, у которой кухарки и экономки стояли в очереди за лучшей вырезкой в Бате. В этих кварталах не было ни кондитерских, в которых продавались бы сливочные помадки и засахаренные фрукты, ни лавок перчаточников с их изделиями из шелка и лайки. Здесь жили бондари,
продающие ушаты и бочки, и трудились сапожники, приколачивающие новые подошвы к мужским рабочим башмакам. Тут размещались лавки старьевщиков и мелких торговцев галантереей, а также общественные пекарни для тех, кто был слишком беден, чтобы иметь собственную печь. Рейчел начала понимать, что теперь она знакома с Батом лучше, чем когда-либо прежде.
        Купив бумажный кулек с жареными каштанами у мальчишки-разносчика, она пару раз оглянулась, желая убедиться, что Ричарда нет поблизости, и повернула на улицу, ведущую к дому, где жил Дункан Уикс. Она до последнего момента не была уверена в том, что решится посетить старика, но любопытство все-таки взяло верх. Прошло уже несколько дней со времени ее встречи со свекром у «Головы мавра», и теперь она убедилась, что Ричард никогда не даст согласия на посещение отца. «Как тот и предвидел. Он предупреждал меня, что я не должна отпрашиваться у мужа, но скрыл, что между ними лежит кровь, и не сказал, кто ее пролил,  - тревожно подумала она.  - Как мог он отнести смерть жены к делам давно минувших дней?» Ричард рассказал об отце такие ужасающие вещи, что Рейчел было нелегко связать нарисованный им портрет с образом грустного старика, которого она знала и который так тепло отозвался о ее доброте и утонченности. «Где-то глубоко, под обидой и злобой, обязательно должна скрываться любовь. Разве не она всегда связывает родителей и их детей?» Она подумала о миссис Аллейн, чья жизнь так сильно омрачена несчастьями
и страданиями сына. «Но она не отказалась от него, и я тоже не должна вот так, запросто, отказаться от Дункана Уикса. Нет, этого я не сделаю. Во всяком случае, пока не выслушаю его версию минувших событий».
        Рейчел не покидало беспокойное чувство, что она может пожалеть о своем решении, но ей требовалось узнать правду, потому что, если вещи, о которых рассказал Ричард, соответствовали действительности, это означало, что всякая любовь, некогда существовавшая между ним и отцом, действительно умерла и примирение, о котором мечтала Рейчел, невозможно. А еще ее терзала мысль, что она слишком побаивается мужа, чтобы напрямую спросить, отчего именно умерла его мать. «Держи свое любопытство в тайне»,  - нашептывал тихий голос. И все-таки она никак не могла прогнать из памяти грусть, которую видела в глазах Дункана. А кроме того, старик хвалил Ричарда с нескрываемой гордостью. «Он любит сына, это совершенно ясно. И это чувство, пожалуй, главное из того немногого, что у него осталось». Обычно отец мужа становится отцом и для жены, и Дункан таким образом был для Рейчел единственным, кого та могла назвать этим словом, однако по дороге к нему она решила, что без колебаний порвет всякую связь со свекром, если обвинения Ричарда окажутся правдой.
        Дом, к которому она подошла, был высоким и узким. Его словно не слишком удачно воткнули посреди складов и мастерских, теснившихся у берега реки в юго-западном предместье Бата с его смрадом и нечистотами. Стены были закоптелыми, стекла окон покрывал толстый слой грязи. Вдоль верхних этажей были натянуты бельевые веревки, и на них сушилась потрепанная одежда. На верхней ступеньке крыльца сидела девочка не старше трех лет от роду, одетая в холщовый передник и изорванную шапочку. От нее исходил странный нездоровый запах, словно от несвежей рыбы или скисшего молока. Рейчел, улыбнувшись, нагнулась к ней.
        - Здравствуй, малышка. Ты здесь живешь? Как твое имя?  - проговорила она.
        Влажные дорожки соплей, обходя рот, шли у бедняжки от каждой ноздри до самого подбородка. Она посмотрела на Рейчел внимательным взглядом широко открытых глаз и ничего не ответила. Рейчел вынула носовой платок и попыталась вытереть лицо девочки, но та застенчиво увернулась, встала на ноги и побежала вниз по ступенькам. Как раз в этот момент дверь отворилась, и из дома вышла краснолицая женщина с корзиной, которую держала у бедра. Она лишь подозрительно покосилась на Рейчел, когда та прошмыгнула в открытую дверь.
        Внутри оказалось промозгло и сыро. В полутемном коридоре с некрашеными половицами раздавались проникающие сквозь тонкие перегородки звуки шагов, голоса и детский плач. Пахло свечным салом и нашатырем. Жилье Дункана Уикса находилось внизу, поэтому Рейчел направилась в самый дальний конец коридора и спустилась по лесенке в густую тьму. И хотя помещение цокольного этажа было очень маленьким, его разделили на две комнатушки, и Рейчел повернула к той из них, что находилась справа, как ей было сказано. Когда она подняла руку, чтобы постучаться, та легонько дрожала. Рейчел подумала о комнатах на Эббигейт-стрит и о том, какими убогими они ей сперва показались. Теперь же нищета дома, где жил ее свекор, заставила ее сердце болезненно сжаться от стыда и отвращения, и ей пришлось немало потрудиться, чтобы выдавить из себя улыбку, когда раздался звук отодвигающегося засова. Когда Дункан Уикс выглянул в коридор, он выглядел почти напуганным. Его налитые кровью глаза слезились. Парик был снят, и Рейчел увидела на голове старика редкие седые пряди его собственных волос. Без парика тот казался маленьким и каким-то
голым. Он улыбнулся и приветствовал ее небольшим поклоном, распространяя при этом вокруг себя тревожную атмосферу стыда.
        - Дорогая миссис Уикс, как мило с вашей стороны зайти ко мне, вы так добры… Не думал, что придете. Боюсь, условия, в которых я живу, должны вызывать у вас отвращение…
        - Ерунда, мистер Уикс,  - пробормотала Рейчел, но ее слова прозвучали не слишком убедительно. Она улыбнулась, стремясь обмануть саму себя, и, входя внутрь, протянула хозяину кулек с каштанами.  - Вот, возьмите, они еще теплые.
        - Спасибо. Вы так добры. Давайте-ка, проходите и садитесь вот здесь у огня.
        Дункан Уикс неуклюже засуетился, убирая рюмку и полупустую бутылку вина с каминной полки, а разрозненные газетные страницы с единственного кресла, стоявшего перед очагом. «Одна комната, да и та тесная и темная». У дальней стены находилась узкая кровать с засунутым под нее дорожным чемоданом. Под окном, расположенным у самого потолка и пропускавшим мало света, стояли простой стол и стул с гнутой спинкой. Рядом с дверью стоял комод. Очаг был самый примитивный - просто небольшая решетка, на которой горели дрова, и закопченная подставка для чайника, ничего больше. От огня разливалось небольшое пятно света и тепла. Дункан Уикс перенес к нему стул и сел напротив Рейчел, смущенно положив руки на колени.
        - Ну, как поживаете, моя дорогая? Как мой сын?  - с жаром спросил он.
        От него пахло вином, и Рейчел заметила, что хозяин не в силах оторвать взгляд от початой бутылки, которую убрал с камина минуту назад. Поняв, о чем она думает, старик виновато отвел глаза, и на его лице появилось такое выражение, словно он хотел извиниться. «Мой свекор стыдится. И самого себя, и своей бедности. И очень хочет со мной сблизиться». Рейчел вновь ощутила решимость, даже если она и поступила неправильно, ослушавшись мужа, то все-таки совершила добрый поступок, придя в этот бедный дом и сделав тем самым первый шаг.
        - Благодарю вас, сэр. Я живу хорошо, и у моего мужа тоже все благополучно. Я… все-таки говорила с ним о вас, но…
        - Он не захотел и слушать?  - грустно спросил старик.
        - Да. Его боль… боль, связанная с разладом между вами, все еще сильна, и тому есть причина. Возможно, со временем…
        - Прошло уже много времени, моя дорогая, и это ничуть не уменьшило его обиды. Он, верно, был резок с вами, когда вы заговорили обо мне?  - Слезящиеся глаза Дункана Уикса остановились на ней, и в них светилось сочувствие.
        - Я… немного… да, сэр. Но я уверена, он не хотел…
        - Бедная девочка… слишком добрая и хорошая, чтобы получать нагоняй из-за такого, как я. Во мне теперь ничто не напоминает человека, каким я когда-то был. Я стал совершенной развалиной. Неудивительно, что мой мальчик не хочет иметь со мной никакого дела.
        Сердце у Рейчел сжалось, и она сделала вдох, прежде чем продолжить беседу, а когда смогла наконец заговорить, то почувствовала, что у нее во рту пересохло.
        - Простите, сэр, но я должна услышать это от вас. Муж… сказал мне, что вы убили его мать. Он говорил правду?  - спросила она дрожащим голосом.
        После ее слов наступила оглушительная тишина, которая длилась долго. Дункан Уикс изумленно смотрел на нее широко раскрытыми пустыми глазами. Рейчел вдруг поняла, что до сих пор понятия не имела, как он должен отреагировать на ее страшный вопрос. «Дура! Прийти сюда, остаться с ним наедине и бросить такое обвинение!» Рейчел вскочила на ноги и двинулась к двери.
        - Подождите! Не нужно уходить, умоляю!  - крикнул ей Дункан.
        Рейчел помедлила и оглянулась. Глаза старика больше не казались пустыми, и в них не было угрозы. Дункан страдальчески съежился, будто она его пнула.
        - Простите, что не сразу ответил, но… вопрос слишком меня потряс. Да, знаете, он стал для меня настоящим ударом,  - проговорил старик.
        - Так это… неправда?  - прошептала Рейчел.
        - Я… я не могу утверждать, что это совершенная неправда. Увы, я не могу этого сказать,  - пробормотал он и вытер глаза трясущейся рукой.  - Но клянусь, что никогда не имел намерения причинить вред моей Сюзанне, и вы должны мне поверить. Я любил ее больше всего на свете и даже в гневе ни разу не тронул ее пальцем… Хотя она часто устраивала мне головомойку, коря за мои недостатки.  - При этих словах безжизненная улыбка тронула его губы.  - Я искренне любил жену и не хотел ей зла.
        Рейчел еще секунду оставалась там, где стояла, а затем сдалась и сделала шаг по направлению к креслу. Скорбь Дункана Уикса была такой явственной, что казалось, будто ее можно потрогать.
        - Вы… вы клянетесь мне в этом, сэр?
        - Клянусь собственной душой, миссис Уикс.
        Рейчел неуверенно присела на кресло. Ей пришло в голову, что она способна с легкостью ему поверить: ее интуиция подсказывала, что этот человек не склонен к насилию.
        - Не можете ли вы… не можете ли вы сказать, что с ней случилось?  - спросила она.
        Старик покачал головой. Слеза скатилась по его щеке и с легким шипением упала на каминную решетку.
        - Если вам это нужно, я расскажу. Но заклинаю, не подгоняйте меня. Стыд за случившееся постоянно меня преследует. Он как незатягивающаяся рана, и говорить о той давней беде для меня все равно что бередить ее. Это невыносимо, дорогая моя девочка. Это невыносимо.
        - Ну так не говорите, сэр,  - решительно сказала Рейчел.  - Важно лишь то, что ее смерть была… случайной. И что вы раскаиваетесь.
        - Более раскаявшегося человека вы не найдете во всей вселенной,  - очень тихо произнес Дункан.
        Рейчел на мгновение задумалась.
        - А… потом вы растили Ричарда сами? Ну, с восьмилетнего возраста? И… разрыв между вами был все это время?
        - Нет, не всё. Я… понимаете, я скрывал свой грех, лгал ему. Я не говорил неправду, просто кое о чем умалчивал, но это то же самое, что и ложь. Он уже стал взрослым молодым человеком к тому времени, когда ему в подробностях стало известно о ее участи, не знаю, от кого именно. И его обида на меня лишь усилилась, когда он понял, что я утаил от него правду.
        - Вы ведь тогда, кажется, были конюхом?
        - Именно так, миссис Уикс. И кучером тоже. Я всю жизнь посвятил этим занятиям. У меня, знаете ли, дар насчет лошадей. Их же ведь только и нужно, что немного приласкать и ободрить. После того как я потерял Сюзанну, я… пил все больше и больше, чтобы утопить в вине горе. Так что я сам виноват в собственном падении и не заслуживаю жалости.
        - А разве наша вера не учит нас прощать грешника, если тот покается в содеянном? Я считаю, это следует сделать и в том случае, когда нужно… простить самого себя.
        - Как может человек простить себя за такой ужасный проступок? Как я могу простить себя за то, что разрушил жизнь моего мальчика? Теперь, на склоне лет, у меня есть много времени, чтобы думать об этом, и мысли, которые ко мне приходят, все горькие. Я сожалею о своих неправильных решениях и неудачах, которые терпел во всем, за что ни брался.
        - Вы слишком строги к себе, мистер Уикс. Вы кажетесь мне… добрым человеком. Уверена, вы всегда старались поступать правильно. А потерпеть неудачу может каждый. Бог не требует от нас большего, чем стремление осознать свои ошибки, оплакать их, а затем исправиться…
        Рейчел подумала о собственном отце, о стыде, который, как червь, подтачивал его, пока не свел беднягу в могилу. Она взяла заскорузлую ладонь Дункана в свою. Рука старика была темной от какой-то неизвестной грязи, которая глубоко въелась в складки кожи и залегла под ногтями.
        - Такие мысли погубят вас, сэр,  - сказала она мягко.  - Разве в жизни нет места для радости? Вы должны позволить себе немного счастья, иначе вы пропадете. Я прожила в печали многие годы с тех пор, как потеряла родителей. А теперь у меня есть Ричард, вместе с ним я начала новую жизнь и чувствую, что настало время для новой мечты.
        - Да, счастье должно быть у тех, кто его заслуживает,  - согласился мистер Уикс.  - Оно для людей чистых сердцем и добродетельных, как вы. А что касается такого старого дурня, как я, то мне счастья уже не видать.  - Дункан закашлялся, и его взгляд вновь предательски скользнул по бутылке раньше, чем он спохватился и отвел от нее глаза.  - Но то, что вы пришли меня навестить и задержались, чтобы выслушать… для меня это большое счастье.
        - Боюсь, сегодня я не принесла вам радости,  - сказала Рейчел.  - И теперь мне лучше уйти. Время близится к вечеру, а я должна прийти домой раньше мужа.
        Она встала и принялась разглаживать руками юбку.
        - Но вы еще навестите меня, дорогая?  - произнес Дункан Уикс, и на его лице отобразилось столько надежды, что у Рейчел защемило сердце.
        - Я… не уверена, сэр. Мне пришлось бы скрывать от мужа каждый визит к вам, и это… сильно меня беспокоит. Ложь - ужасная вещь.
        - Но в вашей власти сделать то, о чем я мечтал многие годы, моя дорогая.  - Он встал и сжал ее руку в своих ладонях, выдавливая из себя робкую улыбку.  - Вы сможете устроить так, что мой мальчик снова станет по-доброму ко мне относиться. Или, по крайней мере, приходите рассказать, как у него идут дела.
        - Я…  - Рейчел покачала головой.
        - Прошу! Прошу, дорогая девочка. Пожалуйста, придите еще раз. Вы сами не знаете, какую доставите мне радость.
        Рейчел посмотрела в его полные отчаяния глаза, словно затаившиеся среди старческих морщин. «Неужели ты его вынудишь тебя умолять?»
        - Возможно, еще худшим грехом было бы заставить одного из членов семьи томиться в неведении и…  - Она вовремя оборвала себя, чуть не сказав «в нищете».  - А также позволить, чтобы смерть вашей жены и неверные представления о случившемся продолжали омрачать ваши отношения, когда я могла бы все исправить…
        - Благослови вас Бог, миссис Уикс. И спасибо.
        Дункан отпустил ее руку и нетвердой походкой подошел к двери, чтобы проводить гостью.
        - Может, мне следует в следующий раз что-нибудь принести? К примеру, немного еды?  - спросила она.
        Дункан покачал головой:
        - Нет, мне будет достаточно и вас одной, моя милая, и весточки о моем мальчике. Но… надо быть осторожной, дорогая девочка. Надо быть осторожной, чтобы… чтобы не навлечь на себя неприятности из-за меня,  - повторил он взволнованно.
        Рейчел сперва попыталась отмахнуться от сделанного ей предостережения, но тяжелые воспоминания о недавней размолвке с Ричардом были еще слишком свежи, и потому, выходя из дома, где жил Дункан Уикс, она почувствовала, будто ее загнали в ловушку. Похоже, супруг начинал вызывать у нее чувство страха. «Нет, я не должна бояться мужа, который меня любит».
        Солнце теперь садилось все раньше и раньше, и когда наступали сумерки, в окнах и над входными дверями зажигались лампы и фонари. Они заливали улицы желтым светом, то более, то менее ярким, и отражались в грязной воде сточных канав, делая их почти красивыми. Рейчел набрала полную грудь холодного воздуха, пытаясь изгнать из легких запахи, царившие в комнате Дункана Уикса, и двинулась вперед быстрым шагом. Дойдя до улицы поприличней, она задержалась, чтобы купить пирог к ужину, а придя домой, затопила плиту, чтобы согреть главную комнату в доме. Затем, оглянувшись по сторонам, Рейчел поняла, что теперь воспринимает свое жилье совершенно иначе. Она взбила подушки, чтобы те стали пышнее, стряхнула с портьер пауков, отдраила чайник и заварила чай. Ей вдруг захотелось заняться делами, чтобы не оставалось времени вспоминать о Дункане Уиксе. Потому что, если бы Рейчел стала думать о его грустных глазах и о грязи, в которой живет этот старик, она снова начала бы с мужем столь болезненный для него разговор. Но как ни хотелось ей оставаться спокойной и храброй, мысль о еще одном столкновении с Ричардом
наполняла ее ужасом. Рейчел так хорошо помнила о необходимости держать язык за зубами, что, когда муж наконец вернулся домой, оказалась очень немногословной. Она только улыбалась и стремилась во всем ему угодить. Ричард выглядел уставшим, от него пахло таверной, и, похоже, он совсем не возражал против ее молчания.
        На следующий день в дом на Эббигейт-стрит доставили визитную карточку, и хотя Рейчел показалось, что ей следовало бы удивиться, она вдруг обнаружила, что не удивлена ни капли. К карточке прилагалось приглашение в дом номер один в Лэнсдаунском Полумесяце. Оно было адресовано ей лично. Рейчел провела пальцами по твердому краю карточки и задумалась о том, что это могло бы означать. Ее кухня-гостиная вдруг показалась такой же тихой и чужой, как и дом в Лэнсдаунском Полумесяце. У нее даже холодок пробежал по коже. Она ждала возвращения мужа и прикидывала, что ему скажет. Ей казалось, что Ричард, скорее всего, обрадуется, однако, с другой стороны, то, что его самого не пригласили, могло вывести мужа из себя. В конце концов Рейчел заснула прежде, чем тот пришел домой. Муж разбудил ее, когда, неуверенно ступая в темноте по полу спальни, подошел к кровати. Рейчел притворялась спящей, пока руки Ричарда, обнимавшие ее тело, не обмякли и он не захрапел. Рейчел осторожно высвободилась из объятий и отодвинулась к краю кровати, чтобы их тела не соприкасались.

* * *

        - Вы звали меня, мадам?  - спросила Пташка.
        Миссис Аллейн, сидевшая на шелковом диване, взглянула на нее и подняла брови. Ее глаза сверкали.
        - И причина тебе хорошо известна.
        - Мадам?
        - Хватит!  - взорвалась миссис Аллейн, резко вскочив на ноги и принявшись мерить шагами ковер. У Пташки екнуло сердце, но она сделала невинное лицо и стала ждать.  - Ты сама расписывала, какая она необыкновенная женщина, эта новоиспеченная миссис Уикс. И ты заставила меня встретиться с ней, не предупредив, насколько она похожа на ту мерзкую девчонку. Ты не могла не знать, какое я испытаю потрясение,  - заявила миссис Аллейн, поедая взглядом служанку. Хотя Пташку и возмутили слова «та мерзкая девчонка» и крайнее презрение, с которым они были произнесены, она понимала, что спорить сейчас не время.  - Ну? Что ты на это скажешь?
        - Я только подумала, мадам, что вы захотите с ней познакомиться.
        - Ну и ну. Поосторожней, Пташка. Конечно, я понимаю, ты в свое время была ее служанкой, прежде чем стать моей, но ты служишь мне вот уже двенадцать лет. Думаю, нечего даже спрашивать, кому ты должна быть предана больше.
        - Я всегда была верна только вам, мадам,  - солгала Пташка.
        - Надеюсь, что так. И не забывай, она бросила тебя так же безжалостно, как и моего сына. И еще не забывай, что твое место в этом доме есть знак покровительства, которого ты можешь лишиться. Немногие дали бы тебе работу, если принять во внимание все обстоятельства.
        - Я благодарна, мадам.
        - Хорошо,  - проговорила Джозефина Аллейн, немного успокоившись, и опять села на диван.  - Сходство действительно невероятное. Во всяком случае, на первый взгляд,  - добавила она.
        Пташка мысленно согласилась. Она наблюдала с лестницы, как уходит миссис Уикс, и на сей раз подметила несколько тонких особенностей, которые отличали эту женщину от Элис. Увидеть ее во второй раз было совсем не то, что встретить впервые, когда действительно могло показаться, что мертвые восстали из гроба.
        - Воистину странен мир, в котором могут родиться два человека, наделенные таким сходством и в то же время совершенно никак не связанные между собой.
        - Нельзя сказать, мадам, что они совершенно не связаны друг с другом. Потому что теперь у них есть вы, человек, которого они обе знают,  - осторожно вставила Пташка.
        Это был самый важный момент, потому что, если бы не удалось убедить госпожу, что миссис Уикс может оказаться полезной, Пташка лишилась бы всякой надежды разоблачить Джонатана. Увидев двойника Элис, он мог бы выдать себя. Пташка почувствовала затылком взгляд лорда Фокса, отца Джозефины Аллейн, который глядел на нее с большого полотна, висящего за спиной, над камином, и ощутила, как ее кожа покрылась мурашками. Пташка не любила смотреть на этот портрет. Ей не нравилось тяжелое пузо этого человека, его большие грубые руки и то, как он улыбается. Его улыбка казалась фальшивой, а морщинки вокруг глаз делали их обманчиво добрыми. Миссис Аллейн внимательно изучала Пташку, и взгляд ее был странным. Наконец внутреннее возбуждение заставило девушку заговорить снова, на этот раз не подумав:
        - Вот я и решила, мадам, что вашему сыну могло бы пойти на пользу познакомиться с этой женщиной, так похожей на Элис…
        - Я не желаю слышать этого имени!
        Эти слова прозвучали как удар бича, и Пташка мысленно прокляла свою забывчивость.
        - Прошу прощения, мадам,  - пробормотала она поспешно.
        Пташка ждала в тишине. Миссис Аллейн отвернулась и, ничего не говоря, стала смотреть в окно. День клонился к вечеру, в его болезненном свете хозяйка дома казалась бледной и прекрасной. Глаза на ее красивом лице были полны печали.
        - И каким образом, по твоему мнению, пошло бы моему сыну на пользу знакомство с этой женщиной, которая, хоть и не по своей воле, выглядит в точности как некая особа, послужившая причиной его страданий? Как та особа, которую ему давно следовало бы забыть?  - проговорила она, не глядя на Пташку.
        «Он ее никогда не забудет. Я ему не позволю».
        - Знаете, мадам…  - произнесла Пташка, стараясь, чтобы ее голос звучал безразлично.  - Мне кажется, мистеру Аллейну не хватает общества. Вы сами часто говорили, что ему не мешало бы почаще выходить в свет и принимать посетителей…
        - Он и слышать об этом не желает, сама знаешь. Я перебрала все свои доводы.  - Миссис Аллейн наклонила голову, и ее поза вдруг совершенно ясно передала глубину ее отчаяния. Потом она тяжко вздохнула, и когда снова подняла голову, на ее лице отразилась боль.  - Временами он не хочет видеть даже меня. Собственную мать.
        - Да, мадам. Вот я и подумала, что… пожалуй, ее столь знакомое мистеру Аллейну лицо может помочь ему терпеть ее общество,  - сказала Пташка. Миссис Аллейн нахмурилась, поэтому девушка поспешно продолжила:  - Эл… та девушка, которую он когда-то знал, была дорога ему больше всех на свете. Когда-то. И я знаю, что он до сих пор о ней думает…
        - Откуда ты знаешь?
        - Он…  - Пташка заколебалась. Если бы миссис Аллейн узнала о письмах Элис, то перевернула бы комнаты Джонатана вверх дном, чтобы найти их и уничтожить.  - Он иногда произносит ее имя, когда я нахожусь поблизости.
        - Продолжай.
        - Она была ему дорога, и есть вероятность, что он разрешит миссис Уикс его посещать. Почему бы не попробовать? Как вы думаете? Эта женщина кажется доброй и порядочной. Не случится ли так, что она поможет ему прийти в себя? Вы… вы, наверно, заметили, что в последнее время состояние мистера Аллейна ухудшилось? Я имею в виду, что он пал духом.  - Осторожно, только не ошибись.  - Пал духом, как во время того… несчастного случая.
        Конечно, тот случай, когда Джонатан Аллейн вскрыл себе вену отбитым горлышком бутылки, не был случайностью. И они обе знали, что он намеревался сделать. Джозефина побледнела.
        - Ты хочешь сказать, его здоровье ухудшилось настолько? Ты думаешь, что он может… что он способен… снова причинить себе вред?
        В ее словах послышался страх.
        - В последнее время, мадам, он опускается все ниже и ниже.
        - Но… я хочу, чтобы он ее забыл! Это единственный путь… Она опоила его! Я изгнала из дома все, что о ней напоминало, и тем не менее, тем не менее… ты говоришь, он до сих пор произносит ее имя? После того, как она его предала? После всех лет, которые прошли с той поры?
        Непролитые слезы стояли в глазах миссис Аллейн, которые сверкали, полные яростного неверия.
        - Да, мадам.
        - Нет, я не могу этого вынести. Я не могу вынести ее. У меня нет никакого желания снова увидеть лицо миссис Уикс. Это не ее вина, но факт остается фактом: она ходячее напоминание о той катастрофе, которая случилось в нашей жизни, и я не желаю, чтобы она еще раз попалась мне на глаза.
        Голос миссис Аллейн слегка дрогнул. Пташка почувствовала, как у нее от отчаяния пересохло во рту.
        - Но вы только подумайте, что он может сделать с собой, если его здоровье и дальше будет ухудшаться, мадам… А вдруг, увидев ее, он воспрянет духом, хотя бы чуть-чуть…
        - Не дави на меня, девочка! Ты забываешься! Может, ты и знакома с моим сыном еще с тех пор, как была ребенком, но в этом доме ты всего лишь служанка, и я не нуждаюсь в твоих советах! Думаешь, ты незаменима оттого, что не боишься за ним ухаживать?
        - Нет, мадам.
        Пташка знала, когда нужно изобразить кротость.
        Какое-то время они обе молчали. Пташка стояла перед хозяйкой, потупив глаза, и рассматривала носки своих потертых туфель, которые выглядели так неуместно на богатом ковре с изящными узорами, пурпурными, зелеными и золотыми.
        - Это что, очередная твоя проказа?  - спросила в конце концов миссис Аллейн. Гнев прошел, и голос прозвучал тихо, испуганно. Слезы все еще сверкали в ее глазах.
        - Нет, мадам. Я просто хочу сделать, как лучше.
        - И… ты действительно думаешь, что, если их познакомить, если напомнить ему, это поможет?
        - Мадам, если время и… уничтожение всего, связанного с памятью о прошлом, не помогло, то, возможно, миссис Уикс… благодаря ей он ощутит вкус того, что потеряно, и это принесет ему облегчение?
        Слезы по-прежнему стояли в глазах миссис Аллейн. Она поморгала, чтобы избавиться от них, и взяла себя в руки.
        - Если ты ошибаешься… если из-за нее ему станет хуже…
        - Уверена, с ним не случится ничего плохого, мадам,  - снова солгала Пташка, не колеблясь ни мгновения, и посмотрела на хозяйку совершенно спокойным взглядом.
        Миссис Аллейн подумала еще секунду.
        - Ну, тогда ладно. Пожалуй, можно попытаться. Хуже все равно не будет. Я ее приглашу,  - сказала она.
        У Пташки отлегло от сердца. «Нет, может. Да еще как хуже».
        Пташка тихо прикрыла дверь гостиной, причем ей едва удалось справиться с дверной ручкой. Руки у нее тряслись. Все тело дрожало. Кровь с силой билась в висках. Она сглотнула и почувствовала, как пересохшее горло болезненно сжалось. «Она опоила его!» Эти слова продолжали звенеть у нее в ушах. Да разве хоть кто-нибудь, по-настоящему знавший Элис, поверил бы в такую небылицу? То, что такая леди, как миссис Аллейн, могла так обманываться, ставило ее в тупик. В тишине вестибюля Пташка посмотрела на свою руку, на кончики пальцев с обломанными ногтями, и их очертания показались ей расплывчатыми, такой быстрой и частой была овладевшая ими дрожь. Затем Элис взяла ее руку в свою и крепко сжала. Пташка закрыла глаза и увидела очень светлые золотые волосы, светящиеся в лучах солнца, и улыбающиеся голубые глаза с ресницами, похожими на перышки. «Эй, сестрица, сорви мне маков, и я сделаю тебе из них алую корону».
        Там, где они гуляли, никаких красных лепестков в зеленой траве, растущей на заливном лугу в широкой пойме реки, не было видно. Тогда они побежали вперед рука об руку, потом шли шагом, чтобы перевести дух, затем бежали снова. Почва была заболоченной, и казалось, будто она колышется под ногами. Тут и там попадались коровьи лепешки, усеянные, словно драгоценными камнями, янтарными навозными мухами. Пташка и Элис визжали, перепрыгивая через них, или резко меняли направление бега. «Эй! Вот здесь растут маки!» Пташка услышала собственный голос и смех Элис, когда они резко присели, вдыхая теплый запах сырой земли и примятой травы. Стебли маков были волосатыми, скрученными. Она рвала цветы и передавала Элис, которая плела из них венок. «Во время нашей с Джонатаном свадьбы на мне будет точно такой венок,  - сказала Элис.  - И на тебе тоже. Ты получишь для него любые цветы, какие только пожелаешь, и будешь нести шлейф моего платья всю дорогу до церкви».
        - Пташка!  - раздался злой шепот, и она вздрогнула. Девушка открыла глаза и увидела полутемный вестибюль. Золотые волосы и искрящиеся солнечным светом глаза исчезли, словно видение.  - Чего ты здесь ждешь? И чем забита твоя голова?  - прошипела миссис Аллейн.
        Пташка ничего не ответила. Миссис Аллейн, несомненно, скоро опять пригласит миссис Уикс. У нее оставалось совсем мало времени, чтобы к этому подготовиться. А вернее, подготовить Джонатана. Ей хотелось, чтобы он оказался в самом мрачном расположении духа, когда перед ним впервые предстанет эта женщина, не Элис. Ей хотелось, чтобы Джонатана был готов к тому, чтобы проговориться, и она желала присутствовать, когда это произойдет.

* * *

        То, о чем недоговаривала миссис Аллейн, казалось почти осязаемым, и Рейчел не знала, как долго сможет не обращать на это внимания. На улице в тот день шел дождь, и к тому времени, когда Рейчел дошла до Лэнсдаунского Полумесяца, одежда на плечах успела промокнуть. Во время порывов ветра пламя в камине начинало трепетать, сквозняк дул из-под дверей, и ногам становилось холодно. Прихлебывая чай, Рейчел старалась унять дрожь. Паузы между натянутыми фразами, которыми они обменивались, с каждым разом становились все длиннее и длиннее. Миссис Аллейн деликатно кашлянула и спросила:
        - А скажите, какие выходы в общество у вас запланированы, миссис Уикс?
        - По правде говоря, у меня не намечено… ничего особенного,  - ответила Рейчел.
        - Но вы ведь, конечно, будете посещать Залы собраний?
        - Я… не знаю, миссис Аллейн. Мистер Уикс ничего не упоминал об этом…
        - Это естественно, дорогая миссис Уикс. Ведь он мужчина, а мужчина, который только что женился, мало интересуется танцами. Однако женщине не следует забывать о подобных вещах и заказывать соответствующие наряды. Разве не так? Он должен вас вывозить, скажите ему, что я велела,  - объявила хозяйка.
        Рейчел вежливо улыбнулась:
        - Я ему, конечно, передам, миссис Аллейн. А вы сами любите танцевать?
        - Да, я… когда-то любила, много лет тому назад,  - ответила миссис Аллейн, и ее красивое лицо омрачилось.  - Прошло очень много времени с тех пор, как я в последний раз танцевала. Моему мужу нравилось это занятие, даже после свадьбы. Он был такой счастливый, так любил веселиться.  - Она отвела взгляд, посмотрела куда-то в дальний угол и тихонько вздохнула.  - В последний раз я танцевала с Джонатаном, незадолго до того как он ушел на войну.
        - И с тех пор больше ни разу?  - сказала Рейчел, подсчитав, что с ее последнего танца прошло, наверное, лет десять.
        - Да, ни разу,  - ровным голосом проговорила ее собеседница.
        Вновь наступила неловкая тишина. Миссис Аллейн так и сяк складывала руки на коленях, а потом наклонилась к столику, взяла чайник и налила две чашки чая.
        - А этот приятный джентльмен на картине…  - Рейчел указала на висевший над камином большой, написанный маслом портрет.  - Прошу вас, скажите, кто он?
        - Это мой отец, лорд Бенджамин Фокс. Он был великий человек… воистину великий. Сделал выдающуюся карьеру на флоте. Я вернулась в его дом и стала у него жить, когда муж умер. Тогда Джонатан был еще мальчиком. Он… он был очень добрый и любящий отец.  - Миссис Аллейн помолчала.  - Наверное, я надеялась когда-нибудь снова выйти замуж и опять стать счастливой, но этому не суждено было сбыться.
        Рейчел принялась внимательно изучать полотно, на котором был изображен тучный, но осанистый и румяный человек с веселыми глазами.
        - Он производит впечатление очень симпатичного человека,  - пробормотала она.  - У меня тоже было счастье иметь доброго и нежного отца. Он был джентльменом… владельцем небольшого поместья к северу от Бата. Я в нем выросла, и мой младший брат также жил там. Какое-то время.
        - Вы потеряли и брата?  - спросила миссис Аллейн, слегка подавшись вперед и бросив на собеседницу быстрый взгляд.
        - Да, когда он был еще мальчиком. Его все любили. Это было… нелегкое время для моего отца и матери.
        - И, осмелюсь добавить, для вас, по-видимому, тоже?
        - Да, и для меня,  - тихо проговорила Рейчел.
        Миссис Аллейн сочувственно кивнула:
        - Мир устроен жестоко, раз в нем случаются такие утраты, вы со мною согласны?
        - Уверена, Богу видней, что для нас лучше, миссис Аллейн.
        - Вот как? Хорошо сказано, миссис Уикс,  - прошептала миссис Аллейн, причем так тихо, что ее слова трудно было разобрать.
        Опять наступило молчание. За окнами шумел ветер, словно напевая заунывную песню.
        - Вы, наверное, удивились, когда я попросила вас прийти снова,  - сказала наконец миссис Аллейн.  - Я имею в виду, так скоро после нашей предыдущей встречи,  - добавила она поспешно.
        Рейчел улыбнулась этому нечаянному знаку пренебрежения.
        - Я думала лишь о том, как меня обрадует предстоящая встреча,  - возразила она, и миссис Аллейн наградила ее понимающим взглядом, в котором сквозило желание извиниться за допущенную оплошность.
        - Простите меня. По правде сказать…  - Она в нерешительности замолчала, поворачивая на блюдце свою фарфоровую чашку.  - По правде сказать, я хочу представить вас моему сыну.
        - Понимаю,  - тревожно произнесла Рейчел, почувствовав, что миссис Аллейн пытается перейти к такой деликатной теме, как состояние здоровья сына.  - Муж рассказывал, что ваш сын страдает от… болезни, полученной на войне,  - проговорила она, чтобы облегчить собеседнице эту задачу.
        - Миссис Уикс, я должна быть с вами честна. Моего сына многие считают человеком… которому не место в приличном обществе. Головные боли и кошмары… приводят его в мрачное настроение. У него случаются… странные навязчивые идеи, связанные с его участием в боях. Он слишком свободно говорит о том, что думает. И вещи, которые он может сказать, бывают… То есть он не всегда…
        Она замолчала, ее глаза блестели.
        - Миссис Аллейн,  - мягко сказала Рейчел,  - простите меня, но я озадачена тем, что вы хотите представить вашему сыну именно меня.
        - Я понимаю ваши сомнения,  - вздохнула миссис Аллейн, повернулась к окну и пару секунд рассматривала небо.  - У него осталось мало друзей. К нему никто не приходит. И я знаю, что… виной тому отчасти он сам. Но разве истинные друзья не могут… делать скидки на обстоятельства?  - Она покачала головой.  - Однако один за другим они перестали наносить визиты и даже писать. Я вижу, что вы вышли замуж за человека ниже себя по положению. Простите мою прямоту и поверьте, я не испытываю к нему какого-либо неуважения. Я знакома с Ричардом Уиксом уже много лет и знаю, что он на многое пойдет ради вас. Но ваши манеры лучше, чем у него, и у вас христианское сердце. Это ясно.
        Рейчел покраснела. Может, она это и знала, но услышать подобное от посторонней была не готова. Поэтому она ничего не ответила, хотя и чувствовала, как ее щеки заливает румянец.
        - Что ж,  - сказала Рейчел холодно и не смогла придумать, что бы добавить еще.  - Что ж,  - произнесла она снова.
        - Я вас обидела. И очень сожалею об этом. Возможно, я тоже становлюсь негодной для приличного общества. У меня просто нутро не выносит ханжества и лицемерия британских манер.
        Миссис Аллейн поджала губы и стала ждать. Рейчел подумала, что ее проверяют, и почувствовала, что ей хочется сделать приятное этой странной и красивой женщине, причем не только потому, что муж ценит ее так высоко.
        - Вы удивили меня, миссис Аллейн,  - призналась она.
        - Хорошо. Вы не из слабых, миссис Уикс. Не могу точно понять, в чем тут дело, но… это как раз та сила, которой не хватает моему сыну.
        «Или та, которая мне понадобится, когда я с ним встречусь?»  - подумала Рейчел.
        - Он к нам сегодня присоединится?
        - Да. То есть… Я надеялась…  - Она замолчала, потому что в этот момент негромкий стук возвестил, что у двери стоит служанка.
        Рейчел быстро подняла взгляд и увидела, что это не та рыжая девушка, которая уже два раза попадалась ей на глаза. У этой были маленькие глазки и вытянутое, как у хорька, лицо.
        - Прошу прощения, мадам. Хозяин сказал, что сегодня к вам не спустится. Он… нездоров,  - проговорила девушка, делая книксен.
        - Спасибо, Доркас,  - отозвалась миссис Аллейн. Голос ее прозвучал устало и разочарованно.
        Снова наступила тишина, и Рейчел стало интересно, что именно скрывается под удобным выражением нездоров. Атмосфера в гостиной становилась невыносимой. Рейчел поерзала в своем кресле.
        - Что ж, может быть, в другой раз…  - пробормотала она.
        - А не пройдете ли вы к нему наверх?  - внезапно предложила миссис Аллейн.
        Рейчел была шокирована и с минуту сидела, не в силах пошевелиться, но настоятельная просьба, написанная на лице хозяйки, подсказала, что лучше взять себя в руки.
        - Как вы пожелаете,  - сказала она.

        Комнаты Джонатана находились на третьем этаже дома. Миссис Аллейн и Рейчел поднимались по широкой лестнице в молчании. Хозяйка шла впереди. Выражение лица у нее было страдающим и напряженным. У дверей они остановились, и миссис Аллейн провела руками сверху вниз по своему корсажу. Рейчел вдруг испугалась того, что ждет ее за дверью,  - того, что могло вызвать такое беспокойство даже у родной матери несчастного безумца.
        - Пожалуйста…  - проговорила миссис Аллейн.  - Пожалуйста, попытайтесь не…  - Она не договорила. На ее лице мелькнула грусть, она постучала в дверь и открыла ее, не дожидаясь ответа.  - Джонатан,  - сказала миссис Аллейн довольно резко и быстро вошла в комнату. Рейчел следовала за ней по пятам, словно испуганный ребенок.  - Вот кое-кто, кого я хотела бы…
        - Мать,  - оборвал ее мужской голос,  - я тебе уже говорил, что не желаю видеть твоих никчемных врачей-шарлатанов.  - Миссис Аллейн остановилась так резко, что Рейчел на нее едва не натолкнулась.  - И я говорил, что не хочу видеть тебя. Во всяком случае, сегодня,  - добавил он.
        - Это миссис Уикс. Я думала…
        - Не сомневаюсь, ты думала о себе. Как обычно с тобой бывает. Оставь меня в покое. Я тебя предупреждаю.
        Миссис Аллейн заметно напряглась. Рейчел прищурила глаза, пытаясь разглядеть, откуда идет мужской голос. Ставни были закрыты, лампы не зажжены. При тусклом свете углей, едва тлеющих в камине, она увидела очертания фигуры, глубоко ушедшей в кресло, стоящее у широкого и заваленного всякой всячиной письменного стола. Внезапно у Рейчел появилось странное предчувствие, ощущение, что ловушка захлопнулась. У нее перехватило дыхание.
        - Возможно, в другой раз,  - снова проговорила она слабым голосом и повернулась, чтобы уйти. Но миссис Аллейн поймала ее за руку.
        - Я сказал, убирайтесь!  - внезапно взревел Джонатан Аллейн, и только рука его матери, схватившая Рейчел, помешала невольной гостье повиноваться. Она только что слышала крик душевнобольного. Миссис Аллейн повернулась к ней и наклонила голову к самому ее уху.
        - Пожалуйста,  - прошептала она.  - Попытайтесь.
        Затем миссис Аллейн вышла, закрыв за собой дверь.
        Некоторое время Рейчел не решалась шевельнуться. Она боялась произвести какой-либо звук, из-за которого сидящий в кресле мужчина догадался бы, что она еще не ушла. «В чем дело? Почему я здесь?» Рейчел обвела взглядом комнату и, когда глаза немного привыкли к темноте, смогла рассмотреть ее получше, но от того, что она увидела, чувство тревоги лишь возросло. Помещение было обставлено как кабинет, с огромным количеством полок и шкафов, заваленных книгами и какими-то странными непонятными предметами. Некоторые походили на научные приборы с эбонитовыми коробочками, содержащими неизвестно что, со стеклянными линзами, регулировочными винтами и зубчатыми колесами. Другие выглядели как игрушки. Как детские игрушки. К стенам были приколоты карты звездного неба, а в углу стоял раскрашенный глобус, модель земного шара. От полки, что находилась рядом с ее плечом, она отпрянула, увидев мертвые глаза и оскаленную пасть чучела лисицы, готовой к нападению. По столу были разбросаны писчие перья, карандаши и какие-то странные механизмы. На нем также стояли три стеклянных сосуда, наполненные жидкостью и какими-то
сероватыми луковицеобразными предметами, которые она не стала разглядывать. В нос бил странный запах гнилого мяса, не слишком сильный, но совершенно отчетливый. От этого у нее на лбу выступил пот. На стене над камином висела картина, изображающая ад. На ней ликующие демоны с вызывающими невыразимый ужас мордами разрывали на куски и пожирали человеческие тела.
        - Вам нравится это полотно?  - спросил мужчина в кресле. Теперь его голос стал хриплым и тихим. Удивленная Рейчел посмотрела на него снова.
        - Нет,  - честно призналась она, и ответом ей послужил глухой смешок.
        - Его написал художник по имени Босх[27 - Иероним Босх (наст. имя Ерун Антонисон ван Акен; ок. 1450 -1516)  - нидерландский художник, один из крупнейших мастеров Северного Возрождения.]. Его посещали те же видения, что являются и мне. Думаете, я не заметил, что вы стоите там тихо, как мышь? Мои глаза при этом освещении видят куда лучше ваших. Я к нему привык.
        - Мы оба видели бы гораздо лучше, если бы ставни были открыты,  - проговорила Рейчел таким же оживленным тоном, которым разговаривала бы с Элизой. Она слегка повернулась, словно для того, чтобы пройти к окну, но остановилась, когда сидящий снова заговорил.
        - Не трогайте ставней.  - Это было сказано жестким холодным тоном. Чувствовалось, что в умении показывать норов хозяин был настоящий мастер.  - Кто вы? Почему мать хочет, чтобы я с вами познакомился?
        - Я… по правде сказать, и сама не знаю почему,  - ответила Рейчел. Перед лицом такого странного человека, такой комнаты, самой ситуации, в которой она оказалась, ее сознание отвергло строгие правила этикета и настроилось только на правду.  - Ваша мать считает, что мое общество может принести вам пользу.
        - Почему? Вы знахарка?
        - Нет.
        - Вы… монахиня? Возможно, святая? Или шлюха?  - спросил он. Язык Рейчел от потрясения прилип к гортани, так что она не могла ответить.  - Значит, одно из трех. Интересно, что именно?  - Его тон стал насмешливым.  - Монахиня, святая или шлюха?
        - Ни одно, ни другое, ни третье,  - выдавила наконец Рейчел.
        - Жаль. Я смог бы привыкнуть к обществу шлюхи. Однако она не пускает их в дом. Я имею в виду, моя мать. Ирония в том, что все женщины шлюхи. Они продаются за звонкую монету, положение в обществе или безопасность. Подойдите ближе к огню. Я хочу получше разглядеть ваше лицо.
        Рейчел тупо двинулась к камину. У нее появилось чувство, будто она случайно попала в странный и тревожный сон. Никогда прежде Рейчел не оказывалась в такой неприятной ситуации. Даже когда стояла рядом с отцом и смотрела, как на улицу выносят все, что у них есть. Она обошла стол, встала перед самым креслом, в котором сидел Джонатан Аллейн, почувствовала на лице слабый жар от горящих углей и чуть не потеряла сознание, взглянув в лицо хозяина комнаты. Худой, бледный как смерть, с впалыми щеками. Морщины на лбу и в уголках глаз, в неухоженных волосах седые пряди. Высокий, но чересчур тощий. Его плечи выступали под рубашкой, ноги казались длинными и тонкими. Рука, сжатая в кулак и поднесенная ко рту, была жилистой, а глаза неестественно блестели. Он перевел дыхание, прежде чем заговорить снова, но, едва издав первый звук, остановился, хотя губы еще продолжали шевелиться. Потом его рука упала, и рот приоткрылся. «Вот оно что,  - поняла Рейчел.  - Вот для чего меня к нему послали».
        - Элис?  - прошептал он, и Рейчел сразу же догадалась, что сердце этого человека разбито.
        В этом голосе было море надежды, боли и горечи утраты. «Так, значит, когда все смотрят на меня, они видят Элис. И этот человек, и его мать. Элис, ту девушку, которая его бросила. Неужели так и есть?» В уголках глаз Джонатана показались две капли, сверкающие в свете огня. Потом на его лице отобразилась такая скорбь, такая мука, что на секунду Рейчел захотелось вытереть ему слезы. Ее руки, словно сами собой, поднялись и потянулись к нему. Он грубо схватил их и рванул вниз, заставив Рейчел встать перед ним на колени. Она попыталась вырваться, но Джонатан держал ее железной хваткой.
        - Почему?  - прошептал он, и из его рта пахнyло вином.  - О, почему ты это сделала? Почему ты меня оставила?
        Рейчел не отрываясь смотрела в его пустые глаза. Мысли ее смешались. Сердце бешено билось и было готово выскочить наружу.
        - Мистер Аллейн,  - выдавила она наконец из себя, ловя ртом воздух.  - Я…
        При звуке ее голоса он моргнул, и выражение на его лице стало жестоким. Боль и надежда в глазах исчезли, на смену им пришел гнев. Он взял ее рукой за подбородок и повернул лицо так, чтобы оно осветилось идущим от углей оранжевым светом.
        - В чем дело? Ты не она. Отвечай!  - произнес Джонатан голосом, в котором ей послышался злой скрежет.
        - Я Рейчел Уикс, и…
        - Кто? Кто?  - Он встряхнул ее, и она попробовала еще раз вырваться из его хватки. В тот же миг Джонатан отпустил подбородок и освободившейся рукой сжал горло Рейчел.  - Отвечай, а не то, ей-богу, я тебя задушу! Клянусь!
        Отпустив запястье, он схватил ее горло еще и второй рукой. Рейчел вцепилась в его ладони и попыталась просунуть под них пальцы, но это ей не удалось. Ее охватила паника, лишающая последних сил.
        - Я Рейчел Уикс! Я не знаю никакой Элис! Меня… меня пригласила ваша мать!  - прохрипела она.  - Отпустите!
        - Моя мать? Так это она затеяла эту игру? Мне следовало бы догадаться. Но как вы, мадам, на это осмелились? Как вы осмелились прийти ко мне и притвориться той, кем вы не являетесь?
        - Ничего подобного я не делала…  - попыталась она возразить, но ей не хватило воздуха.
        Руки, сжимающие горло, были стальными, и у нее перед глазами начали плясать яркие пятна. Сквозь них она могла видеть только страшное, беспощадное лицо, придвинувшееся совсем близко, и зубы, стиснутые в бешеной ярости. Комната позади него кружилась и уплывала в темноту. Рейчел колотила руками по плечам и лицу своего противника, будто столь слабые удары могли заставить его ослабить хватку, но боль в том месте, где он пережал ей горло, не ослабевала. Она ощущала свою беспомощность и хрупкость, и все ее усилия были тщетными. «Он меня убьет»,  - прозвучало где-то на задворках ее сознания. Эта мысль ее никак не встревожила, несмотря на то что ее сердце колотилось от страха, а легкие жгло от нехватки воздуха.
        - Отпусти ее!  - раздался девичий голос, и Рейчел почувствовала, как чьи-то руки отрывают от ее горла пальцы Джонатана.  - Пусти, говорю!
        Послышался шум борьбы, и Рейчел, подняв глаза, увидела, как щетка для выметания золы с резким звуком опускается на голову ее обидчика. Облако сажи окружило его, и он, отпрянув, закашлялся. Освободившись, Рейчел упала на пол, жадно ловя ртом воздух. Она попыталась разглядеть, кто ее спас, но женская фигурка отступила в дальний темный угол, спасаясь от гнева Джонатана Аллейна. Тот стоял, протирая глаза, и злобно рычал.
        - Пташка, ты вероломная дрянь!  - ревел он.
        Рейчел с усилием встала на ноги и выскочила из комнаты. Она вихрем сбежала по лестнице и пронеслась мимо миссис Аллейн, которая поджидала ее внизу.
        - Миссис Уикс, что случилось?  - крикнула она испуганно, когда Рейчел пролетала мимо.
        Рейчел не только ничего не ответила, но даже не остановилась, чтобы забрать плащ. Она выскочила на кристально чистый воздух Лэнсдаунского Полумесяца, не думая ни о чем, кроме собственного спасения.

* * *

        Пташка воскрешала в своей памяти встречу Джонатана Аллейна с Рейчел Уикс снова и снова. Эта сцена постоянно представала перед ее мысленным взором - и когда она варила ветчину, и когда чистила камбалу, и когда доводила до кипения содержимое стеклянного перегонного куба, и когда чистила яблоки для пирога. Короче, пока вокруг нее продолжалась суета, связанная с приготовлением ужина, а потом с постепенной подачей горячих блюд наверх, к столу миссис Аллейн; вскоре они, впрочем, возвращались холодными и практически нетронутыми. По вечерам хозяйка дома ужинала одна. Рядом с ней накрывали еще одно место для сына, но оно всегда пустовало. Пташке казалось, будто она находится в стороне от всего происходящего в доме и ее окружила невидимая стена, которая заглушает все проникающие извне звуки. Она размышляла о случившемся и не могла понять, почему не испытывает чувство удовлетворения. Ну, не то чтобы она его не испытывала совсем. Разве Пташка не хотела, чтобы он себя выдал? Показал, что он убийца? И разве он не сделал ей одолжения, едва не придушив жену Дика? Но она и так знала о его склонности к насилию, в
этом не было ничего нового. Может, он показал, как ее убил? Задушив голыми руками, стиснув шею?
        Она представила себе стройную шею Элис, хрупкую, как у птицы, с нежной кожей под пушистыми волосами, словно напитавшимися светом. Потом перед ее глазами встали сильные руки Джонатана с длинными, изящными пальцами. Однажды он посадил Пташку себе на колени перед старым пианино на ферме в Батгемптоне, расстроенным от сырости, и стал, невзирая на это, учить ее играть какую-то песенку. Тогда она и рассмотрела его руки вблизи. Ногти очень чистые и прекрасной формы. Безупречные суставы и костяшки. Когда Джонатан заиграл, она оказалась так зачарована движением его пальцев, что даже не обращала внимания на мелодию, которую он наигрывал. Когда он сказал: «Твоя очередь», а она не знала, с чего начать, разочарованное выражение, появившееся на его лице, уязвило ее. И чтобы отвлечь внимание непрошеного учителя, она схватила обеими руками ладонь Джонатана и укусила его за один из пальцев, засмеявшись, когда юноша охнул и побежал разыскивать Элис. «Твоя маленькая фурия меня укусила»,  - пожаловался Джонатан, когда нашел девушку во дворе, но, говоря эти слова, он улыбался.
        И все же. И все же. Почему ты меня оставила? Именно это он у нее спросил. Пташка остановилась на верхней ступеньке лестницы для слуг и прислонилась к стене, повернув голову в сторону маленького окна, чтобы взглянуть на ночное небо. Небо было чистым, на нем ярко светила луна и сурово мигали звезды. Пташка словно ощущала их ледяное дыхание, касающееся ее лица. Осень стояла холодная, и все предвещало морозную зиму. Пташка закрыла глаза, злясь на саму себя. «А чего ты ожидала? Что он закричит: этого не может быть! Я же тебя убил! Ну не дура ли я…» За то короткое время, которое имелось в ее распоряжении, она подготовила его как можно лучше. Снова принесла ему крепленого вина и, прибираясь у него в комнатах, производила столько резких звуков, сколько могла. Прятала в мешок предназначенную для него еду, чтобы потом от нее избавиться, так что в последнее время он питался практически одним спиртным. Мертвая крыса, которую она положила под его письменный стол тремя днями раньше, уже начала пованивать, наполняя воздух запахом разложившейся плоти. Она надеялась, это заставит его почувствовать, будто к нему
подкрадывается сама смерть.
        «Почему ты меня оставила?» Именно эти слова встревожили ее больше всего. Разве об этом должен спрашивать у своей жертвы убийца? Они прозвучали так, словно он вправду верил распускавшимся ложным слухам, будто Элис завела другого любовника и убежала с ним, бросив их всех. Однако, что, если… что, если Джонатан убил ее именно по этой причине? Его мотив давно ставил Пташку в тупик. Теперь она лучше знала мужчин, чем тогда, гораздо лучше, но у нее до сих пор не возникало сомнений в том, что он любил Элис. Любил многие годы. Он и Элис росли практически бок о бок, хотя бoльшую часть времени проводили порознь, а не вместе. Но если Джонатан по какой-то причине решил, что Элис намеревается его бросить… этого могло оказаться вполне достаточно, чтобы он решился на самое худшее. Не тот Джонатан, которого она знала до войны, а Джонатан, с войны вернувшийся. Увы, Джонатан, побывавший в Испании, разительно отличался от мальчика, который отправился туда, наполненный радужными мечтами о чести и славе. Но Элис ни за что бы его не бросила. Элис его любила больше жизни. Пташка откинула голову назад с такой силой, что
та с глухим звуком ударилась о стену.
        Нет, времени для отдыха у нее не было. Она закончила свою работу, набросила шаль на плечи и потихоньку вышла на улицу. Ее башмаки гулко стучали по камням мостовой. Позади линии мерцающих уличных фонарей перед Полумесяцем простирался выгон, широкий и крутой, а за ним, на востоке и юге, лежал остальной город, утопающий в ночи лабиринт темных улиц. Далекие огоньки в окнах домов походили на тусклые отражения звезд, сияющих над головой. Элис непременно повздыхала бы над красотой этой картины, но при мысли об этом Пташка лишь почувствовала у себя во рту кислый привкус и отвела глаза, желая отвлечься от этих глупостей. Она направилась к «Голове мавра» таким быстрым шагом, что, когда пришла туда, совсем взмокла и жадно ловила ртом воздух. В таверне было душно, воняло мужским потом и пивом. Дик Уикс сидел здесь, бражничая в компании прежних дружков; увидев его, Пташка обрадовалась, как никогда раньше. Она взяла у Сейди кружку с пивом и небрежной походкой подошла к его столу.
        Он в это время смеялся какой-то шутке, но сразу стал серьезным, как только ее увидел. Дик на удивление хорошо выглядел в своем коричневом сюртуке из простой шерстяной ткани, его губы изящно изогнулись, выражая недовольство. Пташка ненавидела чувство, которое у нее возникало при взгляде на него. Она ощущала мучительное вожделение и еще что-то, ей не понятное. Пташке хотелось, чтобы он к ней прикоснулся или, может быть, захотел ее. Она вспомнила, как Дик позволял ей щебетать без умолку, когда она, опершись на локоть, лежала рядом после их любовных игр.
        - Тебе не понадобилось много времени, чтобы снова вспомнить дорожку сюда,  - произнесла она громко, чтобы ее было слышно, невзирая на окружающий шум.  - Удивлена, что твоя женушка тебя сюда отпустила, да еще в такой вечер.
        - А чего такого особенного в сегодняшнем вечере?  - спросил Дик, нахмурившись.
        - О, ничего такого, только, думается, она должна быть не в духе после визита к Аллейнам.
        - А ну-тка, деваха, пришвартуй к нам свою задницу,  - проговорил Питер Хокс, который, как всегда, не мог оторвать глаз от ее рыжих волос и тугого корсажа.
        Пташка пожала плечами и, пододвинув Дика толчком бедра, присела рядом с ним на скамью. Другие мужчины, сидящие за столом, отвернулись, а Дик посмотрел на нее озадаченно.
        - Ты что, правда не знал?  - спросила Пташка.  - Она никогда не говорит тебе, куда ходит и где бывает?  - Девушка медленно покачала головой, приподняв брови.  - Такие тайны, а ведь времени после свадьбы прошло всего ничего.
        Ноздри Дика затрепетали. Ах как он не любил, когда его дразнят!
        - Этим вечером я с женой еще не встречался. Уверен, она мне сама все расскажет, когда я приду домой,  - ответил он резко.
        - Может, и так. А может, лучше не выпытывать у нее подобных секретов. Но вообще-то, я скорее на твоей стороне.  - С этими словами Пташка положила руку Ричарду на колено и наклонилась к самому его уху.  - Мне нужно еще крепкого вина,  - прошептала она.  - Самого крепкого, какое только сможешь изготовить.
        - Ты его не получишь. Во всяком случае, от меня.  - Дик сделал долгий глоток, а затем уставился в свою кружку, словно желая отгородиться от своей соседки.  - Прекрати, Пташка. Оставь бедного засранца в покое, слышишь? И потом, что он тебе такого сделал? Разве все твои затеи что-нибудь тебе дали? Совсем ничего, вот в чем вся штука.
        - Он убийца. Он убил свою невесту, мою сестру…
        - И кто об этом знает, кроме тебя? Кто во всей Англии может это подтвердить, кроме тебя?  - проговорил он сурово, и его слова словно ужалили ее.  - Да кому, кроме тебя, вообще приходит в голову, что Элис Беквит мертва? Она, верно, живет сейчас в каком-нибудь северном графстве с муженьком и детишками, а ты тут все варишь свое ведьмино варево и замышляешь навести порчу, чтобы отомстить за убийство, которого никто не совершал!  - Он в гневе ткнул в девушку пальцем, и где-то внутри ее шевельнулся маленький червячок сомнения.
        - Элис бы никогда не уехала вот так… Я хорошо это знаю,  - заявила она.
        - Это твои слова, но, если они не верны, ты не станешь первой женщиной, которая ошиблась. Разве нет? Ты думаешь, что ты ее сестра, но ведь это не так. Ты отродье какой-то бродяжки, тебя подобрали, как подбирают занятного щенка. Конечно, она тебя бросила, когда пришло время. Ты сама не знаешь, как смешна, когда продолжаешь нести про нее подобную чушь. Покончи с этим, и сделаешь услугу самой себе. Знаешь, ты причиняешь зло не только ему. Я сам недавно был у миссис Аллейн. Она… чахнет вместе со своим сыном. А все из-за тебя.
        - Он чахнет из-за своей вины. Я сама слышала его признание, да, слышала! Я только хочу, чтобы правда стала известна всем.
        - Нет, это не так. Ты не хочешь знать правду, в этом твоя беда. Элис Беквит пожелала другого мужчину и сбежала с ним, вместо того чтобы предстать перед лицом своего благодетеля. Неужто ты готова провести всю свою жизнь, пытаясь доказать, что дело обстояло иначе?
        Несколько мгновений потрясенная Пташка сердито хранила молчание.
        - Ты не прав,  - сказала она наконец, но Ричард пропустил ее слова мимо ушей.  - Полюби Элис кого-то другого, я бы знала.  - Пташка залпом допила кружку, хотя живот у нее свело и глотать было трудно.
        Ричард по-прежнему смотрел прямо перед собой, и Пташка могла видеть только половину его лица. Внезапно она почувствовала испуг, сама не зная отчего. Прядь каштановых волос висела у его виска, и прежде чем Пташка осознала, что делает, она протянула руку и заправила ее ему за ухо. Дик изогнулся и ударил девушку по руке.
        - Я тогда с тобой не шутил, Пташка,  - холодно произнес он.  - Между тобой и мной все кончено.  - (Она уставилась на него, приоткрыв рот.)  - А если у тебя течка, то уважь мистера Хокса, он уже давно подбивает к тебе клинья. Разве я не прав, старина?
        Питер Хокс устремил на девушку хищный взгляд и утвердительно кивнул седеющим подбородком.
        - Ты просто дьявольски лакомый кусочек. И мне хотелось бы посмотреть, такие ли у тебя внизу рыжие перышки, как сверху?  - сказал он.
        - Спасибо за предложение, сэр,  - ответила Пташка, поднимаясь со скамьи.  - Но я лучше стану спариваться со старым жеребцом на здешней конюшне, чем позволю вам до меня дотронуться.
        И она пошла прочь с высоко поднятой головой, чтобы Дик не догадался, что он вонзил в нее острый нож, застрявший где-то между ребрами. Пташка почувствовала, как ей тяжело дышать из-за того, что рана оказалась такой глубокой.
        - Слушай, подружка, ты только взгляни, и увидишь, что у меня хозяйство не хуже, чем у того жеребца, который привлек твое внимание!  - крикнул ей вдогонку Питер Хокс, и сидевшие за столом мужчины дружно расхохотались.
        Она выбрала молодого солдата, почти мальчика, уже пьяного и наполовину сползшего со скамьи, на которой тот сидел со своими товарищами. Хотя медные пуговицы на его мундире ярко блестели, на бриджах уже появились пятна от пролитого вина. Волосы у него были мягкие и светлые, как у младенца, но нежные карие глаза от обилия выпитого подернулись пеленой. Его голос звучал то мальчишеским фальцетом, то мужским тенором. Пташка выпила с ним и его друзьями и прильнула к нему, придвигаясь все ближе и ближе, пока в конце концов не оказалась у него на коленях. Она позволила его неуверенным, робким рукам пропутешествовать по ее бедрам до тонкой талии, а потом подняться еще выше. Когда Пташка рассудила, что он зашел достаточно далеко, она что-то прошептала ему на ухо и помогла парню встать. Направляясь с ним к задней двери, девушка оглянулась на Дика и подметила, что тот на нее смотрит, нахмурив брови, а его глаза потемнели от гнева. Как раз так, как Пташка и рассчитывала. Она послала ему язвительную улыбку, подняла руку солдата и положила себе на плечи.
        На дворе она принялась покрывать лицо юноши быстрыми поцелуями, поворачивая его из стороны в сторону, пока тот внезапно не начал оседать, а его глаза не затуманились. Пташка опасливо сделала шаг в сторону, потому что в этот миг солдата стошнило в сточную канаву водянистой струей, в основном состоящей из кислого вина. Пока он стоял, согнувшись пополам, кашляя и отплевываясь, она по очереди запустила пальцы во все его карманы и освободила их от последних оставшихся там монет. Потом вонь рвоты заставила Пташку отшатнуться, и она покачнулась, внезапно почувствовав слабость во всем теле.
        - Пусть это будет тебе уроком, мой сладкий,  - беззлобно сказала она солдату.  - Завтра ты поймешь, что потерял деньги, достоинство и хорошее самочувствие, но зато ты сохранил девственность, с которой был так не прочь расстаться. Этот вечер выдался для тебя неудачным. Никогда не пей больше, чем можешь в себе удержать.  - Юноша жалобно застонал, но Пташка похлопала его по плечу, вполне уверенная, что солдат не имеет ни малейшего представления ни о том, кто она такая, ни о том, где и почему он находится.  - Побудь здесь,  - продолжила она.  - Твои друзья скоро выйдут и найдут тебя.
        С этими словами Пташка его покинула и выскользнула со двора на темные улицы Бата. Ветер холодил ее щеки, мокрые от слез, в которые она сама едва могла поверить.

* * *

        После того как Рейчел убежала из дома в Лэнсдаунском Полумесяце, она долго еще не могла успокоиться. Ее руки тряслись, ноги подкашивались, и все время хотелось глупо расплакаться, несмотря на то что опасность давно миновала. Она подогрела приправленное специями вино, которое не смогла выпить, и приготовила себе холодный ужин, который не смогла съесть. Ей хотелось, чтобы Ричард поскорее вернулся и утешил ее, но тьма на их узкой улочке продолжала сгущаться, и наконец Рейчел поняла, что выглядывать в окно больше нет смысла: мужа она все равно не разглядит. Когда стало уже совсем поздно, а его все еще не было дома, она взяла свечу, поднялась по узкой лесенке в спальню и достала из своей шкатулки локон матери. Рейчел прижимала холодные скользкие волосы к губам и втягивала ноздрями воздух, пытаясь ощутить запах Анны Крофтон, который еще мог на них оставаться. Запаха, увы, не было, но тем не менее даже сама попытка его ощутить успокоила Рейчел, и внутренняя дрожь, которая угрожала в любой момент обернуться рыданиями, несколько унялась. «Мягкие волосы, мягкие руки. Да и вся она казалась мягкой и нежной,
даже делая мне выговор»,  - прошептал голос у нее в голове. Рейчел прилегла на кровать и стала дожидаться мужа. Шея болела, мускулы все еще сводило от напряжения, испытанного, когда она пыталась вырваться из рук Джонатана Аллейна. Когда Рейчел закрыла глаза, то увидела его лицо и вспомнила появившееся на нем выражение надежды и боли, которые в свою очередь сменил всплеск чудовищной ярости, такой страшной, что ничего подобного она не видела за всю свою жизнь.
        Рейчел погрузилась в состояние полудремы, хотя ее глаза все еще оставались открытыми, когда нижняя дверь наконец хлопнула и раздались шаги Ричарда, поднимающегося по ступеням. Она села и, несмотря на головную боль, постаралась пригладить волосы, чтобы придать прическе красивую форму. Свеча догорела, и от нее остался лишь небольшой огарок. Когда Ричард вошел, вид у него был хмурый, а его шаги показались Рейчел тяжелыми и неуклюжими. Он шаркал подошвами и задевал башмаками углы мебели.
        - Ричард! Как я рада, что ты пришел. Сегодня со мной… приключилась ужасная вещь…
        - Ты снова ходила в гости к миссис Аллейн,  - оборвал ее Ричард, вставая рядом с кроватью так, что освещена была лишь одна половина его лица, тогда как другая оставалась погруженной в темноту.
        - Да… как ты узнал?
        - Понятное дело, не от тебя. Не от жены, которая обязана докладывать обо всем!  - Голос его стал громким, и Рейчел моргнула. На верхней губе и на лбу мужа блестели капельки пота, и она почувствовала, что от него пахнет кабаком.
        - Я… собиралась рассказать. Но вчера ты пришел так поздно и казался таким расстроенным, что не хотелось тебя… беспокоить.
        - Ну а утром, когда я уходил?  - спросил он.
        Рейчел растерялась.
        - Я подумала, что дело не слишком важное,  - проговорила она тихо.
        На самом деле она и сама не знала причину, по которой утаила от него приглашение. Возможно, оттого, что не знала, как он откликнется на эту новость.
        - Ты подумала, что дело не слишком важное,  - саркастически произнес вслед за ней Ричард.
        - Я собиралась тебе рассказать, конечно же, собиралась. И пытаюсь сделать это сейчас. Ох, Ричард, это было ужасно! Миссис Аллейн настаивала, чтобы я познакомилась с ее сыном, она заставила меня подняться в его комнаты, потому что сам он сойти к нам отказался. А потом… а потом… он на меня набросился! Не знаю точно, по какой причине. Похоже, он принял меня за другую женщину… Он накинулся на меня и чуть не задушил, Ричард! Я так испугалась… Думаю, он совсем сошел с ума!
        Рейчел остановилась, чтобы перевести дыхание и успокоиться. Она ждала, что муж протянет к ней руки, начнет успокаивать, но вместо этого он тяжело опустился на край кровати, повернувшись к ней спиной.
        - Ричард? Ты разве меня не слышишь?  - спросила Рейчел, кладя ему на плечо руку.
        Тот подскочил, словно ее присутствие стало для него неожиданностью.
        - Что за глупости?  - пробормотал он.  - Конечно же, ее сын не сошел с ума, а только… был слегка взволнован. Разумеется, он на тебя не нападал.
        - Но… он это сделал! Клянусь!  - воскликнула Рейчел.  - Посмотри вот сюда, на шею, если не веришь. Гляди, какие на ней остались отметины от пальцев!  - Она откинула шаль и повернула шею ближе к свету, показывая красные пятна, еще видневшиеся на коже.  - Смотри!  - (Ричард неохотно бросил беглый взгляд на шею жены, нахмурился еще сильнее и ничего не сказал.)  - Но… неужели у тебя не найдется слов утешения? Неужели тебя не касается то, что на меня напали?  - спросила Рейчел в растерянности.
        - Конечно касается. Разумеется… Уверен, он не хотел причинить тебе вреда. Он ведь джентльмен. И его мать…
        - Его мать оставила меня одну в его комнатах! Она оставила меня, и он мог делать все, что ему заблагорассудится! И какой джентльмен станет применять силу к… ни в чем не повинной даме, которая пришла в гости? Говорю тебе, в этих людях нет ни капельки благородства!
        Рейчел разрыдалась как от нервного истощения, так и от пережитого страха.
        - Я не позволю дурно отзываться об Аллейнах. Если бы не доброта миссис Аллейн и ее покровительство, я остался бы никем. Влачил бы подлое существование, прислуживая другим, чтобы заработать на пропитание, а не вел жизнь уважаемого торговца, поднимающегося все выше и выше…
        - Я тебя не понимаю, Ричард. Неужели… Неужели мы так благодарны ей за твой успех, что ее сыну можно меня душить, а ты не скажешь и слова против?
        - Я только говорю, что… надо иметь снисхождение. Джонатан не очень здоров… и ты имела некоторое несчастье… ему не понравиться. Но тебе не следовало входить в его комнаты.
        - Имела несчастье? Да если бы эта подавальщица не появилась там, чтобы его остановить, он бы действительно меня убил! Ты и это назвал бы некоторым несчастьем? Или просто сказал бы, что мне не повезло?
        - Какая подавальщица?
        - Ну та, рыжеволосая. О которой я говорила тебе прежде, что видела…
        - Хватит об этом. Теперь ты дома, живая и здоровая. Тебе не причинили никакого вреда…  - Ричард наконец повернулся к ней лицом и взял ее руку в свои. Рейчел смотрела на него в изумлении.  - Это прекрасно, что миссис Аллейн попросила тебя снова прийти к ней в гости. Может, в следующий раз ты попадешь на игру в карты или на чай? Будем на это надеяться, потому что она, верно, по-настоящему к тебе расположена, ты не находишь?
        Он сжал ее руку и улыбнулся, но его глаза оставались полными тревоги.
        - В следующий раз? Ричард… я не смогу пойти туда еще раз. Я не хочу! Ты не понимаешь, каково было…
        - А ну хватит. Ты напугалась, вот и несешь всякую ерунду. Конечно, ты снова пойдешь, если тебя пригласят. Будем надеяться, что так и случится.
        Говоря это, Ричард все сильнее сжимал ее руку, пока ей не стало больно.
        - Ричард, я…
        - Ты пойдешь.
        Он произнес это медленно, четко выговаривая каждое слово, и ее рука, зажатая в его ладонях, казалась маленькой, слабой рыбкой, не способной вырваться на волю.
        Рейчел ничего не сказала. Она не понимала нерушимой преданности Ричарда семейству Аллейн, такой сильной, что ради нее он с легкостью мог пожертвовать благополучием жены. Рейчел не понимала, почему он так настаивает, чтобы она снова к ним пошла - даже против своей воли. Она не понимала, почему Ричард не захотел ее нежно обнять, а вместо этого, уложив обратно в постель, принялся расстегивать бриджи. Рейчел не понимала, почему Ричард, после того как она его предупредила, что слишком устала и огорчена, чтобы заниматься любовью, все-таки настоял на своем.

        1805

        Джонатан и Элис постоянно переписывались, принимаясь за следующее письмо, как только было получено и залпом проглочено предыдущее, так что послания путешествовали между ними, словно дуновения воздуха, вдох и выдох, без устали. Когда на ферму приходил почтальон, Элис бросалась к нему со всех ног, чтобы первой коснуться пальцами конверта, словно на нем оставалась какая-то частичка Джонатана, которая переходила к ней через кожу. После этого она крадучись уходила, чтобы найти укромный уголок, где без помех можно было прочитать письмо,  - в свою комнату, или в гостиную для приема почетных гостей, или в сарай. При этом ее лицо выражало полную собранность, а уголки рта подрагивали в улыбке, то угасающей, то усиливающейся в зависимости от содержания письма. Каждое письмо перечитывалось дважды, трижды и даже четырежды. Затем Элис осторожно клала листок в шкатулку из полированного розового дерева, брала перо, бумагу и принималась сочинять ответ.
        Пташка не раз открывала шкатулку и пыталась прочесть одно из писем. Она понимала, что этого не следовало делать, но не могла устоять против искушения. Элис давала ей уроки чтения, но все равно Пташке удавалось прочитать не больше одного-двух слов, написанных невообразимым почерком Джонатана с росчерками и завитушками. Могло показаться, что юноша нарочно зашифровывает свои послания, чтобы никто, кроме Элис, не мог прочитать его писем. И разумеется, ей ни разу не удалось подсмотреть, что пишет в ответ Элис. Когда Пташка спрашивала, Элис обычно отвечала что-нибудь вроде следующего: «Я рассказываю ему о том, как ты стараешься во время наших уроков и как хорошо помогаешь Бриджит. А еще пишу о совах, свивших гнездо на старом дереве, и спрашиваю, когда к нам еще раз приедет его дедушка». Затем девушка кивала ей и улыбалась, словно говоря: вот тебе, и будь этим довольна. Пташка горела желанием узнать, о чем еще упоминала Элис. То немногое, что девочке удавалось выуживать из абракадабры Джонатана, обычно представляло собой такие скучные слова, как, например, «милосердный», «мать», «город» и «время года». И
лишь иногда ей удавалось найти что-то более захватывающее, типа «лелею», «в плену» и «обожаю».
        Пташка всегда знала, когда у Элис заводился какой-нибудь секрет. Догадаться о нем не стоило труда, потому что Элис не слишком хорошо умела хранить тайны. Не то чтобы она могла о них обмолвиться, за исключением случаев, когда они были пустячными, вроде пирога к чаю или купленного для Пташки маленького подарка, который следовало припрятать до даты, выбранной в качестве ее дня рождения. Эти вещицы Элис не могла хранить долго и обычно вручала раньше времени. Когда же появлялся секрет, который принадлежал еще кому-либо или казался ей важным, она хранила упорно, однако связанное с этим напряжение было написано у нее на лице. Между ее бровями прочерчивалась крошечная морщинка, а глаза становились такими смущенными, словно перед ними постоянно стояло то, о чем нельзя рассказать. Губы оставались приоткрытыми, словно она всегда была готова заговорить. В таком состоянии Элис однажды пребывала целых пять дней после того, как получила одно из писем Джонатана, и Пташке до смерти хотелось оказаться в курсе того, что она из него узнала. Но однажды в холодный и ветреный день Элис пришла на кухню с выражением
деланого спокойствия на лице, держа в руках шаль и книгу стихов в тканевом переплете. Она встала у окна, и Пташка, которая помогала Бриджит натирать солью свиную грудинку, заметила, насколько высоко подняты и напряжены ее плечи. Наконец Элис повернулась к ним с видом крайнего безразличия.
        - Думаю, мы с Пташкой сегодня могли бы прогуляться до Батгемптона. Похоже, погода установится хорошая,  - сказала она.
        Бриджит выглянула в окно, посмотрела на несущиеся по небу тучи, на качающиеся от ветра ветки деревьев и с сомнением скривила губы.
        - Если тебе хочется подышать свежим воздухом, лучше сходи посмотреть, не пора ли собирать крыжовник,  - проворчала она.
        - Нет, не пора. Я вчера уже посмотрела,  - поспешно отозвалась Элис.  - Скажи, Пташка, тебе ведь вправду хотелось бы пройтись до деревни?  - произнесла она голосом, несколько более высоким, чем обычно, и с легким придыханием.
        - Ой, да, конечно. Можно, Бриджит?
        - А как тогда быть с этой грудинкой?
        - Мы ведь почти закончили… Пусть полежит, а я обещаю довести дело до конца, когда вернусь. Ну пожалуйста…
        - Ну и парочка. Ладно уж, отправляйтесь. И ничего, что всю работу вы вечно взваливаете на меня,  - вздохнула Бриджит.
        Пташка спрыгнула с табурета, на котором стояла, и сняла передник.
        - А теперь, моя маленькая сестричка, беги за своей шляпкой,  - велела Элис с невольной улыбкой радости на лице.
        Ферма стояла на широкой полосе земли, протянувшейся между рекой и недавно вырытым каналом[28 - Имеется в виду канал Кеннет-Эйвон, вырытый в 1794 -1810 гг. между городами Бат и Ньюбери; соединяет Эйвон, впадающий в Бристольский залив, и Кеннет, приток Темзы. Длина 140 км, имеет 105 шлюзов, используется до сих пор.], соединяющим Эйвон с Кеннетом[29 - Кеннет - река на юге Англии.]. Эйвон, быстрый и многоводный, протекал к северу от их дома. На юге от него шла дорога к горбатому мосту через канал, а затем прямиком к главной улице деревни. Однако в тот день Элис изменила обычный путь и пошла по гравийному бечевнику[30 - Бечевник - дорожка вдоль берега канала, предназначенная для буксирования лошадьми судов на канате, называемом бечевой.], тянувшемуся вдоль канала.
        - Давай погуляем сегодня здесь,  - сказала она с напускной веселостью.
        Если бы они направились по бечевнику на запад, то через две мили оказались бы в Бате, а если бы повернули на восток, то вышли бы на южную окраину Батгемптона. Сильный ветер морщил воду в канале, теребил подолы их платьев и ленты на шляпках. Они шли, лавируя между кучками навоза, оставленного тащившими баржи лошадьми, однако Пташку это не тревожило; она зачарованно смотрела на канал, теперь полностью заполненный водой. В течение долгого времени он представлял собой всего-навсего грязную канаву, в которой множество землекопов махало кирками и лопатами, вынимая из нее землю, чтобы еще больше углубить этот шрам на теле земли, которому уже никогда не суждено было затянуться. А теперь по каналу могли свободно плавать лодки и баржи, перевозя грузы с куда большим удобством и с куда большей выгодой, чем по дороге. Примерно месяц после того, как по каналу пустили воду, ее поверхность была чистой и светлой, как зеркало. Теперь же она стала зеленой и мутной, словно суп из водяного кресса[31 - Водяной кресс - быстрорастущее многолетнее водное или полуводное растение семейства капустных; используется как
листовой овощ.], и от нее шел влажный и терпкий запах, как от мокнущих под дождем опавших листьев.
        Примерно в полумиле от их фермы, на берегу канала, рядом с мостом, соединяющим Батгемптон с дорогой, что шла на Батистон[32 - Батистон - деревня в 3,2 км к востоку от Бата.], расположенный на северном берегу Эйвона, стоял большой трактир под названием «Георг». Элис остановилась у моста и осмотрелась по сторонам.
        - Разве мы не пойдем в деревню?  - озадаченно спросила Пташка.
        - Пойдем, но не сейчас. Может, сегодня нам лучше зайти в трактир и перекусить?
        Пташка была голодна практически постоянно и потому с готовностью кивнула, но Элис продолжала смотреть на дорогу, ведущую в сторону Батистона. Ее лицо казалось оживленным, словно она кого-то ждала. Рука, стиснувшая ладонь Пташки, сжалась еще сильнее. Какое-то время ничего не происходило, и Пташка стала наблюдать за проплывавшей мимо баржей с каким-то грузом, скрытым под большими полотнами парусины. Хозяин баржи зацыкал на лошадь, когда та замешкалась в тени под мостом. Он был худой, с обветренным лицом, и между зубами у него была зажата трубка из красного дерева.
        - Куда вы направляетесь?  - окликнула его Пташка застенчивым, но в то же время восхищенным голосом.
        Мужчина скосил на нее глаза и вынул трубку изо рта.
        - В Ньюбери[33 - Ньюбери - город на реке Кеннет в графстве Беркшир, в 90 км к западу от Лондона.], моя замарашка,  - ответил он.
        - И сколько еще до него плыть?
        Пташка выдернула ладонь из руки Элис и пошла по бечевнику вслед за лошадью.
        - Четыре дня, а может, немного меньше… да не беги ты так прямо за лошадью, а то она взбрыкнет, и ты улетишь прямо на небеса. А вообще-то, все зависит от того, сколько их поджидает у Фоксхенгерса[34 - Фоксхенгерс - первые семь шлюзов (между шлюзами Фоксхенгерс-Уорф и Фоксхенгерс-Бридж), с которых начинается участок, известный как «шлюзы холма Кейн», где 29 шлюзов поднимают воду на 72 м на участке 3,2 км; до его завершения по холму был проложен рельсовый путь между Фоксхенгерсом и Девайзисом; таким образом, это было узким местом данной транспортной системы, где скапливались баржи.].
        - Где это? И почему вас ждут?
        - Ты задаешь слишком много вопросов, цыпленочек. Там есть один высокий-превысокий холм, прямо перед городом Девайзис. И пока еще не придумано, как заставить канал на него вскарабкаться. Так что нам придется товар выгрузить и перевезти на тележках по рельсам, прежде чем его снова можно будет везти по воде.
        К этому времени Пташка ушла уже достаточно далеко от Элис, поэтому ей пришлось остановиться, а баржа поплыла дальше.
        - А как вода взберется на холм?  - крикнула Пташка ей вслед, но хозяин баржи лишь помахал рукой и отвернулся.
        Пташка сорвала несколько пучков незабудок и пошла обратно к Элис, которая, казалось, даже не заметила ее отсутствия. Но секунду спустя она вцепилась в Пташку, словно боялась упасть.
        - Ой! Смотри!  - воскликнула Элис, не отрывая глаз от дороги.  - Гляди, Пташка, вон там едет мистер Аллейн!
        Пташка проследила за направлением ее взгляда и увидела вдалеке джентльмена на серой лошади, который точно так же мог оказаться мистером Аллейном, как и любым другим человеком.
        - Это он? Но мы не ждали его приезда,  - сказала озадаченная Пташка и ухватилась за тонкое запястье Элис. Через кожу Пташка почувствовала неровный и быстрый пульс. Встревоженная, она подергала за руку, чтобы привлечь внимание Элис.  - Успокойся, Элис. Пожалуйста, успокойся,  - прошептала она.
        Элис посмотрела на нее, улыбнулась и глубоко вздохнула.
        - Со мной все в порядке, дорогая.
        Но Пташка хорошо помнила, что бывает, когда сердце у Элис начинает вот так биться и запинаться. Она не раз наблюдала, как в таких случаях ее покровительница становится белой, словно полотно, и едва держится на ногах. А еще видела трижды, как та падала в обморок, точно мертвая, и после этих приступов еще несколько дней оставалась слабой, жаловалась, что у нее кружится голова, и вынуждена была оставаться в постели. «Сердце у мисс Элис штука деликатная,  - говаривала Бриджит серьезным тоном.  - Делай, Пташка, все возможное, чтобы его оберегать».
        - Смотри же! Это мистер Аллейн!
        Пташка еще раз взглянула на дорогу и, поскольку одинокий всадник успел к тому времени приблизиться, признала в нем Джонатана Аллейна.
        Когда Джонатан увидел, что его поджидают, он понудил лошадь перейти на рысь, а подъехав, спешился одним грациозным стремительным движением и встал так близко от Элис, что, если бы молодые люди пошевелились, их тела бы соприкоснулись. Ни один из них не заговорил, и Пташка смотрела на них в изумлении до тех пор, пока Джонатан наконец не пришел в себя. Он сделал шаг назад, завладел рукой Элис и поцеловал кончики ее пальцев. Его щеки и скулы заливал румянец, и он улыбался - по всей видимости, потому, что ничего не мог с этим поделать.
        - Мисс Беквит, как мне повезло, что я случайно вас встретил.
        Пташка не могла понять, для кого они разыгрывают это представление, ведь ей сразу стало понятно, что эта встреча как раз и являлась тем самым секретом Элис, который ее названая сестра так долго хранила.
        - А вот и Пташка! Ну и большой ты выросла! Глядите-ка, теперь ты стала по плечо нашей мисс Беквит.
        - Бриджит говорит, что если я продолжу так быстро расти, то через год стану ростом, как она,  - гордо заявила Пташка.  - Как вы здесь оказались, мистер Аллейн? Вы ехали к нам на ферму?
        - Ну… у меня были кое-какие дела в Батистоне, поэтому я проезжал мимо и подумал, почему бы не заглянуть к вам… Но теперь, когда я застал вас здесь, отчего бы нам не зайти в трактир?  - предложил он так, словно эта мысль посетила его только сейчас.
        Пташка улыбнулась. Батгемптон вовсе не был по дороге из Бокса в Батистон.
        - Как интересно, мы только что собирались сделать то же самое,  - сказала она.
        - Тогда пойдемте,  - проговорил Джонатан.
        Элис все еще еле дышала, и, когда они пошли к входу, Пташка продолжала крепко держать ее за руку.
        Трактир «Георг» находился в старинном каменном здании, замшелом и сгорбившемся, с маленькими окошками в свинцовых переплетах и с потрескавшимися горшками для приготовления пищи. Внутри его было множество комнат с закопченными стенами, низкими, давящими потолками и полами, вымощенными просевшими от времени каменными плитами. Джонатан провел их к скамье, стоящей далеко от окон, рядом с камином, зола из которого в связи с наступающим летом была выметена. Среди других посетителей трактира были фермеры-джентльмены[35 - Фермер-джентльмен - фермер, владеющий фермой, которая не приносит достаточного дохода, а потому имеющий свой собственный независимый источник дохода и занимающийся фермерством ради удовольствия, а не ради денег.], разговаривающие о делах, проезжие, направляющиеся в Бат, и несколько лодочников, грубоватых и более просто одетых. Когда с их стороны раздался громкий непристойный хохот, Джонатан нахмурился.
        - Не уверен, что это место для вас подходит, мисс Беквит,  - сказал он, но Элис лишь рассмеялась.
        - Я не столь чувствительна, как вы думаете, мистер Аллейн. Мне здесь нравится. Мы с Пташкой иногда приходили сюда по праздникам, а порой даже и с Бриджит.
        - В прошлый раз я здесь ела жареные почки с острой подливкой[36 - Жареные почки с острой подливкой - старинное английское блюдо, которое подавали на завтрак.], но мне они совсем не понравились,  - добавила Пташка.
        - Ну ладно. Тогда нам всем будет здесь хорошо,  - улыбнулся Джонатан.
        Они заказали пива и блюдо с отбивными из молодого барашка на всех троих. Пташка сидела, глядя, как беседуют ее спутники, и немного скучала. Разговор шел о семье Джонатана и о его доме, огромной усадьбе в Боксе, к западу от их фермы. Он жил там с матерью и дедом, потому что его отец умер, когда Джонатан был еще совсем маленьким мальчиком. Он рассказывал о своей учебе и о том, что хочет купить офицерский патент и пойти служить в армию. От этих слов глаза Элис вспыхнули от восхищения, смешанного со страхом, вызванным такой опасной затеей.
        - Моей матери не очень нравятся мои планы. Она предпочитает, чтобы я поступил на флот, где у меня будет больше возможностей продвинуться и разбогатеть…
        - Но вам этого не хочется?  - спросила Элис.
        - Мне… стыдно в этом признаться, но в море меня жутко укачивает. Те несколько раз, когда я оказывался на борту корабля, укрепили меня в намерении никогда больше не ступать на палубу снова. И уж тем более не связывать с морем мою карьеру!
        - Но вы последовали бы по стопам самого лорда Нельсона. Я читала, он тоже страдает от морской болезни. К тому же мне говорили, что она может пройти, если к качке привыкнуть.
        - Вот и мне все твердят то же самое. Но если они ошибаются и я обречен на подобные мучения каждый раз, когда окажусь в море… Ах, Элис, от одной такой мысли меня бросает в дрожь!  - воскликнул он с грустной улыбкой.
        Пташка вытаращила на него глаза от возмущения, но ни Джонатан, ни Элис, похоже, даже не заметили, что он назвал девушку на людях по имени, а не по фамилии.
        - Я намерен записаться в колледж[37 - Имеется в виду кавалерийский военный колледж, основанный в 1801 г. в Марлоу Ле Маршаном для подготовки как действующих, так и только приступающих к службе офицеров. После открытия колледжа Ле Маршан занимал в течение девяти лет пост его лейтенант-губернатора.] Ле Маршана[38 - Джон Гаспар Ле Маршан (1766 -1812)  - британский генерал-майор, один из лучших кавалерийских начальников британской армии.] в Марлоу[39 - Марлоу - город на юге графства Бэкингемшир, расположен на реке Темза в 53 км к западу от Лондона.] и стать кавалерийским офицером.
        - В Марлоу? Но… это так далеко отсюда…  - чуть слышно проговорила Элис.
        - Я очень часто стану приезжать домой, обещаю. Очень часто,  - серьезно ответил Джонатан, и в течение долгой минуты они пристально смотрели друг на друга. Казалось, Элис и Джонатан без слов говорят друг другу о чем-то таком, чего Пташка не в силах понять.  - И еще я собираюсь… собираюсь перед отъездом посетить мисс Фаллонбрук,  - тихо проговорил Джонатан.
        Элис широко раскрыла глаза.
        - Кто такая мисс Фаллонбрук?  - спросила Пташка, но Элис и Джонатан не обратили на нее внимания. Тогда она сердито сложила на груди руки и пнула ножку стола, но и этого они не заметили тоже.
        - Вот как?  - скорей выдохнула, чем сказала Элис.
        - Я ей написал…
        - Вы ей написали?  - Лицо Элис вытянулось.
        - Только чтобы договориться о встрече, Элис. Только для этого. И я дал понять… то есть всем тоном моего письма я стремился передать, что…  - Он осекся, раздосадованный неспособностью выразить свою мысль.  - Я собираюсь с ней переговорить… о взаимном освобождении друг друга от обязательств, навязанных нашими родителями. У меня имеются причины полагать, что она находит их такими же… обременительными, как и я.
        - И каковы эти причины, мистер Аллейн?
        У Элис был такой вид, будто она страдает он внутреннего напряжения, которое не в силах вынести.
        - До меня дошли слухи, что… она тоже любит другого,  - сказал Джонатан, умоляюще глядя на Элис.
        Элис излучала простую, нехитрую радость. Но затем ее лицо вновь омрачилось.
        - В мой следующий день рождения мне исполнится девятнадцать,  - пробормотала она с невыразимой грустью в голосе.  - Я стану молиться о том, чтобы ваш визит… оказался успешным. И о том, чтобы вы услышали от нее нужные слова, лишь она одна способна освободить вас от прежде данного слова. Только таким способом вы можете выйти из создавшегося положения так, как подобает джентльмену.
        Джонатан выглядел растерянным; Пташка поерзала, снова помолотила ногами по столу и решила принять участие в разговоре:
        - Сколько вам лет, мистер Аллейн?
        - Мне еще нет восемнадцати, мисс. Но ждать осталось недолго,  - сказал он, повернувшись к ней. Казалось, его обрадовал ее вопрос, дававший возможность оставить на время серьезный разговор.
        - А мне скоро-прескоро исполнится девять. Мы так думаем.
        - Девять! Неудивительно, что ты высокая, словно вяз. И, я уверен, достаточно большая, чтобы не бояться призраков.
        - Призраков? Каких призраков?
        - В этом здании когда-то очень давно находился монастырь. До того, как король Генрих приказал монахам разойтись. Я слышал рассказы о том, что призраки живших здесь монахов до сих пор бродят по залам и переходам.
        - Правда, мистер Аллейн?  - откликнулась Пташка, сгорая от любопытства.
        - Правда. Собственно, я, кажется, видел здесь одного призрака не больше минуты назад. Он стоял позади тебя и смотрел, не осталось ли для него бараньей котлеты.  - Джонатан улыбнулся, а Пташка ахнула и принялась вертеть головой, высматривая призраков.
        - Не надо ее так дразнить!  - сквозь смех упрекнула Джонатана Элис.
        - Элис, если монах-призрак ко мне подкрадется, можно мне в него что-нибудь бросить?
        - Конечно можно, дорогая, будь начеку,  - нежно проговорила Элис.

        Через час с небольшим они расстались; и Элис стояла на мосту до тех пор, пока силуэт Джонатана верхом на лошади не скрылся из виду. Она грустно смотрела ему вслед, скрестив на груди руки, и когда наконец он исчез, она вздохнула:
        - Ну, пойдем, Пташка. Давай вернемся домой и посмотрим, как там поживает Бриджит.
        - Так мы, значит, больше не идем в Батгемптон?  - разочарованно спросила Пташка.
        - Понимаешь, мы вышли уже давно… наверно, Бриджит беспокоится, куда мы запропастились.
        - А как она удивится, когда мы расскажем, что встретили мистера Аллейна, который приехал на лошади!  - сказала Пташка.
        Она сделала это намеренно, желая выяснить, что можно, а что нельзя открывать Бриджит, которая была для Элис сразу и служанкой, и госпожой. Отчасти Пташка понимала, что ее пригласили на прогулку лишь для приличия, чтобы Джонатану и Элис не пришлось обедать наедине. Она, с одной стороны, гордилась этой почетной ролью, а с другой стороны, девочку не оставляло чувство, что ее может ожидать за это хороший нагоняй.
        Элис помедлила с ответом.
        - Кто знает, понравится ли ей это. Вдруг Бриджит рассердится, что мы не позвали его на ферму, чтобы она тоже с ним повидалась,  - сказала она наконец.
        - Если мы пойдем обратно по главной улице, а не вдоль канала, мы сможем что-нибудь ей купить. Пусть она не думает, что мы о ней забыли. И еще это даст ей понять, что мы чем-то были заняты все это время,  - предложила Пташка.
        Элис одарила маленькую подругу взглядом, в котором неодобрение соединилось с благодарностью.
        - Да, маленький подарок. Как извинение за то, что мы сегодня на весь день оставили ее одну,  - согласилась Элис.
        Они двинулись через мост, прошли через весь Батгемптон и купили у торговца мелочами носовой платок, на котором были вышиты маки и колоски пшеницы и который, похоже, пришелся Бриджит по душе. И хотя Элис в первые несколько часов после их возвращения выглядела излишне веселой, нервной и выставляла свою тревогу всем напоказ, точно трепещущее на ветру знамя, сама Пташка обнаружила, что не испытывает никаких проблем с необходимостью держать что-то в секрете. Она поворачивала воспоминания об их встрече с Джонатаном то одной стороной, то другой, словно драгоценный камень, лежащий у нее в кармане, и находила, что скрывать случившееся от Бриджит не менее увлекательно, чем обедать в трактире.
        - А кто такая мисс Фаллонбрук?  - спросила Пташка, когда вечером Элис подошла к ее постели, чтобы поправить одеяло.
        - Беатриса Фаллонбрук просто девушка, которая никогда не делала никому ничего плохого,  - вздохнула Элис и отвернулась.  - Она дочь очень богатого человека и просватана за Джонатана.
        - Но… ведь выйти замуж за Джонатана собираешься ты!
        Услышав это, Элис улыбнулась:
        - Да, моя дорогая. Но путь истиной любви никогда не бывает гладким. В том, что мисс Фаллонбрук встала на нашем пути, нет ее вины.  - Она улыбнулась опять, хотя ее глаза оставались грустными.  - Ты, Пташка, никогда не должна упоминать о мисс Фаллонбрук. Это секрет, которым Джонатан поделился со мной, а теперь я доверила его тебе. И мы должны его хранить. Ты сделаешь это для меня?
        - Да, Элис.
        - Умница.
        Элис скрепила их уговор поцелуем в лоб, и Пташка сладко уснула наедине с тайнами, которые теперь предстояло ей хранить.

        1821

        Дорогая миссис Уикс!
        Искренне надеюсь, что Вы уже оправились от огорчений, вызванных недавней встречей с моим сыном, мистером Джонатаном Аллейном, и это письмо застанет Вас в добром здравии. Вы не можете себе представить, как я Вам благодарна за то, что Вы согласились с ним поговорить, принимая во внимание наши особые обстоятельства. Мне остается лишь извиниться, если его поведение показалось Вам грубым. Он очень страдает и так давно перестал вращаться в приличном обществе, что, боюсь, временами может забыться, и тогда у него вылетают из головы все представления о хороших манерах. Умоляю найти в себе силы его за это простить и видеть в нем лишь страждущую душу, которая не может обрести покоя.
        Я хорошо понимаю, что имевшая место встреча не была для Вас приятной, однако мне она дала повод к надежде. Мои отношения с сыном с некоторых пор стали натянутыми, как ввиду имевших место событий, так и в связи с его нынешним состоянием, и я с сожалением признаюсь, что он редко меня о чем-либо просит. Это сильно меня печалит. Простите мне прямоту, с которой я обращаюсь к Вам в моем письме, но я думаю, что лучше признаться Вам откровенно: Джонатан попросил меня устроить новую встречу с Вами. Прошло много лет с тех пор, когда он в последний раз обращался ко мне, выражая желание кого-либо увидеть, и то, что он сделал это теперь, наполняет мое сердце радостью. Поэтому я прошу, понимая, как мало имею на это права: не соблаговолите ли Вы прийти снова при первой удобной возможности? Что бы ни произошло между Вами и сыном во время Вашего последнего визита, это произвело на него благотворное воздействие, и за одно это я Вам крайне признательна. Однако я обращаюсь к Вам с просьбой еще раз. Пожалуйста, приходите.
        Искренне Ваша,
        ^миссис Джозефина Аллейн.^

        В течение нескольких дней Рейчел носила письмо Джозефины Аллейн в кармане и никому о нем не говорила. Она часто его доставала, перечитывала, даже собиралась бросить в камин и забыть о нем. Но если она это сделает, ее, конечно, не пригласят во второй раз в дом Аллейнов и на этом все закончится. И она больше никогда их не увидит - человека, который пытался ее задушить, и его красивую мать, так высоко ценимую Ричардом и пока остающуюся загадкой для нее самой. Когда она думала о доме в Лэнсдаунском Полумесяце и о Джонатане Аллейне, который ждет ее, словно вампир, в своих затемненных комнатах, ее пробирала дрожь. Даже Джозефина Аллейн, воплощение аристократизма и элегантности, выглядела там потерянной и печальной. Она напоминала Рейчел фарфоровую куклу - красивую, но хрупкую и неподвижную. И когда Рейчел принималась размышлять о том, какую жизнь ведет Джозефина, запертая в своем доме вместе с сумасшедшим сыном, распугавшим всех гостей, ее начинала мучить совесть. Поэтому она продолжала хранить письмо, так и не решившись его сжечь, хоть и была уверена в том, что никогда не захочет увидеть Джонатана
Аллейна еще раз, даже если попытка ее задушить и произвела на него «благотворное воздействие».
        Хотя Ричарда Уикса немало тревожили расходы, возросшие с появлением жены, в еще большей степени его тревожила необходимость расширить круг их общения; повинуясь Джозефине Аллейн, он вынужден был потратиться, чтобы вместе с женой провести вечер в Верхних залах для собраний[40 - Верхние залы для собраний возведены в 1771 г. в фешенебельной, только что построенной верхней части Бата и названы так в отличие от уже имевшихся Залов для собраний в нижней части города.]. Рейчел надела новое платье, только что полученное от швеи, простого покроя, широковатое в плечах и с чересчур низким декольте, но зато сшитое из замечательно мягкого и вместе с тем тяжелого серебристого атласа, с длинными рукавами и с верхним слоем из прозрачного муслина. Несмотря на пальто, которое было надето поверх него, она чувствовала холод, пока они с мужем шли от Эббигейт-стрит в поисках наемного портшеза - свойственное Ричарду чувство бережливости дало сбой при мысли, что они могут прибыть на танцы пешком. Уже начался октябрь, и к утру холодное окно в спальне запотевало от их сонного дыхания. Воздух казался морозным даже в
солнечные дни. Листья на платане, растущем на Эбби-Грин, стали желтовато-коричневыми и шуршали под порывами ветра. Рейчел крепко прижимала к себе руку Ричарда, на которую опиралась, и чувствовала, как ветер треплет ей волосы, выскользнувшие из-под шпилек.
        Было уже около семи часов, когда они прибыли к зданию Залов для собраний, рядом с которым происходило столпотворение карет и портшезов. Кони мотали головами и топтались на месте. Люди им вторили. Всю эту сцену освещали масляные лампы, зажженные над входом на портике; увидев сияние, льющееся из высоких окон, Рейчел почувствовала, как в ней зажглась искорка возбуждения. Само это место, шум множества голосов, звуки шагов и цоканье копыт остались все теми же, как во времена ее последнего бала, когда ей исполнилось шестнадцать лет. Изменились только фасоны платьев и обстоятельства ее собственной жизни. Она взглянула на Ричарда, одетого в лучший сюртук, из-под которого виднелся шейный платок. Ее муж выглядел напряженным, словно школьник, которого вызвали к директору. Что, если они не встретят никого из знакомых и за весь вечер им не удастся ни на кого произвести впечатления? Рейчел хорошо понимала, что это весьма вероятно. Она помнила, что на балах в Бате бывает так много людей, что, даже зная человек двадцать из находящихся в зале, можно не встретиться ни с одним из них. Но в тот вечер у нее не
возникло желания ободрять Ричарда, поэтому она только едва заметно улыбнулась ему, когда они подошли к входу.
        Из распахнутых дверей на улицу изливалась волна тепла, и когда Ричард и Рейчел вошли, то с холода им показалось, что внутри очень душно и жарко. Из гардероба Уиксы перешли в главный бальный зал, где какофония голосов казалась настолько громкой, что было невозможно разговаривать, и царила такая толчея, что в ней было трудно двигаться. Расположенный на балконе оркестр, вознесенный над людским морем, наигрывал что-то веселое, и зал уже заполнился танцующими парами, которые добавляли к всеобщему шуму топот ног и шуршание платьев. Зал представлял собой океан лиц, либо раскрасневшихся и счастливых, либо нахмуренных и раздраженных. Запах пота, духов и пудры витал повсюду. Пять огромных стеклянных люстр свисало с высокого потолка, сверкая огоньками сотен свечей, освещавших затейливую лепнину и колонны у стен. Рейчел хорошо знала, что стоять под люстрой нельзя. Однажды, когда она была здесь еще совсем молодой девушкой, жар заставил свечи обмякнуть и изогнуться, отчего расплавленный воск стал капать на тщательно уложенные прически и низкие декольте. Рейчел чувствовала, как ее щеки покрывает румянец, а под
мышками начинает пощипывать от пота. Ее платье было слишком простым и не соответствовало современным вкусам, но, по крайней мере, мода на украшения осталась прежней, и она радовалась случаю их надеть.
        Атмосфера веселья оказалась заразительной. Рейчел расслабилась и начала оглядываться по сторонам, рассматривая пришедших на бал. Она понимала: Ричард хочет, чтобы она оправдала его ожидания.
        - Ну что? Видишь кого-нибудь из знакомых, дорогая? Насколько я понимаю, у тебя в Бате должны были остаться какие-то связи?  - спросил он нетерпеливо.
        - Конечно, в свое время я кое-кого знала, но пока никого не вижу. А не протанцевать ли нам следующий танец, мистер Уикс?  - проговорила она, повышая голос, чтобы ее было слышно.
        Ричард выглядел разгоряченным и несчастным; отвечая на ее вопрос, он недовольно тряхнул головой:
        - Сперва мне нужно что-нибудь выпить.
        - Хорошо. А как насчет знакомых моего мужа? Кого-нибудь из его клиентов, возможно?
        - Я смотрю, конечно, смотрю,  - пробормотал Ричард, и они продолжили медленный обход зала.
        Затем, вопреки всем ожиданиям, Рейчел увидела знакомые лица. Навстречу шла пожилая пара, мистер и миссис Броммел, соседи Крофтонов по Кэмденскому Полумесяцу[41 - Кэмденский Полумесяц построен в 1788 г. Джоном Ивли; одна из достопримечательностей Бата.], где ее семья некогда снимала апартаменты. Голову мистера Броммела украшал обильно напудренный парик, а миссис Броммел была одета в платье из бургундского бархата, покрой которого вышел из моды лет двадцать назад. Она казалась глуховатой, еще когда Рейчел с ней познакомилась, и по прошествии тринадцати лет ее слух ничуть не улучшился. Понадобилось немало подсказок относительно того, кем является Рейчел, чтобы старушка наконец воскликнула:
        - Ах, Рейчел Крофтон, ну конечно, я прекрасно помню вашу семью!  - Эти слова натолкнули Рейчел на мысль, что добрая женщина сказала так из одной вежливости.
        Затем Броммелы и мистер Уикс представились друг другу. Рейчел подумала, что муж окажется рад знакомству, но вскоре поняла, что ошиблась. Наверное, старики показались ему пережитком минувшего века. Их одежда была немодной, а разговор с ними двигался чересчур медленно.
        Распрощавшись с Броммелами, они перешли в Восьмиугольную комнату[42 - Восьмиугольная комната - помещение, соединявшее Бальный зал и Чайную комнату; первоначально предназначалась для рекреационных целей; там также играли в карты или слушали музыку.], беспорядочно заставленную столами, за которыми дамы и джентльмены играли в карты и в кости. Здесь шум голосов не казался таким громким, и сквозь него слышались шелест карт, позвякивание монет, стук игральных костей и раздающиеся время от времени возгласы восторга или неудовольствия. Гости непрерывным потоком прогуливались через Восьмиугольную комнату, проходя из Бального зала в Чайную и обратно, вызывая нарекания со стороны игроков, которым они мешали сосредоточиться. В дальнем конце находилась дверь, ведущая в небольшое помещение, где тоже играли в карты. В ней было тише, ставки делались более высокие, и атмосфера казалась более приватной, хотя и несколько мрачноватой. Ричард и Рейчел, войдя в игральный зал, немного постояли у дверей, с наслаждением вдыхая менее жаркий воздух, а затем Ричард выпрямился и расплылся в улыбке.
        - Вот! Капитан Саттон!  - крикнул он и бросился к человеку в военной форме.  - Капитан Саттон, какое удовольствие встретить вас здесь!  - воскликнул он и еще усерднее заулыбался, отвешивая поклон.  - А вы, миссис Саттон, сегодня чудесно выглядите.
        Последнее он проговорил, обращаясь к маленькой женщине со светлыми волосами и живыми голубыми глазами. Ей и ее мужу, вероятно, было лет за сорок, и в их волосах проглядывали седые пряди. Их вид красноречиво говорил о счастье и жизненной энергии, что сразу заставило Рейчел почувствовать себя легко и непринужденно.
        - Мистер Уикс! Хорошо, что мы встретились, сэр. А кто эта очаровательная молодая леди?
        - Капитан Саттон, позвольте представить мою жену, миссис Рейчел Уикс. Миссис Уикс, это капитан Саттон, мой знакомый и самый ценный клиент, а с ним его жена миссис Харриет Саттон.
        - Очень приятно познакомиться,  - сказала Рейчел, делая книксен.
        - И мне тоже. Примите поздравления по поводу вашей недавней свадьбы,  - ответила Харриет Саттон мягким и нежным голосом, который замечательно подходил ее внешности.
        Капитан Саттон буквально высился над женой, хотя вовсе не был богатырского роста. Миссис Саттон едва доставала ему до плеча, а ее тонкий стан и маленькие руки были совсем как у девочки. Капитан не выглядел красавцем. Нос был слишком большим и загибался крючком, уши не прилегали к черепу, а расходились в разные стороны, но голос и выражение лица казались, как и у его жены, такими искренними и доброжелательными, что было трудно не почувствовать к нему расположения.
        Когда все друг другу представились и обменялись вежливыми фразами о здоровье, семье и недавних событиях, мужчины отправились играть в понтун[43 - Понтун - карточная игра, вариант блек-джека.], в то время как дамы уселись в свободные кресла, стоящие у стены. Миссис Саттон раскрыла расписной веер и принялась им обмахиваться, причем держа его под таким углом, чтобы ветерок овевал и Рейчел.
        - Вы часто тут бываете, миссис Уикс?  - спросила она.
        - Сегодня я здесь впервые после свадьбы, а до нее, по правде сказать, не посещала балы тринадцать лет,  - ответила Рейчел.  - Когда-то, совсем молодой девушкой, я жила в Бате с моей семьей. Но затем мы уехали, и я больше сюда не возвращалась, пока не вышла за мистера Уикса.
        - Так, значит, этот прекрасный город вам уже знаком,  - улыбнулась миссис Саттон.  - Я слышала, некоторые утверждают, будто Бат нынче вышел из моды и наводнен инвалидами, вдовами и старыми девами! Пусть подобные критиканы и сидят дома, вот что я на это скажу. Мы прожили здесь двадцать лет, и я бы не променяла Бат ни на какое другое место. Да и моя дочь не знает другого дома.
        - А сколько лет вашей дочери?
        - Ей исполнилось девять. Ее зовут Кассандра, и она служит величайшей усладой для меня и ее отца.
        Тут миссис Саттон рассмеялась над собственной велеречивостью, а Рейчел поспешила скрыть удивление тем обстоятельством, что их дочь настолько юная, хотя сама ее собеседница была далеко не первой молодости.
        - Какое у нее красивое имя,  - заметила Рейчел.
        - Да она и сама очень красивая. К счастью, от меня она унаследовала лишь фигуру, а от моего мужа ей и вовсе ничего не досталось,  - улыбнулась миссис Саттон.  - Ваши радости материнства, миссис Уикс, еще впереди, и я вам завидую.
        - Конечно, вы правы… я, разумеется, жду их с нетерпением,  - смущенно пробормотала Рейчел, не желая сознаться даже самой себе, что не представляет, как сможет растить ребенка в тесном, темном домишке на Эббигейт-стрит, где малышу придется делить спальню с родителями. Однако в миссис Саттон чувствовалось нечто ободряющее, и потому она продолжила:  - Торговля у мистера Уикса идет в гору, и мы надеемся вскоре переселиться в более просторное жилье. Тогда можно будет позаботиться и о прибавлении семейства.
        - Да, в первое время после замужества бывает нелегко. Когда я вышла за капитана Саттона, мы с ним жили всего в одной комнате в пансионе рядом с казармами его полка. Матрас был таким тонким, что приходилось поверх него класть нашу одежду! Признаюсь, моя семья была не в восторге от сделанного мной выбора. Но я, по крайней мере, вышла замуж не за мешок с деньгами! К счастью, наши дела с тех пор поправились. Теперь у нас апартаменты на Гини-лейн[44 - Гини-лейн - улица в фешенебельной части Бата, пересекающаяся с Лэнсдаун-роуд.], и вы обязательно должны у нас побывать. Вы знаете, где это?
        - Думаю, что да. Недалеко от Парагон-билдингз?[45 - Эта улица состоит из стоящих полумесяцем георгианских домов, постройка которых была начата Томасом Уорром Аттвудом и закончена в 1775 г. Джозефом Аксфордом.]
        - Совершенно верно. А кстати, успели вы возобновить какие-нибудь старые знакомства после того, как вернулись в Бат?
        - Нет, я… я была совсем юной, когда отсюда уехала, и не слишком часто бывала в обществе… Но я только что встретила Броммелов,  - добавила Рейчел, однако миссис Саттон не была с ними знакома.  - А в последнее время я завязала только одно знакомство. С миссис Аллейн, патронессой мужа, она покупает у него вина. У нее замечательный дом в Лэнсдаунском Полумесяце.
        Миссис Саттон в удивлении приложила руку ко рту.
        - О! Конечно же, я знаю миссис Аллейн,  - проговорила она.  - Мой муж вместе с ее сыном, Джонатаном Аллейном, воевал с французами.  - В голосе миссис Саттон появилась грусть, и Рейчел поняла, что ее новой знакомой известно о несчастье, приключившемся с Джонатаном Аллейном.  - Его мать,  - продолжила миссис Саттон,  - когда-то слыла первой красавицей Бата. Насколько я понимаю, она все еще не утратила красоты, хотя мне, увы, не доводилось ее видеть уже довольно много лет.
        - Она больше не выезжает?
        - Иногда выезжает, но редко. И больше не посещает публичные балы. Думаю, она предпочитает более тихие вечера и круг близких друзей.
        - Пока я встречалась с ней всего два раза.
        - Значит… вы знаете, что у нее большие неприятности,  - осторожно заметила миссис Саттон.
        - В последний раз я также встретилась с ее сыном, мистером Джонатаном Аллейном,  - сказала Рейчел.
        При этих словах миссис Саттон широко раскрыла глаза и схватила собеседницу за руку.
        - Правда? Вы его видели? И как он?
        - Он… явно очень болен,  - отозвалась Рейчел.
        К ее удивлению, в глазах миссис Саттон сверкнули слезы, и она промокнула их одетыми в перчатку кончиками пальцев.
        - Простите. Я плачу по любому, даже самому малозначительному поводу. Спросите кого угодно. Дело в том, что его история… самая трагическая из всех, какие только можно представить.
        - И вы знаете, что его мучает?  - спросила Рейчел, не справившись с любопытством.
        - Разумеется. Благодаря тесной дружбе мужа с майором Аллейном во время войны… Возможно, не следует об этом рассказывать… Не мне вводить вас в курс дела. Наверное, если вы продолжите поддерживать связь с миссис Аллейн, она не скажет мне за это спасибо.
        - Кажется, его нынешнее состояние нельзя полностью приписывать обстоятельствам, связанным с Элис?  - предположила Рейчел; где-то на задворках сознания внутренний голос призвал ее слушать внимательнее.
        - Так вы, оказывается, в курсе этой истории? Вы знаете об Элис Беквит?
        - О, совсем немногое. Только то, о чем рассказал мне муж, а затем мистер Аллейн о ней… упомянул. Думаю, он был по-настоящему влюблен в мисс Беквит.
        - Истинно так. Он любил ее так сильно, как мужчина может любить женщину. Его любовь была такой крепкой, как ничья другая. На пути к их свадьбе стояло какое-то препятствие, и в чем оно заключалось, я не знаю. Но они все-таки обручились и были полны решимости пожениться. Джонатан поступил в армию и в тысяча восемьсот первом году отправился вместе с моим мужем воевать с французами в Португалию, а потом и в Испанию. В начале тысяча восемьсот девятого они вернулись в Англию и находились на постое в Брайтоне[46 - Брайтон - город на южном побережье в Англии.], когда Джонатан получил от мисс Беквит сообщение, что она разрывает помолвку. Мой муж рассказывал, с какой скорбью воспринял мистер Аллейн этот удар. Он взял в полку отпуск и немедленно поспешил домой, но узнал, что мисс Беквит уехала с новым своим кавалером и, видимо, вступила с ним в брак. Мистер Аллейн больше никогда ее не видел и не получил от нее ни единой весточки после того письма, которое она прислала ему в Брайтон.
        - Но… куда она уехала? И что с ней стало?
        - Никто не знает. Она и ее новый спутник хорошо спрятались. Дед мистера Аллейна, иными словами, отец миссис Аллейн, был официальным опекуном Элис Беквит. Так что ее позор стал позором и для всей семьи.
        - Значит, одно это событие и привело к тому, что… здоровье мистера Аллейна настолько ухудшилось?
        - Не совсем. Но это, конечно, главная причина. Он ждал вестей от мисс Беквит так долго, сколько это было возможно, но безрезультатно. Затем он снова отправился на войну и не ступал на английскую землю до тех пор, пока его не ранили во время штурма крепости Бадахос[47 - Бадахос - город и центр одноименной испанской провинции, сильно укрепленную крепость которого во время Пиренейской войны взяла приступом в 1812 г. английская армия во главе с графом (впоследствии герцогом) Веллингтоном.] в тысяча восемьсот двенадцатом году. После этого он уже не сражался. И вернулся он… совсем другим человеком. Тем, кто знал его прежде, трудно было поверить, что можно измениться настолько сильно.  - Миссис Саттон печально покачала головой.  - Знаю, у меня слишком длинный язык. Но вы должны знать, когда придете к ним снова, как настрадалась эта семья. И помните, что Джонатан Аллейн имел самую нежную душу, которую мне когда-либо доводилось встречать. До той войны.
        - Нежную? Вы не шутите?  - проговорила Рейчел, вспомнив ярость и бешенство в глазах того, о ком шла речь. Ее рука невольно потянулась к шее, на которой совсем недавно были синяки, оставленные пальцами мистера Аллейна. Два совершенно разных образа никак не складывались у нее в голове в одно целое.
        - О да. Он был приятный, добрый мальчик. Вернее, юноша. Возможно, чересчур задумчивый и немного склонный к самобичеванию, но светлый, любящий и наполненный радостью. Когда я вспоминаю, каким он предстал передо мной, когда я видела его в последнюю нашу встречу… ах, у меня разрывается сердце!
        - Когда вы встречались в последний раз?
        - Наверное, прошло уже года четыре. Мы тогда взяли с собой дочь, чтобы она с ним познакомилась. Я думала… думала, он, увидев ребенка, вспомнит, что в мире еще есть добро. Но мистер Аллейн велел нам уезжать и больше не возвращаться.  - Она вздохнула.  - К моему стыду, мы его послушались. Кассандру так расстроила встреча с ним. Ее напугало, как он с нами говорил. Я его, конечно, простила, но мне больше не хочется, чтобы дочь опять оказалась в таком положении. Я надеялась… надеялась, он поймет, что у него еще есть время начать новую жизнь. Жениться и завести детей. Еще не поздно. Хотя майор выглядит старше своих лет, он еще достаточно молод, чтобы все изменить.
        - Он, похоже, не собирается ничего менять,  - пробормотала Рейчел.
        Миссис Саттон, возможно, все еще видела в нем нежного мальчика, но Рейчел столкнулась с совсем другим человеком, мрачным, жестоким безумцем.
        - Да. Боюсь, вы правы. Надеюсь, с моей стороны было не слишком дерзко так долго о нем разговаривать? Но я чувствую, у вас нежная душа и вы поймете, что я пытаюсь смягчить то неприятное впечатление, которое он, наверное, на вас произвел.
        - Это поистине печальная история,  - проговорила Рейчел.
        «И я выгляжу в точности как та девушка. Я достаточно похожа на вероломную Элис, чтобы и мать, и сын приняли меня за другую. Но есть еще кто-то. Еще кто-то, у кого такое же лицо, как у меня.  - Она сглотнула, потому что у нее засосало под ложечкой от странного предчувствия.  - Неужели?»
        - Не знаете ли вы, откуда была родом мисс Беквит? Кто ее родители?  - спросила она.
        - Не могу сказать,  - пожала плечами Харриет.  - Но вы обязательно должны прийти к нам в гости, миссис Уикс. Обещайте, что навестите нас,  - прибавила она импульсивно.
        - Конечно обещаю. Это доставит мне большое удовольствие, а к тому же очень хочется увидеть вашу дочь. До свадьбы я была гувернанткой в одной семье и теперь нахожу, что сильно скучаю по детям.
        - Я буду очень рада вам ее представить. О, погодите-ка, уже почти девять. Давайте пойдем в Чайную комнату, пока там не началась давка.
        Вокруг столов с едой и напитками, накрытых под аркадой в дальнем конце Чайной комнаты, уже толпилось множество людей. Толкая друг друга, они нетерпеливо тянулись к блюдам и подносам, словно стая голубей, которые топчутся над рассыпанным зерном. Рейчел и жена капитана сумели добыть по блюдцу с желе и по бокалу пунша, а затем выбрались из общей свалки, уселись в уголке поспокойнее и принялись беседовать о всякой всячине. Миссис Саттон делилась безобидными сплетнями о людях, которых они видели, и представляла Рейчел некоторым из них. Они как раз беседовали с одним доктором и его женой, когда, уже поздно вечером, Ричард и капитан Саттон вернулись от карточного стола. Ричард раскраснелся, и его глаза налились кровью. Увы, таким его Рейчел видела уже не в первый раз, а потому затаила дыхание. Он выглядел раздраженным, подавленным и, похоже, с большим трудом выдавил из себя несколько вежливых слов, когда его представили доктору и его жене.
        - Мы, кажется, опоздали к чаю?  - спросил капитан Саттон.
        - Думаю, время еще есть, но поторопитесь, а то все будет съедено,  - заметила Харриет.
        - Не принести ли мне чего-нибудь, мистер Уикс?  - предложила Рейчел, потому что вид Ричарда подсказывал, что сил для битвы за еду у того не осталось.
        - Нет. Благодарю. Разве только, может быть, бокал пунша,  - проговорил он тихим и мрачным голосом.
        - Позвольте сделать это мне,  - сказал капитан Саттон и встал.
        - Все в порядке, мистер Уикс?  - тихо спросила Рейчел, наклонившись к самому уху мужа.
        - Да. Просто… просто мне сегодня не повезло за карточным столом, вот и все,  - произнес Ричард с вымученной улыбкой. Его бледные губы резко выделялись на фоне покрасневших щек.
        - Надеюсь, проиграно не так уж и много?  - осторожно произнесла Рейчел.
        - Куда меньше того, чего со временем нельзя было бы возместить.
        - Вот вам средство от царящей здесь жары!  - проговорил капитан Саттон, вручая Ричарду бокал, который тот с благодарным видом принял и осушил залпом.  - А как понравился этот вечер вам, миссис Уикс?
        - О, чрезвычайно понравился, благодарю вас, капитан Саттон. Но одной вещи мне все-таки не хватило.
        - И какой же?
        - Я ни разу не танцевала,  - ответила Рейчел.
        - Ну, это совсем не годится, и если вас не огорчит танец с таким немолодым кавалером, как я, то мне доставило бы удовольствие провести вас в Танцевальный зал. Вы не возражаете, сэр?  - спросил он у Ричарда, в то же самое время предлагая руку даме.
        Ричард лишь отмахнулся, сопроводив это движение кислой улыбкой, и поплотнее уселся в ближайшее кресло. Вместе с еще одной парой Рейчел и капитан Саттон принялись отплясывать хорошо знакомую им кадриль. Рейчел выучила ее много лет назад на уроках, которые давал Элизе учитель танцев. Капитан Саттон оказался весьма бойким партнером, куда более искусным, чем можно было предположить по его внешности, и к тому времени, когда музыка перестала играть, улыбающаяся Рейчел совсем запыхалась.
        - Ну что? Теперь вы довольны?  - спросил он весело.
        По дороге домой Рейчел смотрела из маленького окошка портшеза на проплывающие мимо нее темные улицы, на мокрые от дождя стены домов и размышляла. Услышанная ею история о том, почему Джонатан впал в помешательство, настроила ее на более сочувственный лад как в отношении его состояния, так и той боли, которую оно наверняка причиняло миссис Аллейн. Но если он прогнал такого доброго и близкого друга, как капитан, то почему ему вдруг захотелось опять увидеть ее? Это могло произойти лишь по той причине, что она напоминала ему об Элис Беквит, его потерянной невесте. Хотя было ясно, что первым его побуждением стало желание наказать ее за это, а не полюбить. Рейчел мучило любопытство, какого она никогда не испытывала. Ей было интересно, что он скажет ей, когда они встретятся снова, и еще хотелось побольше узнать о той девушке, которую она ему напомнила. Мое зеркальное отражение. Мое эхо. То, как Харриет Саттон отозвалась о Джонатане Аллейне, придавало ей смелости, а нынешний вечер казался самым лучшим со дня ее свадьбы. В общем, к тому времени, когда Рейчел помогла Ричарду вылезти из портшеза, подняться в
спальню и улечься в постель, она уже знала, что снова пойдет к Аллейнам и постарается как следует все выяснить.

* * *

        В пятницу на своем заставленном мешками грязном фургоне, запряженном сопевшей, страдающей одышкой лошадью, приехал покрытый черной пылью старик-угольщик. Угольный подвал был под тротуаром перед домом. Из внутреннего дворика, который был ниже уровня улицы и отгорожен решеткой, в него вела узкая дверь. Эта дверь закрывалась на довольно хлипкую задвижку, и поэтому, когда старик принялся насыпать уголь в подвал через небольшой люк в мостовой, Пташка заняла обычное в таких случаях положение, а именно подперла спиной дверь погреба. Каждый раз, когда он опорожнял очередной мешок, девушка чувствовала толчок в спину, слышала стук падающих кусков, а из щелей в двери вылетало облачко темной пыли, оседая на ее волосах и одежде. А когда она моргала, то ощущала осевшие на ресницах маленькие колючие частицы. Пташка что есть силы упиралась ногами в сырые и скользкие каменные плиты, которыми был вымощен дворик, и чувствовала, как скользят по ним подошвы ее башмаков. «Я просто дверной шпингалет,  - думала она печально.  - Элис воспитывала меня, как сестру, Бриджит учила меня вести хозяйство, а я стала всего-навсего
дверным шпингалетом». В тишине, последовавшей за последней порцией угля, раздался лошадиный кашель, и угольщик крикнул сверху, что закончил работу. Пташка еще какое-то время оставалась в полутемном дворике, притихшая и погруженная в свои мысли. В ее ушах звучал неприветливый голос лорда Фокса: «Ты всего-навсего безродная голодранка, так что будь благодарна». Слова эти всегда говорились с притворной улыбкой, рассчитанной на то, чтобы прикрыть их колючесть.
        Пташка вымыла лицо и руки, вздрагивая каждый раз, когда зачерпывала ледяную воду, взяла жесткую щетку, смела угольную пыль с одежды, а затем принялась вычесывать ее из волос. Через дверь кухни доносился голос Сол Брэдбери, которая мурлыкала песенку о «милашке Фанни», нарезая рыбный пирог, а за окном коридора миссис Хаттон за что-то распекала Доркас. Заинтересовавшись, Пташка подошла ближе к окну и стала подслушивать.
        - Ох, мадам, пожалуйста, не заставляйте меня!  - умоляла Доркас срывающимся голосом.
        - Доркас, так не может больше продолжаться! Я понимаю, что мистер Аллейн не самый приятный человек, которому можно прислуживать, но тебе придется это делать, и уборку в его комнатах тоже нужно делать. Запах оттуда стал распространяться по всему дому. Наверное, там забыли тарелку с несъеденным обедом, который испортился. Сходи наверх и выясни, в чем дело, и сделай так, чтобы там не воняло. Открой окна и проветривай так долго, как только сможешь…
        - Но джентльмену не подобает хранить у себя разные непристойности. У него в комнатах всякая чертовщина, миссис Хаттон!
        - У него в комнатах нет ничего, что причинило бы тебе вред. И ты не хуже меня знаешь, как редко мистер Аллейн из них выходит. Так что теперь, когда он сошел вниз, мы не должны упустить этот шанс, который может еще долго не представиться…
        Пташка моргнула, не уверенная в том, что правильно расслышала сказанное, и стремглав влетела в коридор, где шел разговор.
        - Я сама все сделаю, миссис Хаттон,  - поспешно сказала она.
        - Спасибо, Пташка, но, право, горничная у нас Доркас, и она должна…
        - Он что, действительно спустился вниз?  - перебила она домоправительницу.
        - Да. К нему кто-то пришел.
        В голосе миссис Хаттон слышалось любопытство, которое та безуспешно пыталась скрыть. Несколько мгновений все трое удивленно смотрели друг на друга, пораженные таким неожиданным поворотом событий.
        - Я посмотрю, что у него там творится в комнатах,  - заявила Пташка и проворно побежала вверх по лестнице.
        На следующем этаже она подкралась к входу в гостиную и секунду прислушивалась, чтобы проверить, там ли Джонатан. И действительно, из-за двери доносились три голоса - один Джонатана Аллейна, другой его матери, а третьего Пташка узнать не смогла. Она не стала терять времени и поспешила дальше, перепрыгивая через ступеньки. Неизвестно, когда уйдет посетитель, но, даже если бы визит затянулся, Джонатан все равно мог в любой момент счесть свою миссию выполненной и вернуться наверх. Пташка, затаив дыхание, ворвалась в первую из его комнат, подбежала к окнам, раскрыла ставни и подняла рамы. Запах действительно стоял ужасный. Пташка нехотя выудила кочергой останки крысы из-под письменного стола и бросила их в огонь.
        Если бы он ее застал в своих комнатах за уборкой, приступа гнева это бы не вызвало. Другое дело, если бы он застиг ее врасплох за обыском. Увы, возможность сделать его предоставлялась очень редко, потому что большую часть жизни Джонатан теперь проводил взаперти. Даже когда он напивался до потери сознания, она на такой шаг не отваживалась, потому что он спал чутко, как солдат на войне или как сторожевой пес. Несколько раз она потихоньку начинала просматривать бумаги, лежащие на его столе, но, подняв глаза, неизменно встречалась с его внимательным, немигающим взглядом, устремленным на нее. При одном воспоминании об этом ее пробирала дрожь. Этот немой, испытующий взгляд был гораздо хуже обычных вспышек гнева. Пташка понятия не имела, где Джонатан держит письма, связанные с Элис. То, что они у него есть - и написанные ею, и посланные им самим,  - в этом Пташка не сомневалась. Все свои сокровища Элис держала в шкатулке из розового дерева, и они пропали сразу после ее исчезновения. Сразу после того, как он ее убил.
        Пташка по очереди выдвигала ящики стола, вороша их содержимое. Бумаги, журналы, счета, расписки, военные донесения. Небольшие вещицы вроде увеличительных стекол и пинцетов и какие-то другие штуковины, назначения которых она не понимала. Один ящик был наполнен маленькими металлическими детальками - винтиками, зубчатыми колесиками, болтами, крошечными веретенцами. Когда Пташка его открывала, он забренчал, словно сундук с монетами; она нахмурилась и замерла, прислушиваясь, не раздаются ли на лестнице какие-нибудь звуки, свидетельствующие о приближении Джонатана. Сердце у нее колотилось, и его удары отдавались в ушах, напоминая звуки шагов. Тем не менее она продолжала поиски, пока не исследовала содержимое ящиков полностью, но не обнаружила ни шкатулки из розового дерева, ни связки писем. Чертыхнувшись, Пташка перешла к полкам, заставленным книгами и странными приборами, а также стеклянными банками с разными заспиртованными диковинами, которые так пугали Доркас.
        Джонатан приобрел их несколько лет назад. В то время он пристрастился ходить в больницу на вскрытие человеческих трупов - несмотря на то, что его мать называла это мерзостью,  - и водил дружбу с одним из докторов, которых она присылала его осматривать. Тот заинтересовал Джонатана своими темными теориями относительно вскрытия черепа живых пациентов. Тогда-то и начали появляться эти сосуды, наполненные спиртом, в каждом из которых плавало что-то непонятное. Двухголовый поросенок, белесый и весь сморщенный. Нечто серое, изборожденное извилинами и состоящее из двух половин, соединенных перемычкой; эта штука казалась Пташке похожей на огромный гриб, один из тех, которые иногда вырастали на заливных лугах поблизости от Батгемптона. В одной из банок было заключено крошечное существо, которое походило бы на ребенка, если б не огромная голова на тщедушном тельце и не темные тени вместо глаз по обе стороны от прозрачного носика. Когда девушка принялась шарить за банками, жидкость в них заплескалась, и по ее коже побежали мурашки. Ей не хотелось думать о том, откуда взялось все, что находится в банках, и как
оно будет пахнуть, если открыть крышки.
        Потом, прямо у нее под ногами, раздался легко узнаваемый звук хлопнувшей двери гостиной, за которым последовало цоканье каблуков по каменному полу вестибюля. В отчаянии Пташка вернулась к столу и принялась рыться в лежащей на нем куче разрозненных бумаг и всякого мусора. Там оказался скальпель, и она уколола палец о его острие, оставив на лезвии капельку крови. Затем Пташка услышала стук сапог, ступающих по ступеням на лестнице. И тут она увидела этот листок. Письмо, только одно. Незапечатанное, мятое, с надорванными краями. Пташка сунула его в карман и опрометью бросилась в спальню, и когда Джонатан Аллейн вошел в кабинет, она уже взбивала стеганое пуховое одеяло. Пташка затаила дыхание. У двери он остановился, словно пытаясь определить, что в комнате изменилось, затем повернул голову в сторону окон с их открытыми ставнями и поднятыми рамами. Пташка ожидала, что Джонатан рявкнет, чтобы она все закрыла, но, к ее удивлению, он медленно подошел к изогнутому окну эркера и остановился перед ним, глядя прямо перед собой, на дождливое осеннее небо.
        Пташка собрала немытые тарелки и бокалы, пустые бутылки, грязную одежду. Вылила нечистоты из ночного горшка, подмела пол и протерла мебель, вставила в канделябры новые свечи, положила в камин дрова и разожгла огонь. И все это время она ощущала в кармане юбки письмо, которое грозило зашелестеть и таким образом выдать ее с головой. Мучительно хотелось поскорее уйти и прочесть его, спрятавшись в каком-нибудь укромном уголке. Закончив с уборкой, Пташка уже собиралась выскользнуть на лестницу, но помедлила, остановившись у двери. Ее снедало любопытство, почти такое же сильное, как желание прочитать украденное письмо. Пташка тихонько подошла к Джонатану и встала позади него. Он так и стоял, не двигаясь, перед открытым окном, опустив руки.
        - Сэр? Вы хотите, чтобы я закрыла ставни?  - спросила она.
        Джонатан не ответил. Пташка зашла сбоку и всмотрелась в его лицо. Глаза были закрыты, и он дышал так медленно и глубоко, словно спал. Но разве можно спать стоя? Пташка не была в этом уверена. Влажный ветер, проникавший через окно, шевелил его волосы и грязные концы шейного платка. Пахло влажной травой, сырым камнем и грибами - короче, глубокой английской осенью. Было холодно, и кожа на ее руках покрылась мурашками, но лицо Джонатана оставалось безмятежным. Пташка тут же вспомнила о десятке способов разбудить его, разозлить, вывести из себя. Но она не прибегла ни к одному из них: ей надо было прочитать письмо, причем тайно, чтобы никто не помешал. Поэтому Пташка тихо выскользнула из комнаты и пошла вниз, в угольный погреб.

* * *

        Когда дверь парадного крыльца дома Аллейнов захлопнулась, вышедшая на улицу Рейчел вздрогнула и набрала полную грудь свежего холодного воздуха. Было слышно блеяние далеких овец на выгоне позади Полумесяца и монотонное бренчание колокольчика на баране-вожаке, увлекающем за собой стадо. Если закрыть глаза, то могло почудиться, что она находится где-то за городом - например, вблизи Хартфорд-Холла, в дальнем конце длинной и прямой как стрела дубовой аллеи, проходящей через весь парк. На мгновение ей захотелось оказаться там и отправиться на прогулку - такую беззаботную, словно ее не ждут ни старая жизнь в Хартфорде, ни новая в Бате, в качестве миссис Уикс. Эта мысль ее озадачила. Она открыла глаза и оказалась в реальности, с тяжелым чувством в груди. Ее вторая встреча с Джонатаном Аллейном выбила ее из колеи почти так же, как и первая. Правда, сейчас обошлось без насилия и без риска для жизни, но результат оказался еще менее приятным: если в прошлый раз она уходила уверенная, что никогда больше не вернется, то теперь ее попросили приходить сюда регулярно. В горле было сухо, словно в него напихали
старых газет. В голове ощущалась странная легкость, и мысли отказывались подчиняться. Войти в дом у нее за спиной было все равно что оказаться вне времени и пространства, все равно как войти в мир, где привычные правила больше не действовали и могло произойти все, что угодно. Это было так изнуряюще. Чтобы удержать равновесие, она положила руку на перила и принялась наконец спускаться по ступеням.
        Ее взгляд привлекло какое-то движение внизу, в маленьком дворике. Она опустила глаза и увидела ту самую рыжеволосую служанку, идущую от угольного погреба к черному ходу.
        - Эй, постой!  - позвала ее Рейчел.
        Девушка замерла и с виноватым видом оглянулась через плечо. Увидев Рейчел, она широко распахнула ресницы.
        - Что вы…  - начала незнакомка, но затем закрыла рот и двинулась вперед, явно намереваясь уйти.
        - Подожди!  - крикнула Рейчел. Она наклонилась через перила, чтобы лучше разглядеть девушку, и теперь окончательно уверилась, что та, несомненно, побывала в «Голове мавра» в день ее свадьбы.  - Я должна тебя поблагодарить,  - сказала она.
        При этих словах девушка повернулась к ней.
        - Поблагодарить меня, мадам?  - спросила она.
        - Да. Ведь это ты… заставила мистера Аллейна меня отпустить, когда я впервые встретилась с ним на прошлой неделе. Разве нет?
        Вид у служанки был смущенный, и она поколебалась, прежде чем ответить.
        - Ага, я, мадам.
        - Так, значит, ты за нами подсматривала? И подслушивала?  - продолжила Рейчел, но не получила ответа.  - Но это не важно. Я рада, что ты это делала. И что была там. Спасибо за помощь.
        - Всегда готова к услугам, мадам,  - небрежно бросила девушка и повернулась, снова намереваясь уйти.
        - Погоди… не тебя ли я видела в «Голове мавра»? Несколько недель назад, в день, когда я вышла замуж? Разве не ты подала нам вино?
        Служанка отвернулась с очень сердитым видом, и Рейчел поняла, что не обманулась.
        - Вы, верно, ошиблись, миссис Уикс,  - сказала девушка мрачно.
        Рейчел не стала добиваться признания. Она была достаточно уверена, что не обозналась, хотя и не могла объяснить, почему это для нее так важно.
        - Не скажешь ли, как тебя зовут?
        И снова служанка колебалась, прежде чем ответить.
        - Пташка,  - сказала она и добавила:  - Мне нужно идти, мадам. У меня здесь много работы.
        - Ладно, еще раз благодарю, Пташка!  - крикнула Рейчел вслед девушке, когда та уже исчезла за дверью.
        «Она назвала меня миссис Уикс. Значит, она тоже хорошо знает, кто я».

        Ричарда она застала в винном погребе на Эббигейт-стрит. С наступлением осени муж поставил посреди него небольшую жаровню, в которой постоянно горели угли, чтобы вино хранилось при не слишком низкой температуре. В помещении, помимо обычного запаха заплесневелого дерева и опилок, слегка пахло золой и дымом. Это было до странности спокойное место, хотя и недостаточно освещенное. Ричард занимался тем, что переливал белое вино из бочонка в ведро. От его содержимого исходил острый уксусный запах, от которого Ричард морщил нос. В скудном свете, едва проникающем через окно, его волосы тускло поблескивали. Он закатал рукава, и было видно, что кожа на его руках гладкая и загорелая. Рейчел немного понаблюдала за ним, завороженная его плавными движениями и мягким, рассеянным выражением лица. Похоже, она теперь видела в нем нечто такое, за что его действительно можно было полюбить. Рейчел сделала долгий, медленный вдох и попыталась раздуть этот маленький огонек.
        - Ну, как дела, мистер Уикс?  - приветствовала она мужа.
        Ричард поднял голову и с улыбкой посмотрел на жену.
        - Что-то не так, моя дорогая?
        - Все хорошо. Я только хотела рассказать о недавнем посещении Лэнсдаунского Полумесяца.
        - Вот как?  - отозвался Ричард и добавил к вылитому из бочонка вину молока. Затем он бросил в него горсть соли, горсть рисовых зерен и начал размешивать получившуюся смесь длинной палкой. Рейчел смотрела как зачарованная.
        - Что ты делаешь с этим вином?  - спросила она.
        - Оно испортилось,  - скривился Ричард.  - Вся эта партия испанского вина на вкус похожа на лошадиную мочу. Такая обработка пойдет ему на пользу. Еще несколько дней, и это пойло можно будет продавать.
        - А разве молоко не свернется? Скажи, если оно скиснет, разве вино не станет еще хуже?  - спросила она.
        Ричард покачал головой:
        - Оно отстоится. Сама потом увидишь. А теперь расскажи о визите к Аллейнам.
        В погребе было тихо, слышался лишь плеск вина и негромкое постукивание палки. Рейчел присела на угол одного из стеллажей и принялась носком туфли чертить на покрывающих пол опилках какой-то узор.
        - На этот раз мистер Джонатан Аллейн спустился в гостиную, чтобы поговорить с матерью и со мной,  - сказала она.
        - Правда? Это хорошо, да, хорошо. Значит, он не так уж тяжело болен?
        - Возможно, так и есть. Или болен, но не все время. Однако он сильно хромает.
        Рейчел не сказала, что он выглядит как ходячий мертвец, напоминая покойника и бледностью кожи, и ее нездоровым оттенком, а еще тем, что его глаза блестят, точно стеклянные, и кожа туго обтягивает кости рук и скулы на лице. Она не сказала, что его вид заставил ее содрогнуться.
        - И что он сообщил на этот раз?
        - Он извинился за… дурное поведение во время нашей последней встречи. Сказал, что в тот день страдал от невыносимой головной боли и что время для знакомства было выбрано неудачно.
        В тот момент Джонатан Аллейн холодно глянул на мать, и, несмотря на всю мягкость высказанного упрека, в его глазах блеснул гнев - застарелый и глубоко запрятанный. Когда же он снова посмотрел на Рейчел, на его лице промелькнуло… что-то. Что-то такое, чего она не ожидала увидеть и в чем не была уверена. Легкий намек на неловкость, почти робость. Он заявил, что плохо помнит, о чем они разговаривали в тот день, и что потом у него на лбу появился синяк - он забыл, каким образом,  - но перед его глазами до сих пор стоит картина, как она в спешке убегает из комнаты. При этом его лицо исказила судорога, и рот скривился от досады.
        - А что было дальше? Что сказала миссис Аллейн?  - спросил Ричард, все еще работая палкой.
        Воздух в подвале постепенно насыщался странным и неприятным запахом вина, смешанного с молоком.
        - Как долго нужно мешать эту бурду?  - поинтересовалась Рейчел.
        - Полчаса или больше, чтобы как следует схватилось. Ну, так что там с миссис Аллейн.
        - Ее чрезвычайно утешило, что сын спустился в гостиную и стал пить с нами чай.  - Рейчел не стала говорить, что радость миссис Аллейн, увы, казалась хрупкой и в любой момент грозила обернуться нервическим приступом, c увещеваниями и мольбами о прощении.  - Мы беседовали о том, что каждого из нас увлекает. Я, например, рассказала о своей любви к поэзии и чтению… Мистер Аллейн согласился, что для страждущей души чтение способно и впрямь оказаться целебным бальзамом. Он также объявил о своем интересе к философии и выразил сожаление, что в последнее время не может много читать.
        - Вот как? И почему?
        - Это заставляет его слишком сильно напрягать зрение, отчего головные боли у него возвращаются. Он находит, что может сконцентрироваться лишь для чтения одной страницы печатного текста.
        Она замолчала, вспомнив, как в доме Аллейнов во время такой же паузы в разговоре Джозефине пришла в голову неожиданная мысль, похожая на робкий лучик надежды. «А не смогли бы вы…  - начала она, и Рейчел тотчас поняла, что ей сейчас предложат.  - А не смогли бы вы, миссис Уикс, приходить и читать моему сыну? Время от времени? У вас приятный голос и четкая дикция…» Лицо миссис Аллейн просияло, а Джонатан выглядел обескураженным. Рейчел сглотнула, но мать с сыном смотрели на нее такими умоляющими глазами, что готовые вырваться слова отказа замерли у нее на губах. Какое-то мгновение она не могла прийти в себя от удивления, вызванного тем, что столь знатная семья так скоро приняла ее в свой ближний круг. Ее, жену виноторговца. Однако затем, моргнув, миссис Аллейн добавила: «Конечно, миссис Уикс, вы получите вознаграждение за потраченное время». Так, значит, все-таки наемная служащая - гувернантка, приставленная к взрослому человеку, компаньонка для инвалида. Рейчел увидела в этом знак неуважения, даже ощутила нечто вроде обиды. Ей словно грубо указали на ее место: она им не ровня и от нее нельзя
ожидать, что она станет дарить им свое время бесплатно, из чувства дружбы.
        - Короче, меня попросили приходить, чтобы читать ему вслух. Иногда… Миссис Аллейн обещала мне платить за потраченное время. Но я подумала… подумала, что, наверное, лучше от этого отказаться.
        - Отказаться выполнить ее просьбу?
        - Отказаться от денег, мистер Уикс. Я полагаю, никто не сможет подняться высоко по общественной лестнице, если начнет с того, что станет прислуживать тем, кто стоит на ней выше,  - сказала Рейчел.  - Лучше не получать платы и тем самым проявлять милосердие. Лучше быть… другом… а не находиться в услужении.
        Какое-то время тишину в погребе нарушали только плеск вина и постукивание палки.
        - В том, что ты говоришь, Рейчел, есть доля правды,  - произнес наконец Ричард.  - Но… то, что тебя приглашают одну, а не нас обоих, и не один раз, а постоянно, уже говорит о том, как в этом доме нас воспринимают. Ясное дело, все это время миссис Аллейн собиралась тебя нанять, чтобы ты помогала ее сыну. Если бы это было обычное приглашение в гости, то почему меня не позвали вместе с тобой?
        Рейчел ничего не ответила. Она не предполагала, что Ричард так трезво оценивает их положение. Видимо, при всей его готовности карабкаться наверх, он тем не менее не допускал, что Аллейны могут быть ему ровней.
        - Да и по правде сказать… дополнительный доход нам тоже не помешает,  - добавил он.
        - Вот как? Но я думала, твои дела…
        - Они идут в гору, но растут и наши… издержки.
        - Какие издержки, мистер Уикс?  - осторожно спросила Рейчел.
        Ричард отвернулся. Он нахмурился, и было видно, что ему неловко об этом говорить.
        - Лишние домашние расходы, которые нам приходится нести… еда, твои новые наряды, и… вообще всякая всячина,  - пробормотал он, стараясь не встречаться с ней взглядом.
        «А еще деньги, которые ты тратишь на выпивку и карты»,  - подумала Рейчел, почувствовав, как ее лицо заливает румянец от злости, что муж винит в нехватке денег лишь ее одну.
        - Ну что ж, тогда, пожалуй, мне следует согласиться. Я не хочу пробивать брешь в твоих финансах, дорогой.
        Она встала, разгладила сзади юбку и направилась к лестнице.
        - Рейчел,  - позвал ее Ричард.
        Она обернулась, ожидая, что он извинится или выразит благодарность.
        - Не забудь сказать мне, сколько она намерена тебе платить, когда об этом узнаешь.

        Рейчел набрала воды в чайник, поднялась на кухню, где поставила его на плиту быстрым, сердитым движением. Ей было понятно, что жена работающего человека должна получать плату за услуги, оказываемые богатому семейству, но, по правде сказать, она так хотела навсегда распрощаться с необходимостью зарабатывать деньги. Ее мечтой было целиком посвятить себя обязанностям жены, не больше и не меньше. На самом деле Рейчел злилась не столько на мужа, сколько на себя - как она могла оказаться такой наивной и решить, будто ее пригласят в гости как равную, хотя ни о каком равенстве и речи быть не может? А еще ей было страшно. Когда Рейчел начинала думать о том, что ей придется снова войти в комнаты Джонатана Аллейна и остаться с ним наедине, ее сердце билось учащенно, а мысли путались. Слишком свежим было воспоминание о руках, сдавивших ее шею, об их железной хватке. Она не была уверена в том, что сможет заставить себя это сделать, несмотря на то что во время их второй встречи он вел себя спокойнее. Кроме того, когда они, мать и сын, смотрели на нее, то видели совсем другую женщину, ее зеркальное отражение.
Точно ли им нужно чтение, а не лицо пропавшей Элис? Под пристальным взглядом Джонатана Рейчел чувствовала себя неуверенно и не знала, как ей себя вести и что говорить. Ей представлялось, будто все ею сказанное звучит лживо, чудилось, будто ей есть что скрывать, хотя это было вовсе не так. Ничто больше не казалось ей простым и естественным, даже дыхание. Воздух комом вставал у нее в горле, превращая Рейчел в бессловесное существо. «Он любил Элис Беквит, у которой было такое же лицо, как у меня. И он может мне о ней рассказать». Именно это обстоятельство, больше чем какое-либо другое, и побуждало ее вернуться.
        Рейчел заварила чай, а затем подошла к окну и стала смотреть на город. На севере, на холме, виднелся Лэнсдаунский Полумесяц. Она даже могла разглядеть эркер на фасаде дома Аллейнов и указать, где находятся окна комнаты Джонатана. Он же, напротив, не сумел бы разглядеть дом Уиксов на Эббигейт-стрит - его было практически невозможно отыскать среди нагромождения зданий старого Бата. Как точно это отражает их место в жизни, думала Рейчел. Аллейны - аристократы, но живут на отшибе. Они на виду, но одиноки. А вот она с мужем является частью того человеческого моря, которое затопило речную долину в самом сердце города. Рейчел не верилось, что мужчина способен столько времени оплакивать измену любимой - в течение двенадцати долгих лет. И действительно ли утрата Элис была истинной причиной нездоровья Джонатана Аллейна?
        Помимо воли в памяти Рейчел всплыл образ рыжеволосой служанки со странным птичьим именем. «Она ко мне обратилась как к миссис Уикс, а стало быть, меня знает, и это именно ее я видела в таверне во время нашего свадебного пира». Рейчел сперва тщетно пыталась сообразить, почему это так ее тревожит, но потом вспомнила: ту девушку столь же поразила ее внешность, как миссис Аллейн и Джонатана. «Взглянув на меня, она тоже увидела Элис. Она хорошо ее знала». Рейчел безумно захотелось выведать у нее все о девушке, на которую она так похожа и которая навлекла на себя позор, бросив любимого. Похожая на эхо далекого голоса тень, блуждавшая где-то на задворках сознания Рейчел с тех пор, как та впервые услышала имя Элис, теперь обрела более отчетливые очертания и казалась живой. Рейчел ощущала ее присутствие, ей стало казаться, что иногда она мельком подмечала ее краешком глаза, как это случается с отражениями в зеркалах, но всякий раз Рейчел боялась обернуться и посмотреть, потому что знала: видение тут же исчезнет, а ей так хотелось, чтобы оно было рядом. Чтобы она была где-то рядом. Неужели такое возможно?

* * *

        11 января 1809 г., Корунья[48 - Корунья (точнее, Ла-Корунья или А-Корунья)  - крупный город и порт на северо-западе Испании, в Галисии. В 1809 г. был оккупирован французской армией Наполеона и освобожден английской армией генерала Джона Мура.], Испания.
        Моя дорогая Элис!
        Сам не знаю, что тебе написать, моя любимая. Впрочем, я, по правде сказать, насилу могу это делать. От холода пальцы так закоченели, что я едва вожу по бумаге пером. Мы наконец добрались до побережья и находимся в Корунье, но кораблей здесь нет. Предполагалось, что они будут нас ждать, но вместо них мы видим лишь морской горизонт. Он невообразимо широк, и это особенно впечатляет после того, как мы столько времени провели на марше, глядя лишь себе под ноги. Французы преследуют нас по пятам. Возможно, нам предстоит с ними драться здесь - и это притом что мы уже много недель голодаем и замерзли едва не до смерти. На сердце у меня тяжело, моя любимая, и только мысль о тебе заставляет его биться по-прежнему. Сулейман мертв. Храброе, доблестное и благородное создание. Ох, как это меня печалит! Не могу даже помыслить о том, чтобы описать тебе то, как он погиб,  - скажу лишь, что это было ужасной, страшной несправедливостью, поскольку он проделал с нами весь путь через горы, тогда как многие пали или просто отказались идти дальше. Он был самым стойким, самым храбрым существом из всех, кого я знал, и у
меня не было более верного друга, чем он,  - помимо, разумеется, тебя, дорогая Элис.
        Признаюсь, я малодушно пал духом. Но в конце концов мы все же добрались до берега, хотя в течение нескольких недель казалось, что этого не случится. Солдаты в ужасном состоянии. Они исхудали, истощены, изнурены болезнями и обморожены. Во время марша через горы мы теряли их тысячами. Я был свидетелем… Нет, нельзя описывать то, что мне довелось увидеть, потому что я не хочу причинять тебе боль. Но я видел и делал такие вещи, воспоминания о которых станут преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Да, я делал страшные вещи, моя дорогая. Я совершил то, о чем никогда не смогу тебе рассказать. На моем сердце лежит пятно стыда; боюсь, ты это почувствуешь и перестанешь меня любить. А тогда я умру, Элис. Непременно умру. Страх не отпускает меня. Страх, что я тебя не достоин. И это даже не страх, а уверенность. Но я больше не хочу об этом писать и лишь надеюсь, что ты сможешь меня простить. Ты самая нежная, самая лучшая из всех, кого я знаю. Сможешь ли ты простить того, кто оказался слабее тебя? Того, кто согрешил? Испанцы называют нас «карачо». Это слово означает что-то плохое. Оно бранное. И эту кличку мы
заслужили. Надеюсь, мне удастся переправить тебе это письмо. Я страстно желаю тебя увидеть или хотя бы получить от тебя несколько слов.
        Преданный тебе,
        ^Джонатан Аллейн.^

        Постскриптум, 13 января. Корабли все-таки прибыли, Элис. Так что часть пути это письмо проплывет вместе со мной. Я отправлю его после высадки. Кажется, мы направляемся в Брайтон. Если все сложится хорошо, наше морское путешествие продлится две недели. До скорой встречи. Когда я написал эти слова, душа моя возликовала.

        Маленький листок, на котором было написано письмо, выглядел мятым и грязным, словно побывал в руках кузнеца. Убористые строчки, заползающие на поля, написанные неразборчивым почерком Джонатана, едва можно было прочесть. В нижнем правом углу остался отпечаток пальца, измазанного в чем-то красновато-коричневом, и Пташка постаралась его не касаться, когда взяла письмо в руки. Конечно, это послание следовало положить обратно на стол как можно скорее. Лучше всего тем же вечером, когда она понесет Джонатану поднос с ужином. Если бы мистер Аллейн заметил, что оно пропало, или догадался, что она его взяла, он мог ее выгнать со службы, невзирая на давнее знакомство. Тогда бы она ничего не добилась, да и податься ей было бы некуда. А ведь когда она увидела дату, которой было помечено письмо, руки у нее затряслись и в горле пересохло.
        «Наше морское путешествие продлится две недели»,  - написал он тринадцатого января. А Элис пропала восьмого февраля 1809 года. Именно тогда для Пташки оборвалась счастливая пора ее жизни и началась нескончаемая череда невыносимо долгих, тяжелых дней. Еще утром восьмого февраля все казалось таким, каким должно быть. А потом последовали унижения, страх, горе и злость. Иными словами, жизнь превратилась в сплошной ад. Восьмого февраля 1809 года. А на следующее утро у ворот фермы появился Джонатан. Невменяемый, мрачный, он казался призраком прежнего юноши, живым мертвецом. В его диких глазах блуждал странный огонь, они источали ярость, отчаяние, чувство вины. «Прекрасное алиби - требовать встречи с девушкой, которую ты убил». На рассвете восьмого февраля Элис ушла из дома одна. Явно на свидание с Джонатаном. Пташка это знала, она была уверена в этом не меньше, чем в том, что у нее над головой небо, а под ногами земля. Элис ушла встречать Джонатана и не смогла вынести его почерневшей души либо рассказа о тех ужасных поступках, о которых он упоминал в письме и которых стыдился. За это он ее убил. Пташка
закрыла глаза, чувствуя, как в ней поднимается волна ненависти и горького разочарования, терпеть которые нет никакой возможности. Само по себе письмо не рассказало ей ничего нового и вины Джонатана доказать не могло. Стиснув зубы, она сунула его в карман.
        Сулейман. Это имя говорило ей о многом. Она даже помнила, как услышала его впервые, а затем произнесла несколько раз, стремясь поскорее заучить. Немногие слова из ее словаря имели столь ясное происхождение. Сулейманом звали коня Джонатана. Она впервые его увидела и услышала эту кличку в один из последних летних дней 1807 года, то есть за год до того, как Джонатан отправился в Португалию сражаться с французами. Она вспомнила, как сидела с Элис на луговой траве у реки, считая шмелей и синекрылых стрекоз с узкими тельцами, похожими на покрытые голубой эмалью штопальные иглы. Затем они услышали, как завздыхали коровы, встревоженные топотом приближающейся лошади, скачущей легким галопом. Джонатан улыбнулся им и натянул поводья, чтобы остановиться, отчего его конь резко выдохнул через трепещущие ноздри. Пташка вскочила на ноги и попятилась, а конь заржал и поднялся на дыбы, словно тоже испугавшись. Элис просияла от восхищения. Она бесстрашно подошла к коню и успокаивающе погладила его по холке. Шея животного выгнулась дугой, и под шкурой, сияющей, как полированное дерево, рельефно проступили мышцы и
жилы.
        - Спокойно, дружок. Это всего-навсего Пташка, и она тебя не обидит,  - пробормотала Элис, а затем воскликнула:  - О Джонатан! Какой он великолепный! Как его зовут?
        - Его имя Сулейман,  - отозвался Джонатан, и они разом рассмеялись.
        - Чего тут забавного?  - сердитым голосом спросила Пташка, которая злилась на себя за то, что испугалась лошади.
        - Сулейман Великолепный[49 - Сулейман Великолепный (1494 -1566)  - десятый султан Османской империи, правивший с 1520 г., халиф с 1538 г.],  - проговорила Элис таким тоном, словно это объясняло все.
        Пташка нахмурилась. Джонатан спешился и принялся излагать Элис родословную Сулеймана, так что Пташка заскучала, перестала слушать и подошла ближе к коню - так близко, как только осмелилась. Он не был похож на крестьянскую лошадку или на одного из тех приземистых тяжеловозов, которые, грузно ступая, каждый день тянули огромные баржи неподалеку от их фермы. Он отличался даже от той серой кобылы, на которой Джонатан ездил до сих пор. Сулейман был ярко-гнедым, имбирно-коричневого окраса, а ноги и нос - глянцево-черными. Грива и аккуратно подрезанный хвост, который имел в длину не более шести дюймов[50 - Шесть дюймов - 15,24 см.], тоже были черными. Сулейман резкими движениями бил хвостом направо и налево, пытаясь достать до боков и отогнать мух; и то, что ему это не удавалось, заставляло его нервничать еще сильнее. Пташка робко протянула руку и коснулась пальцами его носа, который на ощупь оказался похожим на замшу. Она ощутила на своей руке его теплое влажное дыхание. Пташка посмотрела ему прямо в глаза, и его взгляд поразил ее.
        - Можно я на нем прокачусь?  - спросила она, перебив Джонатана.
        - Вообще-то… я не думаю, что это разумная идея, Пташка. Он очень норовистый и сильный,  - ответил тот и показал свои руки. Они были все в мозолях и ссадинах, так сильно ему приходилось порой натягивать поводья.
        - О, пожалуйста! Прошу, разрешите! Только здесь, по этому лугу. Я пущу его шагом… Обещаю, что не упаду.
        Джонатан продолжал возражать, утверждая, что Пташка может расшибиться, но Элис удалось его переубедить. Когда Джонатан подсаживал Пташку в седло и ей пришлось задрать юбки, показав им свои длинные панталоны, Элис зарделась.
        - Ты для этого уже слишком взрослая, Пташка,  - сказала Элис.  - Впредь для верховой езды тебе понадобится дамское седло, на котором сидят боком.
        Джонатан осторожно потянул за повод, и Сулейман лязгнул зубами, пытаясь ухватиться ими за уздечку, чтобы та не ограничивала его свободы. А еще его, казалось, озадачил чересчур маленький вес наездницы, и он плясал из стороны в сторону, бросая через плечо вопросительные взгляды, словно желая узнать, в чем дело. С бешено бьющимся сердцем Пташка запустила пальцы в его жесткую гриву и вцепилась в нее. Из-под копыт поднимался ароматный запах свежей земли и раздавленной копытами травы. Любое движение Сулеймана заставляло Пташку раскачиваться в седле, и она с трудом удерживала равновесие, но за те несколько небесных секунд, которые всадница ухитрилась просидеть верхом на великолепном коне, она успела полюбить и его самого, и Джонатана - за то, что тот позволил ей прокатиться на своей лошади. В конце концов Сулейману надоело ходить небольшими кругами. Он потерял терпение, взвился и перешел на галоп. Пташка негромко вскрикнула, сползла на сторону и с глухим стуком упала в высокую траву. Элис бросилась к ней, но Пташка уже стояла на ногах и радостно смеялась.
        - Вы научите меня ездить верхом, мистер Аллейн?  - спросила она, задыхаясь.  - Научите? Ну пожалуйста, пожалуйста!
        Джонатан посмотрел на улыбающуюся Элис.
        - Не вижу причины, по которой этого нельзя сделать,  - ответил он, и Пташка полюбила его еще больше.  - Но сейчас мы займемся кое-чем другим. Сегодня у нас пикник.
        Он полез в седельную сумку и вынул оттуда завернутый в материю большой пирог с мясом и бутылку пива.
        Перекусив, они легли бок о бок на траву. Солнечный свет слепил глаза. Вокруг всех предметов, которые их окружали, появился сверкающий ореол, мешавший различать даже лица. Об их выражении можно было судить лишь по смеху и словам, едва угадывающимся улыбкам. Они находились в том месте, где река, протекая между лугов, изгибалась большой ленивой дугой, образуя тихую заводь с усеянным речной галькой небольшим пляжем. Пташка лежала на спине, сдувая невесомые семена с пушистых шариков одуванчика, и смотрела, как они уплывают в небесную синеву. Элис и Джонатан читали сонеты, по очереди и без конца. Их голоса были приглушенными, они словно обменивались тайными посланиями, понятными им одним; и плавный ритм слов убаюкивал Пташку. Когда же наступила тишина, Пташка повернула голову и увидела Джонатана. Он смотрел куда-то вдаль, погруженный в свои мысли.
        Струйка пота стекла у Пташки по виску, ей стало щекотно, и она потерла зачесавшееся место.
        - А что, если мне поплавать? Я вся изжарилась. Можно?  - спросила она, прищурившись глядя на Элис.
        - Если ты будешь осторожна и не станешь заплывать туда, где быстрое течение.
        Пташка усмехнулась и принялась снимать платье и туфли.
        - О чем ты только что думал?  - спросила Элис у Джонатана.
        Тот пожал плечами.
        - Ни о чем. И обо всем,  - ответил он и улыбнулся.  - Иногда мысли словно убегают от меня далеко-далеко, и я могу поймать только их обрывки.  - Он поднял голову и посмотрел на реку.  - Так как насчет купания?
        - Не хочешь же ты…
        - Я почти сварился, и ты наверняка тоже,  - усмехнулся он.
        - Я не купалась в реке с тех пор, как мне исполнилось тринадцать! Мне… неудобно,  - с улыбкой возразила Элис.
        - Вокруг ни души, и нас никто не увидит. Я знаю, как вы стыдливы, мисс Элис Беквит. Но это не должно помешать нам искупаться.
        - Ура!  - закричала Пташка, когда они оба встали и начали снимать туфли и чулки.
        Расшнуровывая платье, Элис опустила голову и посмотрела на Джонатана сквозь ресницы. Воздух между ними, казалось, тихо зазвенел. Когда девушки устремились к воде, их белые нижние юбки раздулись, наполненные потоком встречного ветра.
        - Мы похожи на пушинки одуванчиков,  - заметила Пташка.
        Вода в реке оказалась такой холодной, что перехватывало дыхание. Элис понадобилось больше всего времени, чтобы зайти в воду. Она долго медлила на мелководье, неуверенно улыбаясь, и вскрикивала, когда наступала на илистое место. Тени обрисовали ее ребра и тонкие гребни ключиц. Пряди светлых волос вились вокруг шеи, и капельки воды сверкали на коже, как драгоценные камни. Пташка с восхищением впитывала в себя эту картину, а посмотрев на Джонатана, увидела, что и он тоже как завороженный смотрит на Элис.
        - Держу пари, что могу сплавать до того берега и обратно,  - сказал он, загребая руками воду.
        - Нет! Ни в коем случае!  - прозвучал наполненный тревогой голос Элис.  - И не пытайся! Течение здесь слишком сильное даже летом. Джонатан, не надо!  - крикнула девушка, когда Джонатан окинул реку оценивающим взглядом. Было слышно, что Элис близка к панике.
        - Хорошо, не буду,  - отозвался он, после чего перебрался поближе к берегу, вытащил из воды пригоршню зеленых водорослей и двинулся с ними в сторону Пташки, злодейски улыбаясь. Та завизжала и попыталась убежать, преодолевая напор текущей воды. Элис рассмеялась, и в одно мгновение ее страх был забыт.
        Через какое-то время из-за излучины показалась небольшая деревянная лодка, в которой сидели двое: молодой человек на веслах и другой, постарше, восседающий на куче рыбацких сетей и ловушек для ловли угря.
        - Вы их знаете?  - спросил Джонатан, когда лодка подплыла ближе.
        Элис с тревогой смотрела на рыбаков несколько мгновений, но потом расслабилась.
        - Нет, раньше я никогда их не видела. А ты, Пташка?
        Пташка отрицательно мотнула головой.
        - Тогда нам следует разыграть из себя деревенщин, которым неведомы приличия,  - объявил Джонатан и улыбнулся Пташке.  - Послушай-ка, ты сумеешь с этим справиться? Сможешь изобразить деревенскую девчонку?
        - Ага, сэр,  - ответила Пташка с характерным выговором батгемптонских крестьян.
        Элис поморщилась. Гребец бойко работал веслами, и вскоре лодка поравнялась с ними, после чего они бодро крикнули рыбакам свои «здрасте». Молодой человек смущенно улыбнулся Элис и помахал им рукой, но его старший товарищ фыркнул и помрачнел.
        - У вас что, стыда нет, молодые разбойники?  - проворчал он.  - Это ж неприлично, так заголяться при людях.
        - А мы и не заголяемся, сэр,  - возразила Пташка.  - А чё, вот мои панталоны, они ж достают ниже колен, сами-то гляньте! Али не видно?
        Она плюхнулась на спину рядом с берегом и выставила из воды ноги, словно дразня ими людей в лодке. Джонатан зашелся от хохота. Смех у него был приятный, басистый, скачущий вверх и вниз, точно мячик, упавший на пол.
        - Бесстыжая девка,  - пробормотал старший из рыбаков и нарочито отвернулся. Он так и просидел спиной к ним все то время, пока лодка проплывала мимо.
        Пташка еще хихикала, когда Элис обеими руками обняла ее за талию.
        - Сами-то гляньте! Али не видно?  - передразнила ее Элис.  - Господи, где ты этому научилась?
        Вопрос повис в воздухе; они обе подумали о первых семи годах жизни Пташки, которые прошли без Элис и о которых у нее не осталось никаких воспоминаний.
        - Это было совершенно блестяще, Пташка,  - объявил Джонатан, все еще смеясь.  - Тебе удалось изобразить самую замечательную из всех бесстыжих девок, которых я когда-либо видел.
        Теперь они все трое стояли по пояс в воде, и солнечные блики, отражающиеся от ее поверхности, плясали у них на лицах. От похвалы Джонатана Пташка просияла; ее сердце, казалось, готово было выскочить из груди. И тут взгляд Пташки упал вниз, и она обнаружила, что Джонатан с какой-то особой, страстной решимостью держит под водой руку Элис и пальцы их тесно сжаты - еще теснее, чем прижимаются друг к дружке растущие у берега камыши. Потом они обменялись долгим взглядом, и Пташка заметила, как часто стала подниматься и опадать грудь Элис. Смущенная и приятно пораженная, Пташка снова бросилась в воду, подняв огромный столб воды, брызги от которого накрыли Элис и Джонатана.

        Когда в конце того дня Элис и Пташка, держась за руки, вернулись на ферму, Бриджит посмотрела на их влажные волосы, мокрые пятна на одежде, и ее глаза расширились от возмущения.
        - Элис, ты же раньше никогда не купалась в реке!  - выдохнула она.
        Элис хихикнула:
        - Сегодня был очень жаркий день, Бриджит. В следующий раз ты обязательно должна пойти с нами.
        - Ты не заставишь меня мокнуть в речке. Это неразумно, мисс, совсем неразумно. И мне интересно, в каком дерьме вы вымазали свою одежду?
        - Бриджит!
        - Простите за крепкое слово, но другого не подберешь!
        Ахи да охи Бриджит сопровождали их до самого дома и продолжались, пока она наполняла корыто, чтобы смыть с них речной ил. Впрочем, обличительный пыл Бриджит вскоре сошел на нет, погашенный безудержным весельем ее подопечных. Пташка старалась не слишком тщательно мыть руки, чтобы сохранить запах реки, который ей нравился, и когда легла спать, то поднесла руки к лицу и вдыхала его, вспоминая обо всем, что произошло за минувший день, пока наконец не уснула.
        Тот единственный раз, когда Пташка сидела на Сулеймане, шагающем по прибрежному лугу, оказался ее первым и последним уроком верховой езды. Вскоре Джонатан отбыл в армию, где занялся приобретением амуниции и подготовкой к получению офицерского чина. Потом, летом 1808 года, он уплыл в Португалию. До того как туда отправиться, юноша еще несколько раз наведался к ним на ферму один, без деда, но предпочитал проводить время наедине с Элис, а не учить ездить на лошади ее названую сестру. Пташка никогда не прекращала думать о том, что могло случиться с Сулейманом,  - даже после исчезновения Элис, когда вся ее прежняя жизнь пошла прахом. Не могу даже помыслить о том, чтобы описать тебе то, как он погиб. Пташка сглотнула. Каждый раз, когда она перечитывала или вспоминала слова, написанные Джонатаном, она ощущала глубокую печаль и негодование, что мир оказался таким уродливым и жестоким, тогда как Элис учила верить, что он справедлив и прекрасен. Это было гнетущее и тяжелое чувство.
        Может, именно это письмо и убедило ее порвать с Джонатаном? Не могло ли оно повлиять на их отношения? После того как Джонатан уплыл, Пташке стало труднее понимать Элис. Та все время чего-то боялась, выражала беспричинное беспокойство и неожиданно принималась плакать. Но хуже всего дела пошли в последние три месяца перед ее исчезновением, после злосчастного решения пойти в Бокс, чтобы встретиться с лордом Фоксом. В последние три месяца перед возвращением Джонатана, озлобленного, наполовину свихнувшегося от горя и ожесточения; это был чужой человек со знакомым лицом. «Неудивительно, что она перестала его любить, и неудивительно, что он ее за это убил». Пташка снова и снова представляла себе, как это могло произойти, пока ее фантазия наконец не стала восприниматься как реальный факт. Может, именно такие письма, как это, и убили любовь Элис. Я делал страшные вещи… Я совершил то, о чем никогда не смогу тебе рассказать. На моем сердце лежит пятно стыда… Я тебя не достоин. А потом она встретилась с ним, и все подтвердилось. В те последние три месяца с Элис что-то произошло. В ней погасла какая-то
искорка; и хотя у нее было множество тайн, они больше не озаряли ее внутренним огнем, заставляя светиться, как светлячок. Нет, они тяжелым грузом лежали у нее на плечах, и эта непосильная ноша ее изнуряла. А когда однажды поздно вечером Пташка спросила, что случилось, Элис только закрыла глаза и ответила: «Я не в силах тебе ничего рассказать». Пташка могла лишь гадать, в чем дело и почему все так плохо. Оставаться в неведении было для нее пыткой, и эта пытка продолжалась до сих пор.

        Тем вечером Пташка сунула письмо обратно в кучу бумаг на столе у Джонатана Аллейна, когда тот лежал на кровати с опущенным пологом, так что она не могла его видеть. Ставни были опять закрыты, и в комнатах царил полумрак. Стояла полная тишина, и когда Пташка возвращала письмо, послышался едва различимый шорох бумаги, после которого тут же раздался замогильный, точно у привидения, голос Джонатана:
        - Ничего не трогай на столе. И не тревожь меня.
        Укрощенная Пташка поставила у кровати бутылку вина с вынутой пробкой и громко доложила об этом. Вино было обычным - запасы крепленого напитка, которым ее снабжал Дик, иссякли. Оставалось только верить, что Джонатану хватит и этого. На принесенном ею подносе лежал также кусок куриного пирога. Пташка взяла тарелку и сбросила с нее пирог в пламя камина. Однако по дороге к двери она остановилась и повернула голову в сторону задернутого полога.
        - Что случилось с Сулейманом? С вашим конем?  - спросила девушка.
        Последовала долгая, тяжелая тишина, и Пташка подумала, что так и не дождется ответа.
        - Сулейман… мой добрый товарищ. Я… мы его съели.
        Голос Джонатана казался густым, в нем слышалось горе и отвращение. Пташка судорожно сглотнула. Последние слова прозвучали точно удар грома. Ее наполнили ужас и ярость.
        - Убийца! Ты будешь за это гореть в аду!  - прошипела она и в слезах выбежала из комнаты.

* * *

        Апартаменты капитана Саттона и его жены находились в высоком и узком доме на северо-западной окраине Бата. Когда Рейчел шла через город, встречный морозный ветер, казалось, вонзал ей в лицо ледяные иголки. Она думала о том, что в такую погоду вся влага в комнате должна оседать на внутренней стороне оконного стекла, образуя тонкий слой ледяных кристаллов совершенной формы, крошечных и мертвых. В Хартфорд-Холле в такие холодные зимние дни, как этот, за час до пробуждения Рейчел в ее комнату приходила горничная и разводила в камине огонь. Сквозь сон Рейчел слышала тихий шелест шагов и потрескивание горящих поленьев. В этих звуках было что-то успокаивающее, знакомое, и она еще уютнее укутывалась в толстое пуховое одеяло, под которым спала.
        Пожилая служанка в выцветшем платье провела Рейчел в гостиную Саттонов. Харриет Саттон сидела за шитьем, но, едва увидев гостью, сразу отложила работу и с улыбкой встала.
        - Миссис Уикс, как я рада вас видеть снова. Мэгги, пожалуйста, принеси чай. А может, миссис Уикс, вы предпочитаете кофе или шоколад?
        - По правде сказать, немного горячего шоколада было бы очень к месту,  - сказала Рейчел.
        - Согласна. Он позволит забыть нам о сегодняшнем ужасном ветре. Принеси и мне шоколада, Мэгги.
        - Хорошо, мадам,  - отозвалась пожилая женщина и сделала книксен, такой медленный, словно она жалела свои колени.
        - Проходите и садитесь у огня, миссис Уикс, вы просто посинели от стужи!  - проговорила миссис Саттон, беря холодные руки Рейчел в свои, теплые, а затем подвела гостью к стоящему рядом с камином креслу и усадила в него.
        - Не припомню года, когда холода наступили бы так рано,  - сказала Рейчел.
        - Увы, все предсказывает суровую зиму, которая не сулит ничего хорошего. Как тут не пожалеть бедняков,  - печально отозвалась Харриет, но вскоре на ее хмуром лице вновь появилась улыбка.  - А нам придется чаще посещать Залы собраний, чтобы согреться хоть там.
        - Вряд ли я стану бывать там часто. Не думаю, что мистеру Уиксу в прошлый раз там понравилось,  - смущенно заметила Рейчел. После убытков, которые Ричард понес на балу, они едва ли могли себе позволить снова пойти туда в ближайшее время.
        - Однако тот мистер Уикс, которого я знаю, как никто другой, любит танцы и веселье!
        - Что ж, возможно, с годами он стал более серьезным,  - сказала, пожав плечами, Рейчел и вспомнила, какой напряженной была после бала рука Ричарда, на которую она опиралась, каким рассеянным и расстроенным казался его взгляд. В груди у нее возникло неприятное, щемящее чувство. После свадьбы муж с каждым днем становился все менее веселым, все менее радостным.  - Сколько времени вы знакомы с мистером Уиксом?  - спросила Рейчел.
        - О, много лет. Мы впервые повстречались с ним, когда капитан Саттон вступил в армию и подружился с Джонатаном Аллейном.
        - Вот как? Наверное, тогда мистер Уикс пришел к нему в дом по своим торговым делам?
        - Вообще-то…  - протянула Харриет Саттон немного смущенным тоном,  - не совсем так. Мистер Дункан Уикс, которого вы, конечно, не можете не знать, многие годы служил кучером у лорда Фокса, отца миссис Джозефины Аллейн. После того как умерла его жена, Дункан Уикс жил вместе с сыном в комнатах над каретным сараем. Это было, как вы понимаете, не в Лэнсдаунском Полумесяце, а в Боксе, в поместье лорда Фокса. За это время ваш муж успел вырасти и из мальчика превратиться во взрослого мужчину. Но я уверена, он сам рассказывал вам о тех временах.
        В этот момент вошла служанка с шоколадом, и Рейчел обрадовалась паузе в разговоре, которая давала ей возможность прийти в себя от изумления. «В таком случае неудивительно, что Джозефина Аллейн воспринимает меня как прислугу, раз я вышла замуж за сына ее кучера. А муж говорил, что его отец был конюхом на постоялом дворе». Она вспомнила, что рассказывал о себе Ричард во время недолгого ухаживания за ней, когда казалось, будто он выложил о себе все как на духу. Но выясняется, он старательно скрывал правду. С замиранием сердца Рейчел поняла, как мало на самом деле знает о муже.
        - Откровенно говоря, нет. Об этом он не упомянул. Между моим мужем и его отцом стоит смерть… одного человека. И мистер Уикс никогда со мной не говорит о Дункане Уиксе. Мне хочется верить, что я смогу их помирить. Возможно, когда-нибудь это удастся,  - сказала она сдавленным голосом.
        - О! Простите, дорогая миссис Уикс, если я что-то сказала не к месту! Если бы я знала, то не завела бы разговора о вашей семье.
        Харриет взяла руку Рейчел и пожала, чтобы выразить свое сожаление. Выражение ее подвижного лица было доброжелательным, и Рейчел снова смутилась. Она почувствовала, что наконец нашла человека, с которым может поговорить совершенно открыто, не боясь оказаться непонятой. «Доверие. Она внушает доверие. Ах, как сильно мне нужен такой человек рядом».
        - В данном случае вы, конечно, осведомлены лучше меня и не должны извиняться,  - ответила Рейчел.  - У меня создалось впечатление, что мистер Уикс стремится забыть… о начале своей жизни и той поре, когда он мог только мечтать о лучшем будущем.
        - Что ж, ваш муж очень мудрый человек, и нам всем не мешало бы придерживаться такой философии. То, кем мы родились, не должно влиять на наше будущее; важны наши собственные усилия, которые мы прикладываем, чтобы добиться более высокого положения, вы согласны?  - проговорила Харриет.
        - Увы, как ни заманчиво звучит эта мысль, общество ее не приемлет.  - «Я, впрочем, родилась в благородной семье, но теперь мое положение гораздо ниже»,  - подумала Рейчел и продолжила:  - В Англии, похоже, тот, кто родился в подлом звании, должен находиться в нем пожизненно, как бы ни стремился он наверх и чего бы ни добился. А тот, кто родился джентльменом, так им и останется, какие бы гадкие поступки ни совершил, какому бы пороку ни предавался.
        Выражение лица у Харриет Саттон стало озабоченным.
        - Мы действительно живем в несправедливом обществе и рады обманывать самих себя,  - прошептала она.  - Но, боюсь, упомянув о гадких поступках, вы имели в виду Джонатана Аллейна.
        - По правде сказать, эта семья не выходит у меня из головы. Я собираюсь вернуться туда в качестве компаньонки мистера Аллейна, чтобы читать ему вслух,  - сказала Рейчел и слегка улыбнулась, увидев, как на лице подруги появилось выражение недоверия.
        - Но… я просто поражена, моя дорогая! Никогда бы не подумала…
        - И я тоже очень бы удивилась такому обороту событий после моей первой встречи с этим человеком! Однако секрет, похоже, кроется в том, что я, по всей видимости, очень похожа на Элис Беквит.
        Последовало молчание, во время которого Харриет деликатно отхлебывала свой напиток.
        - Не понимаю,  - наконец призналась она.
        - И я тоже, миссис Саттон. Однако и мистер Аллейн, и его мать были решительно… потрясены, когда увидели меня в первый раз. И их служанка, которая, очевидно, знала мисс Беквит, отреагировала точно так же. И вот, по какой-то причине, он может выносить мое присутствие. А его мать считает, что ему пойдет на пользу, если я стану ему читать. Она думает, это его успокоит и… поможет ему поправиться.
        - Но… это чрезвычайно странно, миссис Уикс! Я, конечно, очень рада этому… признаку выздоровления мистера Аллейна. Но мне все-таки непонятно, чем ему может помочь напоминание о персоне, которая его так безжалостно предала и обидела.
        - И мне тоже, миссис Саттон, и мне тоже. Но, как бы то ни было, завтра мне предстоит идти к мистеру Аллейну читать для него книгу,  - сказала Рейчел, чувствуя, как все в ней напряглось при этой мысли.
        «А если он снова впадет в ярость и убьет меня, то, по крайней мере, на этот раз мне заплатят за подобное беспокойство,  - подумала она.  - И он знает. Он знает все об Элис»,  - эхом пронеслось у нее в голове.
        - Дорогая миссис Уикс, я надеюсь… я очень надеюсь, что вы сможете ему помочь. Немногим бывает суждено оказаться в такой кромешной тьме. Ах, как бы мы обрадовались, узнав, что он пробудился от своего ночного кошмара.
        Лицо Харриет Саттон было серьезным и печальным, и в ее голосе слышалось мало надежды. Рейчел почувствовала, что напряжение внутри ее возросло еще больше.
        - Ну а теперь давайте перейдем к главной цели моего визита. Конечно, мне очень хотелось снова вас повидать, миссис Саттон, но вы обещали представить меня вашей дочери,  - сказала Рейчел.
        Харриет Саттон просияла и пошла к двери, чтобы позвать девочку. Кассандра Саттон, довольно высокая для своих восьми лет, была стройным, нежным созданием. Мягкий оливковый цвет кожи, зеленоватые глаза, волосы черные как вороново крыло.
        - Здравствуйте, миссис Уикс,  - застенчиво проговорила она, и Рейчел была очарована.
        - Ты самая красивая девочка, которую мне когда-либо доводилось видеть,  - сказала она тепло и увидела, что Кассандра затрепетала, довольная и смущенная.  - Здравствуй, мисс Саттон. Как у тебя дела?
        - Спасибо, мадам, хорошо,  - ответила девочка, демонстрируя превосходные манеры.
        - Проходи, Кассандра. Посиди с нами немного,  - попросила Харриет Саттон, протягивая дочери руку.
        Девочка подпрыгнула и уселась на кушетку рядом с матерью. На спокойном лице маленькой красавицы выделялись заостренный носик и тонкие темные брови. В ее облике, волшебном и притягательном, не ощущалось и тени сходства с угрюмой гордячкой по имени Элиза Тревельян.
        - Мне бы очень хотелось иметь такую же дочь, как ты. Но муж скорее бы предпочел сына в надежде, что тот вырастет здоровым парнем, который станет помогать ему в торговле,  - призналась Рейчел.
        - А может, у вас будут и дочь, и сын?  - предположила Кассандра.  - Мне бы, например, очень хотелось иметь братика.
        - Что ж,  - произнесла Харриет, и ее улыбка стала немного грустной,  - может, когда-нибудь он у тебя и будет. Остается лишь подождать, и мы узнаем, что там у Бога есть для нас в запасе. Да, моя милая?
        Но взгляд, который она бросила на Рейчел, был полон тихой грусти, и та поняла: следующей беременности у ее новой подруги не предвидится. По возрасту капитана Саттона и его жены можно было догадаться, что их брак много лет оставался бездетным, прежде чем родилась Кассандра.
        - У меня был брат,  - проговорила Рейчел и тут же пожалела о сказанном. На нее снова нахлынула волна печали, которая накатывалась всякий раз, когда она вспоминала о бедном мальчугане.  - Его звали Кристофер,  - добавила Рейчел в наступившей тишине, потому что и Харриет, и ее дочь инстинктивно почувствовали, что спрашивать, куда подевался брат миссис Уикс, не следует.
        - Кристофер… какое хорошее имя. Помнишь, у тебя был плюшевый медвежонок по имени Кристофер?  - обратилась Харриет к дочери, обняла ее и нежно прижала к себе.  - А теперь не перейти ли нам в музыкальную комнату, где ты, дорогая, сможешь развлечь миссис Уикс игрой на гитаре?

        Распрощавшись с Саттонами, Рейчел направилась к дому, где жил Дункан Уикс, а придя туда, провела немало времени, стуча костяшками озябших пальцев по рассохшейся двери, потом она стала звать старика через подслеповатое окошко его комнаты. Помимо того что она обещала навестить свекра, как бы мало новостей у нее для него ни оказалось, Рейчел мучило жгучее любопытство - ей хотелось побольше расспросить старика о временах, когда он служил у Аллейнов, а Ричард был еще мальчиком. Через какое-то время у нее не осталось сомнений, что Дункана дома нет, а никто другой отпирать уличную дверь для его гостьи не собирается. Поэтому она двинулась дальше, по направлению к Эббигейт-стрит, погруженная в размышления о том, почему муж предпочел хранить от нее в тайне давнее знакомство с Аллейнами. Вполне вероятно, он просто не хотел признаться, возможно из гордости, что был их слугой? Или сыном их слуги? Но ведь рассказал же он ей о скромной профессии своего отца и даже хвастался, как высоко над ним вознесся. Наверно, ему хотелось убедить Рейчел, что он сам стал творцом своего успеха, а не попал в торговый мир в силу
благодеяний бывшей хозяйки. Вот он и говорил, что миссис Аллейн является лишь его покровительницей и преданным клиентом… теперь Рейчел стало гораздо понятнее, почему эта светская дама интересуется тем, как идут дела у молодого виноторговца.
        Рейчел разволновалась и потому шла быстро. Стало еще холоднее, и пар изо рта, уносимый назад встречным ветром, таял у нее за спиной. Она собиралась серьезно поговорить с Ричардом и настоять, чтобы тот все ей рассказал о своих отношениях с Аллейнами. Но мужа не было ни в погребе, ни наверху, так что у нее не оставалось иного выбора, кроме как ждать. Ричард вернулся домой, когда уже стемнело, и от него пахло вином, Рейчел, впрочем, не знала, оттого ли, что он много выпил, или запах шел от вина, пролитого на одежду, когда он торговал в лавке. Ричард улыбнулся и поцеловал ее в щеку, но тут же помрачнел, когда Рейчел завела разговор об Аллейнах и спросила, действительно ли его отец служил у них кучером.
        - Я тебе уже рассказывал,  - пробормотал он, садясь в кресло, чтобы стянуть с себя башмаки и согреть у огня промокшие ноги. Вскоре крепкий запах его носков поплыл в сторону Рейчел.
        - Нет, мистер Уикс, я слышала только о том, что Дункан Уикс работал конюхом, а миссис Аллейн является покровительницей нашей торговой фирмы.
        - Так и есть. И если бы ты углубилась в расспросы, я бы все объяснил. Но тебе, кажется, уже подробно обо всем доложили. Вообще-то, другая сочла бы неприличным выслушивать от посторонних сплетни про мужа.
        Он откинул голову и пристально посмотрел на жену тяжелым от усталости, но по-прежнему внимательным взглядом.
        - Я не спрашивала про тебя, я спрашивала про Аллейнов. Раз уж работать у них скоро придется и мне, хотелось побольше разузнать об этих людях. Миссис Саттон, по вполне понятным причинам, думала, что я знаю, каким образом наша семья связана с Аллейнами.
        - Ну и какая разница, что ты не знала полной картины? Это ничего не меняет.
        - Мистер Уикс, я…
        - Чего якаешь?  - оборвал ее Ричард, произнеся всего два коротких, жестких слова.
        Рейчел вспыхнула:
        - Я не понимаю, почему ты решил, что должен держать это от меня в тайне. Вот и все.  - «И почему ты так предан Аллейнам, хотя в то же время тебя обижает любое упоминание о них».
        Ричард пожал плечами и закрыл глаза.
        - У меня был долгий и утомительный день, моя дорогая. Давай на сегодня покончим с этим. И не найдется ли в этом доме еды для хозяина?
        Рейчел подождала на тот случай, если муж захотел бы прибавить еще что-нибудь или она нашла бы в себе достаточно смелости, чтобы продолжить разговор. Когда не произошло ни того ни другого, расстроенная, она встала и пошла накрывать мужу на стол.

        Следующий день выдался ненастным. Свинцово-серые тучи заволокли все небо, и дул сильный ветер, который уносил прочь туман и дым очагов, а заодно швырял в прохожих жалящие крупинки мокрого снега, которые, словно иглы, вонзались в лицо Рейчел, когда та шла по направлению к Лэнсдаунскому Полумесяцу. Она шагала как можно медленнее, чтобы отсрочить свое появление в доме Аллейнов с его мертвым воздухом и странными, печальными обитателями, обожающими подглядывать за гостями. Остановившись, она сделала несколько глубоких вдохов и напомнила себе о долге перед мужем, о чувстве сострадания к Джозефине Аллейн и о своем желании побольше узнать об Элис. Рейчел понятия не имела, как долго ей предстоит читать Джонатану Аллейну или сидеть с ним, но надеялась, что это займет у нее самое большее час или два. С ней не было заключено никакого определенного соглашения, и потому она чувствовала себя вправе уйти в любое время. Ей обещали платить, но она не была в услужении. Обо всем этом Рейчел вспомнила еще раз, когда поднималась по ступеням крыльца, ведущим к парадной двери.
        Джозефина Аллейн заметила ее первой. Она снова стояла рядом с птичьей клеткой и разговаривала с канарейкой. Та поворачивала голову в сторону хозяйки и поглядывала на нее внимательным немигающим взглядом, но при этом не издавала ни звука.
        - А, это вы, миссис Уикс. Хорошо, что пришли. А моя маленькая пичужка грустит и не хочет петь. Ей не в радость мои угощения и мои разговоры,  - сказала хозяйка дома задумчиво, предлагая канарейке подсолнечное семечко, но та лишь посмотрела на него и не склюнула.
        - Насколько я знаю, они иногда начинают выводить трели, если им посвистеть,  - сказала Рейчел, продолжавшая стоять у двери, не уверенная, нужно ли ей идти дальше или нет.
        - Вот как? Жаль. Настоящей леди не следует свистеть. Какая грубая привычка. К тому же от этого образуются морщинки у рта. Может, велеть это сделать Фалмуту? Пусть попробует. Но вообще-то, я никогда не слышала, чтобы за все двадцать лет службы у меня этот человек издал хоть один веселый звук. Боюсь, от его общества моей бедной крошке взгрустнется еще больше,  - сказала Джозефина и с едва заметной улыбкой посмотрела на Рейчел.
        - Может, попробовать что-то другое? Например, музыку? Вы играете, миссис Аллейн?
        «Что угодно, лишь бы развеять окутавшую этот дом тишину»,  - подумала Элис.
        - Когда-то играла. Отец любил музыку, и я часто садилась за фортепиано до моей свадьбы. Впрочем, и после нее тоже, в особенности когда я овдовела и пришлось вернуться к отцу. Мой муж умер, когда Джонатану исполнилось пять лет. Вы об этом знали? Бедный мальчик, он так и не узнал как следует своего papa[51 - Отец (фр.).]. Так что лорд Фокс стал для него больше чем дедом.
        - Значит, ему повезло.
        - Повезло? Да уж…  - Джозефина вздохнула и погрузилась в свои мысли, так что Рейчел оставалось лишь ждать.
        - Скажите, я буду читать вашему сыну в его комнате или в какой-то другой?  - спросила она наконец.
        - Что? О нет. Он не спустится. Я проведу вас к нему наверх.
        Миссис Аллейн повернулась и медленно пошла к двери. Ее лицо оставалось непроницаемым, и было невозможно догадаться, о чем она думает. Сердце Рейчел упало. «Значит, придется снова вернуться в его темные комнаты с их мерзким запахом, в которых ощущаешь себя запертой в клетку, словно несчастная канарейка».
        Пока они молча поднимались по каменным ступеням, Рейчел пыталась успокоиться. Джозефина Аллейн прошла вместе с ней весь путь до двери, ведущей в комнаты сына, и пока они до них добрались, на ее красивом лице поочередно появлялись, сменяя друг друга, то надежда, то сомнение. Рейчел отчаянно пыталась представить себе Джонатана Аллейна таким, каким застала его во время второго визита,  - испытывающим неловкость, извиняющимся и встревоженным, а не таким, каким он предстал перед ней при первой встрече,  - пьяным и необузданным. Эти два Джонатана казались совершенно разными людьми. «Ох, лишь бы он, по крайней мере, был трезв». И Рейчел решила, что, если Джонатан окажется в подпитии, она с ним не останется. Нет смысла в чтении, если разум помрачен. Джозефина Аллейн постучала в дверь, затем открыла ее, но не вошла, а отступила в сторону, пропуская вперед Рейчел.
        - Может быть, Библию, если все остальное не пойдет,  - прошептала миссис Аллейн, прежде чем закрыть дверь.  - Пожалуй, Библия должна ему помочь найти путь к свету.
        В комнате снова царила почти полная темнота, и Рейчел сразу почувствовала страх. Правда, запаха разлагающейся плоти больше не чувствовалось, поэтому она хотя бы могла свободно дышать. Обернувшись, Рейчел увидела Джонатана Аллейна, сидящего в кресле у эркерного окна. Он облокотился одной рукой на спинку и вытянул длинные ноги перед собой.
        - Мистер Аллейн…  - начала Рейчел, и ее встревоженный голос неожиданно для нее самой прозвучал громко и резко.
        Джонатан быстро поднял ладонь в знак протеста:
        - Пожалуйста, тише. Будьте добры, проходите и садитесь, миссис Уикс.
        Он показал на деревянный стул, который стоял напротив него,  - так близко, что, когда она на него опустилась, подол платья коснулся носков его туфель. У окна было прохладно, потому что из-под закрытых ставней сильно дуло, и Рейчел поежилась.
        - Мне будет трудно читать при таком скудном освещении,  - сказала она.
        - Читать?  - переспросил Джонатан.
        Проникший сквозь щель между ставнями тусклый лучик света коснулся его карих глаз, пристально за ней наблюдавших, и зажег в них огоньки, а также осветил впалые щеки и выступающие скулы, делавшие его лицо особенно рельефным. Его внимание вызвало у нее беспокойство. Ей стало казаться, что все слова, которые она скажет, окажутся фальшивыми. «Ведь на самом деле он видит не меня, а другую». Словно прочтя ее мысли, Джонатан Аллейн нахмурился и проговорил:
        - По правде сказать, вы не так сильно похожи на Элис. Сходство бросается в глаза только… в первый момент. Вы ее выше, стройнее, и глаза у вас скорее серые, чем голубые. Ваши волосы… волосы в точности такие же светлые, как у нее, а лицо… похоже просто на удивление. Но сходство улетучивается, едва вы начинаете говорить. Тогда ваши черты оживают.  - (Рейчел почувствовала себя до странности разочарованной, почти оскорбленной. «Однако сколько времени прошло, годы должны были оставить свой след».)  - Когда я увидел вас впервые, мой рассудок помутился…  - продолжил Джонатан.  - Когда у меня бывают головные боли, случается нечто похожее.
        - Что ж, я никогда не говорила, что каким-то образом связана с Элис Беквит…
        - Конечно, вы не говорили ничего подобного и пришли в совершенном неведении. Я… еще раз должен извиниться за свое поведение. За то, что дал волю рукам. Это было непростительно.
        Джонатан говорил тихо, невыразительно, без каких-либо заметных эмоций и лишь слегка хмурился, что вызывало доверие. Рейчел начала придумывать, в каких выражениях ей лучше всего принять извинения, но на ум ничего не приходило. Она сплела пальцы у себя на коленях и принялась пристально их изучать.
        - Дал волю рукам? Но вы меня едва не задушили!  - против своей воли выпалила Рейчел и, потрясенная собственной прямотой, увидела, как взгляд Джонатана сперва стал удивленным, а затем в его глазах отразилось отчаяние.
        - Я ничего не помню,  - пробормотал он.  - Все рухнуло в какой-то темный провал.
        - Ну что ж,  - проговорила Рейчел, не совсем его понимая, и развела руками.  - А как вы чувствуете себя сегодня? Голова больше не болит?
        - Нет, мадам. Но слово «боль» едва ли дает полное впечатление о том, что я ощущаю во время приступа. Словно нож медленно проворачивается у меня в черепе. Или молния раскраивает мне лоб.
        - Вы обращались к врачам?
        - Все это время мать подсылала ко мне докторов, шарлатанов и знахарок, каких только удалось отыскать в Англии,  - резко ответил Джонатан.  - Все, что они делали, это пускали кровь, отчего у меня появлялась слабость, а затем советовали отдохнуть. Ни то ни другое не помогло. Лишь вино… оно немного помогает. На время.  - Джонатан на мгновение закрыл глаза и неожиданно наклонился вперед, так быстро, что Рейчел вздрогнула.  - Дело в тех ужасах, которые я видел, понимаете? В тех жутких вещах, которые я не только видел, но и делал. Мысли об этом рвутся наружу и, как крысы, впиваются когтями в мозг!
        - Вы говорите о… том, что было на войне с французами?  - осторожно спросила Рейчел.
        - Ах, как много вам известно! И о войне, и о том, что там происходило, и об Элис… Какой океан знаний! Все об этом только и твердят! Похоже, их головы переполнены сведениями о моей болезни! И даже о моих мыслях!  - воскликнул он зло и откинулся на спинку кресла.
        - По правде сказать, сэр, я знаю очень мало. Я только попыталась…
        - Вы не знаете ничего,  - категорично заявил Джонатан.
        Какое-то время уязвленная Рейчел сидела молча. Вдруг из дальнего конца комнаты, где находилась дверь в спальню, раздался едва слышный звук. Ей сразу вспомнилась рыжеволосая служанка. Пташка. Уж не подсматривает ли она? Не стоит ли снова на страже?
        - Это так, ерунда. Просто сегодня сильный ветер, вот дом и поскрипывает,  - успокоил ее Джонатан.
        - В прошлый раз… в прошлый раз, когда я была здесь, там пряталась одна девушка,  - сказала Рейчел.
        Джонатан хмыкнул:
        - Да уж. Она вездесущая. Так и шныряет по дому, как кошка, совсем осмелела в последнее время.  - Он закрыл глаза и погладил висок.
        - Ее зовут Пташка? Интересное прозвище. А имя у нее есть?
        - Нет. Она и сама интересная. А это необычное прозвище дала ей девушка, милее которой не сыщешь на всем свете.
        - Вы имеете в виду… мисс Беквит? Значит, раньше Пташка служила у нее?  - спросила озадаченная Рейчел.
        - Вы здесь не потому, что мне хочется слышать расспросы об Элис Беквит,  - снова проговорил он непреклонным и лишенным эмоций голосом, холодным и твердым как сталь.
        Рейчел почувствовала, как у нее пересохло в горле.
        - А почему я здесь, сэр?  - помолчав, спросила она ровным голосом.
        - Вы здесь потому, что моя мать никогда не остановится в своих попытках исправить то, что не может быть исправлено. Вы здесь потому, что в вас есть мимолетное сходство с женщиной, которую я любил, с женщиной, на которой я бы женился, с женщиной…  - Тут он осекся и глубоко вздохнул.  - Я не знаю, почему вы здесь. В вашем приходе сюда нет никакого смысла. Вы можете идти.
        - Насколько я понимаю, меня сюда позвали читать вслух книги и таким образом помогать вам, поскольку сейчас у вас с этим возникли трудности. Я не права?
        - Помогать мне?
        - Да. Что бы вы хотели послушать?
        - И вы ничего не принесли с собой? Что-нибудь полезное, исцеляющее, способное уврачевать душу? Может, псалмы? Или сборник проповедей?  - мрачно поинтересовался Джонатан.
        «Он хочет, чтобы я удалилась». На какой-то миг Рейчел почувствовала, что готова встать и покинуть комнату, но что-то удержало ее в кресле. Она поняла, что если уйдет так скоро, ничего не добившись, то окажется побежденной. «Делая то, что от тебя требуется, следует прилагать максимум усилий»,  - всегда говорил ей отец, обычно в связи с практически нечитаемой страницей латинского текста, полного непонятных склонений. «А что от меня требуется сейчас? Помочь этому человеку и выяснить причину его болезни? Понять Элис, которая так круто переменила его жизнь…»
        - Я выберу что-нибудь с вашей полки, ладно?  - спросила Рейчел как можно более беззаботно.
        Джонатан ничего не ответил, а потому она подошла к деревянным полкам, которые занимали в комнате целую стену, и пробежала взглядом по корешкам томов, в большинстве своем пыльных и выцветших. Увы, почти все авторы оказались ей незнакомы, а многие книги были вообще написаны на иностранных языках. На полках также стояли разные вещи - странные приборы, механические игрушки и маленькие деревянные фигурки с подвижными руками и ногами, наподобие тех, которые ее мать иногда использовала для упражнений в рисовании. Стояли там также и три стеклянных сосуда, бледные пухлые обитатели которых, казалось, внимательно смотрели на Рейчел. Она отшатнулась, почувствовав на себе неестественно пристальный взгляд этих мертвых созданий. Какое-то время исследование содержимого полок ее так увлекло, что она совсем забыла, что именно ищет. Увидев гладкую деревянную трубку длиной около девяти дюймов, состоящую из двух свинченных вместе частей, одна из которых расширялась наподобие воронки, она не удержалась и провела по ней пальцами.
        - Это приспособление служит для того, чтобы слушать, как работают органы, находящиеся в груди человека. Например, как бьется сердце или дышат легкие. Ну и как действуют остальные странные механизмы, имеющиеся в человеческом теле,  - тихо проговорил Джонатан, успевший подойти и встать позади нее. Рейчел не слышала, как он приблизился, но все же постаралась не показать испуга.
        - Вот как,  - проговорила она.
        - Ее изобрел один француз по имени Лаэннек[52 - Рене Теофиль Гиацинт Лаэннек (1778 -1826)  - французский врач и анатом, основоположник клинико-анатомического метода диагностики, изобретатель стетоскопа.]. Хотите я вам покажу, как она действует? Звук просто невероятный. Это как если бы кто-то срезал кожу, кости и мясо, оставив сердце, чтобы его было удобнее слушать.
        - Нет, спасибо, мне этого не хочется,  - сказала Рейчел встревоженным голосом.  - Ваша мать сказала, что вы так ненавидите французов и все, связанное с Францией, что не желаете пить французские вина.
        Лицо Джонатана потемнело.
        - Она понятия не имеет, что я думаю и какие чувства испытываю. Просто удивительно, что она столь многого не понимает…
        - Полагаю, это причиняет ей…
        - Хватит. Вы до такой степени ничего не знаете, миссис Уикс, что это даже смешно.
        Рейчел от досады прикусила губу и ничего не сказала. Она сделала шаг в сторону, подальше от Джонатана, двигаясь вдоль полки. Вдруг ее взгляд упал на маленькую игрушечную мышку.
        Она была такого же размера, как живая, не более трех дюймов в длину, с хвостом, похожим на маленький изящный хлыстик. Туловище было сделано из идущих внахлест медных чешуек, края которых были зазубрены, чтобы имитировать мех. Приподнятый хвостик представлял собой полоску кожи - длинную, узкую и достаточно жесткую. Все остальное мастер сделал из ярко сверкающей меди - за исключением глаз, агатовых бусинок, больших и почти светящихся. Мышка стояла на куске черного дерева, и могло показаться, что она через него перебегала и вдруг застыла, превратившись в медную игрушку. Рейчел осторожно взяла ее в руки и принялась рассматривать. Работа была тонкой. Кусочки конского волоса изображали усики, на лапках имелись крошечные медные коготки, а маленькие ушки были изящно закруглены.
        - Вам она нравится?  - спросил Джонатан тоном, ставшим более теплым.
        - Она очаровательна,  - призналась Рейчел.
        - А ну-ка, посмотрим, что она умеет.
        Он взял из рук Рейчел медную мышку, перевернул кверху лапками, завел ключом, вставленным в деревянное основание, поставил на ладонь и протянул гостье. Когда скрытая пружина стала раскручиваться, игрушка ожила. Ножки засеменили, словно она бежала. Потом мышь замерла и подняла носик, словно принюхивалась. Хвостик приподнялся, а сам зверек сел на задние лапки, так что передние оказались у него под самым подбородком. Затем мышь снова опустилась на четыре лапки и побежала. Этот цикл повторялся снова и снова. Восхищенная Рейчел смотрела как зачарованная. Спустя примерно минуту завод кончился, и мышь замерла.
        Улыбающаяся Рейчел оторвала наконец взгляд от медной диковинки.
        - Прежде мне уже случалось видеть нечто подобное,  - сказала она.  - Одной моей школьной подруге подарили шкатулку, которую нужно было заводить ключом. Тогда картинка на крышке шкатулки оживала, и по льду замерзшего озера начинали кружить маленькие конькобежцы. Но это была лишь картинка, не то что ваша мышка. Она прямо как настоящая, просто чудо… Где вы ее раздобыли?
        - Ее сделал я,  - ответил Джонатан.
        - Правда, мистер Аллейн? Как вам удалось достичь такого мастерства?
        - Я начинал с малого… Потом прочел трактат о таких механизмах, написанный неким часовщиком из Швейцарии. И разобрал несколько других подобных игрушек, чтобы узнать, как они действуют. Большинство моих опытов закончились провалом, но вот эта мышка… продолжает бегать.
        Это было сказано странным, почти смущенным тоном.
        - Она очаровательна, мистер Аллейн. Как замечательно, что у вас такое изысканное хобби, это высокое мастерство,  - сказала Рейчел ободряюще, но ее слова возымели обратное действие: Джонатан нахмурился и повертел в руках медную мышку.
        - Хобби?  - Он покачал головой и ненадолго задумался.  - Философы утверждают, что животные не имеют души, а без души тело не более чем автомат, как, например, вот эта мышь. Она выполняет чисто механические действия, не направляемые ни умом, ни мыслями. Один француз[53 - Имеется в виду Жак де Вокансон (1709 -1782), французский механик и изобретатель.] создал некий механизм, который называется «Canard Digerateur», то есть «Переваривающая Утка». Вы о ней слышали? Она может клевать зерно и переваривать его, как настоящая утка. Разве это не доказывает, что животные на самом деле те же механизмы?  - Джонатан замолчал, а Рейчел озадаченно покачала головой.  - Но если у них нет души, почему их кровь так же горяча, как наша?  - продолжил он.  - Почему им ведом страх? Почему они страдают от голода? Почему борются за жизнь? Почему корова вступает в схватку с волком вместо того, чтобы дать ему съесть своего теленка?
        - Я не знаю… но животные не имеют души. Так написано…
        - В Библии? Да, в Библии написано множество разных вещей.
        - Но слова Бога у вас не вызывают сомнений?
        - Я сильно сомневаюсь в самом его существовании, миссис Уикс. Впрочем, и вы в него не слишком бы верили, если б видели и делали то, что видел и делал я. А если души нет у животных, то, может статься, ее нет и у человека. Возможно, все мы лишь своего рода механизмы.
        - Не может быть, чтобы вы так думали на самом деле.
        - А почему бы и нет? Откуда вам знать, о чем я думаю? Вы понятия не имеете, что может сделать человек со своим ближним. Говорю вам, если у всех нас и есть душа, то в каждом человеке сидит также и зверь, дикое животное, которое берет верх при каждом удобном случае и управляет всеми нашими помыслами и делами, чтобы творить зло.
        - Зверь сидит не в каждом человеке, сэр,  - тихо возразила Рейчел.
        Во время их разговора Джонатан разгорячился, и она боялась его провоцировать. Сказанное напугало ее, прозвучав как предупреждение.
        - Вы не правы,  - отрывисто сказал Джонатан. Он взглянул на медную мышь, а затем вложил ее в руку Рейчел.  - Возьмите эту безделушку, если она вам понравилась. Пусть напоминает о том, что я вам сегодня сказал.
        Джонатан вернулся к своему креслу, стоящему рядом с окном, и уселся в него, а Рейчел осторожно поставила заводную игрушку обратно на полку, туда, где нашла.
        В отчаянии она еще раз пробежала взглядом по книгам, ища что-нибудь, подходящее для чтения, и наконец, к своему облегчению, заметила небольшой томик стихов Драйдена[54 - Джон Драйден (1631 -1700)  - английский поэт, драматург, критик и баснописец эпохи классицизма. Его влияние на современников было настолько всеобъемлющим, что период с 1660 по 1700 г. в истории английской литературы принято именовать «веком Драйдена».]. Она взяла его с полки, вернулась к окну и села напротив Джонатана Аллейна. Голова его была откинута назад, глаза прикрыты. Когда Рейчел начала читать, ей вскоре показалось, что слушатель заснул, но тот вскоре ее перебил, сказав:
        - Вы предпочитаете поэзию философии, науке и разуму? Как это по-женски.
        - Я больше привыкла читать стихи, чем… те эзотерические трактаты, которых у вас тут немало.
        Открыв в себе души больной томленье,
        Мы, как к врачам, к поэтам прежних дней
        Идем, чтоб от ума печального смятенья
        Лекарства дали нам, тем лучше, чем древней, —

        процитировал он.  - Так вы надеетесь на это? Что «души больной томленье» можно вылечить поэзией?
        - Не вылечить, а только облегчить. А чьи стихи вы только что процитировали?
        - Сэра Уильяма Давенанта[55 - Уильям Давенант (1606 -1668)  - английский писатель, поэт и драматург.].
        - Так вы знаете некоторые из его произведений наизусть? И находите в них удовольствие? Или когда-то находили?  - осведомилась Рейчел.
        - Я знал кое-кого, кому они действительно нравились,  - ответил Джонатан и устало опустил веки, после чего Рейчел продолжила чтение.
        Она говорила тихим, ровным голосом, и в течение получаса Джонатан Аллейн никак не реагировал на стихи Драйдена, пока чтица не дошла до слов:
        Я сам развел огонь, что так меня терзает,
        Он мое сердце жжет и радость доставляет:
        Приятна эта боль, в ней все мое житье,
        И лучше умереть, чем позабыть ее.

        Рейчел уловила краем глаза какое-то движение, подняла взгляд и увидела, что Джонатан внимательно смотрит на нее из-под полуоткрытых век. Рейчел запнулась и, потеряв место на странице, почувствовала себя глупой и неловкой. Затем она вернулась к чтению, и Джонатан снова закрыл глаза. Когда через какое-то время она встала, чтобы уйти, то уже не сомневалась, что он спит.
        Рейчел закрыла за собой дверь и, когда та захлопнулась на защелку, почувствовала мгновенную слабость. Голова казалась пустой и легкой, кровь мягко стучала в висках, в животе урчало. Утром она ничего не смогла съесть на завтрак, ощущая страх при одной мысли о необходимости идти к Джонатану Аллейну, но теперь ее угнетало совсем другое. Дело было в нем, в его муках, в темных тенях, живущих в его взгляде, и в том, как он кичился своей озлобленностью, точно флагом. Зачем? Чтобы люди не смогли разглядеть в нем чего-то еще? Казалось, он высасывал из нее силы своей твердой, бескомпромиссной манерой вести разговор, а также своим взглядом, в котором было так много непонятного, как если бы глаза Джонатана и вовсе были пустыми. В присутствии Джонатана ее манеры, ее уравновешенность и чувство приличия казались Рейчел вырезанными из бумаги, ярко расписанными и нереальными, и без них, как без платья, она чувствовала себя голой.
        Рейчел спустилась по лестнице и тихонько постучала в дверь гостиной, но ответа не последовало. Она поискала хозяйку в других парадных комнатах, но те тоже оказались пусты. Некоторое время Рейчел стояла в похожем на пещеру вестибюле, не зная, что делать дальше. Уйти вот так, не простившись, казалось ей грубым. Потом она перешла в заднюю часть дома и там обнаружила черную, предназначенную для слуг лестницу, которая вела в цокольный этаж.
        Там, где кончались ступени, начинался широкий, пустой коридор, освещенный фонариками, в которые были вставлены свечи, замигавшие при ее появлении. Он шел и влево, и вправо. Справа доносился запах кухни, пряный и дымный, к которому добавлялись еще и звуки, свидетельствующие о том, что работа там идет напряженная. В животе у Рейчел опять заурчало, и она пошла на запах пищи. Помещение кухни оказалось большим залом со сводчатым потолком. Большую часть места занимали плита, печь для выпечки хлеба и очаг для жарки мяса на открытом огне. Она слышала, как шипит и скворчит горячий жир, как скрипит в дымоходе колесо, вращающее вертел. Приземистая женщина с мясистыми руками разбивала яйца, выливала их в миску, напевала себе под нос и совершенно не обращала внимания на Рейчел. Но едва та набрала в грудь воздуха, чтобы заговорить, женщина подняла на нее глаза и спросила:
        - Кто вы такая и что вы делаете на моей кухне?
        Рейчел шагнула к ней.
        - Я приходила к мистеру Аллейну, а потом пошла к миссис Аллейн и… не нашла ее наверху…
        Кухарка вытерла руки о передник и сделала неуклюжий реверанс. Было видно, что она взволнована и раздражена.
        - Прошу прощенья, мадам, я вас не признала… Но если вы гостья, то вам не полагается сюда приходить…
        - Конечно, я знаю. И приношу извинения. Но, пожалуй… я все-таки не совсем гостья. Я получаю здесь жалование… за визиты.
        Рейчел сделала еще один шаг вперед и посмотрела на очаг, где на вертеле жарился кусок свинины.
        - Вам все-таки не следует здесь находиться, мадам,  - заявила кухарка.  - Поднимитесь наверх, если это вас не затруднит, а то крикну Фалмута, чтобы он вас проводил к выходу…
        - Скажите, а можно мне перекинуться парой слов с Пташкой? И нельзя ли…
        Однако Рейчел так и не нашла в себе достаточно храбрости, чтобы попросить у поварихи чего-нибудь поесть. Та была слишком рассержена из-за непрошеного визита незнакомки в ее владения. На столе стояла корзинка с грушами. Рейчел тоскливо на нее посмотрела, и хотя кухарка, несомненно, заметила этот взгляд, она все равно не предложила ни одной груши. Поджав губы так сильно, что ее подбородок наморщился, женщина подошла к двери кухни и крикнула в коридор:
        - Пташка! Тут тебя спрашивают!
        Последовала пауза, Пташка не появилась, и повариха выругалась сквозь зубы.
        - В последнее время она живет в своем собственном мире, вот что. Идите обратно в господские комнаты, мадам. Пожалуйста. Я ее к вам туда пришлю,  - сказала она.
        - Нет, все в порядке. И посылать Пташку ко мне не нужно, я сама к ней схожу,  - возразила Рейчел, отступая в коридор.
        Кухарка помолчала, а затем пожала плечами.
        - Последняя дверь в самом конце, направо.
        Рейчел прошла по коридору до последней двери, постучалась и, поскольку та была открытой, вошла. Комната оказалась разделенной на две, и через дверной проем, ведущий в левую половину, Рейчел увидела рыжеволосую девушку, стоящую на коленях и засовывающую бутылку эля в джутовый мешок. Услышав шаги Рейчел, девушка вскочила, быстрым толчком ноги засунула мешок под кровать и повернулась к вошедшей. Щеки у нее раскраснелись, глаза метали молнии. Рейчел быстро отступила назад и забыла, что собиралась сказать.
        - Эта моя комната,  - выпалила девушка.
        - Я знаю и… прошу прощения.  - Рейчел смущенно сплела пальцы рук и с некоторым запозданием вспомнила, кто из них двоих старше по возрасту и положению. Тогда она распрямила спину и увидела, что Пташка ниже ее на несколько дюймов.  - Мне нужно задать тебе несколько вопросов. Это не займет много времени. Я понимаю, что… здесь у всех полно работы.
        Рейчел опустила глаза и посмотрела туда, где из-под кровати предательски выглядывал угол мешка. Пташка метнула в гостью сердитый взгляд, но в ее глазах промелькнул страх. Со лба у нее свисала выбившаяся прядка волос, которая шевелилась в такт дыханию.
        - О чем вы хотели спросить, мадам?  - угодливым тоном произнесла девушка.
        - О мистере Аллейне. Насколько я поняла, ты знаешь его лучше других слуг. И о мисс Элис Беквит.
        - Элис?  - переспросила Пташка. Глаза ее расширились, и гнев почти улетучился.  - Вы знаете об Элис?
        - Очень немного. Только то, что она дурно обошлась с мистером Аллейном и отчасти виновата в его болезни. А еще, что я… на нее похожа. Во всяком случае, у меня создалось подобное впечатление.
        - Элис никогда не обращалась с ним плохо! Она никому не сделала ничего плохого за всю свою жизнь!
        - А ты знала ее хорошо?
        - Я… она меня растила. И обходилась со мной как с сестрой.
        - Сестрой?
        - Да, сестрой! Отчасти. Ну, может быть, порою как со служанкой… но лишь иногда. Я знала ее с той поры, когда была совсем маленькой.
        - И… я действительно очень на нее похожа?  - спросила Рейчел почти застенчиво. Похожа на девушку, которую этот человек любил так сильно, что ее потеря сводит его с ума. Пташка уставилась на нее, и в ее взгляде было нечто такое, чего Рейчел не могла понять.
        - Так и есть, миссис Уикс. С первого взгляда. Конечно, вы старше, чем она была в тот год, когда исчезла. И… выражение лица у вас другое. И голос. Это мимолетное сходство, не более.
        - Именно так мне и сказал мистер Аллейн,  - пробормотала Рейчел.
        При этих словах Пташка моргнула, и на ее лице отразилось недоверие.
        - Он с вами говорил о ней? Об Элис?
        - Совсем мало. Возможно, со временем мы сможем поговорить о ней побольше.
        - Значит… вы собираетесь прийти снова?
        - Да.  - Рейчел расправила плечи и постаралась, чтобы ее голос звучал решительно.
        - И… он вас не пугает?
        - А почему он должен кого-то пугать?  - спросила Рейчел и сразу же поняла, насколько глуп ее вопрос, потому что всего неделю назад она не была задушенной именно благодаря Пташке.  - Во всяком случае, насколько мне известно, тебя он не пугает.
        И она вспомнила, как Пташка била Джонатана по голове каминной щеткой. Интересно, как может служанка вести себя подобным образом и при этом ее не увольняют?
        - Я действительно знаю его уже давно,  - сказала Пташка без всякого выражения.
        - Какая она была, Элис Беквит?
        Последовала долгая пауза, и хотя глаза Пташки были устремлены на Рейчел, могло почудиться, что они смотрят сквозь нее, на тени за ее спиной, мерцающие на стене. На какой-то миг Рейчел показалось, что девушка не собирается отвечать, но затем та сделала быстрый вдох и произнесла:
        - Однажды мы с ней отправились пить чай в дом к приходскому священнику и его жене, они жили в Батгемптоне… Он только что построил себе новый дом, которым очень гордился, а потому стал нам его показывать, даже провел по нижнему этажу, где жили слуги и находилась кухня. Элис там очень понравилось. Она не видела ничего зазорного в том, чтобы спуститься в помещения, где живет и работает прислуга. Элис никогда не задирала нос понапрасну.  - Сказав это, Пташка метнула взгляд в сторону Рейчел.  - Она не делала различий между низшими и высшими, бедными и богатыми. Все были для нее просто людьми. На кухне у священника Элис заметила колесо, которое вращал песик. Его засунули в колесо, чтобы тот приводил в движение вертел. Совсем малыш, с белой шерстью. Он должен был без конца бежать, бежать и бежать, час за часом. Если он уставал, повар клал позади него тлеющий уголек, так что ему приходилось выбирать: бежать или обжечься. Элис заплакала, когда это увидела. Она не дала им его больше мучить ни секунды.  - Пташка улыбнулась, но вид у нее был грустный.  - Она устроила такой тарарам, со слезами и обвинениями,
что песика сразу освободили. У священника просто не оставалось другого выбора. Элис принесла собачку к нам на ферму и нянчилась с ней, как с ребенком, а служанке священника пришлось самой поворачивать жаркое, пока у них на кухне не установили вертел, который вращал заводной механизм. Вот какой была моя Элис. Она не могла выносить жестокость, да и в ней самой вы не нашли бы ее ни капельки. Она была слишком хороша для этого мира, и люди, которые отзываются о ней плохо, говорят неправду.
        Пташка прервала рассказ и вытерла руки о передник, хотя никакой необходимости в этом не было. Она свела брови, глубоко вздохнула и опустила взгляд на пол. «И эта девушка тоже все еще очень скучает по ней»,  - подумала Рейчел.
        - А теперь мне нужно заняться делом, миссис Уикс,  - проговорила наконец Пташка.
        - Может, нам стоит поговорить еще раз?  - предложила Рейчел, ухватив девушку за руку, когда та проходила мимо нее, направляясь к двери.
        - Посмотрим,  - пробормотала Пташка, выдернула руку и быстрыми шагами удалилась в сторону лестницы.
        Рейчел немного подождала, а потом вернулась на кухню, где повариха продолжала возиться со своей стряпней.
        - Получили что хотели, мадам?  - спросила та, по-прежнему явно недовольная присутствием постороннего человека.
        - Думаю, получила. До известной степени…  - Тут она почувствовала укол совести и замолчала.  - Кажется, мой долг вам сказать… когда я вошла в комнату этой девушки, то совершенно ясно увидела, как та прячет что-то под кровать. Похоже, это была бутылка эля из вашей кладовой,  - добавила она.
        - Пташка? Уверена, вы ошиблись, мадам. Идите наверх. Я позову Фалмута…
        - Нет, я не ошиблась. Она воровка, и я в этом уверена,  - настаивала Рейчел.
        Кухарка ответила ей спокойным внимательным взглядом.
        - А я уверена, что вы ошиблись, мадам,  - сказала она без всякого выражения.
        Щеки Рейчел вспыхнули.
        - Ну что ж,  - пробормотала она растерянно.
        Кухарка больше не сказала ни слова и только пристально на нее посмотрела, а потому Рейчел повернулась и пошла назад, к лестнице, словно испугавшись ее осуждения.

        1807

        Спасенный от кухонной пытки песик был маленьким терьером с жесткой шерстью и короткими лапками. Кончики обоих ушей у него отсутствовали,  - скорее всего, они обгорели. Крошку назвали Флинт. У него клочьями выпадала шерсть, поэтому то здесь, то там на тельце образовались проплешины и виднелась розовая кожа. От песика шел сильный неприятный запах, он постоянно трясся, и его дыхание было затруднено. Когда Пташка потрогала его нос и при этом не погладила малыша, Элис бросила на нее укоризненный взгляд, который, казалось, мог прожечь насквозь.
        - Стыдись, Пташка. Он не виноват, что его довели до такого состояния. Неужели в тебе нет ни капельки жалости?  - сказала она, после чего Пташка погладила Флинта по голове, а тот в ответ лизнул ее в губы.  - Вот видишь,  - улыбнулась Элис.  - Он тебя уже полюбил.
        - От тебя самой воняло, как от хорька, когда мы взяли тебя в наш дом,  - напомнила Бриджит.
        Экономка обожала собак. Вместе с Элис они устроили для Флинта теплую лежанку, и тот провел на ней три недели, временами вздыхая с тяжелым присвистом. Он то и дело вставал, чтобы побродить по кухне и, задрав заднюю лапку, пометить мебель. Элис заботливо ухаживала за ним, но Флинт все равно умер; и когда это случилось, она рыдала, пока ей не стало совсем плохо, и ей пришлось подняться наверх, чтобы лечь в постель.
        - Элис, наверное, очень полюбила Флинта,  - шепнула Пташка на ухо Бриджит, когда они терли к обеду корни пастернака.
        - Ей просто иногда нужен повод,  - буркнула Бриджит,  - чтобы выплеснуть наружу все, что накопилось внутри. Выпустить пар, чтобы снова обрести равновесие. В такие моменты лучше всего ее просто не трогать.
        - Что ты имеешь в виду? И что у нее внутри?  - осведомилась Пташка.
        Бриджит предпочла пропустить ее вопрос мимо ушей и снова склонилась над теркой.
        Немного позже Пташка отнесла Элис чашку чая и прилегла рядом на постель, чертя пальцем узоры на ладони Элис. Та всегда говорила, что ее это успокаивает. Пташка продолжала думать о том, что сказала Бриджит, она не совсем понимала ее слова.
        - Флинт теперь на небесах, да, Элис? Животные попадают на небо?  - спросила она осторожно.
        - Нет, дорогая,  - ответила Элис глухим, вялым голосом.
        - А почему?
        - Потому что так написано в Библии. Только у людей есть души, которые попадают в рай.
        Какое-то время Пташка обдумывала сказанное.
        - Это несправедливо,  - заявила она наконец, и Элис снова залилась слезами.
        - Конечно несправедливо. Тем более несправедливо, что он умер сейчас, когда его окружали внимание и забота. Как это ужасно! Ах, если бы я знала раньше, что у нас под боком творится эта мерзость. Ведь помочь ему было в моей власти…
        Пташка отчаянно пыталась придумать способ сменить тему, чтобы отвлечь Элис от печальных мыслей, причиняющих такие страдания.
        - Элис, после того как я сюда пришла, кто-нибудь пытался меня найти?
        Этот вопрос, заданный просто из любопытства, заставил Элис опять расплакаться.
        - Нет, дорогая,  - проговорила она, вздрагивая от рыданий.  - За тобой так и не пришли.
        - Я рада, что это так,  - поспешила заверить ее Пташка.
        - Ты уверена?
        - Нет, правда, мне все равно, кто были мои родители. Иногда я не прочь представить их себе, но… единственное, чего я хочу, это остаться здесь, с тобой, поэтому мне совсем незачем что-либо о них знать.
        - Единственное, чего ты хочешь, это остаться здесь? Навсегда?  - Элис повернула голову, чтобы лучше видеть лицо Пташки, и посмотрела на нее заплаканными глазами.  - Единственное, что ты хочешь, это жить, ничего не зная о том, кто ты такая и кто твои родители? Ты хочешь зависеть от прихоти человека, который имеет власть предписывать, как тебе жить, хотя ты даже не знаешь, почему именно так?
        - Ты имеешь в виду лорда Фокса? Он не предписывает, как мне жить…  - проговорила Пташка и в недоумении замолчала. «Я живу, как он велит?»  - подумала она.  - Это ты говоришь мне, как жить, Элис. Ведь как-никак ты моя старшая сестра.
        - Ты свободна ничуть не больше меня, Пташка,  - всхлипнула Элис и пристально на нее посмотрела.  - И ты, и я в точности такие же пленницы, как Флинт, запертый в колесе. Разве не видишь?  - Пташка была в недоумении. Жизнь на ферме включала все, что, как она думала, было ей необходимо. Она даже не могла себе представить, каким образом та могла бы стать лучше.  - Но я найду способ, как отсюда вырваться,  - прошептала наконец Элис, и у нее в глазах вспыхнули искорки.  - Я найду способ все изменить, и Джонатан мне поможет.
        - А чем может помочь Джонатан?
        - Он собирается на мне жениться,  - прошептала Элис, закрыла глаза и, кажется, начала успокаиваться.
        Пташка все еще оставалась в недоумении, пытаясь разобраться в смысле сказанного, когда поняла, что Элис заснула. Вглядываясь в ее лицо, бледное и прекрасное, Пташка вдруг ясно осознала, что есть еще много такого, о чем она не знает.

        Приближалось лето, и Бриджит засобиралась в гости. В июне она ежегодно ездила в Оксфорд навестить племянницу, в подарок которой собирала кое-какую одежду и что-то из домашних заготовок.
        - Ну, вы себя берегите,  - сказала она перед отъездом.  - В кладовой полно еды. Я оставила вам пирог с бараниной. Кстати, горох уже поспевает, не забывайте срывать созревшие стручки. А еще…
        - Дорогая Бриджит, ты уезжаешь всего-навсего на неделю! Ничего, дом без тебя не обрушится. Мы и проголодаться-то не успеем,  - прервала ее Элис.  - А кроме того, ты уже четыре года учишь Пташку хозяйничать. Что ты за наставница, если в твое отсутствие она не сумеет справиться с несколькими простыми блюдами?
        - Хм.  - Бриджит на мгновение поджала губы, а затем кивнула.  - Ну ладно…  - сказала она, завязала под подбородком ленты соломенной шляпки и взяла в руку корзину.  - Смотрите не балуйтесь.  - С этими словами Бриджит вышла из дома.
        Она разместилась рядом с их работником в небольшой тележке; тот должен был довезти ее до большака, где она рассчитывала сесть в дилижанс. Элис и Пташка стояли бок о бок и махали ей вслед, а когда тележка скрылась из виду, Элис с улыбкой повернулась к Пташке.
        - Ну,  - сказала она,  - чем сегодня займемся? Уроки тебе делать не нужно. Во всяком случае, до возвращения Бриджит. Считай, наступили каникулы.
        - А можно мы вечером поедим шоколада?
        - Конечно. И станем делать это каждый вечер!
        - Ура!  - закричала Пташка и побежала, пугая кур, на освещенный солнцем двор.
        В тот же день, но несколько позже, Элис отправилась на одну из своих одиноких прогулок - всего на полчаса или около того, пока Пташка ставила в духовку свиную грудинку и лущила горох, который должен был пойти на гарнир. Когда Элис вернулась, у нее был таинственный вид, но хитрая Пташка сразу догадалась, что именно она скрывает. От радости руки ее дрогнули, и просыпавшийся горох покатился по столу, а затем запрыгал по каменному полу.
        - Что случилось, Элис? Неужели приедет мистер Аллейн? Вы с ним виделись?
        - Нет, не виделись. Но… одна маленькая птичка шепнула, что завтра утром нам следует нарядиться и ждать у мельницы, на дальнем конце моста.
        От волнения в ее глазах плясали искорки. За все то время, как умер бедняжка Флинт, у нее не было более счастливого лица. Пташка от восторга даже подпрыгнула на месте.
        - Кто тебе сказал? Какая маленькая птичка? Ты имеешь в виду Джонатана? И куда мы пойдем?  - настойчиво выспрашивала Пташка.
        - Не знаю, дорогая. Но надеюсь, будет весело.
        - Как думаешь, мы поедем куда-нибудь подальше от Батгемптона?
        Именно этого Пташке хотелось больше всего. Никаких воспоминаний о времени, когда она еще жила не у Элис и Бриджит, у нее не сохранилось, и внешний мир, о котором она только слышала и читала, казался ей огромным и захватывающим.
        - Подождем и увидим, моя цыпочка,  - сказала Элис.
        В ту ночь Пташка долго не могла уснуть. Она думала о завтрашнем дне, ум ее бодрствовал, в голове мелькали обрывочные образы и мысли, не давая забыться. Проснулась она на рассвете и вышла из дома даже раньше соседа-скотника. Воздух был прохладен и свеж, как дождевая вода, и росинки висели на по-летнему высокой траве. Бледное, чистейшего голубого цвета небо было настолько высоким и далеким, что, если долго глядеть вверх, казалось, что в небо можно упасть. Ласточки и стрижи стремглав носились по нему туда и сюда, добавляя свой щебет в великолепный хор раннего утра. Пташка вдыхала запах цветущего гороха и лаванды на огороде, а также влажных каменных стен их дома, ощущала сладкий аромат луговых трав и знакомую бодрящую вонь, исходящую от помойки. Куры заквохтали, выражая недовольство, когда, придя в курятник, она принялась шарить под ними в поисках свежих яиц, но было еще так рано, что они ничего не успели снести. Пташка вылила оставшиеся с предыдущего дня кухонные помои в корыто, из которого ела свинья, и задержалась ненадолго, чтобы погладить поросят, кожа у которых была мягкой и розовой. Но и теперь
ставни на окнах их с Элис спальни оставались по-прежнему закрытыми, а значит Элис еще спала. Пташка пошла на конюшню узнать, как там поживает лошадь. Девочке решительно не сиделось на месте.
        После завтрака Пташка занервничала еще больше, когда Элис принялась мыть ей волосы, а потом вытирала их и расчесывала, заботливо укладывая непокорные рыжие кудри. Пташка надела свое лучшее белое хлопчатобумажное платье, поплевала на тряпку и протерла ею кожаные туфли, создав таким образом видимость их чистоты. И только потом, после долгого прихорашивания и завязывания ленточек, они наконец вышли из дома и направились к мосту. Заплатив положенную пошлину, они перешли через мост и очутились на дороге, идущей к Батистону, и стали ждать там в тени раскидистого ясеня, потому что поднимающееся солнце уже начало припекать. Когда до них донеслось цоканье подков, рука Элис стиснула плечо Пташки. Та, усмехаясь, посмотрела на подругу, в то время как из-за поворота дороги появился Джонатан Аллейн на маленькой двуколке, запряженной симпатичным пятнистым пони.
        - Добрый день, мои дорогие кузины,  - окликнул он их и широко улыбнулся. Его темные волосы были взъерошены ветром, а кожа слегка потемнела от загара.
        - Приветствую и тебя, кузен,  - многозначительно ответила Элис.
        - Почему вы друг друга называете…  - начала было Пташка, но не закончила, потому что Элис ткнула ее локтем под ребра.  - Ой! Не надо… А куда мы поедем?  - спросила Пташка, когда Джонатан протянул руку, чтобы помочь им по очереди залезть в двуколку.
        - Мы собираемся поехать в такое место, где нас не знают и где все решат, что вы сестры, которые в выходной день отправились на прогулку со своим кузеном. И… мы едем на ярмарку,  - объявил Джонатан.
        Пташка ахнула и недоверчиво посмотрела на Элис широко раскрытыми глазами. Та сияла от радости. У них в Батгемптоне на майский праздник[56 - Майский праздник в Англии выпадает на первый понедельник мая; его отмечают народными гуляньями, во время которых выбирают майских короля и королеву, и те руководят праздничными мероприятиями.] тоже устраивали ярмарку, но она была не слишком многолюдной. Деревенские дети танцевали с лентами вокруг шеста[57 - В майский праздник пляшут вокруг шеста, так называемого майского дерева, к вершине которого привязаны ленточки; танцующие, держа в руках концы ленточек, следуют в танце вокруг шеста, наматывая на него ленты.], все пили чай, эль, устраивали забеги хорьков, и этого было достаточно, чтобы Пташка считала этот день большим торжеством. Джонатан прищелкнул языком, понукая пони, и двуколка тронулась с места.
        - Так, значит, Бриджит уехала в гости, как и собиралась?  - спросил он.
        - Уехала и вернется только в следующий четверг. А где… лорд Фокс?
        - Он и моя мать этот месяц проведут в Лондоне, а я чувствую себя вполне оправившимся от небольшой простуды, которая помешала мне их сопровождать.
        Элис и Джонатан болтали и смеялись, пока пятнистый пони сначала шагом тащил двуколку вверх и вниз по холмам, а потом резво побежал по равнине к старинному ярмарочному городку Коршаму[58 - Коршам - известный своими ярмарками город на западе Уилтшира в 12 км от Бата, лежащий на прежней главной дороге между Лондоном и Бристолем, некогда важный центр торговли шерстью и другими сельскохозяйственными продуктами.], лежащему в восьми милях к северо-востоку от Батгемптона. Пташка почти не обращала внимания на их разговор. Она была слишком увлечена видами живописных холмов, одетых в свежую зелень, ферм и хуторов, мимо которых они проезжали, а также Бокса, большой деревни, где было много каменных домиков и чудесных садов. Вскоре посреди ровного поля они увидели на солидном расстоянии от проходящей через Бокс дороги очень большой дом с мансардными окнами, остроконечными крышами и высокими дымовыми трубами, виднеющимися из-за растущих перед ним кипарисов.
        - Посмотрите вон туда,  - сказал Джонатан, указывая в его сторону.  - Это и есть особняк моего деда, где я живу.
        - Но мне его почти не видно… Нельзя ли к нему подъехать, хотя бы совсем ненадолго?  - с нетерпением спросила Элис.
        Джонатан покачал головой:
        - Я не смею… Прости, Элис… то есть кузина. Слуги нас непременно заметят и удивятся. И нельзя поручиться, что в будущем они станут держать язык за зубами.
        - Ох,  - произнесла Элис, но ее разочарование длилось всего несколько мгновений. Потом она снова развеселилась и стала смеяться. А Пташка обернулась и пристально посмотрела на высокую крышу, и у нее появилось странное чувство, что дом тоже за ней наблюдает.

        Коршам показался Пташке очень большим городом. Такого она еще никогда не видела. Там была старинная главная улица с каменными домами, вымощенная булыжником и большими каменными плитами. Флаги и цветочные гирлянды свисали с фасадов магазинов и с уличных фонарей. Ароматы еды присутствовали везде - пахло горячими пирожками, крыжовником, свежим шербетом и булочками с корицей. Едва Пташка ощутила все эти запахи, как у нее потекли слюнки и в животе выразительно заурчало. Джонатан рассмеялся:
        - Проголодалась уже, моя маленькая кузина? Не бойся. У меня полный карман пенни, предназначенных именно для этих целей. Можешь съесть все, что захочешь.
        - Все, что захочу? Правда?  - ахнула Пташка.
        - Не больше одного кулька шербета и одного кулька медовых сотов, а то у тебя разболится живот,  - добавила Элис.
        Главная улица и площадь перед церковью были заполнены торговыми рядами, вокруг которых толпился народ. На продажу было выставлено все, от перчаток до садовых инструментов и маленьких оберегов, сплетенных из соломы и колосков, от варенья до свиных ушей и пилюль, облегчающих боль в печени.
        За церковной площадью шел длинный проезд, в конце которого стоял огромный особняк под названием Коршам-корт, замысловато украшенный и такой высокий, что Пташка разинула рот от удивления.
        - Кто здесь живет?  - спросила она.
        - Некто по фамилии Метьюн, мы у него иногда обедаем,  - сообщил Джонатан.
        При этих словах Пташка и Элис повернулись в его сторону и уставились на него, не в силах поверить в сказанное. Им вдруг показалось почти неуместным находиться в его обществе.
        - Вас приглашали обедать… в такой дом?  - пробормотала Элис.
        Она слегка побледнела, и на лице Джонатана отобразилось смущение.
        - О, не пугайтесь, мисс Беквит… то есть кузина Элис,  - сказал он и ободряюще улыбнулся.  - Семьи Метьюн сейчас нет в Коршаме, и опасности, что меня узнают, тоже нет.
        Они пошли дальше, и какое-то время Элис и Пташка не говорили ни слова. Джонатан показался им неземным существом, внушающим благоговейный страх. Это продолжалось до тех пор, пока он не осмотрелся по сторонам и не улыбнулся своей слегка застенчивой улыбкой, после чего снова стал тем человеком, которого они хорошо знали.
        - Как там внутри?  - не удержавшись, спросила Пташка.
        Джонатан пожал плечами:
        - Напыщенно. И по большей части некрасиво. Все буквально кричит о богатстве. Впрочем, этого можно ожидать уже по внешнему виду дома. Тем не менее у хозяина есть несколько прекрасных картин.
        Девушки снова замолчали. Они надеялись, что Джонатан не сообразит, что ни одна из них не имеет ни малейшего представления о том, чего можно ожидать по внешнему виду этого особняка.
        На площади заиграл оркестрик; под звуки дудки, скрипки и барабана люди стали плясать незатейливые сельские танцы, состоящие преимущественно из вращений, ходьбы шагом и бега галопом. День выдался жаркий, лица танцоров вспотели и раскраснелись, но это вовсе не замедляло их движений. Зрители отбивали ритм, хлопая в ладоши и топая ногами, и побуждали тем самым плясать еще и еще. Пташка, Элис и Джонатан бродили по ярмарке из одного конца в другой, глазели по сторонам и время от времени покупали съестное в палатках, отдавая предпочтение кондитерским изделиям, продававшимся с лотков. Пташка, задыхаясь, бегала взад и вперед, желая увидеть и съесть все и сразу. Ее сбивали с толку и приводили в восторг множество незнакомых лиц, давка, толчея, шум и царящая повсюду неразбериха. От них кружилась голова, и сердце колотилось в груди. Она впервые в жизни ощутила себя частью огромного мира, и это ей нравилось. Пташка остановилась только один раз - послушать песню, полную неземного очарования. В тихом уголке, на самом краю бурлящего людского моря, пела девушка-ирландка, а стоявший рядом старик подыгрывал ей на
скрипке. Они поставили на землю перед собой грязную фетровую шляпу, и в ней уже лежало несколько монеток. Вид у них был потрепанный, лица обветренные, одежда поношенная, но скрипка имела какой-то берущий за душу хриплый и вместе с тем горьковато-сладкий тембр, а голос у девушки был самым красивым из всех, какие они когда-либо слышали.
        - «Сказала мне она, не будет против мать…[59 - Первая строчка из народной ирландской песни «Она шла по ярмарке» («She Moved Through the Fair»), известной во множестве вариантов и восходящей к Средневековью.] - запела девушка, и все, кто проходил мимо, остановились, чтобы послушать.  - Коснулася меня и так сказала мне: любимый, подожди, уж близок свадьбы день…»[60 - Последние строчки той же песни (свадьба не состоялась, и к юноше приходит призрак мертвой возлюбленной).]
        Элис подняла глаза на Джонатана и заметила, что он пристально на нее смотрит изучающим взглядом. Краска залила его высокие скулы, и он смущенно отвернулся. Когда песня девушки-ирландки закончилась и ее чары развеялись, Джонатан пошарил в кармане, выудил оттуда монету и положил в шляпу.
        - Пойдемте дальше,  - сказал он.  - Предлагаю вернуться и еще раз полакомиться теми замечательными пирогами с крыжовником.
        Все еще под впечатлением песни, Пташка немного притихла. Она привела в порядок юбки и постаралась идти степенно, как полагается юной леди,  - то есть пробираться сквозь толпу не толкаясь и аккуратно обходя других гуляющих. Когда она оглянулась, ища глазами спутников, то увидела, что Элис взяла Джонатана за руку. Они шли, глядя друг на друга, а не под ноги, слепо полагаясь на Пташку как на своего поводыря. В этот момент девочка почувствовала себя лоцманом и капитаном, а раз так, то она изменила курс и, напевая песню, которую только что слышала, повела их обратно - к той женщине, которая продавала пастилу и лакричный шербет. Потом они погуляли по парку имения Коршам-корт, открытому для публики по случаю ярмарки, а затем расположились отдохнуть в тени древнего дуба. В этот день они до отвала наелись, насмеялись и вдоволь понежились в лучах солнечного света, так что теперь их клонило в сон. Они лениво отгоняли жужжащих мух и наблюдали, как мерцают, запутавшись в листве, яркие солнечные блики.
        С окраины парка донесся торжествующий рев - это команда, победившая в перетягивании каната, праздновала победу над опрокинутыми в грязную лужу соперниками. Следом раздался гром аплодисментов, трескучее эхо которого еще долго гуляло по задним фасадам городских домов.
        - Мне бы хотелось, чтоб каждый день был таким, как сегодняшний,  - проговорила Пташка.
        Джонатан лежал на спине, заложив руки за голову и прикрыв веки, а Элис сидела рядом с ним - так близко, как только можно было сидеть, не касаясь его. Они перестали для вида называть друг друга «кузен» и «кузина», поскольку подслушать их разговор теперь было некому. Тут, под дубом, не было никого, кто мог бы сказать им, что они не должны здесь находиться, а потому они наконец почувствовали себя свободными и беззаботными.
        - И мне,  - согласилась Элис.
        - В таком случае мы станем толстыми, как твоя свинка,  - сказал Джонатан.
        - А вот и нет,  - засмеялась Элис.  - Мы станем танцевать и не располнеем.
        - «Любимый, подожди, уж близок свадьбы день…»  - тихо пропела Пташка.  - Мне понравилась эта песня, а вам?
        Она сорвала несколько семян с их пушистыми зонтиками с головки одуванчика и подула на них, отчего те взлетели в благоухающий воздух.
        - И мне очень понравилась,  - призналась Элис.
        Солнце стало большим, тусклым и клонилось к закату, когда они вернулись к постоялому двору, где утром оставили на весь день пятнистого пони. Тот мирно дремал в загоне, изредка помахивая хвостиком, чтобы отогнать гнус, и казался слишком разнежившимся для того, чтобы двигаться. Пташка скормила ему кусочек шербета, чтобы его подбодрить. Позади них продолжал играть оркестрик, и ярмарка вовсю танцевала, хотя многие места в торговых рядах уже опустели.
        - А можно мы останемся здесь подольше?  - спросила Пташка, когда Джонатан стал надевать на шею пони хомут, но, произнося эти слова, она не смогла удержаться от зевка, и Элис улыбнулась.
        - Думаю, для одного дня у тебя достаточно впечатлений, дорогая,  - сказала она.
        Пташка не стала спорить. Хотя ей было стыдно признаться, но в висках у нее стучало: она слишком долго находилась на солнце и слишком много съела различных сладостей. Голова казалась тяжелой, и ей хотелось скорее лечь на подушку.
        Наконец они тронулись в путь, навстречу меркнущему небу. Звуки ярмарки затихли вдали, и над их головами начали беззвучно кружить летучие мыши. Пташка уютно прижалась к Элис и почувствовала, как рука названой сестры обнимает ее за плечи. Она закрыла глаза и ощутила себя в безопасности. Двуколка мерно покачивалась, колеса поскрипывали, воздух казался мягким-премягким, и обхватившая ее рука Элис была надежной, как боевой доспех. Она только раз открыла глаза и увидела, что Элис сидит, положив голову Джонатану на плечо. Над ними уже загорелось несколько неярких звездочек, и Пташка загадала желание, чтобы их путешествие никогда не закончилось и чтобы они никогда не вернулись в Батгемптон, потому что именно сейчас все стало таким, каким и должно быть. Все стало замечательным.

        1821

        - Видела бы ты эту цацу,  - сказала Сол Брэдбери, широкими беспорядочными мазками покрывая взбитыми яйцами корочку пирога.  - Явилась сюда, наглая как невесть кто, и заявила мне, что ты воровка.
        - Не может быть, ты не шутишь?  - отозвалась потрясенная Пташка.
        - Еще как может, черт бы ее побрал. Тебе нужно вести себя поосторожнее. Если Доркас или миссис Хаттон прознают, тебе придет конец, и, что бы я им ни говорила, ничто тебя не спасет. Эту миссис Уикс я послала подальше, но тебе остается лишь надеяться, что она не проговорится хозяйке.
        - Пусть только посмеет, и я ее как следует проучу.
        - Да? И как, интересно, тебе это удастся, если эту даму не напугал даже мистер Аллейн, который ее чуть не придушил?  - спросила кухарка.
        Пташка нахмурилась и замолчала. Стиснув зубы, она принялась толочь пестиком в ступке горошины черного перца, да так яростно, что каменные поверхности терлись друг о друга со скрежетом. «Как она посмела?» Пташка едва могла поверить, что эта женщина способна на такой поступок. Она выглядела худой, бледной и чопорной, да еще эти светские манеры, совсем не подобающие ее скромному положению. Голос у миссис Уикс всегда был тихий, сдержанный. Пташка не могла себе представить, чтобы эта фифа когда-нибудь кричала, ругалась или спорила. И вместе с тем она была упорной, полной решимости и продолжала снова и снова приходить в дом Аллейнов. Пташка не предвидела этого, когда подстраивала встречу миссис Уикс и Джонатана. Она думала только о том, как спланировать ее таким образом, чтобы понаблюдать за его реакцией, выжать из него признание. Теперь у нее, по-видимому, появились проблемы с женой Дика Уикса. Та ей больше была не нужна, и от нее следовало избавиться. Пташка не сомневалась, что миссис Уикс ушла сразу же после посещения кухни, не задержавшись, чтобы поговорить еще с кем-нибудь о том, что ей удалось
подглядеть в комнате для прислуги. Однако, пожалуй, следовало поскорее уничтожить улики.
        После недолгого ужина, во время которого она подавала еду, а после мыла посуду, озабоченная и кипящая гневом Пташка вытащила из-под кровати джутовый мешок и быстро просмотрела его содержимое. Там лежали бутылка эля, украденная этим утром, а кроме нее, банка с маринованными яйцами, толстый кусок засохшего бекона, немного инжира, миндаль и полголовки твердого сыра, чуть-чуть подпортившегося, но местами вполне съедобного. Пташка, тихо ступая, прошла на кухню, где стянула остатки хлеба, уже нарезанного для господского стола и все равно скоро ставшего бы черствым, а затем потащила свой улов к входной двери, в которую успела юркнуть, когда услышала на черной лестнице шаги Доркас, усталые и шаркающие. Время, чтобы доставить все это по назначению, было не самое лучшее, обычно она это делала в другой день недели. Сегодня ее никто не ждал. Как она посмела… И Пташка, спускаясь с холма по дороге, ведущей в город, принялась ругать на чем свет стоит эту проклятую жену Дика Уикса.

* * *

        Вблизи Римских бань Рейчел замешкалась. Вечер еще только начинался, а было уже холодно и темно. Сырой ветер гулял по мокрым улицам, но Рейчел не хотелось сидеть одной в притихшем доме, ожидая, когда вернется Ричард. Поэтому она принялась бродить по ближним улицам, наблюдая за прохожими, лошадьми и каретами. Джентльмены выходили из бань с влажными волосами, от которых поднимался пар. Дети играли у сточной канавы, поджидая, когда у приходивших мимо джентльменов вывалится что-нибудь из карманов или когда выдастся возможность в них пошарить. Они играли среди куч опавших листьев на площади Эбби-Грин, подбрасывая их в воздух и смеясь, когда те падали бурым дождем. Глядя на них, Рейчел улыбнулась, и ей захотелось собственного ребенка. Она бы смогла посвятить себя ему. Рейчел подслушивала обрывки разговоров, не выпуская из рук корзину, позволяющую встречным предположить, что некая гипотетическая хозяйка послала куда-то свою служанку с поручением, например в лавку сделать покупки; и хотя эта выдумка придавала ей бодрости, она все больше чувствовала себя паразитом, жизнь которого всецело зависит от других
людей. Рейчел рылась в кошельке, чтобы достать из него несколько мелких монеток и купить печеное яблоко у человека с ручной тележкой, полной раскаленных углей, когда увидела пробегавшую мимо Пташку. Девушку невозможно было не узнать, когда свет уличного фонаря блеснул в ее рыжих кудрях; она была очень хорошенькой, несмотря на свой хмурый вид.
        Прошло уже немало недель после ее переселения в Бат, но Рейчел по-прежнему знала тут очень немногих. В их число, однако, входила служанка Аллейнов, которая сейчас шла по Столл-стрит[61 - Столл-стрит - улица рядом с Римскими банями.], направляясь на юг быстрыми шагами, от которых подол ее шерстяного платья развевался и шелестел. Под мышкой она несла объемистый джутовый мешок, который Рейчел узнала сразу. Ее охватило какое-то непонятное волнение. Забыв о продавце яблок и не успев подумать, зачем ей это нужно, она устремилась за Пташкой - так быстро, как только могла. Эта девушка оказалась единственным человеком, от которого Рейчел довелось услышать добрые слова об Элис Беквит, и Рейчел вдруг захотелось услышать их снова. Кроме того, Рейчел вспомнила, как унижала ее кухарка в доме Аллейнов, и неожиданно для себя обнаружила, что ей очень интересно, какая участь уготована мешку с украденной едой. Идущая впереди девушка была хорошо заметна среди плотной толпы прохожих, хоть и мчалась вперед, так сказать, на всех парусах - с гордо выпрямленной спиной и выставив вперед волевой подбородок, словно бросая
вызов всему миру. Рейчел почти бежала, чтобы за ней поспеть, хотя ходить по булыжникам в ее деревянных башмаках было непросто и она часто поскальзывалась.
        В конце Столл-стрит Пташка, не останавливаясь передохнуть, тут же завернула на Хорс-стрит, а потом перешла на другой берег по старому мосту через Эйвон. Там она замедлила шаг и повернула на восток - туда, где река изгибалась и уходила на север и где от нее ответвлялся канал. Казалось, девушка высматривала что-то среди причаленных там барок и барж. Рейчел подождала, прячась за устоем моста, а затем последовала за Пташкой на безопасном расстоянии. Район причалов утопал в грязи и нечистотах. Ноги уходили в вонючую жижу настолько глубоко, что Рейчел чувствовала, как эта жижа просачивается сквозь швы ее туфель, хотя поверх них были надеты деревянные башмаки. Вонь, исходящая от реки, была ужасна, даже несмотря на холодную погоду. Казалось, все вокруг пропиталось гнилостным духом и запахом испортившейся рыбы. Рейчел, затаив дыхание, как можно более незаметно кралась за Пташкой, которая шла вдоль причала, заговаривая то с одним, то с другим лодочником. «Так, значит, она решила продать наворованное?»
        Там, на причалах, Рейчел встречались почти одни мужчины. Они работали, разговаривали, заключали сделки, а также плевали, ели хлеб, доставая носовые платки, в которые тот был завернут, и отхлебывали из бутылок. Несколько молодых женщин, безвкусно и вызывающе одетых, с растрепанными волосами и размазанными румянами на лицах неторопливо прогуливались по берегу. Они окликивали работников, улыбались им; и Рейчел с ужасом поняла, что это проститутки. Только тут она обратила внимание на устремленные на нее любопытные, оценивающие взгляды мужчин. Один из них даже улыбнулся ей, обнажив десны с потемневшими гнилыми зубами. Рейчел плотнее закуталась в шаль и опустила глаза. Она была уже почти готова развернуться и убежать обратно, за мост, в безопасное место, но ее странное и настойчивое любопытство оказалось сильнее. Наконец Пташка остановилась и заговорила с человеком на одной из барж. Ломовая лошадь с крепкими, толстыми ногами терпеливо ждала рядом, и на нее уже была надета упряжь, необходимая, чтобы тянуть баржу. Рейчел осторожно подошла ближе и напрягла слух, желая узнать, о чем разговаривают эти двое;
пар от дыхания окутывал их облачком, белеющим в свете ближнего фонаря.
        - Да будет тебе, это чересчур дорого, ведь плыть-то совсем недалеко,  - говорила Пташка владельцу баржи, худому и грязному.
        В темноте было трудно разглядеть, какой груз на ней перевозят, но по виду ее хозяина Рейчел предположила, что уголь.
        - А я, вообще-то, могу и не брать на борт таких, как ты,  - заметил мужчина, но таким тоном, словно готов был улыбнуться.
        - Ты бессовестный обдирала, Дэн Смидерз. Ладно, плачу пенни, и песня в придачу, пока мы плывем.
        - Пенни и поцелуй твоих губ.
        - Песня! Это все, что ты получишь, а не то я выпотрошу тебя твоим же багром. Так что как хочешь, либо принимай мои условия, либо нет.
        Пташка уперлась свободной рукой в бок, и хозяин баржи рассмеялся:
        - Не сомневаюсь, что выпотрошишь, за тобою не заржавеет. Ладно, давай прыгай на борт, а то мне давно пора отправляться.
        Пташка подхватила мешок и ловко вспрыгнула на палубу. Дэн Смидерз крикнул своему работнику, тот взгромоздился на лошадь, тронул поводья, и баржа направилась к устью канала, по которому ей предстояло проплыть под красивыми железными мостами садов Сидни[62 - Сады Сидни (Сидней-гарденз)  - парк в Бате, разбитый по планам Томаса Болдуина и Чарльза Харкурта Мастерса в 1795 г., со множеством аттракционов, таких как «лабиринт», «грот», «бутафорский замок» и др. Сады были очень популярны в конце XVIII и в начале XIX в. как место для завтраков на лоне природы, прогулок и концертов.], а затем покинуть пределы города. Пташка села на один из сложенных в кучу мешков, и когда баржа скрылась в темноте, Рейчел еще долго слышала ее плывущий над водой голос, удивительно сильный и нежный, она пела грустную песню о пропавшей любимой.
        Значит, она не продает съестное, а куда-то отвозит,  - но кому?
        Смирившись с тем, что она никогда этого не узнает, Рейчел поспешила к мосту, подальше от наглых взглядов речников, и вскоре район причалов остался позади. На фоне бледно-желтого горизонта, у дальних холмов, вырисовывались черные скелеты нагих деревьев. Казалось, они строго грозили своими ветвями, и Рейчел, глядя на них, вдруг почувствовала раскаяние в своем неуемном любопытстве. Зачем она вмешивается в жизнь этой рыжеволосой девушки? Ведь, в сущности, ей нет до нее никакого дела. Рейчел свернула на Эббигейт-стрит и быстро пошла к дому, но вдруг остановилась, глядя на свет в гостиной. Внезапно она поняла, что войти внутрь ей не хочется. Рейчел, задрав голову, стояла на мостовой и тупо глядела на освещенное окно. Как будто у нее есть выбор. В конце концов, Ричард сегодня мог вернуться и трезвым, напомнила она себе. И тогда он будет милым, усталым и нежным; ему, как всегда, захочется заняться с ней любовью, а эта перспектива ее не устраивала. «Но как в таком случае ты собираешься родить от него ребенка?»  - донеслось до нее тихое эхо далекого голоса.
        Минуту или две она стояла на мостовой, ощущая абсурдное желание оказаться сейчас вместе с Пташкой на борту баржи, медленно и неуклонно плывущей из этого города, вместо того чтобы вернуться домой и лечь с мужем в кровать. Казалось, эта девушка-служанка всегда имела перед собой какую-то цель, и ее глаза горели стальным блеском. Она не испугалась, даже когда Рейчел поймала ее на воровстве. «Тогда как я постоянно всего боюсь. И мужа, и Джозефину Аллейн, и ее сына. И кухарку». Плечи Рейчел устало поникли от этой мысли. Стоя здесь, перед своим домом, она вспомнила то, что сказала ей сегодня Пташка. Она была слишком хороша для этого мира. Рейчел вспомнила несомненное горе юной служанки, и значение этих слов наконец дошло до нее. «Пташка считает, что Элис Беквит мертва». У Рейчел вдруг возникло странное чувство тревоги, и ей захотелось постоять еще немного на улице, чтобы понять, в чем дело. Но от ночного ветра у нее коченели руки, улица совсем опустела, и Рейчел не могла оставаться на ней вечно. Поэтому она расправила плечи, вскинула подбородок, как это делала Пташка, и пошла внутрь, к Ричарду.
        У Ричарда было прекрасное настроение, он был ласков с нею, и мало-помалу беспокойство Рейчел рассеялось. Когда она вошла, Ричард взял ее за руку, улыбнулся, провел к дивану, посадил и сам сел рядом. Затем он закрыл ставни и подбросил в очаг дров. Дрова занялись, и в комнате стало светлее, теплее и уютнее.
        - Ну как дела, моя дорогая миссис Уикс?  - спросил он, откидывая назад голову, чтобы посмотреть на нее с расстояния.
        Теперь, когда на его коже и волосах играли мягкие отблески пламени, подчеркивающие изящные контуры его лица, он казался похожим на ангела. Трудно было угадать в нем ту грубость, с которой он иногда с нею говорил. «В каждом человеке сидит зверь»,  - говорил Джонатан Аллейн. Но он имел в виду лишь себя, и Рейчел отказывалась ему верить.
        - У меня все в порядке, мистер Уикс. Как сегодня шла торговля?
        - Сегодня похолодало, и это хорошо. Все больше и больше семей приезжает в Бат на зимний сезон, и благодаря многим отзывам, а в особенности отзывам миссис Аллейн, мое новое бордо пользуется большим спросом, так же как и сладкий розовый портвейн, недавно привезенный из Лисабона.
        - Действительно, прекрасные новости.
        - Все идет, как задумано, Рейчел. В точности так, как я и надеялся… У меня есть ты, самая лучшая из жен, о какой я не смел и мечтать, и мои обороты растут… Мой дом благодаря тебе преобразился, ожил. И скоро мы переберемся в лучшее жилье, уже не над лавкой… И там можно будет завести кучу детей.  - Он улыбнулся и прикоснулся рукой к ее щеке. Его пальцы пахли опилками и бутылочной пробкой. Рейчел закрыла глаза и прислонилась к нему.
        - Да,  - сказала она.  - Мне бы тоже этого хотелось.
        Другая рука Ричарда, теплая и тяжелая, легла ей на живот. В его прикосновении ощущалось нечто собственническое и в то же время почтительное, и теперь оно не вызвало у нее отторжения.
        - А как сегодня прошел твой визит к Аллейнам? Надеюсь, он расстроил тебя не так сильно, как в прошлый раз?  - спросил он.
        - Да, гораздо меньше.
        Рейчел вспомнила, какие ужасные вещи говорил ей Джонатан Аллейн, как резко он мог ее осадить и как его глаза в один миг наполнялись гневом и болью. Но затем она подумала о медной мышке и о том, как он заснул под звуки ее голоса. Она не была уверена, что ей хотелось рассказать обо всем этом Ричарду: тот вел себя очень странно, и его настроение было непредсказуемо, когда речь заходила о миссис Аллейн и ее сыне.
        - Похоже, он остался доволен моим чтением. Я пробыла у него, наверное, около часа… и никаких происшествий, как раньше, не случилось.
        - Это чудесно. Чудесно, Рейчел. А тебе… заплатили?
        - Пока нет. Миссис Аллейн не говорила об оплате перед тем, как я пошла к ее сыну, а после… после она куда-то пропала, я видела только слуг. Кстати, если уж о них зашла речь, я только что видела, как одна служанка Аллейнов делала кое-что странное.
        - Одна служанка, кто же?
        - Та, которая работает у Аллейнов на кухне, рыжеволосая, я видела ее в «Голове мавра» в день нашей свадьбы. Она помогла мне во время моей первой встречи с Джонатаном Аллейном, когда тот на меня напал. Так вот, я только что видела ее у причалов с мешком украденной снеди, когда она садилась на отплывающую из Бата баржу.
        - Как ты могла об этом узнать?
        Ричард убрал руки и чуть-чуть наклонился вперед.
        - Я случайно увидела в доме Аллейнов, как она кое-что припрятала. Это была бутылка эля. Девушка засунула ее в мешок, а вот сейчас я видела, как она с этим мешком садилась на баржу, плавающую по каналу… Я видела все совершенно отчетливо, и все-таки…
        - Все-таки - что?
        - Когда я попыталась сказать об этом кухарке, та не захотела ни о чем слышать. Как ты думаешь, нужно ли мне сообщить об этом миссис Аллейн?
        - Нет.
        Ричард резко поднялся и, скрестив руки, подошел к окну, хотя ставни были закрыты. Его спина выглядела такой прямой, словно он проглотил аршин.
        - Что? Почему нет? Я не сомневаюсь…
        - Это не твоего ума дело!  - Ричард стоял к ней спиной и, казалось, разговаривал со ставнями.  - И это едва ли удачный способ отблагодарить девушку, которая, судя по твоим словам, тебе помогла.
        - Я знаю. Но все же, если она воровка… Если крадет у миссис Аллейн…
        - Ты сообщила кухарке и тем исполнила свой долг. Больше ничего делать не нужно. Ты не в том положении, чтобы заниматься подобными вещами.  - Его голос был твердым и ровным.  - А как ты очутилась на реке и увидела эту девушку, когда она садилась на баржу?
        - Я… ну, я заметила ее на улице и… пошла за ней,  - нерешительно проговорила Рейчел.
        Наступила тишина. Ричард повернулся к ней лицом, и с замиранием сердца она снова увидела, как краска гнева заливает его лицо, словно морской прилив.
        - Уверен, есть способ лучше употребить свое время, чем гоняться за служанками и совать нос в чужие дела. Ты не согласна?  - сказал он едва слышно.
        - Согласна, Ричард.  - Рейчел виновато моргнула и отвернулась, но, выдержав паузу, она не смогла удержаться от того, чтобы продолжить разговор.  - Я только хотела… узнать, действительно ли эта девушка способна на что-то дурное…
        - Не хочу больше ничего об этом слышать! Ты не должна иметь ничего общего с такими, как Пташка! Слышишь меня, Рейчел? Ты не должна иметь с ней ничего общего!
        Он сыпал словами, тяжелыми, как жернова, а Рейчел никак не могла понять причину его гнева и придумать способ, как его успокоить. Когда она раскрыла рот, то не смогла издать ни единого звука и была вынуждена попробовать заговорить еще раз.
        - Да, мистер Уикс, я поняла,  - наконец прошептала она.
        Ричард кивнул и пошел к лестнице.
        - Я в кровать. Ты идешь?  - проговорил он и протянул ей руку, которая слегка подрагивала.
        «Это проявление гнева или что-то иное?» Рейчел, не говоря ни слова, встала и почувствовала, что поступает глупо, сама не зная почему. Когда в постели он принялся осыпать ей нетерпеливыми, грубыми ласками, Рейчел вдруг поняла, что он назвал ту служанку по имени. Пташка. Он в точности знал, о ком она говорит, хотя прежде, когда Рейчел заводила речь об этой девушке, всегда изображал полное неведение. Он ее знает. От этой мысли глаза Рейчел наполнились влагой, хотя ей было трудно сказать, что это за слезы - растерянности, боли или гнева. В каждом человеке сидит зверь. Она крепко закрыла глаза, и ей вспомнилась медная мышка с ее яркими глазами-бусинками. Рейчел думала о ней все время, пока Ричард не заснул и у нее не отлегло от сердца.

* * *

        Джонатан Аллейн в течение нескольких дней после визита миссис Уикс вел себя так тихо, что Пташка встревожилась. Его мрачное настроение, его смятенное состояние напоминали спираль водоворота, если его движение остановить, то запустить снова будет уже невозможно. Джонатан нужен ей слабым, уязвимым и беспокойным. Она хотела, чтобы он стал именно таким, потому что лишь это одно имело для нее значение. Это было все, что она могла бы сделать. Поэтому Пташка провела весь день в размышлениях о том, какую муку для него придумать, и решила начать, как бывало и прежде, с того, чтобы заставить его напиться. Простого вина было бы недостаточно, требовалось что-то покрепче. Начав пить, Джонатан снова погрузится в пучину отчаяния. Она вспомнила о Дике Уиксе и о том, как безжалостно тот с ней расстался. А все из-за той белобрысой, от которой не было никакого проку. Пташка стиснула зубы и решила, что так просто не сдастся. Все эти мысли приходили ей в голову, пока она чистила картошку. Покончив с этим занятием, она высыпала очистки в передник и вынесла на помойку, после чего спустилась обратно, на нижний этаж,
каменные стены которого покрылись зеленой плесенью от постоянно сочившейся по ним влаги.
        Раньше Дик разбавлял вино, предназначавшееся для Джонатана, прозрачным, безвкусным крепким напитком, который привозили из России, но она не знала ни как тот называется, ни где еще его можно достать. Остатки домашних запасов вина хранились в низком и тесном погребе, расположенном прямо под кухней. На передних стеллажах лежали бутылки из партии, привезенной Диком недавно, но чем дальше от лестницы, тем более древние реликвии обнаруживались на удаленных полках. Эти запасы остались от тех, кто жил в доме в прежние времена. В ту пору, когда этот дом был полон жизни и по-настоящему обитаем, то есть когда к обеду приглашались гости, а после в главном зале утраивались вечеринки с игрой в карты и танцами. Опилки, покрывавшие пол, сгнили и превратились в почти твердый ковер, наполнявший помещение запахом плесени, от которого у Пташки щипало в глазах. Однако она мужественно принялась искать какое-нибудь подходящее пойло, которое можно было бы добавить в вино и при этом не слишком испортить вкус. Увы, из крепких напитков ей удалось отыскать лишь бутылку невероятно древнего бренди, из которой тут же завоняло
дегтем, как только была извлечена пробка. Поморщившись, Пташка вогнала ее обратно в горлышко и отправилась в комнату, где стоял перегонный куб и где можно было взять чистый спирт, который она и Сол использовали для приготовления лимонной воды и мятной настойки. Пташка откупорила бутыль и заколебалась. «Если он сыграет в ящик…  - так сказал тогда Дик.  - Надеюсь, этого не случится?» Пташка на мгновение застыла, терзаемая приступом нерешительности, а затем сделала крошечный глоток из бутыли. Спирт обжег ей язык, заставив закашляться и сплюнуть. Она вновь заткнула бутыль и повесила голову, признав поражение.
        В конце концов Пташка отправилась в «Голову мавра», чтобы посоветоваться с Сейди, но та оказалась уставшей, злой и была совсем не расположена ее выслушивать. Пташка огляделась, ища знакомые лица, однако обнаружила лишь тех, с кем говорить у нее не имелось ни малейшего желания. Поэтому она покинула заведение и пошла куда глаза глядят. Девушка медленно шагала по мостовой, пока не достигла аббатства. Средневековое здание высилось гигантской громадиной, по сравнению с которым окружающие дома казались жилищами карликов. Оно напоминало медведя, спящего среди котов. Пташка обратила внимание на резную группу над входом, над которой, в свою очередь, располагалось огромное готическое окно. Крошечные ангелы поднимались по каменной лестнице с множеством ступенек, ведущих на правую сторону фасада. «Это как в жизни,  - подумала Пташка.  - Бесконечная лестница, по которой порой слишком тяжело подниматься». Внезапно она почувствовала себя очень маленькой. И не просто маленькой, а потерянной и невероятно усталой, стоящей в темноте у подножия какой-то высокой постройки. Пташка покачнулась, и на мгновение ей снова
стало семь лет, и она снова, голодная и избитая, стояла на ветру перед фермерским домом близ Батгемптона, слишком слабая, чтобы сделать еще один шаг. Голова закружилась, и город расплылся перед ней, превратившись в одно большое пятно. Пташка споткнулась и наверняка растянулась бы на мостовой, если бы сильные руки, появившиеся словно из ниоткуда, не подхватили бы ее под мышки и не удержали бы от падения.
        Сбитая с толку Пташка повернула голову и увидела Ричарда Уикса, со странным выражением на лице глядевшего на нее сверху вниз. Звездное небо вращалось позади него, здания и улицы были в тумане, и на мгновение его лицо стало единственным, что она могла видеть, единственным, что имело смысл. С легким вскриком Пташка обняла его за шею и крепко к нему прижалась; ее горло больно сжалось от подступивших рыданий. Это длилось мгновение. Потом Дик расцепил ее руки и освободился от ее железной хватки.
        - Отстань, Пташка!  - воскликнул Дик и оттолкнул ее так сильно, что она споткнулась опять.
        - Дик, я…
        Пташка замолчала и тряхнула головой, чтобы та прояснилась. В этот ужасный миг она была готова ему объявить, как сильно ей его не хватает.
        - Что ты здесь делаешь и зачем разглядываешь аббатство, точно лунатик, да еще в такое позднее время?
        - Я просто… возвращалась с прогулки. Тебя же не касается, чем я занимаюсь, кажется, так?  - Она глубоко вздохнула, чтобы прийти в себя, отвела назад плечи и постаралась не обращать внимания на предательский голос, который нашептывал ей: «Лишь бы он снова меня захотел. Лишь бы захотел». Дик и вправду к ней потянулся, но лишь для того, чтобы больно ухватить ее запястье и со злобой вывернуть руку.
        - Это меня касается, когда то, чем ты занимаешься, имеет отношение к моей жене.
        - О чем ты говоришь? Отпусти!
        Пташка попыталась вырваться, но он только еще крепче сжал ее руку.
        - Я говорю о том, что у моей жены почему-то всегда возникает повод о тебе вспомнить! То она видит тебя здесь, то видит тебя там. То ты помогаешь ей спастись от мистера Аллейна, то она замечает, как ты что-то крадешь и уплываешь из города на барже… Во что ты со мной играешь, черт тебя побери? Я же велел держаться от нее подальше!
        - Что? Что она видела?  - недоуменно нахмурилась Пташка.  - Я бы не имела с ней никакого дела, если бы это зависело от меня! Разве это моя вина, что она теперь всюду шныряет по дому Аллейнов? Если твоя жена ходит за мной по пятам и шпионит? Что я могу с этим поделать? Это ты привел ее к ним в дом, это из-за тебя она оказалась на моем пути!
        Ричард промолчал, словно собираясь с мыслями, но не отпустил Пташкину руку, которая совсем занемела в том месте, где он ее держал. Слеза скатилась по щеке Пташки, и оставалось только надеяться, что в темноте Дик этого не заметит.
        - Почему ты за ней подглядывала? Почему оказалась в комнате, где она встречалась с мистером Аллейном?  - спросил он наконец.
        - И это еще хорошо, что так случилось, а то он мог бы ее убить! Разве я не говорила тебе, каков он на самом деле? Он душегуб, и твоя жена чуть было не узнала об этом из первых рук…
        - Ты что-то задумала, Пташка, и я хочу знать, что именно. Говори.
        - Ты что, пьяный? Отстань!
        Пташка попыталась вырваться, но Ричард ухватил ее и за вторую руку, после чего начал трясти:
        - Говори! Ты хочешь настроить ее против меня? Ты проболталась ей обо мне, о нас? Если так, то, клянусь, я…
        - Ничего я ей не говорила! А если что и сказала, то разве что самую малость. Я старалась! Это она меня выслеживает!
        - Я тебе не верю,  - заявил Ричард.  - Ты знала о ее первом посещении Джонатана Аллейна, о ее первой с ним встрече. Знала, и решила за ними подглядывать… для чего? Ты мне скажешь об этом, Пташка, или я пересчитаю тебе все зубы…
        Он говорил с пылом, наклонившись к самому ее лицу и брызжа слюной, капельки которой попадали ей на кожу. «Теперь он на меня плюет, тогда как всего несколько недель назад покрывал мое лицо поцелуями».
        - В ней… В ней есть кое-что такое, о чем ты не знаешь. О чем ты не можешь знать…  - с неохотой сказала Пташка.
        Он тряхнул ее снова.
        - Что именно?  - сурово произнес он, словно нанося удар.
        - Она выглядит… она выглядит в точности как Элис… как Элис Беквит.
        - О чем это ты?
        - Твоя Рейчел Уикс выглядит в точности как Элис Беквит! Моя хозяйка, которую убил Джонатан Аллейн!  - с трудом выдавила из себя Пташка, тяжело дыша.  - Вот почему он чуть было ее не задушил.
        Наступило молчание. Пташка ждала, стараясь не обращать внимания на боль в руках. Ричард посмотрел ей в глаза, и на какой-то миг гнев на его лице сменился каким-то другим выражением, совсем непонятным. Но только на один миг. Он выпустил Пташку, оттолкнув ее при этом так сильно, что та попятилась. Затем он рассмеялся горьким, безрадостным смехом, который эхом прокатился по площади.
        - Элис Беквит!  - вскричал он, снова расхохотавшись, и запрокинул голову так, словно обращался к равнодушным небесам.  - Не желаю больше ничего слышать об этой чертовой Элис Беквит! Боже мой, Пташка, да ты буквально меня замучила этой своей Беквит! Замучила настолько, что у меня зубы сводит от одного ее имени!
        - Ты хотел знать, почему ее пригласили еще раз, почему мистер Аллейн на нее напал и почему они устроили так, чтобы твоя жена продолжала к ним ходить… ну, вот тебе и причина. Ты хотел ее знать, и я все тебе выложила. Элис Беквит. Миссис Уикс является точной копией пропавшей возлюбленной мистера Аллейна. И теперь, когда ты наконец знаешь правду, мне все равно, нравится она тебе или нет. И нечего возводить на меня поклеп,  - сказала Пташка.
        Дик провел ладонями по волосам, потом по лицу, затем сложил руки на груди и посмотрел на нее.
        - Я знаю, какие чувства миссис Аллейн испытывает к ней, к этой девчонке Беквит… Зачем ей поддерживать сына в этой его одержимости?
        - Она думает, что со временем это может ему помочь. Потому что теперь к нему хоть кто-то начал приходить и у него появилась небольшая связь с окружающим миром. И если она устраивает так, что миссис Уикс встречается с ним, это означает, что она сама этого желает.
        Ричард снова задумался.
        - И ты знала… знала об этом сходстве с первого же взгляда, брошенного на мою жену.
        - Еще бы. Это было все равно как увидеть мертвеца, вставшего из гроба. По правде говоря, у меня кровь в жилах застыла. Хотя, конечно, твоя жена старше и не такая красивая.
        - Ты увидела ее первой, и это произошло во время нашего свадебного обеда. Ты… ты как-нибудь повлияла на то, что нас пригласили посетить Лэнсдаунский Полумесяц? Что миссис Аллейн захотела, чтобы я представил ей мою жену?
        - Ну, ты же не думаешь, что это объясняется исключительно твоими достоинствами?  - необдуманно ляпнула Пташка.
        Ричард стиснул зубы и посмотрел в сторону. В темноте она не могла разглядеть румянца, который, вне всякого сомнения, залил его лицо. Поперхнувшись, Пташка почувствовала былую нежность к нему, на сей раз явившуюся под видом угрызений совести и даже стыда за то, что она так зло пошутила в его адрес. Пташка подняла руку, чтобы коснуться его рукава, но передумала и сказала:
        - Дик, прости. Я не хотела…
        - Не хотела чего?  - спросил он ледяным голосом.
        - Я не думала… скрывать все это от тебя. Но ты порвал со мной и велел никогда больше не заговаривать с тобой об Элис… Я только хотела узнать… проверить, не вырвется ли… не вырвется ли у него… у мистера Аллейна… при виде нее какое-нибудь признание. Я решила, если он ее увидит, то сможет…
        - Так, значит, за всем этим стоишь ты? Это все дело твоих рук? Ты что, хочешь, чтобы он влюбился в мою жену? Чтобы она изменила мне с этим полоумным калекой? И тогда ты смогла бы снова заполучить меня?
        - Что? Ты настолько ничего не понимаешь? Нет, я же сказала, что лишь…
        Удар застал ее врасплох. Он пришелся по правой щеке и сбил ее с ног. Мир закружился снова, и она почувствовала во рту привкус крови. Пташка проехалась ладонями по грязным плитам, которыми была вымощена площадь, и по жгучей боли поняла, что кожа на них содрана и в ранки попал песок. Ярость заставила ее забыть страх, и она, оскалив зубы, уставилась на Ричарда, в то же время изо всех сил стараясь подняться.
        - И не пытайся, а то я уложу тебя снова,  - угрожающе проговорил Ричард, ткнув ей в нос кулаком, отчего Пташка опять опустилась на колени. Ее грудь вздымалась, глаза метали молнии.  - А теперь слушай и запоминай,  - продолжил он.  - Ты больше не приблизишься к моей жене. Ты не будешь лезть в чужие дела и станешь следить за своим языком. Ты больше не станешь разговаривать с моей женой и ничего не расскажешь ей про Элис Беквит. Если она про нее узнает, я пойму, кто ей накуковал. И я не желаю, чтобы она переняла у тебя твои бредовые идеи, Пташка.
        Ричард отступил назад и холодно на нее посмотрел. На секунду Пташке показалось, что он хочет ее пнуть. Она напряглась, готовясь принять удар, но он повернулся и пошел прочь, стуча каблуками по гулкой мостовой.
        В этот самый момент на площади появилась компания смеющихся молодых людей, весело болтающих о чем-то, и Пташка мысленно поблагодарила их за то, что они спугнули ее обидчика. Она стала подниматься, но ее ноги были как ватные и подгибались. Поэтому Пташка осталась сидеть на мостовой, ухватившись руками за колени и чувствуя, как от исходящего от земли холода, пробирающегося сквозь ткань юбки, немеет тело. Удар был такой сильный, что кровь до сих пор стучала в висках, и еще она обнаружила, что один зуб качается, едва удерживаемый в кровь разбитой десной. Пташка прислонилась к колену левой щекой и уставилась в темноту у стены аббатства. «Рейчел Уикс уже знает об Элис». Пташка решила, что с этой поры ей следует избегать Ричарда Уикса. Это означало, что дорога в «Голову мавра», то есть к Сейди, ей теперь заказана. «Куда же мне в таком случае пойти?» Немые каменные лица беззвучно смотрели на нее со стен аббатства и ничего не отвечали. Лунный свет серебрил пар от ее дыхания. «Эта лестница для меня чересчур высокая». Пташка еще долго стояла на площади, погруженная в свои мысли. Она думала о солнце и мягких,
нежных руках, думала о дереве влюбленных[63 - Так в Англии называют дерево с двумя стволами или два дерева, растущие от одного корня, часто с вырезанными на них инициалами влюбленных.].

        1808

        Пташка узнала о дереве влюбленных в то последнее лето, когда Элис еще была жива. В один из теплых, лениво-неспешных июльских дней она и Бриджит отправились за покупками в Батгемптон. Мягкие белые облака неподвижно стояли на светлом, словно припудренном, небе. Старая экономка с каждым годом становилась все более тощей. Рука, на которую она повесила корзину, состояла из одних костей и сухожилий, обтянутых кожей со старческими пятнами. Бoльшая часть волос у нее поседела, подбородок и скулы заострились, а рот и глаза запали. Но, несмотря на это, старая женщина, похоже, стала лишь стремительнее и проворнее. Она прошла весь путь до деревни бодрым, энергичным шагом, а когда принялась переходить от одной лавки к другой, то была немногословна с их хозяевами и не останавливалась, чтобы посплетничать, тогда как Пташке хотелось у каждой лавки помешкать и осмотреться.
        Особенно сильно ей хотелось покрутиться близ мясной лавки, несмотря на исходящий оттуда железистый запах крови и внутренностей, а все из-за Пипа Блэйтона, сына мясника, который был только на год старше ее. Теперь, когда ей уже исполнилось тринадцать лет, она, общаясь с ним, обнаружила, что испытывает странное чувство возбуждения и любопытства. Пип был достаточно высоким и широкоплечим для своего возраста парнем. Казалось, кто-то растянул его, ухватившись за ноги и за голову. Он был длинным и неуклюжим, с приятным, хоть и усеянным прыщами, лицом. Когда Пташка смотрела на него, Пип откидывал свои светлые волосы, а потом наклонял голову, чтобы скрыть смущение, от которого на его щеках загорался румянец и кудри снова падали на лоб. Хотя Пташка еще продолжала расти, у нее уже имелись небольшие, набухшие груди и женственный изгиб бедер, которого совсем недавно еще не было. Черты лица оставались прежними, но все же лицо становилось неуловимо другим, изменившимся во многих мелочах, девичьим, а не детским. Пташке нравилось наблюдать, как краснеет Пип, нравилось смотреть, как он пытается не обращать на нее
внимания. И когда она ему улыбнулась, Бриджит окинула ее осуждающим взглядом, отчего улыбка девушки стала еще шире.
        - Хватит лыбиться, точно кошка, слышишь, ты, юная дикарка? Следи за собой, Пташка, когда тебе взбредет в голову вот так сиять улыбкой на весь белый свет, а то ты очень скоро не оберешься хлопот,  - сказала Бриджит, когда они выходили из лавки.
        - Каких хлопот?  - спросила Пташка, которую эта тема очень живо интересовала.
        - Много будешь знать, скоро состаришься!
        - Может, если мне станет известно, какие хлопоты меня ожидают, то я смогу придумать, как от них уберечься?  - предположила она.
        - Если ты будешь знать, что это за хлопоты, ты тем скорее станешь к ним стремиться. Я тебя слишком хорошо знаю, моя девочка,  - проговорила Бриджит, пробуждая в Пташке еще большее любопытство.
        После пяти лет, прожитых вместе с Элис и Бриджит, ее любознательность все еще не была удовлетворена. Ферма и деревня Батгемптон стали для нее целым миром, однако этот мир начинал казаться ей немного тесноватым. Частенько она с тоской вспоминала Коршамскую ярмарку, на которую Джонатан возил их год назад. Ей хотелось еще раз пережить волнение, которое она испытала в тот день, и вновь ощутить чувство сопричастности шумной и многокрасочной толпе людей. Иногда Пташка ходила вдоль канала на запад, в сторону Бата. До окраины города от них было не больше двух миль. Она шла, пока не стали видны его кровли, а над ними, еще выше, выстроившиеся полумесяцем дома на холме. Пташка была готова долго стоять, любуясь струйками дыма, поднимающегося из тысяч труб, чайками, вьющимися над рынками и городскими свалками, церковными шпилями, устремившимися к небесам, и огромными башнями аббатства. В те дни, когда дул западный ветер, он доносил отдаленное цоканье подков и скрип колес, катящихся по булыжным мостовым, а также крики мужских голосов на речных причалах. После спокойного и упорядоченного течения жизни в
Батгемптоне город казался местом, где идет далекая рукопашная битва, и обладал пугающей притягательностью.
        Однако едва Пташка заикнулась Элис о том, что было бы неплохо сходить в Бат, лицо ее названой сестры помрачнело. Потом, одним весенним днем, когда они, гуляя вдвоем вдоль реки, зашли на запад так далеко, что стали видны прижавшиеся друг к другу дома Бата, она попытала счастья еще раз.
        - Мне бы и самой этого хотелось, Пташка. Но лорд Фокс говорит, мы не должны этого делать,  - объяснила Элис.
        - Но… почему?
        - Не могу сказать, дорогая. Он говорит… он думает, что это окажется слишком большой нагрузкой для моего сердца,  - ответила Элис, переводя взгляд на свои руки, пальцы которых нервно теребили маленький букет колокольчиков.  - А еще он считает, что город не место для невинных молодых девушек. Тем более что мы там никого не знаем и у нас не будет сопровождающего…
        - Но… разве он не мог бы однажды нас туда свозить? Он или мистер Аллейн?
        - Я спрашивала,  - ответила Элис резко, но затем ее голос стал тихим, едва слышным.  - Увы, ответ был отрицательным.
        Казалось, Элис чего-то стесняется. Она взяла руку Пташки и сжала ее, словно извиняясь, хотя та никак не могла понять, чего тут можно стыдиться. Какое-то время они стояли молча, и Пташка усиленно старалась придумать какие-нибудь новые доводы.
        - Ну, нам же не обязательно всем об этом рассказывать,  - проговорила наконец она.  - Расстояние не такое большое, его легко пройти, это не займет много времени. Мы, то есть ты и я, могли бы отправиться туда вдвоем, все разведать и ни о чем не говорить лорду Фоксу или Джонатану, хоть я и уверена, что Джонатан бы нас не выдал.
        Элис слегка улыбнулась, но ее лицо осталось серьезным.
        - Конечно, Джонатан бы нас не выдал. Но разве нам тогда не придется намеренно ослушаться человека, который нас содержит? Человека, который позволил мне взять тебя в дом только из доброго к нам отношения?
        - Но… мы же в прошлом году ездили втайне от него на Коршамскую ярмарку. Разве это не явилось непослушанием?
        - Да, наверное, явилось, но он никогда не запрещал мне ездить в Коршам, разговор шел только о Бате.
        - Но Элис, он ведь никогда не узнает…
        - Тем не менее мы сами будем об этом знать. Мы станем теми, кто обманул его доверие. Разве не понимаешь? Это навсегда останется с нами. А кроме того… не плюй в колодец, пригодится воды напиться, как сказала бы наша добрая Бриджит. Ложь вечно станет тебя преследовать. Если кто-нибудь нас увидит и весть о нашем непослушании дойдет до лорда Фокса… как тогда он, по-твоему, станет к нам относиться? С прежней ли добротой? К нам, которые обязаны ему и домом, и едой, и благополучием?
        Лицо Пташки стало угрюмым и разочарованным. Элис слабо улыбнулась и наклонилась, чтобы поцеловать ее в лоб.
        - Не делай такого сердитого лица, Пташка! Что ты хочешь увидеть в Бате, чего бы не было здесь, в Батгемптоне?
        - Не знаю! Вот почему мне туда так хочется! Отчего ты должна ему всегда и во всем подчиняться? Как ты можешь…
        - Я подчиняюсь, потому что нам нужна крыша над головой, мне и тебе!  - зло воскликнула Элис. Пораженная Пташка едва могла поверить своим ушам. Впервые Элис повысила на нее голос.  - Ну разумеется, мне тоже хочется везде побывать. Конечно, мне бы хотелось отправиться за границу, съездить на бал, завести новых друзей! Но мне это запрещено, и у меня нет иного выхода, кроме как подчиниться. Неужели тебе не ясно?
        - Но он не очень сильно рассердится, правда?  - пробормотала Пташка.
        - Ты такая смелая, что решишься это проверить?  - спросила Элис, устремляя на нее предупреждающий взгляд.
        - Может быть,  - пожала плечами Пташка, сомневаясь, бунтовать ей или смириться.
        - Что ж, когда ты вырастешь и станешь независимой, ты сможешь отправиться куда пожелаешь,  - сказала Элис решительно, и Пташке сразу не понравилась эта идея; она и думать не хотела о том, что ей не всегда придется жить рядом с Элис.
        Пташка потупила глаза и сбила ногой несколько цветков ни в чем не повинных одуванчиков: она не могла заставить себя поднять взгляд на свою названую сестру. Пташка чувствовала ужасное смущение от полученного нагоняя, и ей хотелось, чтобы все снова встало на свои места.
        - Элис… а почему лорд Фокс стал твоим благодетелем?  - спросила она так беззаботно, как только смогла.  - Что случилось с твоими настоящими родителями? Кто они?
        Элис повернула голову и посмотрела на север, за реку, в сторону Бокса и Батистона. Тихий ветерок играл прядями волос у ее подбородка и голубыми лентами на шляпке.
        - Не знаю, Пташка,  - проговорила она наконец тихо и грустно.
        - А ты у него не спрашивала?
        - Ну конечно спрашивала,  - сказала она с негодованием, и Пташка впервые ощутила, что за внешней мягкостью Элис скрывается твердое зернышко, глубоко запрятанное внутри.  - Лорд Фокс говорит, мой отец был его другом, с которым его связывали давние узы товарищества. Моя мать умерла, и… отец в своем горе решил отдать дочь чужим людям, поэтому лорд Фокс забрал меня и нанял Бриджит, чтобы та за мой присматривала… А потом умер и мой отец…  - При этих словах она повернулась к Пташке и задумчиво на нее посмотрела.  - Кто бы они ни были, они мертвы. В этом я уверена. Наверно, я стала для моей семьи причиной позора. Это совершенно ясно, иначе зачем от меня скрывать имена родителей, чтоб я никогда не смогла найти моих родных? Хотя бы родных…
        - Так, значит, само твое существование скрывают?  - задумчиво спросила Пташка, нахмурившись.
        - Конечно скрывают. Ты поняла это только сейчас?  - горько улыбнулась Элис.  - Обо мне Джонатан не может рассказать даже своей матери. Лорд Фокс запретил.
        - Как же так, Элис?
        - Разве не ясно, Пташка? Единственный человек, который может рассказать мне, кто я такая, это лорд Фокс, а он не хочет этого делать. А если я потребую, чтобы он открыл мне тайну моего рождения, то я рискую вызвать его неудовольствие. Поэтому я чувствую себя как в ловушке. Я никогда ничего не узнаю, и должна с этим смириться.
        - Возможно… возможно, когда ты достигнешь совершеннолетия, вступит в силу какое-нибудь завещание, оставленное твоим отцом, и тогда все откроется, а ты станешь обладательницей поместья и огромного состояния.
        - Звучит неплохо, но не стоит слишком на это надеяться.
        - Но когда тебе исполнится двадцать один год, ты станешь свободна и сможешь выйти из-под его опеки, ведь так?
        - Если я захочу, то да. Но куда мне податься? Где жить? У меня ничего нет. И я никого не знаю за пределами Батгемптона.
        - У тебя есть Джонатан,  - упрямо гнула свое Пташка.
        - Да, у меня есть Джонатан. Только Джонатан,  - тихо проговорила Элис, и они молча побрели назад, к дому.

        Поздним вечером, когда уже совсем стемнело, Пташка услышала шаги и увидела свет через щель неплотно прикрытой двери. Сон тут же слетел, она тихонько прошла к двери босиком и молча стала прислушиваться. После теплой постели половицы показались ей особенно холодными, так что она зябко поежилась. У лестницы стояли Бриджит в ночном чепце и Элис с папильотками в волосах. В низко опущенной руке Элис держала свечу, свет которой освещал их лица таким образом, что особенно густые тени залегали в области глаз, отчего те казались пустыми и какими-то неживыми.
        - Почему он меня здесь поселил, Бриджит? Кто я ему?  - спросила Элис.
        Губы у Бриджит были сжаты так крепко, что представляли собой узкую линию. Напряженные руки были опущены.
        - Он твой опекун. И ты живешь здесь в довольстве и безопасности. Разве тебе этого не достаточно?
        - Почему в безопасности? Почему он мой опекун? И почему меня здесь ото всех скрывают? Кто мои родители?
        - Этого я тебе сказать не могу.
        - Не можешь или не хочешь?  - продолжала настаивать Элис. Бриджит не ответила ничего, и Элис посмотрела на нее с отчаянием.  - И кому принадлежала фамилия Беквит? Моему отцу или моей матери? Или она просто выдумана, как и все остальное? Я наводила справки в деревне, спрашивала у приезжих, но за все эти годы так ничего и не узнала. Никто не слышал этой фамилии. Ни здесь, ни где-либо еще.
        - Так тебя зовут. И тебе придется этим удовлетвориться.
        - Удовлетвориться?  - недоверчиво переспросила Элис и помолчала.  - На чьей ты стороне, Бриджит, на его или на моей?  - прошептала она.
        - И на той, и на другой,  - ответила Бриджит напряженным голосом, в котором чувствовалась боль рыбы, попавшейся на крючок.
        - Я ощущаю себя посаженной в серебряную клетку птицей, которую приятно рассматривать, ее можно даже любить, но при этом она лишена собственной судьбы и свободы, для которой когда-то была рождена. Своего рода вещь, у которой есть хозяин.
        - Не все бывают рождены для свободы, Элис. Пожалуй, тебе следовало бы ценить эту серебряную клетку, тогда как многие живут в грязных клетках из обыкновенного дерева.
        - Клетка все равно остается клеткой, Бриджит,  - холодно заметила Элис.
        Пташка затаила дыхание, но разговор на этом прервался. Элис спустилась вниз, хотя уже давно пора было ложиться спать, а Бриджит еще долго стояла на месте, не догадываясь, что за ней наблюдают. Ее губы были плотно сжаты, так что рот стал похож на жесткую, прямую линию, а глаза, казалось, пристально смотрели сквозь стену дома, куда-то вдаль. Лицо было пустым, как разбитое сердце, и хотя Пташке хотелось ее поддержать, она в то же время понимала: никто не должен узнать, что ей довелось видеть эту немолодую женщину в момент столь глубокой и страшной душевной наготы.
        Наконец настал двадцать первый день рождения Элис; ей не нанесли визиты ни адвокаты, ни неведомые доселе родственники, ни поверенные с завещаниями, что хранились у них втайне от всех. Приехал только лорд Фокс с подарками: белыми лайковыми перчатками и красивым вечерним платьем из бирюзового шелка, украшенным тончайшими серебристыми кружевами; подобного наряда никто из трех обитательниц фермы никогда еще не видел. Бальное платье, которое Элис никуда не смогла бы надеть. Лорд Фокс попросил ее примерить обнову, так что она послушно покрутилась перед ним, принимая различные позы, и даже проделала вместе с ним несколько танцевальных па на полу в гостиной; хотя никакой музыки при этом, разумеется, не играло, да и ее благодетель выглядел несколько странно в качестве партнера - он был слишком старый и слишком толстый. В его мясистых руках Элис казалась хрупкой фарфоровой куклой, которую можно легко сломать, если случится подобная прихоть. Лицо лорда Фокса сияло от удовольствия видеть ее в этом платье. Элис улыбалась и не уставала повторять, как сильно оно ей нравится, но Пташка заметила и горькое
разочарование в ее взгляде, и то, как ее улыбка сразу спадала с лица, когда благодетель поворачивался к ней спиной.
        - Возможно, они просто не знают, как тебя найти, чтобы сообщить приятные новости, и объявятся несколько позже?  - прошептала Пташка уже ночью, когда свеча была погашена и в спальне наступила темнота. Она была уверена, что Элис не спит.
        - Никто не пытается меня найти, Пташка,  - ответила Элис, и Пташка не стала спорить, подумав, что та, пожалуй, права.
        - Зато мы сестры больше, чем когда-либо, Элис, потому что у нас обеих потеряна связь с теми, кто нас родил, и наше прошлое представляет собой тайну, которую нам не суждено узнать. Но ведь мы же сами друг другу семья, правда?
        - Да, мы сами друг другу семья,  - согласилась Элис, но таким странным голосом, что понять, какие чувства она при этом испытывала, Пташка не смогла.

        В один из солнечных июльских дней, примерно спустя год после того, как Бриджит отогнала Пташку от Пипа Блэйтона в лавке у мясника, она и экономка шли мимо трактира «Георг» по дороге, которая пересекала реку и тянулась дальше, на Батистон.
        - Нам надо заплатить мельнику за муку, которую он привез нам в понедельник,  - сказала Бриджит, когда Пташка спросила, куда они направляются.  - Он нагрянул неожиданно, и у меня тогда не оказалось при себе денег.
        - Если хочешь, я могу отправиться к нему одна. Тебе незачем тащиться в такую даль,  - предложила не упускавшая случая побездельничать Пташка раскрасневшейся от ходьбы и тяжело вздыхающей Бриджит.
        Та остановилась и пристально посмотрела на девочку прищуренными глазами.
        - Ты передашь деньги в руки мельнику Харрису, и больше никому? И на обратном пути не станешь строить глазки Пипу Блэйтону, так?
        - Разумеется!  - пообещала Пташка, широко распахнув глаза.
        Бриджит вздохнула, повесила корзинку себе на руку, порылась в кармане, выудила из него несколько монет и вручила их Пташке.
        - Вот, отнеси мельнику. Да потом смотри, сразу назад. Будь хорошей девочкой.
        Поджав губы, что частенько заменяло улыбку, Бриджит кивнула Пташке, и та вприпрыжку устремилась вперед.
        Мост через реку Эйвон[64 - Анахронизм: батгемптонский арочный мост через реку Эйвон построен в 50-е гг. XIX в.] покоился на массивных каменных арках. Вода была глубокой, но прозрачной, и было видно, что дно заросло гибкими, шевелящимися под напором водных струй зелеными водорослями, среди которых скрывались форели, окуни и другие рыбы. На другой стороне, ближе к Батистону, стояла сторожка, где служитель с лицом, свидетельствующим о неумеренном употреблении грога, весь день потягивал этот напиток, не забывая взимать плату за проезд по мосту. Пташка перегнулась через парапет и принялась смотреть, как вращается огромное мельничное колесо, подбрасывая в воздух светящиеся на солнце и похожие на драгоценные камни капли воды. От колеса исходили запахи дерева, взбаламученного ила и тины. Его мерный плеск оказывал гипнотическое воздействие. Пташка смотрела, как оно вертится, не обращая внимания на то, что горячее солнце напекло ей затылок, и очнулась, только когда мельник Харрис приоткрыл дверь, просунул в щель свою голову и окликнул ее. Она вручила ему деньги, которые дала Бриджит, неспешным шагом прошла
обратно и на другом конце моста остановилась, чтобы посмотреть на снующих в воде рыб и побросать камешки, подобранные на пыльной дороге. Сияние бликов, пляшущих на освещенной солнцем воде, слепило глаза, так что она с трудом могла разглядеть фигуру спешащей куда-то девушки, которая показалась ей знакомой. Пташка приложила козырьком руку к глазам и посмотрела внимательнее.
        Та шла по траве футах, наверное, в трехстах от моста, у самой воды, где луг заканчивался и берег круто обрывался к реке. Там росли деревья, и в их пестрой тени рассмотреть кого-либо было непросто, но Пташка не сомневалась, что это Элис. Никакая другая девушка не могла быть такой стройной, иметь такие поразительно светлые волосы и носить такое же платье цвета лаванды. Потом Элис стала осторожно пробираться по самому краю воды, используя корявые корни деревьев как ступеньки и их нижние ветки как поручни. Она остановилась, когда дошла до плакучей ивы, серебристые ветви которой полоскались в сверкающей реке. Девушка раздвинула их и исчезла в зеленом шатре. Пташка прошла дальше, но так и не смогла найти точку, с которой ей было бы видно, что происходит за сплошной завесой листвы. Несколько мгновений спустя Элис вынырнула из-под нее и пошла обратно вдоль берега к тому месту, где можно было подняться по обрыву и выйти обратно на луг. Оказавшись на открытой местности, Элис оглянулась по сторонам, словно проверяя, не видит ли ее кто-нибудь. Пташка подумала о том, чтобы помахать ей рукой, но что-то ее
удержало, и вместо этого она поспешила спрятаться за каменным парапетом моста.
        Пташка понимала, что ей следует поспешить домой. Бриджит сразу догадается, что она околачивалась где-то без дела вместо того, чтобы помогать готовить обед и убираться в доме. Элис шла в том же направлении; и Пташка могла бы спросить у нее, что она делала на речном берегу. В этот момент на узкий мост въехал фургон, запряженный крепконогими лошадьми, и с грохотом покатился по нему, так что Пташке поневоле пришлось сойти с прежнего места, чтобы уступить ему дорогу. Но на ферму она сразу не отправилась. Она перелезла через изгородь и пошла вдоль растущих у воды деревьев, направляясь к тому месту луга, где тот обрывался к реке и где стояла плакучая ива. Высота берега составляла фута четыре, но Пташка была смелее и ловчее Элис, так что ей не составляло труда спускаться вниз по корням дерева, ухватившись за его гибкие, как хлысты, ветви, пока ее ноги не коснулись топкой почвы у самого края воды.
        Это дерево еще совсем молодым разделилось надвое, и развилка находилась на высоте не более фута от земли. Оба ствола обхватили друг друга своими ветвями. Кора была шероховатой, но выглядела упругой, как кожа, и сами они, казалось, слились в бесконечном могучем объятии. Свисающие ветви укрыли Пташку, точно шатром, сквозь который едва проникали слабые зеленоватые лучи цвета свежей листвы. Все это рождало таинственное, волшебное ощущение. Казалось, где-то поблизости обитает лесная фея. Прямо над головой Пташка увидела темную расщелину между двумя стволами. Какие-то особенности их роста привели к тому, что в том месте, где их объятие оказалось менее тесным, образовалось небольшое углубление. Прямо под ним Пташка разглядела вырезанные буквы. Было видно, что они появились давно, потому что вокруг них кора успела затянуться и набухнуть. Прошло уже лет шесть или семь, прикинула Пташка. «Тогда меня здесь еще не было. Тогда я еще находилась там… где была раньше». Всего три буквы, «Д и Э». Крайние были вырезаны просто, а средняя с завитками, которые как бы сплетали вместе две другие. Странные чувства
переполнили ее грудь, и сердце забилось чаще. Пташка подняла руку и засунула ее в дупло.
        Она пошарила внутри, вздрогнула, когда какое-то насекомое поспешило увернуться от ее пальцев, вторгшихся в его владения, нащупала сложенный листок бумаги, вытащила и развернула. Сердце заколотилось еще быстрее, когда она прочла написанные изящным почерком Элис слова: «Воскресенье, после церкви, в полдень. Люблю». У Пташки в груди что-то сжалось, и мир на какой-то короткий миг пришел в движение. Она попыталась сглотнуть, но в горле пересохло, и у нее это не получилось. Дрожащими пальцами Пташка снова сложила записку и замешкалась, уже готовая положить ее обратно, однако то же незнакомое чувство, которое помешало ей помахать Элис рукой, снова ее остановило. Иногда, впрочем нечасто, Джонатан приезжал их навестить вместе со своим дедом. В других случаях он приезжал, чтобы повидаться с Элис и Пташкой вне дома, и Пташка знала, что эти встречи нужно держать в секрете от Бриджит и лорда Фокса. А теперь выяснилось, что были и другие встречи, еще более тайные. О них не полагалось знать даже Пташке. Она присела на большой корень, выступающий из обрыва, и обратила внимание, что тот отполирован так гладко,
словно на нем и прежде сидели множество раз. Пташка гневно прикусила губу и заплакала от злости.
        Она терпеть не могла плакать, и почти никогда с ней этого не случалось. По-видимому, где-то в глубинах ее сознания крылась смутная память о такой боли и о таком страхе, пережитых в раннем детстве, что с тех пор ничто в мире не способно было выжать из нее слезы. Но предательство Элис полоснуло ее, словно ножом по сердцу. Пташка вытирала кулаками лицо, давилась рыданиями и все-таки не могла заставить себя остановиться. Она давно считала себя неотъемлемой частью жизни Элис и Джонатана, их дружбы, она присутствовала даже в их письмах, хотя Элис сама не отдавала себе в этом отчета. Обнаружить, что они вполне могут обходиться без нее, Пташке было невыносимо. Основание ее мира пошло маленькими трещинами. Внезапно ей стало страшно, очень страшно. Казалось, эти трещины могут расшириться, превратиться в зияющие пропасти, поглотить ее и отбросить назад, в те времена, когда еще не было ни фермерского дома, ни Элис. Страх, гнев, обида вдруг выросли до исполинских размеров за те несколько коротких минут, которые Пташка просидела на корне под ивой. Когда же они отступили, она немного успокоилась, и ей вдруг
показалось, что сердце у нее превратилось в камень. Она встала и бросила записку в реку. Быстрое течение подхватило ее и, покружив, унесло прочь. Пташка не сводила взгляда с белесого пятнышка, пока листок бумаги не скрылся из виду. Затем она полезла вверх по обрыву и, выйдя на солнечный свет, зашагала к дому. В голове кружились обрывки мыслей, и среди них не было ни одной определенной.
        Давно вернувшаяся домой Бриджит была занята тем, что ставила в духовку яблоки, которые собиралась испечь. Она даже не стала ругать Пташку за слишком долгое отсутствие, а лишь бросила в ее сторону усталый укоризненный взгляд.
        - Пойду принесу немного ангелики для заварного крема,  - сказала Пташка.
        Элис была в огороде. Она сидела, поджав под себя ноги, на железной скамье, окруженная кустами розмарина и лаванды, тимьяна и мяты, и держала в руке томик стихов. Когда Пташка подошла и села рядом, Элис оторвала взгляд от книжки.
        - Ну, как у тебя дела, моя маленькая сестричка? Все в порядке?  - спросила она и улыбнулась.
        На свету ее глаза искрились, как солнечные зайчики на глади реки. Пташка кивнула и ничего не ответила. Подходящих слов подобрать не удавалось. Ухватившись за край скамейки и не глядя на Элис, она принялась болтать в воздухе ногами.
        - Пташка, в чем дело? Что случилось?  - Элис оторвала взгляд от книги и, протянув руку, дотронулась до локтя своей названой сестры.
        Около секунды Пташка колебалась, чувствуя, как предательские слезы вновь наворачиваются на глаза. Ей хотелось призвать Элис к ответу, спросить, почему ее обходят дружбой, почему не доверяют и лгут. Но затем камень, который она теперь носила в груди, подступил к самому горлу, закупорив его, точно пробкой, и не дал вырваться ни словам, ни рыданиям. Она посмотрела через плечо и увидела, как Элис заложила пальцем страницу, на которой оборвала чтение, чтобы иметь возможность снова раскрыть книгу на том же месте, как только Пташка перестанет ей докучать.
        - Так, ничего,  - огрызнулась Пташка и поднялась со скамейки. Потом наклонилась, собрала пригоршню цветов ангелики и повернулась к кухонной двери.  - Меня ждет Бриджит.

        В воскресенье погода испортилась, сгустился туман, заморосил теплый серый дождик, тучи заволокли небо до самого горизонта, и могло показаться, что они опустились до самой земли. Все три обитательницы фермерского дома отправились на воскресную службу в приходскую церковь Святого Николая, где присоединились к остальным жителям Батгемптона. После службы, когда они возвращались домой вдоль канала, Пташка пристально наблюдала за Элис. На щеках у той проступили розовые пятна, взгляд был беспокойным, и она выглядела слишком оживленной для девушки, которая провела полтора часа в церкви, но ничто, кроме этого, ее не выдавало. Если бы Пташка не знала о тайне, ей бы и в голову не пришло, что Элис что-то скрывает, и это явилось еще одним предательством. Нынешняя Элис казалась такой непохожей на ту, другую, секреты которой скорее напоминали пузырьки от шампанского, которые безудержно рвутся наружу.
        - Ты слышала, как миссис Литтлвуд назвала нас тремя курицами, живущими в курятнике?  - спросила она.
        - Не обращай на нее внимания, Пташка. Она просто сварливая баба,  - ответила Бриджит.
        - А все-таки что она имела в виду?  - не отставала Пташка.
        - Она хотела сказать, что у нас в доме нет мужчины. А на самом деле она нам завидует, потому что ей самой приходится иметь дело с мистером Литтлвудом, а мы-то знаем, что он за человек,  - проворчала Бриджит.
        Элис промолчала. Дождик продолжал накрапывать, и их волосы и одежда стали влажными. Элис выбрала время для свидания, когда Пташка и Бриджит займутся воскресным обедом и им станет не до нее. В такое время она частенько выходила из дома, чтобы прогуляться или почитать. Интересно, сколько раз вместо этого Элис встречалась с Джонатаном?
        Когда они вернулись домой, Элис не стала снимать плащ и развязывать ленты на шляпке, как это сделали Бриджит и Пташка.
        - Пожалуй, я лучше еще погуляю,  - сказала она небрежно.
        - А можно с тобой? Мне тоже нужно размять ноги после того, как я просидела всю эту нудную церковную службу,  - отозвалась Пташка.
        - Стыдись, церковь заслуживает большего уважения,  - укорила ее Бриджит.  - Священник произнес сегодня замечательную проповедь. Думай как следует, когда говоришь о вещах, связанных с Богом.
        - Прости, Бриджит. Так ты возьмешь меня с собой, Элис? Ну пожалуйста!
        Пташка смотрела в глаза Элис, пока та не отвела взгляда.
        - Но ты же не любишь дождь, дорогая,  - ответила девушка рассеянно.  - Да и Бриджит не следует оставлять одну. У нее так много работы, ей надо помочь.
        - Дождь уже почти закончился… и ты ведь, кажется, уходишь совсем ненадолго.
        - Я думаю…  - Элис замолчала, играя застежкой плаща.  - Я думаю, тебе следует все-таки пожалеть Бриджит и помочь ей. Я скоро вернусь.  - Она ласково улыбнулась, а затем повернулась и, не говоря больше ни слова, вышла из дома, остановившись только для того, чтобы помахать им от калитки.
        - Смотри не промокни насквозь, если дождь усилится,  - крикнула ей вслед Бриджит.
        - А если это случится, то спрячься под каким-нибудь деревом!  - добавила Пташка и с горьким удовлетворением отметила, как улыбка Элис померкла.

        Элис вернулась через час - промокшая, грустная и потерянная. Подол ее платья был испачкан грязью, на лице было написано разочарование, и Пташка сразу почувствовала вину за то, что ее огорчила. У нее перед глазами стояла маленькая записка, беззаботно плывущая по течению.
        - Ну что? Ты довольна прогулкой?  - спросила Пташка, стараясь, чтобы ее голос прозвучал беззаботно, но он все равно был напряженным и немного дрожал.
        Элис посмотрела на нее странным взглядом.
        - Да, конечно. Только вот погода… пожалуй, не самая лучшая,  - ответила Элис.
        Бриджит вздохнула.
        - Вообще-то, она была такой же, когда ты уходила, так что это не стало для тебя большой новостью,  - проворчала экономка.
        - Да уж,  - согласилась Элис и натянуто улыбнулась.
        - Ты пряталась под деревом?  - спросила Пташка, и в ее голосе снова прозвучала напряженность.
        Элис прошла в дальний угол комнаты и поманила Пташку, пока глаза Бриджит были прикованы к плите.
        - На мокрой земле остались твои следы, дорогая,  - прошептала Элис, и от осознания вины сердце Пташки бешено забилось.
        - Что ты хочешь сказать? На какой земле? Я никогда…  - Она замолчала под пристальным и грустным взглядом Элис.
        - Джонатан не пришел. И я не увижу его много недель. Скоро он уезжает на войну и должен проводить много времени со своей ротой,  - сказала она. Пташка смущенно отвела взгляд, чтобы не видеть ее голубых глаз и раненого взгляда.  - Пташка, это ты взяла мою записку?  - прошептала Элис. Пташка ничего не ответила, а только с виноватым видом помотала головой. Элис сделала глубокий прерывистый вдох.  - Я понимаю… понимаю, отчего ты можешь на меня злиться,  - продолжила она.  - Я могу тебе объяснить, почему нам пришлось держать все в секрете, но только не здесь и не сейчас…
        - Я… ничего не знаю о записке.
        - Пташка, прошу, не нужно лгать.
        Элис говорила так тихо, так задушевно, что Пташка не могла этого вынести. Ей пришло на ум, что Элис сама лгала ей множество раз - лгала умолчанием, тем, что не говорила правду. Потом вспомнились долгие годы, прошедшие с тех пор, как Джонатан вырезал инициалы на дереве. Ах, сколько свиданий они скрыли за это время! Они прятались, таили свою любовь, особенную и возвышенную, оставляя ее лишь друг для друга. Пташку терзали стыд и злость. Казалось, чувства, которые ее переполняют, вот-вот выплеснутся наружу, потому что пробка, сидящая внутри ее, перестанет их сдерживать.
        - Это не я лгунья!  - воскликнула она, и Элис в смятении моргнула.
        Бриджит подняла голову и посмотрела на них через всю комнату.
        - В чем дело? О чем это вы секретничаете?  - спросила она.
        Пташка яростно повернулась к ней, крутанувшись на месте так, что едва не потеряла равновесия, и почувствовала руку Элис у себя на локте.
        - Пожалуйста, не говори ничего,  - прошептала Элис, и глаза ее были полны страха.
        Пташка вздрогнула, но она уже не могла остановиться.
        - Элис тайком встречается с Джонатаном! Они любовники! А он обручен с Беатрисой Фаллонбрук!  - выпалила Пташка и уголком глаза увидела, что Элис взмахнула руками и прижала их ко рту, а ее глаза расширились от ужаса. На лицо Бриджит было страшно смотреть. Та уронила деревянную ложку и уставилась на Элис. На кухне наступила мертвая тишина; и Пташке показалось, что сквозь эту тишину она слышит, как оседает земля у нее под ногами и как трескается мир вокруг.

        1821

        При следующем посещении дома Аллейнов Рейчел так быстро провели к Джонатану, что она даже не успела перевести дух после подъема на холм, на котором стоял Лэнсдаунский Полумесяц. Трава на склоне перед его зданиями была схвачена морозом и побелела от инея. Не было ни ветерка. Все небо заволокло серыми облаками, и определить, где находится солнце, было совершенно невозможно. Миссис Аллейн приветствовала Рейчел, стоя у подножия лестницы, пока дворецкий принимал у гостьи шляпку, перчатки и шубку, а она разглаживала руками подол платья. Они обе ощущали неловкость от ее неопределенного положения: она была не совсем гостья и не совсем прислуга. Ни одна из них не понимала, как следует себя вести, а Рейчел еще и не знала, какой прием ее ожидает в верхних комнатах. Хозяйка была попеременно то радушна, то холодна, то натянута, то проста в обхождении, то резка, то отстраненна.
        - Не зайдете ли вы ко мне ненадолго, когда закончите с чтением?  - спросила миссис Аллейн, когда они стали подниматься по лестнице.
        - Буду очень рада,  - ответила Рейчел. «И это будет удобный момент спросить об оплате, а то мой мистер Уикс беспокоится, почему я этого не сделала».
        - Я надеялась, что Джонатан сегодня к нам спустится, но…  - протянула миссис Аллейн извиняющимся тоном.
        - Мужчины строптивы и всегда стремятся к тому, чтобы все было так, как они хотят.
        Рейчел улыбнулась, чтобы собеседница не подумала, что она кого-то осуждает, но лицо миссис Аллейн помрачнело.
        - Вы совершенно правы, миссис Уикс,  - пробормотала она.
        Джонатан Аллейн не встал, когда она вошла в его комнату. Впрочем, он и раньше этого не делал, но теперь это пренебрежение правилами хорошего тона вызвало у нее раздражение. Она еще не встречала джентльмена, который при появлении дамы не поднялся бы с места. Рейчел не могла определить: то ли он не вполне джентльмен, то ли она для него не дама. Джонатан распахнул ставни и приоткрыл окно, чтобы через него проникал холодный утренний воздух. На нем были синие бриджи и белая льняная рубашка с закатанными рукавами. Огонь в камине погас, и в комнате было холодно. С поля перед Полумесяцем донесся запах листьев и сырой травы. Рейчел расправила плечи и подошла к нему. Его обнаженные запястья были покрыты мурашками, но лицо слегка блестело от пота - во всяком случае там, где его не покрывала многодневная щетина. На полу рядом с ним стояли бутылка из-под вина и грязный бокал. От хозяина шел тяжелый запах давно не мытого тела.
        - Мистер Аллейн…  - Рейчел замолчала, когда он резко повернулся и посмотрел на нее. Видимо, ему не сразу удалось сфокусировать на ней взгляд.  - Вы не здоровы? Похоже, у вас лихорадка… Здесь так холодно. Позвольте позвать слуг, чтобы они затопили камин…
        - Нет, не нужно. У меня такой жар… что, думаю, лишь благодаря этому холоду я еще жив,  - произнес он хриплым голосом.
        - Но если у вас лихорадка, нужно позвать врача, чтобы…
        - Пустить мне кровь? Мне уже достаточно пускали кровь, миссис Уикс. Пожалуйста, садитесь, и хватит об этом. Со мной все в порядке.
        Слегка поежившись, Рейчел повиновалась. Глаза Джонатана следили за каждым ее движением. На его мрачном, окаменевшем лице только они оставались живыми.
        - На этот раз я принесла книгу из дома. Это сборник новых поэм Китса… Подарок на свадьбу от мужа,  - пояснила она.  - Причем совершенно бескорыстный, так как, похоже, поэзия его ни капельки не занимает,  - добавила она более мягко. «Возможно, мужу понравился бы Байрон».
        - А с чего бы она его занимала, миссис Уикс?
        - Прошу прощения, сэр?
        - С чего Ричарда Уикса должна занимать поэзия? Ведь, несмотря на его смазливое лицо, он неграмотный болван и алчный дурак. Во всяком случае он таким был, когда я в последний раз его видел.
        Джонатан сделал глубокий вдох и сел прямее в кресле. Он оперся локтями на подлокотники и сложил домиком свои длинные пальцы. Его ногти были обкусаны, с неровными краями.
        - Что ж, я… я полагаю, люди могут меняться и становиться лучше,  - пробормотала Рейчел.
        Всего несколько недель назад она бы безоглядно ринулась защищать Ричарда. Теперь же ей казалось проявлением лояльности сказать о нем как можно меньше.
        - Могут. Однако мой опыт говорит, что такие изменения обычно бывают очень поверхностными и не затрагивают сути. Скажите, как вышло, что вы стали его женой?
        - А вы как думаете, сэр?  - спросила Рейчел довольно резко.  - Мы встретились в доме, где я прежде жила. Я работала гувернанткой в семье сэра Артура Тревельяна. Они обитают в Хартфорд-Холле. Я повстречалась с мистером Уиксом, когда он привез образцы вин сэру Артуру…
        Она вспомнила тот момент, когда Ричарда охватила любовь к ней наподобие атакующей армии. От этой мысли у нее екнуло сердце, и она почувствовала что-то вроде ностальгии или, может быть, сожаления.
        - И он показался вам завидной партией? Вам, получившей хорошее образование и воспитанной в семье джентльмена…
        - Да, сэр. Он показался мне хорошей партией. Я не согласилась бы выйти за него замуж, если бы дело обстояло иначе.
        - Мне просто интересно знать, вот и все. Мне бы хотелось лучше понять, что думают женщины. Почему они поступают так, а не иначе.  - Он улыбнулся ей слабой, безрадостной улыбкой.
        - Не все женщины поступают одинаково,  - осторожно вставила Рейчел.
        - Нет, конечно, хотя их поступки имеют одну общую черту: они все для меня непонятны.
        - Что в данной ситуации вам трудно понять, мистер Аллейн?  - спросила Рейчел напряженным тоном.
        - Вы не можете его любить. Вот мне и любопытно, что заставляет вас считать его хорошей партией. Несмотря на то что этот человек… тот, кто он есть… а вы во всем похожи на настоящую леди. Неужели все дело в его смазливости?
        - Я не ребенок, мистер Аллейн, чтобы настолько прельститься его приятной наружностью. И вообще, прошло много лет с той поры, как вы… перестали бывать в обществе. Возможно, за это время там многое изменилось. И он меня любит.
        - Вот как? Вы уверены?  - спросил Джонатан с внезапной горячностью и резко наклонился вперед в своем кресле.
        - Да!  - ответила она.
        Ей вспомнились гневливость Ричарда, то, как зло он иногда с ней разговаривал, его неприятные прикосновения, отвращение, вызванное ими; и она забеспокоилась, не отразились ли все эти мысли у нее на лице.
        - А вы его любите?
        Вопрос повис в воздухе, и Рейчел ощутила, как ее лицо заливается краской. Ей предстояло выбрать между правдой и лояльностью по отношению к мужу, между честностью и чувством приличия, и она не знала, какой ответ предпочесть.
        - Вы не должны спрашивать о подобных вещах,  - тихо проговорила она наконец.
        На губах Джонатана снова появилась мимолетная улыбка, холодная, как кристаллы инея на стекле.
        - Ваша скрытность служит достаточно красноречивым ответом,  - сказал он.  - Но все-таки я в недоумении, потому что, с одной стороны, не могу понять вашей любви к такому человеку, а с другой стороны, не одобряю вашего решения выйти за того, кто во всех отношениях ниже вас, если вы его не любите…
        Рейчел увидела в этих словах желание ее унизить и рассердилась.
        - Почему меня должно заботить, одобряете вы меня или нет, мистер Аллейн?  - спросила она сухо.  - Когда мы впервые встретились, вы сказали, что все женщины шлюхи, продающиеся либо за деньги, либо за положение в обществе, либо за безопасность.
        - Неужели я до такой степени разоткровенничался?  - Джонатан откинулся на спинку кресла и смущенно отвел взгляд.  - Нет, не могу этого припомнить.
        - Но вы ведь от этих слов, кажется, не отказываетесь? В таком случае спросите себя, сэр, какой есть у женщины выбор, кроме как устроить свою судьбу одним из этих трех способов?
        - И какой из них выбрали вы, миссис Уикс?
        - Это вас не касается. Ваша мать платит мне за чтение, и я должна заниматься именно этим.
        - Вне зависимости от того, желаю я этого или нет?
        - Вы хотите, чтобы я ушла?
        - Я далек от того, чтобы сорвать очередной великий план моей матери.  - И, сделав рукой широкий жест, он снова откинулся назад.
        - Вы очень добры, сэр,  - невольно вырвалось у сильно уязвленной Рейчел.
        Джонатан пару секунд пристально смотрел на нее прищуренными глазами. Затем он моргнул, и его взгляд стал мягче.
        - Простите меня,  - сказал он сдержанно.
        Последовало неловкое молчание. Наконец тишину нарушил звук детского смеха, донесшийся с улицы через открытое окно. Прочистив горло, Рейчел начала читать. Как это часто случалось, скоро она увлеклась красотой и силой образов, уйдя с головой в мир слов; время летело быстро и незаметно. Рейчел ощущала полное спокойствие, словно покинув свою телесную оболочку и весь окружающий мир. Ее сердце билось ровно и неспешно. Наконец, когда она дошла да середины «La Belle Dame Sans Merci»[65 - «Безжалостная красавица» (фр.)  - баллада английского поэта-романтика Джона Китса.], Джонатан ее остановил.
        - Довольно. Хватит. Прочтите что-то другое,  - сказал он хриплым голосом.
        Рейчел вздрогнула и вновь очутилась в холодной мрачной комнате, перед ней сидел худой человек с блуждающим взглядом.
        - Вам не понравилась эта баллада?
        - В ней говорится о вещах, о которых я не хочу ничего слышать. О девушке, которая завлекла рыцаря, а потом его предала…
        - Подождите, я дочитаю до конца, и вы увидите, что…
        - Но разве он не одинок и разве любовь не сводит его с ума?
        - В общем-то… так и есть,  - согласилась Рейчел.
        - Ну так и хватит об этом. Такое несчастье не нуждается в сострадании. Муки вымышленного персонажа не облегчают моих собственных.
        - А чего вы хотите, сэр?  - спросила Рейчел.
        Джонатан уставился на нее, словно сбитый с толку вопросом.
        - Я желаю невозможного. Мне бы хотелось опять вернуться в то время, когда я не видел то, что видел, и не делал то, что делал на войне…
        - Но вы, разумеется, знаете, что это невозможно. Так что придется найти какой-то другой способ.
        - Другой способ?
        - Способ примириться со своим прошлым и… повернуться к нему спиной.
        - Вот как? Другой способ?  - Тут Джонатан рассмеялся, но смех его был горьким.  - А что делать, если это высасывает мою душу, забирает все, что во мне есть человеческого, и оставляет только звероподобное? О каком другом способе тут может идти речь?
        - Никто, кроме Бога, не может забрать вашу душу,  - возразила Рейчел.
        - Да, мадам, кроме Бога или дьявола.
        - Вы не должны говорить подобные вещи. Я уверена…
        - Нет, вы ни в чем не уверены. Вы неопытны и наивны. Ступайте прочь, оставьте меня в покое. Я не давал согласия на то, чтобы выслушивать проповеди.
        Он закрыл глаза и сжал пальцами переносицу. От гнева Рейчел бросило в жар, несмотря на стоящий в комнате холод. Она встала, быстрым шагом прошла к двери и остановилась.
        - Я не ребенок и не служанка, сэр, чтобы давать мне команды «стой» или «иди»,  - сказала Рейчел голосом, дрожащим от переполнявших ее эмоций.  - Возможно, я ничего не знаю о вас и о том, что вам довелось испытать. Но и вы ничего не знаете обо мне.
        И она вышла, захлопнув за собой дверь с куда большей силой, чем требовалось.

        Джозефина Аллейн сидела в саду. Клонящееся к западу солнце проглядывало сквозь дымку и низкие облака, заливая увядшие растения лимонным светом, заставляющим с тоской вспоминать о летнем тепле. Сад имел такую же ширину, как и дом, но был вдвое длиннее. Его окружали высокие стены; он был разбит в итальянском стиле, с извилистыми дорожками, бегущими во всех направлениях между карликовыми живыми изгородями и беседками, вокруг которых стояли нагие розовые кусты. В центре находился затянутый корочкой темного льда водоем причудливой формы с неработающим фонтаном. Миссис Аллейн расположилась в дальнем конце сада, где было больше солнечного света. Ее фигура казалась такой одинокой, что Рейчел почувствовала, как в ней шевельнулась жалость. Миссис Аллейн была тщательно закутана в меха и шерстяные шали, но она не читала, не писала, не рисовала. Просто сидела, закрыв глаза и подставив лицо солнечным лучам.
        - Простите, миссис Аллейн,  - сказала Рейчел,  - но на сегодня я закончила.
        Джозефина Аллейн открыла глаза и моргнула, глядя на солнце. Его свет был таким ярким, что стер с лица этой женщины следы прожитых лет, и Рейчел снова поразилась ее красоте, которая в годы юности, наверное, была исключительной. Миссис Аллейн заговорила не сразу, и Рейчел с тревогой ждала, что та скажет, чувствуя, как немеют от холода ноги в легких туфлях.
        - Благодарю вас, миссис Уикс,  - произнесла наконец хозяйка дома. Ее голос казался тонким и каким-то хрупким.
        - Вы хорошо себя чувствуете, миссис Аллейн? Может, мне кого-нибудь позвать?  - предложила Рейчел.
        Та махнула рукой и, по-видимому, вернулась к реальности.
        - Нет, все в порядке. Я просто… немного задумалась. Увы, чем старше становишься, тем больше притягивают воспоминания. А иногда они просто поглощают. Прошу, посидите со мной немного, миссис Уикс.  - Она подобрала накидку, освобождая для Рейчел место рядом с собой. Каменная скамья была ледяной, и ее холод пробирал до костей.  - Ну, каким вы нашли его сегодня?
        - Он был… спокоен. Но, похоже, у него небольшая лихорадка. Было бы, пожалуй, нелишним понаблюдать за ним несколько дней на тот случай, если ему станет хуже.
        - Конечно,  - согласилась миссис Аллейн.  - Конечно, я так и сделаю. Я прослежу, чтобы за ним присматривали.
        - Простите меня, миссис Аллейн…  - начала было Рейчел и запнулась.  - Не могу от вас утаить, что ваш сын, кажется… по какой-то причине на вас обижен. Вы не находите? Хотя у меня создалось впечатление, что вы всячески поддерживали его с тех пор, как он стал нездоров…
        - Обижен?  - Миссис Аллейн горестно улыбнулась.  - Это еще мягко сказано, моя дорогая.  - Она снова подставила лицо солнечным лучам и вздохнула.  - На самом деле он с трудом меня терпит.
        - Но почему это так? Ведь он не может винить вас в том, что был на войне, или в том, что его оставила Элис Беквит.
        При упоминании имени Элис миссис Аллейн поморщилась.
        - Ну разумеется, он меня винит, миссис Уикс. Хотя сам не может сказать, в чем заключается причина его гнева… Дети рано или поздно всегда начинают обвинять своих матерей. Знаете, мы растим их с любовью. Да, с любовью, и приучаем к тому, что наш мир - чудесное место. А когда оказывается, что это не так, они чувствуют себя обманутыми. Им кажется, будто мы их предали. Так что, как бы сильно мы их ни любили, как бы сильно ни желали им добра, рано или поздно они начинают обвинять и гневаться.
        - Это так грустно, миссис Аллейн,  - пробормотала Рейчел.
        - Вот именно. И теперь наша маленькая семья несчастлива и достойна жалости.  - Миссис Аллейн довольно поспешно повернулась к Рейчел, словно желая смягчить сказанные ею слова.  - Видите ли, я пыталась образумить моего сына, когда узнала о том, что он… связался с этой девчонкой. Говорила, что она его недостойна. Что ей нельзя доверять, а не то что дарить сердце. Конечно, он не желал ничего знать. Юноши никогда не слушают старших.
        - У вас были возражения против их брака?
        - Возражения? Элис родилась едва ли не крестьянкой! Мой отец был ее опекуном. В свое время он проявил доброту, когда у его старого друга родилась дочь… в силу некоторых неудачно сложившихся обстоятельств. Она была незаконнорожденная, практически никто. У нее не было ни положения, ни родных, ни состояния. Джонатан с детства был помолвлен с другой… Глупый мальчишка. Он отверг невесту из своего круга ради девки, которую вытащил из грязи мой отец с его добрым сердцем.  - Миссис Аллейн в гневе покачала головой.  - Джонатан лил слезы, ему не хотелось всех нас огорчать, но все равно не желал от нее отказываться. Слава богу, что он ушел на войну и не успел на ней жениться. Не совершил такой глупости.
        Рейчел вникла в содержание этих слов и была озадачена. «Слава богу, что он ушел на войну? На ту самую войну, которая едва его не погубила?» Джозефина Аллейн воистину сделана из стали и имеет неукротимый дух.
        - Так, значит, когда мисс Беквит оставила вашего сына во время его отсутствия…  - отважилась произнести она.
        - Он, разумеется, обвинил меня. А я даже не общалась с этой чертовой девкой. Обвинил меня, потому что я всегда говорила, что она его не стоит.
        Но он ее любил. Так любил, что ему было все равно. Рейчел какое-то время молчала, ощущая странное чувство негодования из-за того, что миссис Аллейн так отзывалась об Элис Беквит. Незаконнорожденная, практически никто. От сказанного где-то в дальних тайниках души Рейчел проснулась радость. Эти слова говорили о загадочном происхождении девушки. Выходит, она была подкидышем. Ребенком, который потерялся.
        - Могу я говорить откровенно, миссис Аллейн?  - спросила она.
        - Можете, миссис Уикс. Приличия и хорошие манеры имеют ограниченное хождение в этом доме, как вы, наверное, уже успели заметить.
        - Не знаю, виновата в этом война или то, как с ним обошлась Элис Беквит, или… и то и другое, но мне кажется, что ваш сын потерял веру в мир, в человечество. Как вы сами сказали, он, похоже, чувствует себя преданным и не желает каким бы то ни было образом устраивать свою жизнь.
        - Вы думаете… вы думаете, он хочет умереть?  - выдохнула пораженная миссис Аллейн.
        - Нет, мадам! Вовсе нет. Мне кажется, он хочет… никогда и ничего больше не бояться… а стало быть, никогда не подвергать себя опасности снова испытать боль. Но, пряча голову в песок, он неизбежно попадает в ловушку воспоминаний и мучающих его кошмаров. По правде сказать, мне кажется, что самым большим, а возможно, единственным препятствием для его выздоровления и возвращения к нормальной жизни является то, что… он не желает такого возвращения.
        Опять наступило молчание. Опасаясь, что зашла чересчур далеко, Рейчел со страхом ждала, что ответит миссис Аллейн. Подлетевшая малиновка уселась на вершину ближней беседки, распушила перья для большего тепла и стала насвистывать свою песню. Воздух был так неподвижен, что Рейчел видела облачка пара, возникающие рядом с клювом пичуги после каждой ноты.
        - Вы видите все очень ясно, миссис Уикс,  - сказала наконец миссис Аллейн. В ее голосе прозвучало отчаяние, свидетельствующее о готовности признать поражение.  - Думаю, теперь логично было бы спросить, не видите ли вы какого-нибудь способа изменить подобное направление его мыслей?
        - По правде сказать, не вижу.  - За всю свою жизнь Рейчел никогда не чувствовала себя такой беспомощной.  - Но вы говорили, само его согласие слушать мое чтение уже стало чем-то необычным и новым. Поэтому я продолжу, если вы этого хотите. Я попытаюсь развеять его отчаяние, хоть и не могу обещать, что добьюсь в этом успеха.
        - Конечно, я этого хочу. Спасибо, миссис Уикс.
        К удивлению Рейчел, миссис Аллейн взяла ее руку в свою. Впрочем, пожатие, сперва крепкое, тут же ослабело, в чем можно было усмотреть признак неуверенности. «Сколько времени прошло с тех пор, когда она брала кого-нибудь за руку?» Рейчел перевела дух, не сразу решившись сказать то, что собиралась.
        - Прошу прощения, миссис Аллейн. Поверьте, я никогда не завела бы об этом речь, но… мой муж непременно спросит меня о… о вашем предложении оплатить мне то время, которое я проведу с вашим сыном…
        Рейчел опустила голову, смутившись.
        - Бедная девочка. Ты слишком хороша для такого, как Ричард Уикс,  - прошептала миссис Аллейн.
        Она отпустила руку Рейчел и слегка отодвинулась, словно восстанавливая дистанцию между ними. Рейчел подняла голову, и теперь пришел черед смутиться ее собеседнице.
        - Насколько я понимаю, вы всегда были высокого мнения о моем муже, а вашем прежнем слуге. Ведь это вы поспособствовали его возвышению…  - быстро проговорила Рейчел, ощущая в душе нечто, похожее на панику.
        Миссис Аллейн поджала губы, и ее лицо приняло холодное выражение.
        - Я не имела в виду ничего дурного и вовсе не собиралась выказать пренебрежение по отношению к Ричарду. Это был всего лишь комплимент в ваш адрес, моя дорогая. Ричард работал не покладая рук и заслужил награду. Но вас он не стоит. На то, чтобы заполучить такую жену, как вы, он не смел и надеяться, и я уверена, что он со мной в этом согласен. Простите меня. Я знаю его гораздо дольше, чем вас, и, позабыв об этом, позволила себе чересчур свободно говорить о нем в вашем присутствии. Я была слишком права, сказав, что приличия и хорошие манеры имеют в этом доме ограниченное хождение.
        - Почему вы ему так помогали? Почему поддерживаете с ним отношения, хотя он давно перестал у вас служить?  - спросила Рейчел. Уголки рта миссис Аллейн дрогнули, но это была не улыбка. На ее лице мелькнула странная гамма чувств: сердечность - даже любовь или, по крайней мере, остатки былой привязанности - в сочетании с отвращением.
        - Ричард Уикс… всегда был мне глубоко предан. Он служил верой и правдой в доме моего отца в довольно неспокойные времена. Я ценю надежных людей и всегда их вознаграждаю. При всем этом успех вашего мужа не моя заслуга. Во многом это результат его собственного усердия.
        Это было сказано тоном, означающим конец разговора на эту тему.
        - Да, конечно,  - проговорила Рейчел и вспомнила, как нервничал Ричард, когда его позвали в Лэнсдаунский Полумесяц. Вспомнила она и о том, как низко он поклонился, когда они туда явились, и как при этом затрепетал. Ей до смерти захотелось узнать, в чем тут дело.
        - И вы получите деньги, чтобы показать их вашему мужу. Пойдемте в дом.
        - Вы очень добры, миссис Аллейн,  - сказала Рейчел.
        Джозефина совсем закоченела от холода, поэтому Рейчел помогла ей встать и предложила опереться на свою руку, после чего они направились к дому. Уже на крыльце краем глаза Рейчел заметила яркую, как пламя, вспышку. Она подняла взгляд, предположив, что это вернулась малиновка. Но это оказалась Пташка, которая отпрянула от окна, встретившись взглядом с Рейчел. «Значит, она снова за мной наблюдала. Эта девчонка, которая так не нравится мужу, что он не желает ее знать». Рейчел вспомнила, как Ричард приказал ей не разговаривать с Пташкой. Вспомнила, как он разозлился, повысил голос, а потом, не глядя в глаза, грубо овладел ею в постели. Она напряглась, представив, какой он может устроить ей нагоняй за своеволие, но все-таки решила не отступать.
        Когда парадная дверь дома Аллейнов закрылась за ней, Рейчел устремилась к маленькой калитке в ограде и стала спускаться по лесенке, предназначенной для слуг. Она встала на колени рядом с дверью черного хода и вынула записку, написанную дома, когда Ричард ушел по делам. Руками, дрожащими от волнения, Рейчел просунула листок под дверь и так быстро взбежала обратно по лесенке, что поскользнулась на верхней ступеньке, и на один жуткий миг ей показалось, что она упадет. Она немного постояла, переводя дух, затем перешла на другую сторону улицы и стала спускаться с холма по дороге, ведущей в Бат, на сей раз без приключений. Ей пришло в голову, что в эти минуты Джонатан Аллейн может наблюдать за ней из окна, и с трудом совладала с желанием обернуться и посмотреть, так это или нет.

* * *

        Плотнее завернувшись в шаль, Пташка вошла в церковь аббатства, находясь во власти самых разноречивых чувств. Она была заинтригована, взволнована и почему-то сердилась. Ей было и приятно, и одновременно страшно. А еще она испытывала гнев, что, скорее всего, было связано с тоном записки. Я хочу поговорить с тобой еще раз. Нам нужно встретиться… Пташку всегда возмущало, когда ей приказывали. Внутри огромного здания было всегда промозгло, даже летом. Тепло солнечного дня не могло проникнуть за толстые стены. Они были настолько старыми, что, казалось, в их камни въелась вся пыль прошедших веков и они отшлифовались под силой собственной тяжести, так что аббатство выглядело уже не постройкой, возведенной людьми, а неким монолитом, исторгнутым какими-то непонятными силами из чрева земли. Зимой холод шел и от пола, и от потолка, и изо всех четырех углов гулкого пространства. Церковный служка переходил с места на место, зажигая свечи. Несколько скамей были заняты благочестивыми прихожанами и бездомными бродягами, не имеющими крыши над головой, а худой сторож, от которого воняло навозом, подметал пол.
Шарканье метлы, казалось, только подчеркивало царившую тут тишину. В тени под балконом, на котором находилось место органиста, Пташка увидела ту, на встречу с которой пришла.
        Рейчел Уикс стояла рядом с массивным столбом, переминаясь с ноги на ногу, с искаженным от волнения лицом. Пташка почувствовала, как неприязнь к ней усилилась. Женщина обращала на себя внимание, и все буквально кричало, что у нее есть какая-то тайна. Руки были сложены на груди и плотно прижаты к ее высокой, стройной фигуре. Лицо под линялой зеленой шляпкой казалось очень бледным, в тон ее выцветшей мантилье. Пташка подошла к ней таким энергичным шагом, что, к ее удовольствию, миссис Уикс вздрогнула и отпрянула. «И ради этого существа с цыплячьей грудью меня бросил Ричард, который, вместо того чтобы заняться со мной любовью, меня побил».
        - Спасибо, что пришла,  - тихо проговорила миссис Уикс.  - Оставив записку, я не была уверена, что…  - пробормотала она и смущенно умолкла.
        - Вы не были уверены, что я умею читать?  - догадалась Пташка и почувствовала, как ее рот скривился в презрительной усмешке.  - Да, я умею. И получше многих. А еще у меня красивый почерк,  - добавила она.
        - Не сомневаюсь, что это так,  - проговорила Рейчел Уикс, и Пташка почувствовала, как раздражение вернулось. Наверное, из-за того, что ее поймали на бахвальстве.
        - Ну вот, я здесь. Чего вы хотите?  - спросила она.
        Рейчел Уикс посмотрела на нее странным взглядом, и Пташка вспомнила о синяке на своем лице. Розоватое пятнышко в том месте, куда ее ударил Дик, посинело, скула раздулась, а глаз налился кровью.
        - Тебя кто-то избил?  - в испуге выпалила Рейчел.
        Пташка выждала пару секунд, прикидывая, что можно говорить, а что нет.
        - Ага, кто-то. И это было не избиение, а всего лишь один удар. Я получила его за то, что разговаривала с вами, мадам. Так что не тяните и выкладывайте, зачем меня позвали, чтобы нам поскорее разойтись никем не замеченными.
        - Тебя кто-то ударил за то, что ты со мной разговаривала?  - спросила Рейчел Уикс недоверчивым тоном.  - И кто же?
        - А вы не догадываетесь?  - спросила Пташка.
        Она пристально посмотрела на миссис Уикс и с удовольствием заметила по ее глазам, что та все-таки догадалась.
        - Я в это не верю,  - прошептала Рейчел.
        - А я думаю, верите,  - возразила Пташка, наблюдая, как собеседница смущенно потупилась. Затем, глубоко вздохнув, девушка продолжила:  - Чего вам от меня нужно? Он велел больше никогда с вами не разговаривать и вообще держаться от вас подальше. Думаю, ему и в голову бы не пришло, что вы сами станете за мной бегать.
        - Ты и мой муж… вы с ним…
        Рейчел остановилась, не в силах выговорить пришедшее на ум слово.
        - Да, мы были любовниками. Но с тех пор, как вы поженились, с этим покончено.
        Пташка бросила быстрый взгляд на висящее над алтарем распятие - на тот случай, если Иисус мог вслушиваться в ее слова.
        - И задолго ли до того, как мы поженились, это… прекратилось?
        Голос Рейчел задрожал от волнения и перешел в хриплый шепот. Но Пташка и не думала ее жалеть.
        - За два дня. Когда вы стояли перед алтарем, его кожа, наверно, еще хранила мой запах.
        Сердце у Пташки сжалось от жестокости сказанных слов, и она затрепетала при мысли о том, что способна так больно ранить соперницу. «Мне тоже пришлось несладко». Но уже в следующее мгновение она почувствовала, как злость проходит. Миссис Уикс протянула руку и оперлась о стену, чтобы не упасть, ее лицо стало пепельного цвета, и на нем отразился такой ужас, что Пташка почувствовала потребность загладить свою вину. Она старалась сопротивляться этому желанию. «Элис обняла бы ее, назвала сестрой и постаралась утешить. Но я не Элис». И все-таки Пташка поняла, что ее решимость поколеблена и гнев улетучился. Страдание этой женщины казалось чрезмерным. Пташка уже была готова протянуть к ней руку, но так и не сделала этого.
        - Миссис Уикс…  - проговорила она, но так и не нашла, что можно добавить.
        Жена Дика выжидающе подняла глаза.
        - Вы не сердитесь?  - в конце концов произнесла Пташка.  - Вы не сердитесь на меня? И на него?
        - Я злюсь только на саму себя,  - ответила Рейчел Уикс сдавленным и дрожащим голосом.  - Я оказалась такой дурой. Полной дурой. И ничего ведь нельзя исправить? Нет, нельзя!  - воскликнула она и разразилась потоком слез.
        Служка посмотрел на них с любопытством, и Пташка, шикнув на Рейчел, увела ее подальше в тень.
        - Тише, а то на нас смотрят. Чего нельзя исправить?
        - Того, что я за него вышла!  - задыхаясь, выдавила из себя Рейчел Уикс между рыданиями, которые сотрясали ее грудь.
        - Что верно, то верно. С этим не поспоришь. Я тоже влюбилась, как дура, но, по счастью, не настолько, чтобы выскочить за него замуж,  - буркнула Пташка, обращаясь преимущественно к себе самой. «Хоть я и сделала бы это, если б он попросил. Вот тогда бы я стала полной дурой». К тому времени, когда ее посетила эта мысль, Рейчел Уикс немного успокоилась и перестала плакать.
        - Ты любила его?  - спросила она. Пташка молча бросила на нее горящий взгляд.  - Если так, то он обошелся с тобой очень жестоко…
        Рейчел посмотрела на синяк на лице Пташки, слезы навернулись на глаза, и, похоже, она снова приготовилась зарыдать. Пташка попыталась отвлечь ее и с удивлением поняла, что произносит слова, некогда услышанные от Бриджит.
        - Нет смысла плакать над пролитым молоком,  - сказала она с усмешкой и подумала: «У меня было две матери, одна мягкая, а другая суровая».
        К ее удивлению, Рейчел Уикс рассмеялась.
        - Моя мать часто мне это говорила,  - сказала она.
        - Думаю, все матери говорят это рано или поздно,  - заметила Пташка.  - Что сделано, того не воротишь. Но между ним и мной теперь ничего нет. Насколько мне известно, с тех пор как вы поженились, он хранит вам верность.
        - Нет,  - покачала головой Рейчел.  - Я во многом была обманута, хотя и сама обманулась,  - пробормотала она уже более спокойным, но все равно обреченным голосом.
        Пташка почувствовала беспокойство.
        - Не вздумайте ему все это выложить, ладно? Не надо его дразнить. Не рассказывайте о том, что мы встречались. Пожалейте себя и меня! Нам обеим это может выйти боком! Поклянитесь, что он от вас ничего не узнает!
        - Я ему не скажу. И я… не стану его дразнить,  - пообещала Рейчел Уикс.
        - Я не могу оставаться здесь до ночи, меня могут хватиться. Значит, вы хотели именно этого? Услышать от меня, что вышли замуж за негодяя?  - спросила Пташка.
        - Нет, меня интересовало другое…  - Миссис Уикс отерла слезы с лица одетыми в перчатки руками и тяжело вздохнула.  - Я хотела поговорить о Джонатане Аллейне. И об Элис Беквит.
        Пташка похолодела, услышав два этих имени соединенными вместе. Она не могла вспомнить, когда их в последний раз произносили одно за другим. Джонатан и Элис. Д и Э. Буквы, врезавшиеся в плоть дерева влюбленных. Она сглотнула.
        - Да? А в чем дело?
        - Когда мы беседовали в прошлый раз в доме Аллейнов, ты сказала, что мисс Беквит была слишком хороша для этого мира.
        - И что из того? Я сказала правду.
        - Значит, ты думаешь… что она мертва?
        Теперь, когда Рейчел Уикс перестала плакать, в ее глазах загорелся какой-то странный огонек, и она говорила с непонятным пылом, который вызывал у Пташки чувство недоверия.
        - Я знаю, что ее больше нет.
        - Откуда тебе это известно? Ты поддерживала с ней связь после того, как она сбежала?
        - После того, как она… Нет, вы так ничего и не поняли! Она никуда не сбегала. Она всю жизнь любила только одного человека и никогда не уходила к другому. Ее убили! Вот в чем дело, не сомневайтесь!
        Всякий раз, когда она заводила об этом речь, пульс у Пташки учащался от отчаяния и страшного разочарования, потому что она знала правду, а ей никто не верил. Глаза Рейчел Уикс расширились от ужаса.
        - Она убита? Ты хочешь сказать… она мертва?
        - Да, убита! Джонатаном Аллейном!
        - Им? Господи… не может быть…  - прошептала Рейчел Уикс, задыхаясь.
        - Я бы не сказала подобного, не подумав.
        - Но… как это произошло? Ты мне расскажешь?  - спросила миссис Уикс.
        Пташка внимательно на нее посмотрела - до сих пор никто ни разу не просил ее описать, что именно произошло в тот день.

        В последний раз, когда Пташка ее видела, Элис накручивала локоны на папильотки, перед тем как лечь спать. Она терпеливо вкладывала каждую прядку в кусочек ткани, а затем, вращая его, наматывала волосы, пока не доходила до самых корней. Сзади она оставляла волосы прямыми, и они свободно падали на спину. Когда она утром снимала папильотки, то обычно была недовольна результатом - волосы были слишком тонкими и непослушными. Элис имела привычку вставать очень рано, когда Пташка еще спала. В ту последнюю ночь Пташке снилось, что она куда-то бежит. Когда она очнулась после сна, то увидела названую сестру за туалетным столиком приводящей в порядок прическу. Пташка сразу почувствовала себя в безопасности. Ее сон, хотя и был замечательным, оставил тягостное чувство, словно с ней что-то не так, будто она не вполне реальна. Но вот она увидела в зеркале Элис, ее бледное нежное лицо, скрещенные под стулом ноги - и все стало опять реальным и правильным. Потом Пташка задремала.
        Она проснулась снова уже поздним утром, когда луч солнца проник сквозь закрытые ставни и упал ей на лицо. Это был 1809 год, начало февраля. Кровать Элис была пуста, и потому Пташка поспешила выбраться из-под одеяла, ежась от холода в спальне, натянула чулки и повседневное шерстяное платье, а затем спустилась по лестнице на первый этаж помогать Бриджит. Та уже стояла у плиты и на черной чугунной сковороде жарила на завтрак румяные блинчики.
        - Привет, Бриджит,  - сказала Пташка, зевая.  - Где Элис?
        - Встала и ушла, еще рано утром,  - сухо отозвалась Бриджит, которая в это время суток бывала особенно неласковой, потому что в течение часа или двух после пробуждения у нее болела спина.  - Я слышала, как она выходила. Даже не подумала покормить кур или хотя бы выпустить их во двор,  - проворчала старая женщина.
        - Я сама ими займусь,  - откликнулась Пташка, набросила на плечи шаль, завязала волосы в узел на затылке и сунула ноги в деревянные башмаки. На земле и на ветках деревьев лежал иней, искрился на каждом усике дикого клематиса[66 - Клематис - род вьющихся растений семейства лютиковых.], обвивавшего забор. При дыхании изо рта вырывались небольшие белые облачка, таявшие на фоне изумрудно-синего неба. Элис любила такие утра - морозные, тихие и красивые. Она не чувствовала холода так сильно, как, казалось, следовало бы. Пташка принялась ее искать, но Элис куда-то запропастилась. Ее не было ни в амбарах, ни в хлеву, ни в конюшне, где стояла их лошадь. Пташка приставила ладонь к глазам и поглядела в сторону реки, высматривая, не мелькнет ли там знакомая фигурка со светлыми волосами в голубом платье или бледно-розовой пуховой шали, которую Элис в холодную погоду иногда накидывала на голову, со смехом замечая, что теперь она вылитая пастушка. Никого не было видно. Ежась от холода, Пташка покормила кур, выпустила их из курятника, быстро собрала яйца и поспешила в дом.
        Элис не вернулась и к завтраку. Бриджит и Пташка поели без нее, и ни одна из них не решалась проявить беспокойство. Пташка не хотела быть первой, кто забьет тревогу, как будто тот, кто обратит внимание на отсутствие Элис, окажется виноватым в ее отлучке. Но когда настало время обедать, и Бриджит, которой было за пятьдесят, и Пташка, которой исполнилось всего тринадцать, перестали притворяться, что ничего не случилось. Постепенно они оставили рутинную работу и перешли к кухонному окну, из которого то и дело выглядывали, надеясь на лучшее. К тому времени солнце успело растопить иней, и окружающий мир снова стал зеленым, бурым и серым, то есть убогим и ничем не примечательным. Не в силах больше сдерживать беспокойство, Пташка глубоко вздохнула и повернулась лицом к своей наставнице.
        - Бриджит, где она?  - спросила девушка тихим голосом.
        Сперва Бриджит не нашла что ответить, и они лишь обменялись тревожными взглядами. Потом она прокашлялась и сказала:
        - Ступай в деревню и поспрашивай там.
        - Утром было так скользко… И когда она ушла, еще даже не рассвело. Что, если она поскользнулась на льду и упала? Что, если с ней приключилась какая-нибудь беда?
        - Тогда мы ее найдем и отругаем за безрассудство,  - сухо сказала Бриджит.  - Отправляйся в деревню.
        Пташка побежала к мяснику, потом к булочнику и по дороге останавливалась везде, где только можно, чтобы возобновить поиски. Она прошлась вдоль реки и вдоль канала, и в ту и в другую сторону, каждый раз заходя все дальше, расспрашивая рыбаков, людей на баржах и даже бродяг. Потом она перешла через мост и постаралась узнать что-нибудь у мельника и у служителя, взимающего плату за проход через мост. Затем она постучалась в дверь дома, где жил священник, и осмотрела церковь. Наконец она набралась решимости и вошла в трактир, чего раньше никогда не делала одна, и принялась задавать вопросы хозяину, служанкам и проезжим, которые лакомились тушеным мясом с картошкой. К заходу солнца она уже не знала, куда еще можно пойти, кого еще спросить. «Она будет сидеть дома, на кухне, когда я вернусь. Ее задержало какое-нибудь незначительное происшествие, вот и все». Пташка вообразила себе Элис, сидящую у огня с чашкой горячего чая в руках и с вправленным вывихом лодыжки. Она представила эту картину так четко, что побежала к дому со всех ног, ворвалась, едва переводя дыхание, на кухню и не смогла понять, почему та
погружена в темноту, огонь в очаге не горит, а Бриджит по-прежнему стоит у окна с побледневшим от страха лицом. Именно в этот момент земля покачнулась у нее под ногами, а весь мир вдруг показался невероятно хрупким. Ее затошнило. Она ощутила полную беспомощность, и ужас вонзился в ее сердце своими ледяными пальцами.
        - Надо будет завтра, если она не объявится, послать весточку лорду Фоксу. Он уж догадается, что делать,  - сказала Бриджит глухим голосом.
        Спать в тот вечер они не легли и провели бессонную ночь, сидя в холодной кухне, пока снова не рассвело. Элис так и не появилась. Бриджит заплатила сыну их работника три фартинга за то, чтобы тот немедленно доставил письмо лично лорду Фоксу. Не прошло и получаса, как они вскочили со стульев, заслышав шум у ворот, полные вспыхнувшей надежды. Не успели они открыть дверь, как она сама распахнулась от сильного удара, и ворвавшийся человек встал у них на пути.
        - Что такое…  - начала было Бриджит, но тут же замолкла в изумлении.
        - Мистер Аллейн?  - выдохнула Пташка, все еще не в силах поверить, что это он.
        - Где она? Где она?  - проговорил Джонатан Аллейн, задыхаясь. Пошатываясь, он вошел в кухню и принялся ее оглядывать, как будто Элис могла прятаться под столом. На его руках были порезы и ранки, покрытые коркой грязи.  - Элис!  - выкрикнул он.
        Тут им в нос ударил исходящий от него запах, который потряс их еще сильнее, чем его внезапное появление. Пташка зажала себе руками нос и рот.
        - Святые да сохранят нас! От него пахнет, как от скотобойни!  - воскликнула Бриджит.
        По правде сказать, вонь, которая от него шла, была ужасна. В ней смешались запахи крови, гниения, пожарища, экскрементов и еще какой-то неведомой мерзости. Его одежда - красный армейский мундир и бриджи - была такой запачканной и оборванной, что в ней трудно было признать военную форму. Волосы были длинными и спутанными, лицо небритым. Он всегда отличался стройностью, но теперь его болезненная худоба бросалась в глаза. Тело под одеждой казалось лишенным плоти и состояло из одних костей, обтянутых кожей. Да и та, насколько они могли видеть под грязью и ссадинами, была отвратительного серовато-белесого цвета. Сквозь порванную на плече куртку виднелось что-то темное и грязное, источающее самое сильное зловоние.
        Борясь с тошнотой, Пташка последовала за ним в гостиную.
        - Элис!  - выкрикнул он, стоя посреди пустой комнаты.
        Пташка преградила ему путь и заставила остановиться.
        - Мистер Аллейн! Как вы здесь оказались? Разве вы не на войне? И где Элис? Вы были с ней?  - спросила она в отчаянии.
        Джонатан посмотрел на нее и, кажется, не узнал. Его глаза блестели лихорадочным, диким огнем. Руки, что схватили ее за плечи, тряслись, но обладали нечеловеческой силой.
        - Где она? Письмо, которое она написала… Этого не может быть. Я отказываюсь верить! Где она?  - Голос его перешел из шепота в крик, с губ летели брызги слюны. Твердые пальцы еще глубже впились в ее тело.
        - Мы не знаем, где она! А вам это известно? Вы ее видели? Что случилось?  - пролепетала Пташка, давясь рыданиями, которые пришли нежданно и сдавили горло.  - Вы нездоровы, мистер Аллейн… Пожалуйста…
        Но Джонатан оттолкнул ее в сторону и продолжил поиски. Его жуткий запах повсюду следовал за ним, пока не заполнил все уголки дома. Когда наконец он вернулся на кухню, Пташка встала рядом с Бриджит плечом к плечу, напуганная и сбитая с толку.
        - Я обязан ее найти. Мне нужно сказать ей…  - пробормотал гость. Его язык заплетался и отказывался повиноваться. Звуки, которые издавал Джонатан, стали странными и бессвязными.
        - У него лихорадка,  - тихо произнесла Бриджит.  - Мы не можем позволить ему уйти в таком состоянии.
        При этих словах Джонатан резко повернул голову и свирепо взглянул на них.
        - Кто вы? Куда подевалась Элис? Что вы с ней сделали?  - взревел он.
        Похоже, эти слова отняли у него последние силы. Джонатан взялся за рукоять сабли и попытался вытащить ее из ножен, но ему это не удалось, и он опустился на колени.
        - Вы не можете меня здесь задержать,  - прошептал он и потерял сознание.

        Через несколько недель страх, что с Элис что-то случилось, перерос во всепоглощающее горе, в муку, порожденную неведением о том, что произошло. И тогда Пташке довелось увидеть Джонатана еще раз. Им с Бриджит велели покинуть фермерский дом в Батгемптоне, и Пташка стала служанкой у лорда Фокса. Ей хотелось быть ближе к Джонатану, поскольку тот стал последней ниточкой, связывающей ее с Элис. Она стремилась быть рядом с ним, потому что он мог организовать ее поиски. Пташка верила, что он встанет на защиту пропавшей и пресечет сплетни, которые о ней начали распространять, сделает хоть что-нибудь. А если бы Элис вернулась и обнаружила, что дом в Батгемптоне сдан внаем чужим людям, она сразу приехала бы в Бокс,  - в этом Пташка не сомневалась. Она появилась бы здесь, чтобы найти Джонатана и лорда Фокса. Приехала бы к своей названой сестре. В течение долгого времени Джонатан лежал без сознания. Доктора то входили в его комнату, то выходили из нее. А потом еще много дней он никого не хотел видеть. Пташке пришлось ждать, не находя себе места от нетерпения. Когда она наконец проникла в его комнату, то
увидела, что он сильно переменился. Жуткого запаха не было и в помине, его чисто вымыли и перевязали раны. Он мог ходить - она это видела. И все-таки Джонатан не вставал. Не ездил верхом. Не делал ничего.
        Когда Пташка вошла в комнату, он, кажется, не счел ее появление неуместным. Если он и был удивлен тем, что она переместилась из его тайной жизни в Батгемптоне в повседневную жизнь в Боксе, то никак этого не проявил.
        - Мистер Аллейн, почему вы ее не ищете?  - прошептала Пташка.
        С тех пор как пропала Элис, Пташка стала неуверенной в себе, потеряла свою смелость. Она уже не доверяла всему, что ее окружало. Не вызывало сомнений только одно: то, что Элис не могла покинуть ее по своей воле. И она ощущала страшное одиночество.
        - В этом нет смысла,  - ответил Джонатан хриплым голосом, не глядя на нее. На миг его губы пришли в движение, словно он хотел еще что-то сказать, но потом передумал. Джонатан нахмурился, его опухшие глаза погасли.  - Она от меня ушла,  - наконец произнес он.
        - Как вы могли поверить в то, что о ней говорят? Как вы могли поверить, что у нее есть любовник и она с ним сбежала? Как вы могли!
        - А почему бы и нет?  - процедил он и покачал головой.  - Она же написала мне письмо. Ах, если бы вспомнить! И дед, и мать - все говорят одно и то же. Да и Бриджит подтвердила…
        - Что? Что вспомнить? И что подтвердила Бриджит?
        Пташка почувствовала себя слабой и раздавленной. Сердце бешено заколотилось, и ей стало казаться, что оно вот-вот разлетится на куски. Она отказывалась верить в происходящее. Голова нестерпимо болела от потрясения и отчаяния.
        - Она уехала с другим. Ее больше нет.
        - Она никогда бы так не поступила! Вы это знаете. Мистер Аллейн, она вас любит! Она хочет стать вашей женой и никогда не желала ничего другого! И она стала моей названой сестрой… она бы нас никогда не бросила! Почему вы ее не ищете? Как вы можете им верить? Вы ведь знаете, что это неправда! Вы это знаете!  - Она схватила его за руку, чтобы заставить поверить ее словам.  - Ее кто-то похитил! Или она лежит где-нибудь раненая! Сделайте что-нибудь!
        - Что, по-твоему, я должен сделать, Пташка?  - проговорил Джонатан, выдергивая руку из ее цепких пальцев. При этом два ее ногтя сломались, но она ничего не почувствовала.  - Ты что, считаешь деда лжецом? И мою мать? Ты сомневаешься в том, что видела Бриджит? Ты не веришь в письмо, которое мне послала Элис? Ты не веришь всем этим доказательствам того, что она сбежала?
        Лицо его отражало недоумение. И по нему текли слезы.
        - Да, я им не верю. И не понимаю, почему им верите вы.
        - Я не идиот, моя девочка. Она любила меня не больше, чем чувствовала себя твоей сестрой. И то и другое оказалось ложью, обыкновенной выдумкой,  - сказал он, и Пташка отпрянула, точно ужаленная.
        - Что за письмо она вам написала? Где оно? Дайте прочесть,  - потребовала она.
        - Я…  - Он помедлил, морща лоб.  - Я его потерял.
        - Потеряли? А о чем в нем говорилось?
        - Я… не могу вспомнить. Я… был не в себе…
        - Но теперь вы пришли в себя, сэр. Прошу вас. Вы должны что-нибудь сделать. Вы просто обязаны попытаться ее найти. С ней могло случиться все, что угодно. Ее могли похитить цыгане… Или ее где-то оставили раненой разбойники… Вы должны начать поиски, мистер Аллейн! Вы не должны верить в то, что о ней говорят!
        - Хватит! Не желаю ничего слышать. Ее больше нет! Слышишь? Она сбежала!
        - Нет! Это неправда. Она не могла,  - простонала Пташка, ничего не видя от слез.
        - Могла. Ведь ее нет.  - Джонатан посмотрел прямо ей глаза с такой убежденностью и таким отчаянием, что в этот момент Пташка вдруг почувствовала, как внутри у нее шевельнулось страшное подозрение.
        Прошло несколько месяцев, и Джонатан вернулся на войну в Испанию. Между ними больше не было сказано ни слова, и подозрения Пташки продолжали расти на благодатной почве ее горя, поднимаясь, точно буйные сорняки на заброшенном пустыре. Пташка не могла поверить в то, что ее названая сестра уехала вот так, в одночасье, даже не простившись. Не прислав прощальную записку и не объяснив, почему ей пришлось действовать втайне от всех. Но никаких новых вестей не поступало, в доме у лорда Фокса вообще перестали упоминать об Элис Беквит, и только одна Пташка никак не могла понять, почему Джонатан, который любил Элис, поверил всему, что о ней наговорили. Она не верила, что он поверил в это. Поэтому, когда она вспоминала его опустошенный взгляд и холодный, горький тон, которым он сказал «ведь ее нет», Пташке начинало казаться, будто он знает больше того, что говорит. Наверняка знает, но молчит.
        В тот день, когда Джонатан пришел в фермерский дом, на нем была кровь. Много крови. Коричневатые брызги и потеки покрывали всю одежду. Он был не в себе и явно бредил. А еще говорил о каком-то письме, жутко его огорчившем. Письме, которое никто не видел и не читал и содержание которого, по его же словам, он теперь не мог вспомнить. И тем не менее какая-то часть ее души цеплялась за веру в Джонатана. Цеплялась еще целых три месяца, пока он не вернулся после ранения в ногу, которое положило конец его военной службе. Пташка все-таки надеялась, что Джонатан не мог причинить вреда Элис. Но лишь до того дня, когда этот человек, которого она, оказывается, совсем не знала, ударил ее за то, что она упомянула имя Элис. До того дня, когда она услышала, как он среди бела дня произнес вслух ужасное «она мертва». Тогда вся ее вера улетучилась, а вместе с ней и надежда.

        Когда Пташка закончила свою историю, она оглянулась через плечо, желая убедиться, что служка и сторож ничего не слышали. Наступила тишина. Казалось, Рейчел Уикс онемела от свалившихся на нее новостей и молча стояла, покачивая головой.
        - Как это могло случиться? Миссис Аллейн говорит, Джонатан получил весть о позорном поступке Элис, когда сражался в Испании… Его даже не было в Англии. Или ты хочешь сказать, будто он убил ее после того, как она сбежала?
        - Нет-нет,  - мотнула головой Пташка, сердясь, что ее не понимают.  - Миссис Аллейн лжет, выгораживая сына… она и знать не хочет о том, что он сделал. Конечно не хочет. Она благородная леди, но в первую очередь мать… Он уже был здесь! Элис узнала, что его полк вернулся и расквартирован в Брайтоне, чтобы солдаты поправили здоровье после боев. Она послала ему весточку… Не знаю, о чем говорилось в письме, но он приехал в Батгемптон на следующий день после того, как Элис пропала. Как раз на следующий день!
        - Погоди,  - сказала Рейчел Уикс, тряхнув головой.  - Я не понимаю… Он ее убил потому, что она полюбила другого?
        - Нет!  - воскликнула Пташка, причем куда громче, нежели собиралась. Несколько голов повернулось в их сторону.  - Нет, она не любила никого, кроме него. Никогда. Я бы знала.
        Говоря это, Пташка почувствовала, что все-таки не до конца в этом уверена. Она вспомнила, что говорила Бриджит. Та что-то видела. Когда-то, обнаружив дерево влюбленных, Пташка выдала Элис с головой Бриджит, и при мысли об этом у нее от стыда сжалось сердце. Не могла ли Элис иметь от нее секреты после того, как выяснилось, что на Пташку нельзя положиться?
        - Тогда почему он ее убил?
        - Я думаю… она хотела с ним расстаться. Разорвать их помолвку, которая держалась от всех в тайне. Я знаю, что его семья не одобряла этот брак.
        - Более чем.
        - После того как мистер Аллейн ушел на войну, Элис однажды отправилась в Бокс, в дом, где лорд Фокс жил со своей дочерью и внуком. Она очень переменилась после того дня. Думаю, лорд Фокс как следует объяснил ей, что она не должна выходить за Джонатана.  - «А лорд Фокс всегда добивался того, что хотел». Пташка подавила в себе омерзительное воспоминание.  - Для этого нужна какая-то очень веская причина… скажем, прямая угроза, или, возможно, дело заключалось в том, что совершил или сказал сам Джонатан. Не исключено, что виновником разрыва был именно он! Но какой бы ни оказалась причина, я думаю, в том письме она давала ему отставку.
        - То же самое мне говорил капитан Саттон. Он сказал, что мистер Аллейн получил от нее письмо в Брайтоне и сразу же уехал в Батгемптон.
        - Кто такой капитан Саттон?
        - Друг мистера Аллейна… или, во всяком случае, был им. Они вместе служили, и мой муж с ним знаком. Я… подружилась с его женой.
        При упоминании Ричарда Уикса они обе на миг замолчали. Пташка ощутила, как у нее горят щеки, и почувствовала странное смущение. Ей было досадно, что Рейчел Уикс знакома с людьми, знающими Джонатана, о которых ей ничего не известно. «Как глупо. В конце концов, он не твой щенок и не твой пленник». Но на самом деле она привыкла воспринимать его именно так - как свою собственность. Джонатан стал главным предметом всех ее мыслей: Пташка обычно думала только о нем и о том, что тот сделал.
        - Вот вам и еще одно доказательство,  - проговорила она сдавленным голосом. «Почему, Элис? Почему?»
        - Миссис Саттон сказала, что Джонатана очень встревожило содержание того письма.
        - Ну да. Встревожило настолько, что он ее убил.
        - Но я не сомневаюсь, что… его преступление открылось бы, соверши он действительно нечто настолько ужасное. Тело Элис где-нибудь нашли бы…
        - Вовсе не обязательно,  - возразила Пташка голосом, хриплым оттого, что в горле у нее встал ком.  - Если он бросил ее в реку, тело унесло течением на большое расстояние, прежде чем его нашли… если только вообще нашли… а там никто не дознался бы, кто она такая. Ведь Элис никто не искал… Все думали, она просто сбежала, потому что именно такие слухи о ней распускались.
        - Кем распускались?
        - Джонатаном Аллейном и его матерью. Лордом Фоксом. Сплетниками и сплетницами в Батгемптоне, которые и всегда-то были неравнодушны к бедной Элис, а тут прямо запрыгали от радости, когда представилась возможность ее очернить.  - «И даже самой Бриджит. Ах, Бриджит, как ты могла?»
        - И все-таки я не понимаю, почему ты думаешь, что все было иначе,  - сказала Рейчел Уикс. В ее взгляде читалось какое-то странное упорство, еще более страстное, чем раньше.
        - Я так думаю, потому что знаю Элис. Она никогда не предала бы Джонатана. Она никогда никого бы не предала. Она его любила и была верна ему всю жизнь. Она любила свой дом, а еще любила… любила меня и Бриджит. Она никогда не сбежала бы и не оставила нас всех. Никогда.
        - Ты в этом твердо уверена.
        Это был не вопрос, и Пташку охватило неожиданное спокойствие. «Она не издевается, она слушает».
        - Я знаю это так же твердо, как то, что солнце встает на востоке,  - заявила Пташка.
        Рейчел Уикс смотрела на нее с неослабевающим изумлением. Пташка видела на ее щеках следы слез, но глаза высохли, и она, похоже, перебирала в уме возможные варианты ответа, пытаясь выбрать единственно правильный.
        - Душа у Джонатана Аллейна смятена и измучена…  - наконец произнесла Рейчел.  - Он говорил мне, что ему хотелось бы никогда не делать того, что он делал прежде. И он склонен к вспышкам ярости, во время которых способен натворить бог весть что, я сама это видела. Но пойти на такой преступление… Ты действительно в это веришь? Ты считаешь, миссис Аллейн все эти годы лгала, покрывая его?
        - Да, она лжет. А как же иначе? Что еще остается матери? Как бы то ни было, но после смерти отца у нее никого нет на свете, кроме Джонатана.  - «В этом мы с ней схожи, хоть и живем на разных планетах».
        - Когда умер лорд Фокс?
        - Он в могиле вот уже семь лет.  - «И все эти семь лет я молюсь, чтобы его хорошенько поджаривали в аду»,  - подумала Пташка, с трудом удержавшись от желания плюнуть, когда ненавистное имя было произнесено вслух.  - Джонатан Аллейн когда-то любил Элис. Но после войны он изменился. Вернулся совсем другим человеком. Вы сами видели, как он себя повел при вашем первом визите! Он вполне мог бы убить и вас тоже.
        - Да, мог бы,  - пробормотала Рейчел, в глазах у которой блуждали отсветы каких-то далеких мыслей.  - Но почему ты не обличила его, если так уверена в преступлении?
        - Пойти в суд и выдвинуть обвинение? Нет уж!  - воскликнула Пташка с отвращением.  - И кто поверил бы слову служанки, когда такие люди, как Аллейны, говорят обратное? Никто. Я лишь потеряла бы место и возможность быть рядом с ним. И для чего вы меня обо всем этом расспрашиваете? Чтобы лучше понять человека, которого вас послали ублажать?  - спросила Пташка, в которой вдруг проснулась подозрительность.
        Рейчел Уикс робко переминалась с ноги на ногу.
        - Да, понять его… понять, с кем я имею дело. А еще для того, чтобы… понять Элис. Ту девушку, с которой у меня одно лицо. Ту, которую он так любил. Расскажи, кто были ее родители? Миссис Аллейн говорит, что у нее их не было.
        - Она так сказала?  - Пташка на миг задумалась.  - Элис и сама об этом часто спрашивала. Но никто из нас ничего не знал о ее родителях. Лорд Фокс так никогда и не раскрыл этой тайны.
        - А он, наверное, единственный, кто ее знал.
        - Еще знали ее родители, о которых нам ничего не известно. Но для того, чтобы понять Элис, важно только одно: она была сама доброта, сама скромность, щедрая и нежная душа.  - Пташка горестно вздохнула и поняла, что находится на краю отчаяния, рискуя вот-вот сорваться в его пропасть. Ей стало страшно, ведь если бы она туда свалилась, у нее бы не оказалось шансов выкарабкаться. Поэтому она сделала над собой усилие и собралась с духом.  - Элис простила бы Джонатана за то, что он ее убил. Вот какая она была. Она умела прощать… В ней не было злобы. Никакой обиды или неприязни. А для того чтобы понять Джонатана Аллейна, нужно помнить, что грань между любовью и ненавистью очень тонкая.
        - Что ж, выходит, я замужем за лжецом и, вполне возможно, работаю на убийцу,  - проговорила Рейчел Уикс.
        Ее голос был глухим и расстроенным, но она не казалась напуганной. Пташка посмотрела на нее с любопытством.
        - Так, значит, вы верите в то, что я вам сказала? В то, что он ее убил?
        - Мы… я уверена, мы не знаем всего, что между ними произошло. И я молюсь, чтобы это было не так, но не исключаю, что он мог это сделать.
        Долгое время они стояли в сгустившейся тени и смотрели друг на друга. Пташка не знала, что еще сказать, Рейчел Уикс казалась смущенной.
        - Пожалуй, нам больше не следует встречаться,  - тихо проговорила Пташка.  - Это было бы неразумно.
        - Но я буду часто бывать в доме Аллейнов,  - возразила Рейчел Уикс.  - Приду в ближайший четверг… Так что, если захочешь, ты сможешь со мной поговорить.
        - Между прочим, это вы захотели со мной поговорить, не забыли?  - заметила Пташка.
        Рейчел Уикс вздрогнула, точно ужаленная.
        - Но ведь у меня есть возможность раскрыть правду, так?  - рискнула спросить она.
        - А почему вы хотите это сделать?  - отозвалась Пташка, которую опять начали одолевать сомнения.
        - Потому что…  - начала было миссис Уикс, но в нерешительности замолчала.
        Она буравила взглядом лицо Пташки, пытаясь найти ответ, и Пташка почувствовала в груди странный трепет, как будто в ней вспыхнула и тут же погасла искорка радости. «Боже мой, да она прямо вторая Элис».
        - Когда я в первый раз вошла в дом Аллейнов, у меня возникло ощущение, что там все сковано стужей. Что там все спит или, может быть, замерло в ожидании,  - сказала Рейчел Уикс.  - Теперь я поняла, почему время там остановилось. Все дело в Элис, в ее исчезновении. Призрак Элис бродит по дому… Он преследует Джонатана Аллейна и его мать. Эти тайны…  - Умолкнув, она слегка покачала головой.  - Мне… мне сказали, чтобы я продолжала туда ходить, но я… я не смогу, если не буду знать правду,  - проговорила она страстно.  - Возможно, это принесло бы мне облегчение.
        - Думаю, даже в Библии не найти таких темных историй, как эта,  - заметила Пташка.
        Рейчел Уикс нахмурилась, явно что-то обдумывая.
        - Но ведь с тех пор, как Элис видели в последний раз, прошло двенадцать лет… И за все эти годы тебе не удалось обнаружить ничего нового?  - спросила она.
        - Это были нелегкие годы, уверяю вас,  - тихо проговорила Пташка, приготовившись защищаться.  - Я оставалась у них на службе только для того, чтобы находиться поближе к моему врагу. Только для этого. Прошло девять лет с тех пор, как мистер Аллейн во второй раз вернулся с войны, он был наполовину сумасшедшим. Я с ним разговаривала, но теперь он об этом ничего не помнит. Вообще ничего. Затем он несколько лет был почти невменяем из-за опиума и провел четыре года в навеянных им грезах. А потом стал беспробудно пить…
        - Он не помнит время, когда исчезла Элис? Тогда… не может ли статься…
        - Что он не помнит, как ее убивал?  - Пташка покачала головой.  - Я в это не верю. Возможно, он хочет об этом забыть, но я не думаю, что это ему удалось.
        - Так ты считаешь, его мучает память об этом?
        - А вам кажется, его не должна мучить память об этом - о том, что он убил девушку, которая любила его больше всего на свете?
        - Но он знает, что ты его подозреваешь? Если это так, то… можешь ли ты сама чувствовать себя в безопасности? Как ты не страшишься того, что он может с тобой сделать?
        - Не нужно за меня бояться. Я умею обходиться с Джонатаном Аллейном.
        - Прошло так много времени после того, как пропала Элис,  - проговорила Рейчел Уикс и изучающе посмотрела на Пташку широко раскрытыми глазами. Та отпрянула. Уже много лет никто на нее так не смотрел. На это была способна только Элис. От этого взгляда Пташка почувствовала себя слабой, уязвимой, какой-то хрупкой.  - Как тебе удалось все это вынести?  - спросила миссис Уикс.
        - А какой у меня был выбор?  - сухо ответила Пташка. «Что за человеком я стала за эти годы, если теперь меня пугает чужое сочувствие?»  - Если бы миссис Аллейн знала, что я задумала… Но я не сомневаюсь, что она лжет ради сына. На самом деле она знает куда больше, но предпочитает помалкивать.
        - Возможно, миссис Аллейн лжет самой себе,  - мягко проговорила Рейчел.  - Материнская любовь очень сильна. Я… я уже немного начала понимать эту леди. Вероятно, со временем она заговорит.
        - Вам никому не следует рассказывать о том, что я вам сообщила. А тем более Аллейнам… им не должно быть известно, что я все знаю, иначе они тут же от меня избавятся!  - выкрикнула Пташка. Охватившая девушку паника заставила забыть об осторожности. «Если Аллейны меня уволят, если они это сделают, с чем я останусь?»
        Внезапно Пташку посетило ощущение близкой катастрофы, которое наполнило ее страхом.
        - Я обещаю не говорить с ними об этом. Но что мне делать, я… я не знаю.
        Пташка лихорадочно обдумывала ситуацию. Для нее было облегчением говорить правду и делиться своими подозрениями. Но она не заключала сделки, вербуя союзницу. У Рейчел Уикс имелись свои собственные планы и собственные представления о происходящем. Ее было легко вывести из равновесия, и тогда она могла выдать себя. Она может все погубить.
        - Не делайте ничего,  - решила Пташка.  - Было бы лучше, если бы вы перестали у него бывать. Если бы вообще перестали приходить в дом Аллейнов. Это было бы безопаснее для вас и проще для меня.
        - Мне придется это делать. Этого хочет мой муж, а если бы даже это шло вразрез с его желаниями, я все равно испытываю… нечто вроде чувства долга перед миссис Аллейн. Так что же все-таки мне следует делать?  - спросила миссис Уикс.
        Пташка на мгновение задумалась. Ее по-прежнему не оставляла тревога: она боялась непредвиденных осложнений.
        - Ну, если вы хотели бы стать моим другом, то… у мистера Аллейна хранится вся переписка с Элис. Она держала письма в шкатулке из розового дерева, которая пропала в суматохе, связанной с исчезновением Элис… Когда я пришла в себя, чтобы начать поиски, обнаружилось, что ее кто-то забрал. Кроме него, никто не мог этого сделать, и однажды я случайно подсмотрела, как он их читал. Джонатан цепляется за них, словно они способны загладить его вину. В них есть какой-то ключ, объясняющий причину, по которой она решила с ним порвать. Причина должна быть достаточно серьезной - и чтобы она на это решилась, и чтобы он ее из-за этого убил. Очевидно, потому, что счел себя оскорбленным.
        - Разве из-за этого убивают?  - мягко спросила миссис Уикс.
        - Да сплошь и рядом. Попробуйте выведать, где он прячет эту шкатулку и хранящиеся в ней письма. Сколько я ни обыскивала его комнаты, найти ее мне так и не удалось. Наверное, она в каком-нибудь тайнике. Если вы сумеете что-то о ней узнать, сообщите. Я хочу быть в курсе того, что Элис ему написала в письме, отправленном в Брайтон.
        - Хорошо, попробую,  - сказала Рейчел Уикс, но на лице у нее было написано, что она мало верит в успех.
        - И никому не говорите об этом!  - с жаром прошептала Пташка.
        Рейчел Уикс ответила быстрым, тревожным кивком, но не двинулась с места. «Она не знает, куда ей податься»,  - подумала Пташка и пошла прочь.
        Выйдя на полную людей площадь, она почувствовала, как ее переполняют новые и противоречивые чувства. Страх по-прежнему оставался, но гнев и злость прошли. Волнение стало еще сильнее, и появилось щемящее предчувствие чего-то неотвратимого; а кроме того, ее одолевало беспокойство, вызванное тем, что долгое время она была совсем одна, а теперь вдруг нашла человека, который готов ее выслушать. «Но почему она должна верить мне больше, чем я ей? А она верит. Она не отметает с ходу то, что я говорю. Она не становится слепо на сторону Аллейнов, хотя могла бы…» Мир пошатнулся и вышел из колеи, и ей вдруг стало казаться, что будущее теперь изменится, как и вся ее жизнь. Но к лучшему или к худшему, Пташка сказать не могла. «Разве это не то, чего я хотела, когда привела ее в дом к Аллейнам? В течение двенадцати лет они плели паутину лжи, разорвать которую я оказалась не в силах. Может, это удастся сделать именно ей?» Пташка не доверяла этой женщине и не понимала ее, но теперь она была уже не такой одинокой, как прежде. Не такой одинокой, какой она стала после того, как исчезла Элис.

* * *

        Рейчел пребывала в растерянности и шла, куда ее несли ноги. Наконец она забрела на давно не подметавшуюся улицу, где в сточных канавах лежали горы мусора. Туфли оставались сухими только благодаря тому, что лужи покрывала толстая корка льда. Голодный дворовый кот подошел обнюхать ее ноги в надежде выпросить еду, но, когда Рейчел опустила руку, чтобы его погладить, он убежал. Она прислонилась к стене дома и закрыла на мгновение глаза, стараясь привести мысли в порядок. Она знала. Знала еще до того, как эта девушка открыла рот, чтобы объяснить ей, в чем дело. Она знала с той самой секунды, когда увидела синяк у нее на лице и вспомнила, как Ричард в гневе назвал ее имя. Пташка. Назвал, несмотря на все свои прежние усилия отвлечь внимание Рейчел от этой девушки, притворяясь, будто понятия не имеет о ее существовании. А она была достаточно симпатичная, несмотря на ее нахальное лицо и всклокоченные рыжие волосы. В ней ощущалась какая-то дерзость. Живость лица говорила об уме и сообразительности. Но Пташка тоже боялась Ричарда. Рейчел поняла это, когда девушка попросила не говорить об их встрече мужу. Это
бы плохо кончилось для нас обеих. Рейчел сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. «И он был с ней перед нашей свадьбой. В то время, когда за мной ухаживал и говорил, что не может без меня жить. И она любила его. А он любил? Мог ли он ее по-настоящему любить, если теперь бьет?»
        Через несколько минут она почувствовала, что замерзает. Пальцы окоченели, суставы заныли. Чтобы отогнать мысли о Ричарде, она подумала о Джонатане Аллейне. С некоторых пор она стала относиться к тому, что произошло во время их первой встречи, как к случайному помрачению ума. Теперь он стал спокойнее, рассудительнее. Он пребывал в черной меланхолии и тревожном состоянии духа, но вспышек ярости больше не наблюдалось. Но она не могла отрицать, что сама стала свидетельницей его страшных наклонностей, даже если рассказ Пташки и не убедил ее полностью. И все, сказанное им, доказывало одно: его мучают сожаления и ненависть к самому себе. «Мог ли он убить Элис? Не это ли преступление так его гложет?  - Во рту у нее пересохло, и свело живот от чувства беспокойства.  - Лишь бы это оказалось не так». А еще она, к своему смущению, обнаружила, что и теперь боится его ничуть не больше, чем раньше, хотя мысль о том, как подступиться к поискам писем Элис Беквит, уже начинала ее мучить. В тот единственный раз, когда она упомянула имя Элис, он резко ее оборвал. «Во всяком случае, он не обманул мои ожидания - в
отличие от того, другого». Она выпрямилась и решительным шагом направилась к дому, где жил Дункан Уикс.
        Несмотря на то что вечер еще только начинался, старик уже спал. Когда он, подслеповато мигая, открыл дверь, на его голове красовался ночной колпак. На лице застыло озадаченное выражение, а щеки покрывала многодневная седая щетина. От него пахло немытым телом, салом и бренди.
        - Миссис Уикс… дорогая девочка… я не ожидал вас увидеть,  - пробормотал он и попытался распрямить спину, но это заставило его поморщиться от боли.
        - Простите, но я… я хотела с кем-то поговорить. Теперь я понимаю, что не следовало приходить так поздно…  - пробормотала Рейчел.
        Дункан попытался сфокусировать взгляд на ее лице, на опухших красных глазах.
        - Проходите, проходите,  - сказал он, проводя ее в холодную комнату.  - С вами все в порядке? Что-нибудь случилось?
        - Нет… то есть… да,  - пробормотала Рейчел, пытаясь взять себя в руки.
        - Прошу, садитесь, миссис Уикс,  - радушно проговорил Дункан.  - Расслабьтесь, здесь вы в безопасности.  - При этих словах Рейчел подняла на него глаза. Они показались ей странными. Получалось, он думает, будто в других местах ей находиться небезопасно.  - У вас такой вид, словно вы промерзли до костей,  - продолжил хозяин.  - Хотите я налью вам рюмочку бренди, чтобы согреться?
        - Да, пожалуйста,  - согласилась Рейчел.
        Дункан налил две рюмки, одну ей, другую себе, тут же выпил свою и другую протянул гостье. Она пригубила и, когда горло вспыхнуло горячим огнем, закашлялась. Дункан улыбнулся и принялся разводить огонь, который совсем погас, пока он спал. Для этого он перевернул ведро и вывалил в камин несколько последних сучьев и кусков угля.
        - Да-а,  - тихо протянул Дункан.
        - Я пойду и принесу еще, если вы скажете мне, где у вас находится угольный погреб, ладно?
        - Нет-нет. Не утруждайте себя,  - проговорил он и бросил на Рейчел такой смущенный взгляд, что та сразу поняла, в чем дело.
        - У вас ведь больше нет угля, да?  - спросила она.
        - На сегодня, увы, это так,  - ответил старик добродушно.  - В последнее время дела у меня шли не слишком хорошо. Но завтра у меня будет работа на пристани. Когда мне заплатят, я смогу купить уголь, и к ночи буду жариться, как блинчик на сковородке.
        - Да, но как насчет сегодняшнего вечера?
        - А сегодня у меня есть вы, и это греет мне сердце, разве не так?  - Он устало улыбнулся и сел в стоящее напротив кресло, а Рейчел почувствовала, что у нее снова наворачиваются на глаза слезы.
        - Мистер Уикс…
        - Послушайте-ка, хватит об этом говорить. Не нужно волноваться из-за меня. Я крепкий орешек. Лучше расскажите, моя дорогая, что вас беспокоит.
        - Я… все дело в Ричарде. Моем муже.  - «И вашем сыне». Рейчел вдруг почувствовала, что не уверена, стоит ли продолжать, но Дункан смотрел на нее с таким сочувствием, что слова вылетели прежде, чем она смогла их остановить.  - Я обнаружила, что он… распутничал. Вплоть до самой нашей свадьбы!
        Она опустила голову от стыда и заплакала, причем даже скорее от смущения, чем от горя.
        Дункан Уикс протянул морщинистую руку и похлопал ее по локтю.
        - Ох, бедная девочка. И мой глупый мальчуган!  - проговорил он и покачал головой.
        - Что мне делать?  - спросила Рейчел с отчаянием.
        - Что делать?  - переспросил Дункан Уикс и грустно улыбнулся.  - Что ж, с этим ничего нельзя поделать, моя дорогая.
        - Ничего? Но… но он… он…
        - Он не изменял после свадьбы?
        - Насколько я знаю, нет.
        - Тогда почему бы не быть ему за это благодарной?  - проговорил старик тихо.
        - Благодарной?
        - Моя дорогая девочка, молодые люди с красивым лицом, да и с некрасивым тоже, всегда пользуются куда большей свободой, чем юные леди. Так было всегда. Мир полон простушек, которые принимают обещание жениться или даже простой комплимент как знак помолвки, после которой уже можно ложиться в чужую постель. Конечно, вам этого не понять. Вы росли в чистоте и целомудрии. Но немало молодых женщин воспитаны иначе и склонны поступать под влиянием чувств, а не здравого смысла, если вы понимаете, о чем я говорю. Ричард всегда привлекал к себе шлюх, и трудно ожидать, чтобы он, как, впрочем, и любой другой, оказавшийся на его месте молодой человек, полный сил и здоровья, не пустился бы во все тяжкие. Ожидать обратного было бы все равно что подразнить пчелу ароматным цветком, а потом попросить на него не садиться.
        - Выходит, такое поведение оправдывают? Оно общепринято?
        - Оправдывают? В общем-то, нет. Я лишь говорю о том, что редкий молодой человек настолько добродетелен, что идет к свадебному алтарю таким же чистым, как в день, когда он родился. Пожалуй, предосудительное поведение в таких случаях бывает… ожидаемо. Плохо то, что это вскрылось и ранило вас. Куда лучше, когда юная леди живет в браке счастливо, не ведая о прошлых прегрешениях мужа.
        - Вы хотите сказать, что неведение - это благо?  - спросила Рейчел с горечью в голосе.
        - Да, иногда так и есть.
        - Так, значит, мужская воздержанность всего лишь миф?
        - Почему же миф? Она встречается и в реальности, моя дорогая. Просто теперь, когда вам стало известно о проступке мужа, ваше понятие о добродетели нужно подправить. Позвольте напомнить еще раз, что он больше не грешил после свадьбы, а это уже внушает уважение. Вы не согласны?
        - Возможно, и так,  - отозвалась Рейчел безучастно. Она подняла голову, и Дункан Уикс виновато улыбнулся.  - Не стоило мне вам жаловаться,  - сказала она.  - Вы его отец. Зря я это сделала. Простите.
        - Нет, не зря. Можете ко мне приходить когда захотите.
        - Ни одна из моих надежд не сбылась,  - пробормотала Рейчел.
        - Ах, моя дорогая, они никогда не сбываются! Но постарайтесь простить моего мальчика. Что сделано, того не воротишь. Он вас любит, в этом я не сомневаюсь.
        Рейчел задумалась над его словами и ничего не ответила.
        Некоторое время они сидели в молчании, глядя, как тлеют и дымятся догорающие угли в камине. Бренди согревал Рейчел гораздо больше, чем жалкий огонь. Откуда-то сверху доносилась тихая нежная песня, слова которой повторялись снова и снова, и тонкий голосок плачущего ребенка. Рейчел пошарила в кармане и вынула кошелек. Там лежали деньги, предназначенные для того, чтобы купить еду к ужину, и она передала их Дункану.
        - Что это?  - спросил он удивленно.
        - Пожалуйста, возьмите. Купите на них угля для камина.
        - Вы слишком обо мне заботитесь, моя дорогая. Спасибо, но я…
        - Пожалуйста, возьмите, иначе мне придется отправиться за углем самой, и я испачкаю свое платье. Возьмите. Будет неправильно, если мы с Ричардом станем обедать в тепле у счастливого домашнего очага, в то время как вам придется дрожать здесь в одиночестве. И сегодня мне уже не впервой грешить против мужа. Семь бед - один ответ.
        - У вас доброе сердце, миссис Уикс.
        - Пожалуйста, зовите меня просто Рейчел. Ведь мы теперь родственники, разве не так?
        Лицо Дункана Уикса засветилось от удовольствия, хотя он не положил деньги в карман, а продолжал смущенно держать монеты в руке.
        - Не думаю, что Ричард вас за это похвалит, Рейчел.
        - Муж не должен ничего узнать.  - «Если повезет, и он ничего не заметит».  - Я ему скажу, что потратила деньги на ленты. Мать всегда говорила, что слово «ленты» способно одурманивать сознание мужчин. Они знают, что женщинам они нужны, но не могут понять почему.
        Она улыбнулась, и Дункан усмехнулся тоже. Рейчел допила бренди и уже встала, чтобы уйти, но вдруг ее посетила еще одна мысль.
        - Можно спросить вас кое о чем, сэр? Миссис Аллейн сообщила мне нечто такое, что не идет из моей головы. Она сказала, что во времена семейных неурядиц Ричард был ей исключительно предан. Насколько я понимаю, она имела в виду давние времена, когда вы с сыном находились у нее на службе. Возможно, это не мое дело, но у меня разыгралось любопытство, и я подумала… не знаете ли вы, что она имела в виду?
        Рейчел поправила юбку, накинула шаль и только тут поняла, что старик ей не ответил. Она подняла глаза и была поражена выражением его лица. Челюсть у Дункана отвисла, рот приоткрылся, глаза округлились, и в них читалось беспокойство.
        - В чем дело?  - с изумлением спросила Рейчел.
        Дункан слегка покачал головой и закрыл рот.
        - Не могу сказать,  - проговорил он хриплым голосом, нервно закашлялся и принялся вытирать ладони о рубашку.
        Рейчел уставилась на него в удивлении.
        - Мистер Уикс?  - проговорила она.  - Вы знаете, о чем она говорила?
        - Нет, дитя мое. Не знаю. Что бы там ни было, все это уже давно поросло быльем. Я бы на вашем месте выбросил ее слова из головы,  - ответил он, не глядя ей в глаза, похлопал себя по карманам, словно что-то ища, и облизнул потрескавшиеся губы.
        - Возможно, вы правы… это было всего лишь праздное любопытство,  - тихо проговорила Рейчел и подумала: «Интересно, что могло его так испугать в моем вопросе?»
        Дункан Уикс кивнул, заметно успокоившись. Она попрощалась и вышла на пустынную улицу, в кромешную темноту. Бездонное небо над головой казалось абсолютно черным. Она шла домой, на Эббигейт-стрит, с дурным предчувствием, смешанным со страхом. Она думала о синяке на лице у Пташки, о том, как та блудила с Ричардом все время, пока тот ухаживал за ней. Рейчел понятия не имела, какие у нее появятся чувства, когда она снова увидит мужа.
        Дом был погружен во мрак, и Рейчел какое-то время сидела на кухне за столом, накрытым к ужину. Время шло, Ричард не появлялся, и есть ей совсем не хотелось. Но больше всего ее беспокоило то, что отсутствие мужа вселяет в нее чувство облегчения. «Я останусь связанной с ним до конца моих дней. Что за будущее меня ждет, если я уже теперь рада, когда его нет дома?» Рейчел поднялась в спальню, намереваясь лечь спать, и какое-то время сидела на кровати, положив на колени свою шкатулку. Она осторожно отшпилила спрятанный там локон материнских волос и поднесла к губам. Волосы были гладкими и прохладными. Они не имели запаха и не порождали никаких чувств. Рейчел закрыла глаза и попыталась представить себе Анну Крофтон находящейся в одной комнате с ней. Попыталась услышать совет, который она даст дочери. «Я должна научиться его любить, у меня просто нет другого выбора». Она знала, что мать сказала бы нечто подобное, если бы смогла. Однако все в ней восставало против такой мысли, и Рейчел обратилась к небесам с совсем другими словами: «Я смогу ее найти, мама. Передай папе - я знаю, что вы вместе. Я смогу ее
найти. Она станет моим якорем. Это так важно для меня теперь, когда я брошена на произвол судьбы».
        На мгновение Рейчел показалось, что она ощущает присутствие матери - тихий скрип половиц под крошечными, обутыми в домашние тапочки ногами, шелест юбки и мягкий звук дыхания. Но когда она открыла глаза, комната, конечно, оказалась пустой, и она почувствовала боль отчаяния, почти физическую, как от глубокой незаживающей раны. Неожиданно в памяти всплыло давнее воспоминание. Голос матери, громко кричащей от страха. Рейчел нахмурилась и постаралась сосредоточиться, чтобы картинка стала более четкой. Ясный день, вода сверкает на солнце. Веселый смех. Отцовские руки хватают ее за талию и поднимают в воздух. И вдруг этот крик матери - громкий, панический. А потом гладь воды, и на ней только солнечные зайчики да цветные блики, отражения неба и речных берегов: синие, белые и зеленые.
        Рейчел хотела заснуть, держа в руке материнский локон, но не посмела, боясь, что, пока она спит, с ним что-то случится. Например, развяжется ленточка, и столь драгоценные для нее волосы рассыплются по кровати. Она вновь приколола их к бархату, положила шкатулку обратно в комод и легла в постель. Когда Ричард вернулся, стояла глухая ночь, и Рейчел не знала, который час. В комнате было холодно и темно. Он вошел без свечи, громко топая и спотыкаясь, а потом тяжело плюхнулся на кровать. Рейчел лежала неподвижно, поджав ноги и притиснув руки к груди. Она боролась с желанием отодвинуться от него и пыталась дышать ровно, желая произвести впечатление спящей.
        - Рейчел,  - произнес он громким шепотом. От него пахло бренди. Матрас продавился под его тяжестью, когда он над ней наклонился, но она все равно не шевельнулась и ничего не ответила.  - Рейчел,  - позвал он снова и потянул за плечо, пытаясь повернуть лицом к себе.
        Сначала она сопротивлялась, но потом поняла, что не может делать это и одновременно притворяться, что спит. Поэтому Рейчел позволила положить себя на спину, хоть и не смогла больше спокойно посапывать, и ее дыхание стало прерывистым. Затем она ощутила прикосновение его губ и почувствовала, как холодные из-за ночного мороза ладони неуклюже и грубо тискают ее груди. Потом его руки скользнули ниже, к лону, он засунул в нее пальцы; и то, как буднично и прозаично он это проделал, ужаснуло ее. Но она все равно не двигалась, а только лежала, едва дыша, парализованная боязнью того, что он собирался делать с ней дальше, не слишком интересуясь, спит она или нет. Рейчел поняла, что не способна ни остановить его, ни отговорить. Она была совершенно бессильна и сознавала, что так будет всегда. Но тут он обмяк и лег на нее, положив тяжелую голову ей на грудь.
        - Ну почему же?  - пробормотал он невнятно.  - Почему ты не можешь меня полюбить?
        Рейчел задержала дыхание и ничего не ответила. Объяснения у нее не было. Единственным ее оправданием было то, что, выходя замуж, она надеялась его полюбить, узнав получше, но чем больше узнавала, тем меньше он вызывал у нее симпатию. Вскоре Ричард задремал, все еще лежа на ней, так что она не могла ни выбраться из-под него, ни заснуть.

        После разговора с Пташкой в аббатстве Рейчел стала ощущать отсутствие Элис еще острее. Казалось, та оставила после себя какой-то разрыв в ткани существования, практически осязаемый, гулкое пространство, имеющее края и объем; это было так же непостижимо, как само ее исчезновение, как брошенное слово, растворившееся в толпе. Это ощущение преследовало Рейчел везде, но больше всего в доме в Лэнсдаунском Полумесяце, обитатели которого так или иначе оплели своими жизнями эту зияющую дыру. Казалось, они даже ступали осторожнее в особо опасных местах. Но Рейчел ощущала отсутствие Элис у себя дома, где эта девушка никогда не бывала. Как ни странно, Рейчел воспринимала это очень болезненно. Например, она страдала оттого, что Элис нет в ее воспоминаниях и в мечтах о будущем.
        Рейчел посещала Джонатана Аллейна два раза в неделю, после чего отчитывалась перед его матерью, когда ее удавалось найти. Та часто уединялась в своих покоях в какой-то части дома, куда у Рейчел не было доступа. Она подозревала, что миссис Аллейн одинока и ей, наверное, хотелось бы с кем-нибудь поговорить, но в то же время эта леди была не настолько приветлива, чтобы Рейчел чувствовала себя вправе стучаться в любую дверь в поисках хозяйки. Погода становилась все холоднее и ненастнее. Рейчел приходила в ужас от ветра, дующего с вершины холма, когда шагала вверх по нему, направляясь к Лэнсдаунскому Полумесяцу. Ветер делал и без того нелегкий путь еще более трудным, слепя глаза и норовя сорвать мантилью. Когда Рейчел приходила к Аллейнам, то, казалось, приносила непогоду с собой - дождь в виде мокрой одежды, мороз в виде раскрасневшихся щек и шмыгающего носа, ветер в виде взъерошенных волос и прерывистого дыхания.
        Рейчел видела Пташку чаще, чем ее госпожу. Хотя место рыжеволосой служанки было на кухне, она, похоже, могла свободно разгуливать по всему дому. Ее присутствие где-то поблизости ощущалось постоянно. Рейчел то замечала краем глаза, как та, порхая, взбегает по лестнице, то сталкивалась с ней у предназначенной для слуг двери, делающей знак подойти, чтобы переброситься парой слов. И поскольку в доме Аллейнов у Рейчел было больше всяческих дел, чем в собственном, она ожидала очередного посещения не столько с тревогой, сколько с нетерпением. В промежутках между визитами она думала о том, что произошло, и о том, что ее ждет в следующий раз. Ричард отсутствовал на Эббигейт-стрит все чаще и чаще, а когда бывал дома, то, похоже, не замечал растущей озабоченности жены. Он редко спрашивал, чем она занимается в доме в Лэнсдаунском Полумесяце. Просто брал деньги, с рассеянной улыбкой клал их в карман и неизменно просил передавать миссис Аллейн наилучшие пожелания.
        Визиты Рейчел иногда оказывались очень короткими, занимая куда меньше времени, чем она тратила на дорогу туда и обратно. Однажды, когда Рейчел тихонько постучала в дверь и вошла, она застала Джонатана спящим, сидя за письменным столом с пером в руке. Пальцы его были в чернильных пятнах. Сложенные на столе руки закрывали написанное. Рядом стояли бутылка вина и грязный стакан. Рейчел пришла в голову мысль попробовать найти шкатулку с письмами Элис, но, как только она представила, что он может застать ее за поисками, у нее по телу побежали мурашки. «А кроме того, Пташка говорила, что уже пробовала разведать, где та лежит, но безрезультатно. Нужно придумать какой-нибудь предлог и спросить у него самого». Часто, когда она ему читала, Джонатан сидел молча и с пугающим напряжением смотрел в окно или прямо на нее. Когда Рейчел это замечала, ее сердце начинало учащенно биться, голос дрожал, и это сказывалось на чтении. А иногда, когда Рейчел видела, что его внимание отвлечено, она украдкой невольно бросала на него взгляды - на его лицо, руки, тело, очертания которого угадывались под одеждой. То, что она
может сидеть на таком близком расстоянии от убийцы, казалось нереальным. Каждый раз, когда Рейчел об этом думала, ее охватывали страх и ужас.
        Однажды в среду, когда распогодилось и ветер наконец утих, Рейчел застала Джонатана страдающим от очередного приступа головной боли. Он сидел в темноте, закрыв ставни, и когда она распахнула дверь, свет, проникший снаружи, заставил его содрогнуться. Он расположился за письменным столом, обхватив голову руками, и дрожал. Лицо было бледным и лоснилось от пота. Когда потрясенная Рейчел спросила, не уйти ли ей, сил ему хватило только на то, чтобы кратко кивнуть, не открывая рта и глаз. В другой раз она вошла, когда он спал и ему снился один из его кошмаров. Он лежал в спальне, и свойственная Рейчел скромность не сразу позволила ей приблизиться, но стоны Джонатана было невозможно слушать, и она испугалась, что его снова начнет лихорадить. Рейчел зажгла лампу и крадучись подошла к кровати. Он лежал в постели полностью одетым, и вокруг не было никаких свидетельств того, что он перед сном пил. Несчастный тяжело дышал, и его тело билось в конвульсиях. Руки и ноги дергались так, словно он пытался от кого-то убежать. Голова моталась то вправо, то влево, и Джонатан что-то мямлил, выплевывая странные слова, в
которых не было никакого смысла.
        - Мистер Аллейн,  - позвала Рейчел тихим и полным страха голосом. Затем она прокашлялась и окликнула его по имени еще раз, на этот раз более громко.  - Мистер Аллейн, проснитесь. Вам снится плохой сон…
        При звуке голоса Рейчел тело Джонатана перестало дрожать, но дыхание по-прежнему оставалось частым. А затем с губ сорвался тихий стон, словно от боли. Рейчел нерешительно тронула спящего за локоть и осторожно потрясла.
        - Проснитесь, сэр,  - проговорила она, и почти в тот же миг Джонатан очнулся.
        Его глаза раскрылись, и он рванулся к ней, поймав за руку, которую Рейчел было отдернула.
        - Она мертва? Мертва?  - повторял он хриплым голосом.
        На Рейчел накатила волна ужаса. Она вспомнила, как Джонатан схватил ее за горло при первой встрече и она решила тогда, что настал ее смертный час.
        - Мистер Аллейн, пожалуйста, отпустите. Это всего лишь я, миссис Уикс… Вам снился кошмар.
        - Я пытался все исправить…  - прошептал он, все еще сжимая ее руку.
        Джонатан испуганно смотрел сквозь нее, мучительно пытаясь что-то разглядеть. Внезапно его тело стали сотрясать рыдания, и Рейчел опустилась на колени, стараясь разжать его пальцы и высвободить руку.
        - Что вы пытались исправить, мистер Аллейн?  - спросила она.
        Он схватил ее вторую руку и крепко стиснул. По его лицу струились слезы.
        Несмотря на страх, сердце Рейчел смягчилось при виде такого страдания, и она перестала сопротивляться.
        - Это всего лишь дурной сон, мистер Аллейн. Отдохните. Вы в безопасности.
        «Но в безопасности ли я? Этот человек убийца». Но он вовсе не напоминал убийцу и выглядел, скорее, как испуганный мальчик. Постепенно Джонатан успокоился, поддавшись уговорам, и снова уснул. Когда Рейчел пришла к нему в следующий раз, он ничего не помнил о случившемся.
        Пташка выказывала нетерпение, видимо ожидая, что Джонатан немедленно начнет откровенничать. Часто эта девушка появлялась рядом с Рейчел, словно возникнув ниоткуда, когда та покидала дом Аллейнов, и проходила с ней вместе часть дороги, ведущей вниз по холму, причем всегда выбирала какой-нибудь потайной путь по закоулкам, чтобы их никто не мог видеть на главной улице. Засунув мерзнущие руки в теплые карманы, она быстро семенила, чтобы поспеть за шедшей размашистым шагом Рейчел, пока та расспрашивала про Элис, желая узнать о ней побольше. Пташка была рада о ней поговорить. Казалось, она только и ждала, когда появится такая возможность. В эти минуты ее лицо начинало светиться, становилось оживленным, и нежность сменяла обычное выражение подозрительности и недовольства. Так Рейчел узнала о присущей Элис грации и уме, о том, что та обожала марципан и ненавидела устрицы, мастерски играла на пианино, но не имела таланта к пению. А также о том, что Элис обучала Пташку точно так же, как некогда гувернантка обучала ее саму.
        - Ее звали мадам Бушан. Вдова из Франции. Она занималась образованием Элис, пока той не исполнилось шестнадцать. Тогда эта женщина уехала, я никогда ее не видела… Элис говорила, что от нее всегда пахло горьким миндалем[67 - В отличие от сладкого миндаля, горький миндаль ядовит в сыром виде и применяется в парфюмерии, а также, в малых количествах и обработанный, как пряность.] и что ее кожа была сухой, как у ящерицы,  - добавила Пташка с улыбкой.
        Рейчел узнала также о том, что Элис не различала цвета, что ее сердце могло то замирать, то начинать биться особенно часто. Пташка рассказала о ее любви к животным и о небольших рисунках, на которых девушка изображала различных насекомых и цветы, растущие на прибрежном лугу.
        - Жаль, что у меня не осталось ни одного на память. Она их почти все отсылала лорду Фоксу.
        - А каков он был, этот лорд Фокс?  - спросила однажды Рейчел.  - Миссис Аллейн говорит, это был прекрасный человек.
        При этих словах Пташка остановилась, и на какой-то миг Рейчел почудилось, что между ними выросла невидимая стена.
        - Это был мерзкий толстяк. Человек, который брал, не спрашивая. Хорошо, что он наконец помер, а больше я о нем не скажу ничего,  - резко проговорила Пташка, после чего буркнула:  - До новой встречи, миссис Уикс.
        Удовлетворившись таким кратким прощанием, она повернулась и пошла обратно вверх по холму, оставив Рейчел в недоумении.
        Когда Рейчел пришла к Джонатану в следующий раз, он вел себя беспокойно и никак не мог усидеть на месте. У него под глазами залегли тени, и он, прихрамывая, без конца ходил от кресла к столу, а от него к окну. Рейчел следила за ним с беспокойством. Его движения были порывистыми и непредсказуемыми. Потом он с хмурым видом долгое время рассеянно рылся в ящиках письменного стола.
        - Что вы там ищете?  - раздраженно спросила она наконец.
        Джонатан вздрогнул, посмотрел на нее, а затем застыл, словно вопрос его озадачил. Он медленно встал, и его руки безвольно повисли, как плети.
        - Я… не помню,  - смущенно проговорил он.
        - Пожалуйста, сядьте. Вы что, не спали?
        - Нет-нет. Я не могу спать. Не могу,  - пробормотал он и начал беспорядочно перебирать лежащие на столе бумаги.  - Записка. Записка из дупла в дереве влюбленных,  - проговорил он тихо.  - Я искал ее. Я думал… думал, что неправильно понял содержание. Может, там был какой-то ключ, которого я не заметил.
        - Дерево влюбленных? О чем вы говорите? Какая записка?
        - Записка! Написанная чужой рукой. Ни моей, ни ее. Но тогда чьей? Вот в чем вопрос!
        Прядь волос упала ему на лицо, и он нетерпеливо откинул ее дрожащими пальцами. «У него нервное истощение». Не думая ни о чем, Рейчел двинулась к нему. Она положила ладонь на локоть Джонатана, чтобы успокоить своего подопечного, а затем взяла его за руку и, пораженная исходящим от нее теплом, повела к креслу.
        - Мистер Аллейн, пожалуйста, пройдите сюда. Посидите со мной. Вы слишком возбуждены,  - проговорила она мягко.
        «Вот, теперь я держу руку, которая чуть меня не задушила,  - подумала она с удивлением.  - Он готов был меня прикончить. А кроме того, по словам Пташки, он отправил на тот свет Элис. Но почему мое сердце этого не чувствует? Почему я не верю, что он убийца?» Похоже, застигнутый врасплох ее прикосновением, Джонатан позволил подвести себя к креслу. Он сел на край, все еще рассеянно хмурясь, и когда она отпустила его руку, то ощутила, как неохотно разжались пальцы Джонатана, словно ему хотелось, чтобы прикосновение длилось дольше. В его больном взгляде было так много мучительного сожаления, что Рейчел почувствовала, как ее беспокойство начинает смешиваться с жалостью.
        - Вы искали записку, написанную Элис? Записку, которую она вам оставила?  - спросила Рейчел и с замиранием сердца поняла, что настал удобный момент для давно приготовленного ею вопроса.  - Может, она лежит там же, где прочие письма? Хотите, я поищу, если вы скажете, где они лежат?  - Ей показалось, что эти слова прозвучали лживо, и у нее пересохло во рту, но Джонатан, видимо, ничего не заметил.
        - Прочие письма? О чем вы спрашиваете?  - Он покачал головой, и когда заговорил опять, его голос был полон отчаяния.  - Нет, это была записка, оставленная для Элис. Написанная не мной, но оставленная в нашем потайном месте. Рассказать о нем ему могла только она. Тому… другому.
        - Дерево влюбленных? Это было место, где вы обычно встречались?  - спросила Рейчел, и Джонатан кивнул.  - А этот другой… тот, кто написал записку… вы думаете, был ее возлюбленным?
        «Пташка клялась, что этого не могло быть. Но что, если он и вправду видел записку?»
        - Мне говорили… Мне говорили, что ее видели с другим. Я в это не мог поверить ни на миг. И не верю до сих пор…  - Он в недоумении покачал головой.  - Я нашел в дупле записку, оставленную для нее. Там говорилось о времени и дне свидания. Она не была подписана… Но почерк был чужой. С кем же она должна была встретиться?  - спросил он в тихом отчаянии.
        Рейчел на мгновение задумалась, и ее странная преданность памяти Элис продиктовала ответ:
        - В конце концов, ситуация могла оказаться совершенно невинной. Разве не так, мистер Аллейн? Люди готовы истолковать превратно самые безобидные поступки женщин…
        - Вот поэтому я и хотел перечесть ее снова! Но не могу найти… Я искал везде… Искал всю ночь. Что, если… Что, если я больше ее не увижу? Что, если моя память снова меня подводит?  - Он яростно прикусил нижнюю губу, и Рейчел увидела, как по ней потекла тонкая струйка крови.
        - Перестаньте. Перестаньте же.  - Она снова взяла его руку в свою и потянула.  - Пойдемте. Вы устали, и вам нужно поесть…
        - Я ничего не стану есть, пока…
        - Вы должны поесть, сэр. И я прослежу, чтобы вы это сделали, а если откажетесь, то обещаю больше никогда к вам не приходить. Потому что не хочу сидеть сложа руки и смотреть, как вы заболеваете.
        - Смотреть, как я заболеваю?  - почти рассмеялся он.  - Мадам, я болен уже много, много лет…
        - Это видно невооруженным взглядом, но, может быть, настало время перестать этим упиваться,  - резко оборвала его Рейчел.
        Когда она подошла к двери, позвала Доркас и велела ей принести кофе, хлеба и сыра, Джонатан нахмурился:
        - Если вы так настойчивы, то хотя бы позвольте мне попросить вина.
        - Еще утро, сэр. А к тому же в моей жизни и так хватает выпивох,  - заявила Рейчел, возвращаясь к Джонатану под его пристальным взглядом и садясь рядом.  - И не надо так на меня смотреть, сэр. Я достаточно хорошо знакома с вашим мнением о моем муже. Уверена, дальнейшие объяснения излишни.
        - Вы сегодня другая, миссис Уикс. Осмелевшая.
        - Я тоже устала, мистер Аллейн.
        - Это такая усталость, которую не может излечить сон?
        - Да, именно такая.
        Они обменялись долгим немигающим взглядом.
        - Тогда, наверное, мы начинаем понимать друг друга,  - пробормотал наконец Джонатан. Рейчел, внезапно смутившись, посмотрела в сторону.
        Когда поднос с едой был подан, Рейчел тоже выпила немного кофе. Она отрезала Джонатану ломоть хлеба, водрузила на него большой кусок сыра и стала внимательно смотреть, как он жует. Похоже, в процессе еды к нему вернулся аппетит, потому что он без всякого понуждения с ее стороны взял еще один бутерброд. Из-за пара, поднимающегося от чашек и кофейника, оконное стекло запотело, скрыв от их глаз побуревшие осенние деревья и городские крыши. Создалось впечатление, что пространство вокруг Рейчел и Джонатана сомкнулось, отгородив их не только от остального дома, но и от всего мира. К своему удивлению, Рейчел нашла это приятным.
        - Вы как-то сказали мне, что хотели бы никогда не видеть то, что видели, и никогда не делать то, что делали,  - проговорила она наконец.  - Что вы имели в виду?
        Джонатан сразу перестал есть, и последний кусок выпал из его пальцев.
        - Почему вы хотите об этом услышать?
        - Потому что… потому что я не понимаю вас, мистер Аллейн. Но хочу понять. И потому что вы, пожалуй, слишком долго держали свои воспоминания при себе, никому не рассказывая, а это не лучший способ о них позабыть. Возможно, если бы вы о них заговорили, если бы ими поделились…
        - Вы хотели бы взять на себя часть моей ноши?  - горько проговорил он. Рейчел бросила на него немой взгляд. Он тщательно дожевал хлеб и проглотил.  - Такие вещи не предназначены для женских ушей.
        - А что, по-вашему, женщина не человек?  - негодующе спросила Рейчел.  - Нельзя сказать, что вы несете груз своего прошлого с особой готовностью или с великим геройством. Почему же вы думаете, что я справлюсь хуже вас?
        Джонатан молча уставился на Рейчел, и постепенно его лицо наполнилось страхом. Она поняла, что он и хочет заговорить, и страшится этого.
        - Я вынужден нести бремя не только воспоминаний, но и своих дел,  - сказал Джонатан.
        - А вы попытайтесь, сэр. Только попытайтесь. А там посмотрим,  - возразила Рейчел.
        - Не знаю, с чего начать.
        Рейчел тут же сообразила, что, если напрямую спросить об Элис, это ни к чему не приведет.
        - Как вас ранили в ногу? Расскажите о той битве,  - предложила она.
        - О битве? Какая там битва. Это случилось в Бадахосе.
        Голос его дрогнул, будто это название жгло ему язык, и он произнес его хриплым шепотом, наполненным страхом.
        - Это была не битва, а сущий ад на земле, гнусная оргия разрушения и горя… Нет,  - проговорил он, яростно тряхнув головой.  - Я не могу приступить сразу к этому, потому что здесь конец моей истории, а не начало.
        - Тогда расскажите обо все по порядку,  - предложила Рейчел.  - В то время я была еще совсем молода. Отец не поощрял моего интереса к войне, но я видела сообщения о наших победах на дверцах почтового дилижанса. Помню, они были украшены лентами.
        - Вы были тогда молоды? И я тоже был молод, миссис Уикс, я тоже. Меня увлекли сборы и упаковка багажа, а также подготовка коня, и я совсем не думал о сражениях. О том, зачем и куда нас посылают и на что будет похожа эта война. Я и понятия не имел, какой она окажется. Баночки с коралловым зубным порошком[68 - Высший сорт зубного порошка, изготовляемый с добавлением измельченных кораллов.] и помадой для волос с серебряными крышками, вот на поиски чего я потратил последние дни перед отправкой. Ну не глупость ли? Вот что, по моему суждению, мне было необходимо. Баночка с помадой, да еще с серебряной крышкой.  - Он укоризненно покачал головой.
        - Так, значит, вы были кавалерийским офицером?
        - Да. Ночные бабочки, они появились первыми. Вы верите в приметы, миссис Уикс? В знаки судьбы, я имею в виду?  - сказал Джонатан серьезно с блеском отчаяния в глазах, как если бы он мог изменить хоть что-нибудь в прошлом.
        - Я…  - начала Рейчел, и ей захотелось сказать, что это не так.  - Мне не следовало бы этого делать, но иногда я обращаю на них внимание.
        «Утром перед моей свадьбой пел дрозд, изливая душу. Глядя прямо на меня, пытаясь предупредить».
        - Просвещенные люди называют такие вещи плодом ума слабого и подверженного предрассудкам. Но, возможно, мы просто не до конца понимаем все, что касается нашего мира и нашей жизни. Думаю, на такие знаки следует обращать внимание,  - проговорил Джонатан с серьезным видом, сопроводив свои слова кивком.  - Так что первой приметой стали ночные бабочки. И вот, пожалуйста, я получил проблемы с ногой. Вы, должно быть, рассмеетесь, узнав, каким образом. В первое лето кампании, в тысяча восемьсот восьмом году, произошло несколько ожесточенных схваток. Сначала мы сражались с французами в Португалии и лишь потом пересекли границу с Испанией. Мы высаживались как герои-победители, намереваясь сказать португальцам, что время их рабства прошло, хотя немало людей и лошадей утонуло, преодолевая линию прибоя, когда мы пытались подвести шлюпки к берегу… Мы несли потери, еще даже не ступив на португальскую землю. Но все равно считали себя непобедимыми. Во время первого марша стояла такая жара, что солдаты падали в походном строю. Помню, как я смотрел на поднимавшееся над ними облако пыли и думал, что все мы в нем
задохнемся. Солдаты были зелеными новичками, ослабевшими после морского перехода. Одни из них пошли в армию ради жалованья, другие ради еды, а третьи ради ожидающей их славы, о которой им твердили вербовщики. И я был таким же новичком, как любой из них, хотя являлся офицером и ехал верхом на прекрасном скакуне. Моя первая рана… моей первой раной оказался укус скорпиона.
        Только после этого он усвоил привычку переворачивать утром сапоги и как следует трясти перед тем, как надеть. Ощущение от укуса напоминало укол раскаленной иглы, и он пришелся в свод стопы. Джонатан скинул сапог и увидел, как полураздавленное насекомое заковыляло прочь. Оно было желтовато-коричневого цвета, длиной примерно с его большой палец. Джонатан исследовал место укуса, но сначала и смотреть-то там было не на что - маленькая ранка, из которой сочилась прозрачная жидкость. Вокруг ранки кожа побелела, а на некотором расстоянии от нее покрылась красными пятнами. Боль от укуса скоро стала утихать, стала несильной, ноющей. Джонатан промыл ступню холодной водой, снова натянул сапог и постарался забыть о случившемся.
        Дело шло к сражению. Они стояли рядом с деревней Вимейру[69 - Битва произошла в Португалии 21 августа 1808 г. около деревни Вимейру, расположенной на реке Масейра на пути к Лисабону. Английская армия, усиленная португальскими ополченцами, сражалась с французской армией генерала Жюно.], а французы наступали. Кровь Джонатана закипала при мысли, что ему предстоит испытать себя в настоящей схватке с врагом. Он был возбужден, напуган, и ему не терпелось проверить свои способности командира. Однако в последующие два дня ему трудно было думать о чем-либо, кроме боли в ноге. Если бы он служил в пехоте и у него не было Сулеймана, он не смог бы участвовать в битве. Его бы оставили в тылу, а командование ротой передали кому-то другому. В конце второго дня он спал не разуваясь. Джонатан не сомневался, что если он снимет левый сапог, то уже никогда не сможет надеть его снова. Голова раскалывалась и кружилась, невероятная слабость едва не валила с ног. Больная ступня казалась такой горячей, что он стал опасаться, не загорится ли от нее носок. Она выглядела огромной, тяжелой, и с ней явно происходило нечто
ужасное. Сапог он не снимал еще и по той причине, что страшился взглянуть на свою рану.
        Потом была жаркая и яростная битва при Вимейру, и Джонатан узнал наконец, каков он в бою. Он проявил себя хорошим командиром, внешне спокойным, хотя внутренне содрогался от ужаса. Британцы одержали победу, а разбитые французы отступили, хотя потери оказались тяжелыми с обеих сторон. Уэлсли[70 - Генерал Артур Уэлсли (впоследствии герцог Веллингтон; 1769 -1852)  - английский полководец и государственный деятель.] и несколько других старших офицеров собирались преследовать врага и гнать его до самого Лисабона, но остальные их не поддержали: французам позволили забрать раненых и беспрепятственно отступить. Более того, им даже предложили воспользоваться английскими судами, чтобы покинуть Португалию,  - принявшие это решение генералы были вызваны в Англию, чтобы дать там соответствующие объяснения[71 - Принявшие это решение генералы были вызваны в Англию, чтобы там дать объяснения,  - командующий английским экспедиционным корпусом в Португалии генерал Уэлсли был смещен с должности сразу после битвы при Вимейру, так как в Великобритании подписание соответствующей конвенции с французами, по которой
английский флот отвез их во Францию, сочли позором.]. На дымящемся и устланном телами поле боя французские и британские солдаты приветствовали друг друга, когда бродили по нему, разыскивая раненых, которых еще можно спасти. Они смеялись, обмениваясь шутками и щепотками табака. Потрясенный и измученный Джонатан наблюдал за ними со все возрастающим чувством нереальности происходящего, ибо, если между этими людьми отсутствовала ненависть, то как они могли друг друга убивать? Почему они это делали? Он был сбит с толку и чувствовал, что неспособность понять происходящее отделяет его от товарищей. Впервые ему выпал случай по-настоящему ощутить вкус битвы, и после нее он оказался онемевшим, растерянным и напуганным.
        Когда в конце дня Джонатан слез с Сулеймана, он даже не мог наступить на левую ногу. Капитан Саттон, его заместитель по роте, обратил внимание, что друг скривился и держит ногу на весу. Он заставил майора Аллейна присесть на кучу кирпичей, оставшихся от разрушенного деревенского дома, и попробовал стянуть с него сапог. Когда это заставило беднягу вскрикнуть от боли, Саттон достал нож и разрезал голенище. Вонь, исходящая от раздувшейся ноги, заставила обоих поморщиться. Капитан Саттон помог ему добраться до полевого госпиталя, дал выпить бренди, а затем вернулся в роту.
        Хирурги оперировали в палатках с откинутыми пологами при желтом свете больших ламп. Они трудились в жаркой и душной ночи, пытаясь, хоть зачастую и тщетно, спасти тяжелораненых солдат. Поскольку состояние ноги Джонатана не представляло непосредственной угрозы для жизни, тот сидел в сторонке и ожидал своей очереди, глядя на творящееся вокруг него с возрастающим ужасом. Хирурги резали и сшивали; они погружали руки в человеческую плоть, чтобы достать шрапнель, выуживали из тел длинными щипцами мушкетные пули и накладывали пластырь на раны в живот, невзирая на тяжесть внутренних повреждений. Когда у них иссяк запас материала для пластырей, они стали затыкать раны тампонами из бинтов или просто обрывками рубашек умерших. А когда закончились и те, врачи начали оставлять раны открытыми. Солдат, лежавших под звездным ночным небом, предоставили их собственной участи и ждали, когда эти страдальцы умрут, что те исправно и делали, жалобно взывая к Богу или к своим матерям, пока их крики не затихали. Ночь полнилась звуками агонии. Джонатан сидел и смотрел на все это. Во время ожидания он узнал, что ампутация
ноги по тазобедренному суставу занимает около двадцати минут и что лишь кусок дерева, засунутый в рот оперируемому, мешает тому прокусить язык. Унять боль страждущих было нечем, кроме разведенного водой рома, которым их все равно тут же рвало от переносимых мучений. Запах крови, рома и желчи чувствовался везде, избавиться от него было невозможно, и слово «дышать» означало вдыхать его внутрь. Пот катился по лбам хирургов и капал в раны, на которые они накладывали швы.
        Уже приближался рассвет, когда наступил черед Джонатана. Он забрался на стол, на котором у него на глазах всего несколько минут назад испустил дух бедолага, с искромсанного тела которого сочились кровь и моча, заливая стол, и ощутил, как эта жуткая смесь пропитывает его собственную рубашку и бриджи. Хирург бросил взгляд на его распухшую ногу, а затем посмотрел на Джонатана с презрением, проступившим сквозь маску его одеревеневшего лица. Казалось, он недоволен тем, что Джонатан побеспокоил его по такому тривиальному поводу. Впрочем, и сам Джонатан испытывал омерзение по отношению к самому себе. Он чувствовал отвращение к войне, к тому, как люди на ней воюют, ко всему миру. На его глазах хирург разрезал грязный носок. Нога под ним была темно-фиолетового цвета, огромная и вонючая, покрытая коркой запекшегося гноя, который сочился из места укуса. Запахло гнилым мясом. Хирург спокойно поднял свой окровавленный скальпель и полоснул им кожу, чтобы дать выход скопившимся нечистотам и яду, после чего зловонная струя потекла на пол, уже и без того покрытый невообразимым кровавым месивом. Джонатан был
слишком измучен и потрясен болью, чтобы издать хоть один звук. Он молча посмотрел на висящие лампы и только тут заметил ночных бабочек. Огромных и черных, самых больших из всех, которых он когда-либо видел, размером с ладонь. Привлеченные светом, они беззвучно кружили вокруг ламп, взмахивая бархатистыми легкими крылышками, черными как смола. В состоянии, близком к горячке, Джонатан представил, что это души солдат, погибших в тот день, пытаются найти путь к свету, к жизни. И он воспринял этих мертвых бойцов как предзнаменование, как строгое предупреждение судьбы.

        - Я должен был внять этому предостережению,  - проговорил Джонатан, обращаясь к Рейчел.  - Я должен был бежать без оглядки. Лучше бы я прослыл откровенным трусом, нежели стал участником того, что произошло позднее. До сего дня я не выношу рома… Его запах возвращает меня туда, в ту ночь, и это напоминает кошмар, от которого я не могу пробудиться.
        В неверном свете дня лицо Джонатана казалось мертвенно-бледным. На лбу блестели бусинки пота. На миг Рейчел показалось, что он упадет в обморок. Но этого не случилось, и он остался сидеть, скрючившись в кресле. Рейчел перевела дух и попыталась найти какие-нибудь слова.
        - Я слышала, что война меняет мужчину. Что в чрезвычайной ситуации проявляется его истинная природа, его суть…
        - Война меняет человека, это правда. По большей части он превращается из личности в простое мясо. Да, в мясо и требуху, которые остаются лежать на поле боя, чтобы превратиться в добычу для мух и бродячих собак.  - Он поднял глаза и посмотрел на Рейчел.  - Это повергает вас в дрожь, миссис Уикс? Но это правда, и вы хотели ее услышать.
        - Да, хотела. И до сих пор хочу. Потому что ничто не способно терзать так, как ложь. Это я знаю хорошо.  - Она посмотрела на Джонатана, ожидая, что ее слова окажут на него какое-либо воздействие. Но этого не случилось. Только его темные, полные боли глаза выделялись на бледном лице, и было ощущение огромной волны, накрывшей их обоих и вызвавшей хаос в душе.
        - Думаю, случаются вещи похуже лжи. Ведь иногда ложь служит добру,  - пробормотал он.
        - Вы несете в своем сердце тяжкий груз. Груз дурных воспоминаний,  - сказала Рейчел.
        - Такой тяжкий, что я никогда не смогу от него избавиться и он способен отравить все: и память о моей прошлой жизни, и то, что случится в будущем. Теперь я уже не смогу сделать ничего хорошего, после того как сделал столько плохого. Правда, после Бадахоса… после Бадахоса я один раз совершил добрый поступок. Да, добрый, хотя и вокруг него нагородили немало лжи. Это было мое последнее деяние на той войне, и с него я хотел начать искупать мою вину. Но я не могу думать о нем, не вспоминая обо всем остальном и о том, что заставило меня его совершить. Все, что случилось после войны, несет отпечаток тех мерзостей, к которым я был причастен. Понимаете?  - Внезапно он обхватил голову руками, словно чтобы унять боль.  - Я мог отдать все, что у меня есть, уличному нищему, но не из щедрости. Это был бы еще один симптом моей вины, моей болезни.
        - На войне человеку приходится сражаться, и убивать тоже. Это долг, сэр, а не грех,  - осмелилась возразить Рейчел.
        - Приходится убивать, да. Убивать в сражении, во время атаки, защищая других. Ах, если бы лишь этим я занимался в Испании.
        - Вы хотите сказать, что убивали, когда в этом отсутствовала необходимость? Вы убивали… невинных?  - прошептала она.
        Взгляд Джонатана впился в ее глаза, и когда он заговорил, голос его стал холодным, словно клинок:
        - Я видел и делал такие вещи, что вы, миссис Уикс, с криком выбежали бы из этой комнаты, если бы я о них рассказал.
        Сердце у Рейчел забилось чаще, от нервного напряжения стало трудно дышать.
        - На войне…
        - Во время марша к испанской границе осенью тысяча восемьсот восьмого года, после того как мы позволили французам, ослабленным и, как мы думали, разбитым, отступить, они шли впереди нас, уничтожая все на своем пути. Весь провиант, все запасы воды, дома, где можно было укрыться. Мы подошли к деревне, где они вырезали всех жителей, единственным преступлением которых стало то, что мы шли им на помощь. Юная девушка… совсем молодая, не старше четырнадцати или пятнадцати лет, лежала посреди улицы. Лицо ее выглядело миловидным даже теперь, когда она умерла. Ей положили на грудь огромный камень, чтобы она не могла ни дышать, ни двигаться. А потом несчастную изнасиловали. Трудно сказать, сколько раз. Нижняя часть ее тела представляла собой жалкое зрелище. Рядом лежали трупы мужчины, женщины и детей поменьше, трех или четырех. По всей видимости, это были ее родители и братья, которых заставили наблюдать за жестокой расправой над их дочерью и сестрой, прежде чем убить их самих.
        Джонатан остановился и с трудом перевел дух, пока Рейчел боролась с собой, стремясь не выказать ужаса, который ее охватил.
        - Чуть позже, в двух или трех милях от деревни, мы набрели на вражеского пехотинца, оставленного товарищами. Он был ранен в ноги, не слишком серьезно, однако сильно ослабел, и французы, верно, решили, что нет смысла нести его дальше. Но жизни в нем еще оставалось немало, и бедняга расставался с ней очень долго.  - Джонатан посмотрел на Рейчел, и теперь его глаза показались ей совсем пустыми.  - В нашей пехоте был один солдат. Ирландец по фамилии Мак-Инерни. По его словам, изнасилованная девушка напоминала его сестру. Раненый француз прожил достаточно, чтобы долго молить о милосердии, пока Мак-Инерни снимал с него кожу, полоску за полоской. Много наших наблюдали за этим, в том числе я, и мы не сделали ничего, чтобы этому помешать. Но кровавая месть ничуть не смягчила гнева наших солдат. Наоборот, он только усилился. В каждом из нас словно проснулся зверь, и после всякой мерзости, которую с тех пор мы видели или совершали, наше остервенение только усиливалось. Вот что с людьми творит война, миссис Уикс. Вот что она сделала со мной.
        - Довольно!  - скорее выдохнула, чем произнесла Рейчел и прикрыла руками рот.
        Она попыталась скрыть свое состояние, но сказанное на нее слишком сильно подействовало, и комната вдруг начала кружиться. Джонатан посмотрел на нее с жалостью.
        - Теперь вы, наверно, жалеете, что вынудили меня разговориться. Возможно, я должен попросить за это прощения, потому что вы понятия не имели, о чем просите. Но я не стану. Я ведь со всем этим живу. Таким я вижу наш мир, и если вы это поймете, то догадаетесь, почему мне совсем не хочется иметь с ним что-либо общее.
        Последовала пауза, во время которой никто из них не решался заговорить. Рейчел изо всех сил пыталась успокоиться.
        - Не плачьте, миссис Уикс,  - тихо проговорил Джонатан. Он потянулся к ней, очевидно желая взять ее руку в свою, но она отдернула ладонь и тут же увидела, как он отшатнулся и опять ушел в себя.
        - Простите меня… Дело всего лишь в том…  - проговорила Рейчел и беспомощно покачала головой.
        - Дело всего лишь в том, что я теперь кажусь вам отвратительным. Еще более, чем при первой встрече. Хотя в тот раз моя комната действительно пропахла мертвечиной. Это была одна из маленьких шалостей Пташки. Тогда я вас чуть было не убил.
        - Нет! Дело в том, что… когда пыл сражения овладевает человеком надолго, то малейшее проявление доброты может… сказаться на силе духа. Разве не так?
        Она вытерла глаза и, подняв взгляд на Джонатана, увидела на его лице подобие улыбки.
        - И вы хотите знать, почему я не желаю обо всем этом рассказывать вам? Вам странно, что я отказался от всего доброго, что во мне было?  - спросил он горько.
        - Я все понимаю, мистер Аллейн. Просто я не привыкла слышать… такие вещи,  - призналась Рейчел и глубоко вздохнула.  - Вам следует отдохнуть. Нужно немного поспать, сэр,  - добавила она.
        Джонатан уселся поглубже в кресло и снова принялся терзать зубами свою губу.
        - По крайней мере, теперь вы имеете некоторое представление о том, что я вижу, когда закрываю глаза,  - ответил он.
        - Может, вам поможет какое-нибудь укрепляющее снадобье… или снотворное?
        Джонатан покачал головой:
        - Такое забытье слишком привлекательно, и в этом его опасность, миссис Уикс. Я… в течение нескольких лет злоупотреблял настойкой опиума, пытаясь освободиться от навязчивых мыслей. Она приносит удивительное состояние свободы от всех дум и забот… это все равно как заживо умереть. Однажды это и вправду чуть не случилось. Спасла меня мать. Она отобрала у меня опий и оставила страдать. Это вернуло меня к жизни, но тогда я не высказал ей благодарности. И не уверен, что признателен сейчас. Иногда мне кажется, что проще было бы умереть.
        - Жизнь дарована Богом,  - тихо проговорила Рейчел, пожав плечами.  - Не нам решать, когда с нею расстаться, и рассуждения о том, просто ли от нее отказаться, едва ли уместны.
        - Так ли это?  - отозвался Джонатан, и его губы скривились в язвительной усмешке.
        Несколько секунд он молча смотрел на Рейчел потемневшими глазами, а затем вскочил с кресла.
        - Так вы говорите, что именно Бог решает, жить нам или умереть? Так это Бог вкладывает в руки людей ружья? Это Бог заставляет насиловать юных девушек, пока те не умрут? Это он подыскивает цель для картечи и пушечных ядер? Это он наводит свой роковой палец на солдат, бегущих по полю битвы, и говорит: лихорадка, гангрена, дизентерия? Нет, это не так!  - почти выкрикнул Джонатан, подойдя к Рейчел.
        Она не осмелилась отвечать, но встала, сцепив перед собой руки, чтобы те не тряслись, и молча смотрела, как он прошел к книжному шкафу и достал из него одну из стоящих там больших стеклянных банок. Ему потребовалось немало усилий, чтобы ее поднять, и когда он это сделал, находящаяся внутри жидкость заколыхалась. Рейчел сразу поняла, какая банка тяжелая. Внутри находилось нечто сморщенное и шишковатое, с какими-то щупальцами внизу.
        - Вы знаете, что это такое?  - спросил Джонатан.
        - Нет,  - прошептала Рейчел.
        - Это человеческий мозг. Его обладатель был преступником. Убийцей.
        Рейчел посмотрела на банку с ужасом.
        - Как… как вам удалось его заполучить?
        - Я подружился с одним из врачей, которых присылала ко мне мать. Он занимался анатомией. Думал, что избавит меня от головной боли, если просверлит в моем черепе дырку размером с соверен[72 - Соверен - крупная золотая монета.] и тем ослабит внутричерепное давление. Этот эскулап заверял, что если мой мозг увидит небо и солнце, то исцелится. Что вы на это скажете? Мне следовало позволить ему сделать то, что он задумал?
        - Милостивый Боже, конечно нет, ведь он мог вас убить!  - воскликнула Рейчел.
        Мозг слегка покачивался внутри банки, щупальца под ним шевелились, словно усики какой-то неведомой твари. Рейчел стало подташнивать.
        - Он уверял, что все обойдется. Говорил, будто делал нечто подобное в Лондоне, когда поставил сходный эксперимент над одной женщиной, которую сводила с ума смерть шестерых детей. Этот парень думал, что такая процедура выпустит из головы дурные соки и восстановит разум.
        - И получилось?  - спросила Рейчел сдавленным голосом.
        - Ну, во всяком случае, его пациентка больше не бредит. Правда, и говорить перестала. Не ходит, не ест. Ее кормят через трубку, и когда перестанут это делать, она умрет.
        - Почему вы мне об этом рассказываете?
        - Я хотел, чтобы вы поняли, миссис Уикс… Как уже было сказано, я подружился с этим доктором, хоть и не разрешил ему просверлить свой череп, и ходил вместе с ним наблюдать за вскрытием трупов, снятых с виселицы. Я… думал узнать, как устроено человеческое тело. Пытался найти то место, в котором у человека находится душа, чтобы снова поверить в ее существование. Ведь без нее мы просто живые машины, подобные той переваривающей утке или медной мышке, разве не так? Поэтому я смотрел, учился и вот что узнал: мы просто машины, миссис Уикс! Мы едим, спим, испражняемся, это повторяется снова и снова, точно так же как у любых других зверушек, которые ходят по нашей земле. А умираем мы, когда в нас сломается какая-то деталь или, например, когда кто-то вынет из машины нужный винтик, после чего она уже не сможет работать. А это… это…  - Джонатан с силой встряхнул банку, отчего жидкость снова заколыхалась, а крышка звякнула. Он сделал по направлению к Рейчел один медленный шаг, потом другой.  - Это и есть то, что за все в ответе. Не Бог. Не судьба. Вот я и спрашиваю, миссис Уикс… если другой человек может
решить, когда мне умереть, то почему я не могу решить этого сам?
        Джонатан Аллейн стоял перед ней, в его глазах метались темные огоньки. Перед собой он держал банку, словно какой-то ужасный подарок. Кисти рук, с усилием сжимающие гладкие бока банки, побелели. По телу пробегала судорога.
        - Мы не машины, сэр. Я в этом уверена. Человек создан для высших целей… По образу и подобию Божьему…  - проговорила Рейчел дрожащим голосом, борясь с желанием повернуться и убежать. Она не могла оторвать взгляда от сероватой мертвой плоти в банке.
        «Неужели это и есть то, что находится у меня в голове?  - Ей казалось совершенно недопустимым, что этот мозг отделили от его владельца и выставили на обозрение таким чудовищным образом.  - Эти вещи должны оставаться скрытыми от посторонних глаз».
        - По образу и подобию Божьему?  - невесело рассмеялся Джонатан.  - Тогда ваш Бог не кто иной, как ублюдочный убийца, миссис Уикс, а вы дура.
        Рейчел вздрогнула, сраженная оскорблением.
        - А как же тогда любовь?  - спросила она с отчаянием.  - В какой части вашей машины отведено место для любви, мистер Аллейн?
        - Любовь?  - процедил Джонатан и уставился на нее непонимающим взглядом, словно не знал этого слова, но потом его глаза вновь засверкали. Гнев исказил лицо, проложив глубокие борозды между бровями, заставив губы побелеть и превратив их в две тонкие полоски. В его облике действительно появилось что-то звериное.  - Любовь - это миф. Иллюзия. Сказка, которой мы тешимся, чтобы сделать жизнь более сносной! Это ложь!  - взревел Джонатан, подняв банку высоко над их головами.
        Рейчел остолбенела. Внезапный приступ ярости, охвативший Джонатана, подействовал на нее точно яркая вспышка, такая сильная, что время замедлилось, а окружающий мир стал казаться нереальным и каким-то полым внутри. В этот миг она словно заглянула в его черное, опустошенное сердце. Перехваченный ею взгляд Джонатана заставил Рейчел похолодеть. «Да он же меня не видит!» Затем его руки вдруг опустились - резко и со страшной силой. В последнюю секунду Рейчел успела сделать шаг назад - и банка разлетелась у ее ног на множество осколков от удара об пол, а не об ее голову.
        Наступила звенящая тишина. Комната наполнилась запахом спирта, от которого защипало в носу и появилась резь в глазах. Выступившие слезы застилали взор. Ногу жгло - кровь струилась по лодыжке, вытекая из того места, где один из осколков продырявил чулок и разрезал кожу. Мозг убийцы мирно покоился на носке ее правой туфли. Когда Рейчел пошевелила ногой, то почувствовала его вес. Блестящий и влажный, он вяло отвалился в сторону, куда более живой, чем ему полагалось. Тошнота подступила к горлу. Она вздрогнула и прижала руки ко рту. Джонатан тяжело дышал и не мигая глядел прямо перед собой. Его руки висели плетьми. Высоко подскочивший кусочек стекла вонзился ему в скулу, и тонкая струйка крови катилась по ней, напоминая алую слезу. Потом Рейчел увидела, как выражение его лица стало несколько более осмысленным. Он моргнул, глаза расширились, и кадык дернулся. Это вывело ее из оцепенения. Рейчел поспешно прошла мимо него, раздавив каблуком осколок, лежащий на грязном полу. Затем она с шага перешла на бег, открыла дверь и стремглав вылетела из комнаты, оставив Джонатана одного.
        У подножия лестницы ее ждали двое - Пташка, вбежавшая через скрытую среди стенных панелей дверь, и Джозефина Аллейн, вышедшая из гостиной. Рейчел остановилась и, облокотившись на перила, слегка отдышалась.
        - Миссис Уикс! Я услышала ужасный шум и испугалась…
        Миссис Аллейн замолчала, предпочитая не уточнять, чего именно она испугалась. На ее лице был написан страх, но она быстро взяла себя в руки.
        - Он… банка… мне кажется…  - с трудом выдавила из себя Рейчел.  - Я не ранена,  - закончила она.
        - Нет, ранены. Ваша лодыжка… пройдите-ка скорее в комнату и присядьте. Пташка, чего ты ждешь? Ступай, принеси чая, теплой воды и бинт.
        - Слушаюсь, мадам,  - пробормотала Пташка и, насупившись, удалилась.
        Джозефина провела Рейчел в гостиную и усадила на кушетку.
        - Надеюсь, мой сын не… Откуда этот ужасный запах?
        Миссис Аллейн поднесла пальцы к носу и отшатнулась.
        - О, этого не выразить словами!  - воскликнула Рейчел и почувствовала, как отвратительная жидкость хлюпает у нее в туфле. Тошнота снова подступила к горлу.  - Это была одна из его банок с… человеческими органами. Заспиртованный мозг. Он… ее уронил.
        Миссис Аллейн с отвращением отодвинулась подальше от Рейчел.
        - Пожалуйста,  - пробормотала она,  - снимите ваши туфли и чулки. Немедленно. Фалмут! Убери их отсюда. Вымой и высуши туфли, а с чулками даже не связывайся. Сожги этот ужас. И пошли Доркас в мою комнату за чистой парой для миссис Уикс.
        - Спасибо, миссис Аллейн,  - устало проговорила Рейчел.
        Чулки, которые принесла Доркас, были шелковыми и куда более мягкими и дорогими, чем прежние, шерстяные. Пока Джозефина Аллейн смотрела, как Рейчел моет ноги, выражение ее лица колебалось между отстраненностью и сочувствием.
        - Скажите, миссис Уикс, мой сын хотел на вас напасть?  - наконец спросила она.
        - Не думаю. То есть… он хотел разбить эту банку. В гневе… Не думаю, что он собирался причинить мне вред.
        «Но он бы его причинил, не отступи я вовремя назад. Даже не отдавая себе в этом отчета». От этой мысли ее охватила дрожь.
        - Что его так рассердило?
        - Я… это была моя вина. Я заговорила о любви. Хотела утешить его, приободрить, когда он разволновался. Но результат оказался прямо противоположным.
        - Да, этого следовало ожидать,  - отозвалась миссис Аллейн, и когда Рейчел подняла глаза, то увидела, что мать Джонатана пристально на нее смотрит.  - Но кому, как не вам, знать… вам, которой тоже известна горечь утраты… что любовь может оказаться очень жестоким чувством.
        - Да, полагаю, что так.
        - Перед вашей первой встречей с моим сыном я, кажется, сказала, что почувствовала в вас сильную натуру. Вы не помните?
        - Да, так и было, миссис Аллейн.
        - Я почувствовала это, потому что мы сродни друг другу. Эту силу рождают страдания, которые мы сумели преодолеть. У Джонатана ее нет, поэтому его раны до сих пор не зажили.
        - Вы говорите о вашем горе, которое вы перенесли, потеряв мужа и отца?
        При этих словах лицо миссис Аллейн на короткое время утратило свойственное ему спокойствие. Веки опустились, нижняя губа задрожала, но лишь на один миг.
        - Я была замужем за мистером Робертом Аллейном всего два года, и после его безвременной кончины мне пришлось вернуться к отцу. Это были два самых счастливых года в моей жизни,  - проговорила она, словно чеканя тяжелые и холодные слова, полные горя.
        В это мгновение Рейчел увидела миссис Аллейн совсем с другой стороны. Перед ней была одинокая и напуганная женщина, а вовсе не гордая, знатная леди. Рейчел импульсивно взяла ее руку в свою и крепко стиснула, утешая и миссис Аллейн, и саму себя.
        - Я никогда не буду счастливой,  - сказала Рейчел с тихой тоской,  - потому что такой любви… такой страстной любви… мне так и не довелось испытать.
        Но Джозефина Аллейн отодвинулась от нее, словно захлопывая приоткрывшуюся было дверь.
        - Не жалейте об этом,  - сказала она.  - Такая любовь, скорее всего, не даст счастья. В конечном счете это чувство не принесло его ни мне, ни моему сыну.  - Сказав это, миссис Аллейн посмотрела на их сцепленные руки столь красноречиво, что Рейчел смутилась и разжала пальцы.
        - Но вы ведь никогда не жалели о своей любви?  - спросила она.
        Миссис Аллейн ответила не сразу, на ее красивом лице отразилась вереница картин, одна за другой представших перед ее мысленным взором.
        - Да, наверно,  - произнесла она наконец.  - Я ценю уроки, которые из нее извлекла, больше, чем любые другие. Ту силу, которую мне дала ее утрата. Нам, женщинам, нужна эта сила, чтобы преодолевать испытания, которые готовит нам жизнь. Испытания, через которые мужчины заставляют нас проходить.
        Она произнесла это так мрачно, что Рейчел не нашла что ответить.
        Когда Фалмут принес туфли Рейчел, она сразу поняла, что запах спирта на них остался. Надевать их не хотелось, но выбора не было. Миссис Аллейн сморщила нос и нахмурилась.
        - Что ж, вам придется дойти в них до дома, миссис Уикс, мои вам едва ли подойдут. У меня всегда были очень изящные ноги, а ваши… Но потом сожгите их и купите новые. Вот вам на расходы, и чулки тоже оставьте себе.  - Она взяла несколько монет из стоящей неподалеку шкатулки и передала Рейчел.
        - Вы очень добры, миссис Аллейн.
        - Да, но добры ли вы, миссис Уикс? Достаточно ли в вас доброты?
        - Простите, я вас не поняла.
        - Придете ли вы опять к моему сыну, невзирая на это… несчастье?  - спросила она резко, почти с нетерпением.
        «Если я откажусь, она больше не станет тратить на меня свое время».
        - Мне… мне нужно отдохнуть и подумать, миссис Аллейн.
        - Подумать?  - отозвалась Джозефина и махнула рукой.  - Ну хорошо. Не торопитесь, миссис Уикс.
        Как только Рейчел пришла домой, она тут же отдала туфли нищенке. Ужасный запах успел впитаться и в чулки, которые дала ей миссис Аллейн. Она сняла их и, взяв двумя пальцами, положила в лохань с мыльной водой, после чего села у выходящего на улицу окна и принялась поджидать Ричарда, погрузившись в раздумье. Ее мысли были заняты Джонатаном Аллейном, его рассказом о войне и финальной сценой их встречи, когда он не сумел сдержать охвативший его гнев. «Неужели Пташка права? Не мог ли он причинить Элис вред, хотя бы и против желания, а потом ничего об этом не помнить?» Теперь эта мысль тревожила Рейчел куда больше, чем раньше. «Но он ее не убивал,  - проговорил далекий, как эхо, голос.  - Только не это. Если действительно существовало письмо, написанное для Элис каким-то незнакомым человеком… то не он ли заставил ее исчезнуть? Или помог ей это сделать? Если так, возможно, она жива».
        Стук в дверь заставил Рейчел вздрогнуть. Когда она отперла дверь, на пороге стоял чумазый мальчишка с запиской для нее. Она дала ему фартинг[73 - Фартинг - английская монета в ^1^/^4^ пенни (^1^/^960^ фунта стерлингов).], и он убежал. Записка была написана на маленьком клочке бумаги, оторванном от листа большего размера. Чернила были черными как сажа, а почерк с сильным наклоном и экстравагантными росчерками выглядел неряшливым, как будто писавший сильно спешил. В записке было всего несколько слов, но и их оказалось достаточно, чтобы успокоить Рейчел: «Простите меня. Дж. Аллейн». Рейчел сжала записку в кулаке и держала, пока та не стала такой же мягкой и теплой, как ее ладонь. «Та, другая записка является главным ключом к происшедшему - письмо из дерева влюбленных, написанное для Элис. Неужели она изменила Джонатану с другим? И какова причина его мук - воспоминания о войне или тайная вина? Я должна это выяснить».
        Рейчел не приходила в дом в Лэнсдаунском Полумесяце в течение нескольких дней. Ей нужно было успокоиться, собраться с духом, разобраться в своих мыслях и чувствах. Она не могла понять, почему хранит записку Джонатана Аллейна в шкатулке для безделушек и время от времени перечитывает, словно там содержится какое-то важное и замысловатое наставление, которое нужно заучить наизусть. Прошло немало времени с тех пор, когда Рейчел в последний раз навещала Дункана Уикса, поэтому она взяла мясной пирог, еще хранивший тепло духовки, в которой он был испечен, и отправилась к нему. Они сели по обе стороны его жалкого очага и стали есть с тарелок, поставленных на колени, держа в руках по кружке разведенного кипятком бренди, болтая при этом о всяческих мелочах и приятных воспоминаниях. Старик, похоже, пребывал в хорошем настроении, да и Рейчел тоже хотелось развеяться. Поэтому она не стала заводить речь об Аллейнах и о связанных с ними нелегких проблемах.
        Покупать новые туфли на деньги, которые ей дала миссис Аллейн, Рейчел пошла вместе с Харриет Саттон и Кассандрой. В тот день стояла лютая стужа, и потому главной темой их разговоров стали мечты о приходе еще далеких весны и лета, о пикниках и лодочных прогулках, на которые они отправятся вместе, о платьях с короткими рукавами, которые наконец можно будет надеть, и о цветах, которыми они станут украшать шляпки.
        - На те деньги, которые она вам дала, вы могли бы купить куда лучшие туфли,  - сказала Харриет, когда сапожник снял мерку с ноги Рейчел и та выбрала фасон в книге с образцами изделий.
        - Я знаю. Но на то, что осталось, мы сможем пойти куда-нибудь выпить чаю, и я смогу купить нам пирожные. Вы не возражаете?
        - Конечно нет!  - воскликнула Кассандра, и ее лицо просветлело.
        - Старые туфли были слишком легкими, чтобы ходить в них через весь город два раза в неделю, как мне приходится делать теперь. А эти простые, крепкие и прослужат куда дольше.
        - А мистер Уикс не будет против? Вдруг ему не понравится, что вы потратили деньги на нас?  - тихо спросила Харриет, чтобы ее услышала одна Рейчел.
        - Он ничего об этом не узнает,  - ответила та.  - А если бы и узнал, то к чему ему лишать меня удовольствия побаловать своих друзей? На самом деле ему самому хочется, чтобы я чаще бывала в обществе. Он так говорил.
        - О, я уверена, что этого удовольствия он вас не захотел бы лишить,  - улыбнулась Харриет, хотя в ее глазах мелькнуло недоверие.  - Но, возможно, мы не совсем то общество, которое он имел в виду.
        «Она вспомнила о деньгах, которые мой муж проиграл за карточным столом, и догадывается, что это случилось с ним не в первый раз. Харриет знает, как сильно он надеется, что я сделаю его богаче»,  - подумала Рейчел и, обнаружив, что эта мысль нимало ее не смутила, про себя поблагодарила подругу за понимание.
        - То, что вы можете потратить деньги так, как хотите, можно рассматривать как акт справедливости,  - продолжила Харриет дружелюбным тоном.  - Кстати, карманные деньги, которые мне выдавал отец, намного превосходили суммы, которые я могла потратить в первые годы замужества.
        - Что ж, пожалуй, то же можно сказать и обо мне. Хотя, конечно, прошло много лет с тех пор, когда у меня водились деньги, которые я могла тратить по своему усмотрению. Так что не мешайте мне насладиться этим небольшим вознаграждением,  - сказала Рейчел с улыбкой.
        - Ой, мамочка, не надо! Не мешай ей!  - взмолилась Кассандра, отворачиваясь от прилавка, на котором разглядывала разноцветные образцы тканей и кож. Ее черные волосы взметнулись, как лошадиная грива.
        - Только послушайте, как она умеет канючить! Никогда не видела другую девочку, которая бы так обожала пирожные,  - заметила Харриет.  - Или настолько избалованную родителями, что она стала такой сладкоежкой.  - (Кассандра широко раскрыла глаза, довольно искусно изобразив изумление из-за того, что получила такую отповедь.)  - Вот поглядите, на какие проделки она способна!  - рассмеялась Харриет.
        - Кассандра, дорогая девочка, я думаю, что нет лучшего повода для проделок, чем пирожное,  - озорно проговорила Рейчел.  - Но в данном случае никакие уловки тебе не нужны. Будь спокойна, свое пирожное ты получишь.  - Девочка снова занялась образцами кожи и тканей, а Рейчел улыбнулась ее матери.  - Позвольте мне, дорогая миссис Саттон,  - сказала она,  - поблагодарить вас за всю вашу доброту, проявленную ко мне с тех пор, как мы встретились.

        Рейчел не могла распрощаться с домом в Лэнсдаунском Полумесяце навсегда. Увидев ее, Джонатан Аллейн глубоко вздохнул и холодно произнес:
        - Не думал, что вы придете сюда снова.
        - Ну,  - проговорила Рейчел, перешагнув порог его кабинета, и наморщила нос,  - запах этой… жидкости… еще не выветрился.
        - Знаю,  - отозвался Джонатан.  - Это был этанол. Пташке, к ее великому неудовольствию, пришлось тереть пол только что не до дыр, но это не помогло.
        - Осмелюсь предположить, что со временем он все-таки улетучится.
        - Надеюсь, как и воспоминания о том, отчего он здесь появился… Миссис Уикс…  - начал Джонатан, глядя в пол, словно хотел увидеть на нем невидимые следы этанола.  - Миссис Уикс, простите меня. Вести себя подобным образом было…
        - Непростительно?  - подсказала она.
        Джонатан с испугом поднял глаза на Рейчел, но немного успокоился, увидев смешинки в ее глазах.
        - Да. Непростительно. Однако вы все-таки здесь. И я… рад.
        - Бешеный норов - вот ваш враг, сэр. Вы не должны позволять ему вами командовать.
        - Согласен. Так было не всегда, но…  - проговорил он, потирая ладонью лоб, а потом вдруг зевнул.
        - Вы что, не спали с тех пор, как мы виделись в последний раз?  - недоверчиво спросила Рейчел.
        - Наверно, все-таки спал… немножко. Я не помню,  - ответил он и снова взглянул на нее, на этот раз с горькой улыбкой.  - Ведь сон называют отдыхом души, а мне с этим не повезло.
        - Давайте не будем продолжать наш спор. Я все равно не поверю, что человек может потерять душу или даже что она может измениться. Так же, как жизнь, душа дается Богом и остается неизменной. А если, отстаивая это убеждение, я рискую снова вызвать ваш гнев, то так тому и быть. Но, наверное, душа бывает израненной, или больной, или прячется в глубине нашего «я»,  - допустила Рейчел.
        Джонатан поник, словно ее слова истощили в нем волю к сопротивлению.
        - О некоторых вещах легко рассуждать, не утруждая себя доказательствами.
        Он отвернулся и сел в кресло, стоящее у письменного стола, безучастно глядя на царивший там беспорядок.
        Рейчел на миг задумалась, а потом пошла к полкам.
        - Надеюсь, вы не хотите в отместку бросить в меня одну из банок?  - спросил Джонатан.
        - Нет. Я хочу предоставить вам доказательство.  - Она протянула к нему руку, держа на ладони заводную медную мышку.  - Вы говорили мне, что много размышляли о том, чем именно люди и животные отличаются от автоматов. Скажите, разве насущная необходимость заставила вас создать такую исключительную игрушку? Или вы сделали ее ради собственного удовольствия?
        - Я… не знаю,  - ответил Джонатан и нахмурился.
        - Это красивая вещь, мистер Аллейн. По-настоящему красивая, и источник ее красоты находится внутри вас. Он в вашем сердце и в вашей душе.
        Рейчел повернула ключ и стала наблюдать, как бегает мышка. Джонатан тоже смотрел на нее.
        - Когда я ее делал, то думал об Элис,  - сказал он.  - Она любила… всех живых существ. Маленьких, пушистых, беззащитных. У нее в детстве какое-то время жила полевка, к которой она была очень привязана. Элис выходила этого мышонка после того, как бедняжке отхватили косой лапку, когда заготавливали сено. Она держала мышонка в трутнице[74 - Трутница - коробочка, в которую клали трут, использовавшийся для высекания огня.] и звала Гарольдом.  - Джонатан замолчал, глядя на бегающую мышку так, словно видел ее в первый раз.  - Вы когда-нибудь слышали более смешное имя, выбранное для полевки?  - проговорил он и улыбнулся, словно что-то вспомнив.
        Рейчел вздохнула и подумала о том, как легко меняются его чувства. Казалось, эмоции зарождаются и гаснут в нем быстрее, чем проносятся по небу облака в ветреную погоду.
        - Все верно,  - проговорила она тихо.  - Ваша душа на месте, сэр. Задето лишь разбитое сердце.
        Джонатан Аллейн ответил Рейчел долгим взглядом, и, когда медная мышь перестала бегать, он забрал у нее игрушку и положил себе на ладонь.
        - Однажды… когда я вам читала, вы задремали, мистер Аллейн. Может, если я сделаю это теперь, у вас снова получится заснуть?  - спросила она.
        - Я не в настроении слушать стихи, миссис Уикс,  - ответил Джонатан.  - К тому же, когда я сплю в кресле, у меня потом болит все тело.
        - Сегодня я принесла почитать нечто совсем другое. То, что отвлечет вас от забот, унеся ваши мысли в давние времена и в дальние страны. И почему бы вам не полежать, пока я читаю?
        - Вы хотите уложить меня в кровать, словно ребенка?
        - Ничего подобного. Но если вам действительно необходим сон, то можете забираться в постель, не боясь меня смутить.
        Джонатан посмотрел на нее долгим взглядом, а затем принялся тереть глаза, да так яростно, что они покраснели. Затем он поднялся с кресла, нетвердыми шагами прошел к дальнему концу комнаты, к двери, которая вела в темную спальню, и остановился рядом с ней.
        - Когда мне пришло в голову, что вы больше не вернетесь, мне… мне это не понравилось. Вы… придете снова, миссис Уикс?  - спросил Джонатан.
        Рейчел была поражена, поняв, насколько он уязвим. «Неужели он во мне нуждается?»
        - Так скоро, как вы того пожелаете, мистер Аллейн,  - пообещала она.
        Джонатан кивнул, отвернулся, и вскоре Рейчел услышала, как скрипнула кровать под весом его тела.
        - Что бы вы ни собрались мне читать, я расслышу далеко не все, если вы останетесь в кабинете,  - крикнул он ей.
        Рейчел подошла к порогу темной спальни, чувствуя, что ей не следует туда входить. Она пододвинула к распахнутой двери кресло, стоявшее рядом с письменным столом, и вынула книгу, которую принесла с собой,  - совершенно новую, еще не разрезанную.
        - Сама я тоже ее не читала, так что нам предстоит познакомиться с ней вместе. Это роман сэра Вальтера Скотта, называется «Айвенго».
        - Роман? Я не люблю романов.
        - А какие из них вы прочли?  - возразила Рейчел. Ответом ей была тишина.  - Я так и думала. Очень многие джентльмены утверждают, что не имеют к ним интереса и не находят в вымышленных историях никаких достоинств, хотя на самом деле так и не удосужились познакомиться хотя бы с одной из них,  - сказала она.
        - Голова у мужчин поглощена куда большим числом забот и обязанностей, чем у женщин. Скажите на милость, что именно мы можем приобрести, тратя время на фантазии романистов? Такие вещи скорее годятся для развлечения юношей.
        - Послушайте, и, возможно, поймете, чем они могут вас обогатить,  - едко возразила Рейчел.
        Ответом ей послужила наступившая в затемненной спальне напряженная тишина, а потому она принялась за чтение.
        Рейчел читала около часа или даже немного больше - до тех пор, пока у нее во рту не пересохло и она не погрузилась в состояние глубокого спокойствия, которое у нее наступало, когда произведение захватывало ее целиком. Найдя в тексте подходящее место, она остановилась и прислушалась. Из темноты доносились лишь звуки глубокого, ровного дыхания. Заснул. Рейчел на миг закрыла глаза, почувствовав глубочайшее удовлетворение. Перед тем как уйти, она еще немного посидела в тишине и вдруг почувствовала искушение посмотреть на Джонатана во время сна, когда на его лице не видны следы гнева, страха или отчаяния.

* * *

        На сей раз Пташка ждала очень долго, когда миссис Уикс выйдет из дома. Похоже, ее посещения Джонатана с каждым разом становились все продолжительнее, и девушка изо всех сил пыталась подыскивать убедительные причины, которые позволяли ей оставаться неподалеку от парадного входа, чтобы услышать, когда хлопнет дверь. Вот и теперь, едва заслышав заветный звук, она стремглав бросилась вверх по лесенке для слуг и сдавленным окликом привлекла внимание Рейчел Уикс. Та быстро обернулась и испуганно, едва ли не виновато, посмотрела на нее. Пташка сразу же заподозрила неладное и подумала, не слишком ли она доверилась этой женщине. Кто знает, что происходит между миссис Уикс и Джонатаном в тиши его комнат. «Уж не скрывает ли она чего от меня?» Миссис Уикс была бледна, держала спину очень прямо и шла напряженной походкой. «Она ступает словно каменная статуя. Как чучело Элис». Рядом с ней Пташка казалась себе низкорослой и неопрятной. Она почувствовала себя снова беспризорницей, как раньше, и это привело ее в колючее, раздраженное настроение, словно ей приходилось от чего-то обороняться.
        Шагая бок о бок, они отошли на небольшое расстояние от дома Аллейнов, держась поближе к высокой стене сада, чтобы их никто не мог увидеть из окон, и повернулись лицом друг к другу.
        - Ну вот,  - сказала Пташка за неимением лучшего начала разговора.
        - Что ж, твое лицо зажило, и я этому рада,  - отозвалась миссис Уикс.
        - В свое время на мне зажили куда худшие раны. Вы ничего не сказали Дику Уиксу?  - спросила Пташка.  - Это хорошо,  - продолжила она, когда Рейчел Уикс кивнула.  - А что вы узнали у мистера Аллейна сегодня? Вы нашли письма Элис?
        - Нет. Я упомянула о них несколько дней назад, но он… он не понял, о чем я говорю. Пташка, мне кажется, их у него нет. Однако он кое-что искал. Письмо, которое, по его словам, нашел в дупле дерева влюбленных. Ты о нем знаешь? Джонатан говорит, в записке назначалось свидание. Она была написана не им и не Элис, хотя адресована ей.
        - Он лжет,  - тут же заявила Пташка, хотя эта новость заставила ее сердце болезненно сжаться. «Этого не может быть».
        - Он казался смущенным… Похоже, Джонатан думает, будто это записка от человека, с которым Элис сбежала. Он искал записку в своей комнате. Хотел перечитать в надежде, что она откроет ему что-нибудь новое. Но возможно ли это после стольких лет?
        - Это ваша вина, миссис Уикс. Вы выглядите совсем как она… Это пробудило в нем воспоминания.
        «Как пробудило их и во мне».
        - Но почему он никогда не рассказывал о записке прежде? Никому?
        - Джонатан все выдумал. Такой записки нет, и у Элис не было другого возлюбленного. Он стремится вас обмануть, миссис Уикс!
        - Похоже, что нет. Джонатан не расчетлив. Он находится в смятении… в отчаянии…
        - И в чем это выражается?  - требовательно допытывалась Пташка.
        Миссис Уикс, чувствительная и сдержанная по натуре, казалось, опешила от ее тона. Это рассердило Пташку еще больше.
        - Он… по правде говоря, он сказал, что не уверен, действительно ли видел эту записку. Но мне показалось, что мистер Аллейн ее все-таки видел,  - проговорила Рейчел Уикс не слишком убежденно.
        - Но как вы можете быть уверены в том, что мистер Аллейн нашел эту записку, если он сам в этом сомневается и не может ее найти?  - возбужденно сказала Пташка и, когда миссис Уикс промолчала, стиснула зубы и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.
        «Не следовало мне позволять посторонней вмешиваться в это дело». Жена Дика вносила лишнюю сумятицу и нарушала скрупулезно созданный ею баланс между здравым рассудком и безумием Джонатана. Плоды ее трудов могли пойти насмарку. На бледном, серьезном лице Рейчел Уикс появилось укоризненное выражение.
        - Мистер Аллейн говорил мне о твоих проказах,  - сказала она.  - Он так и выразился: «Это была одна из маленьких шалостей Пташки», когда речь зашла о дурном запахе в его комнатах в тот день, когда я впервые туда зашла. Как ты думаешь, что он имел в виду?
        - Откуда мне знать, что он имел в виду? Большую часть времени он ведет себя как полоумный и едва понимает, что говорит.
        В ней вдруг проснулось чувство вины. Почему-то простой факт, что Джонатан был в курсе ее проделок, заставил Пташку почувствовать себя неловко, словно она была девочкой, застигнутой на месте преступления.
        - Мне он вовсе не кажется сумасшедшим. Просто… у него расстроены нервы,  - упорно продолжала гнуть свое Рейчел Уикс.  - Это болезнь духа.
        - А какая разница между тем и другим? У вас слишком нежная душа, миссис Уикс, вы всех готовы прощать. А может, дело всего лишь в короткой памяти?
        - Я не забыла, как он на меня напал. Поверь, не забыла. Но в тот день он был сам не свой. Когда мне довелось узнать его получше, я поняла, что он просто был не в себе.
        - А как быть с недавним происшествием? С разбитой банкой? Он даже не был пьян. Почему тогда он на вас напал?
        - Я… мы заговорили о любви, о судьбе и… о самоубийстве.
        - Вы его осуждали?  - спросила Пташка.
        - Конечно,  - ответила Рейчел Уикс.
        Пташка хмыкнула:
        - Да, этого было достаточно.  - Она подняла взгляд на эту ничего не понимающую женщину и глубоко вздохнула:  - Он уже пытался покончить с собой. Несколько лет назад.
        Это случилось после того, как миссис Аллейн приказала забрать из его комнат весь запас опиума, а самого Джонатана заперла внутри проклинать и ее, и Бога, и весь остальной мир. Дверь оставалась закрытой много дней, и к нему никто не входил. Изнутри доносились жуткие звуки ломаемой мебели. Голосом, полным ярости и боли, он выкрикивал самые мерзкие ругательства. Пташка сама видела, как Джозефина Аллейн стоит, прижавшись спиной к двери, и молча прислушивается с тоской в глазах и с посеревшим лицом, влажным от пота. Когда все стихло, дверь открыли, просунули в комнату поднос с едой и питьем и снова заперли. Так повторялось долго.
        Прошли недели, прежде чем Джонатан вернулся к жизни, к которой он привык в своем доме. Он был ужасающе худ, когда Пташка снова его увидела, кожа да кости. Череп, насаженный на палку от швабры. Его обтянутое кожей лицо казалось лицом незнакомца, и, заметив ее потрясение, он горько улыбнулся:
        - В чем дело, Пташка? Тебе не нравится видеть, как я страдаю?  - Улыбка быстро сбежала с лица, и он поник головой.  - Если бы теперь меня увидела Элис,  - прошептал он.  - Если бы…
        - Если бы она увидела вас сейчас, в ней не осталось бы ничего, кроме презрения,  - сказала Пташка, прекрасно зная, что это не так, и бросилась в его спальню; там, в темноте, она остановилась, чтобы перевести дыхание.
        Громкий звук разбившегося стекла заставил ее вернуться. Джонатан был солдатом и знал, какие раны приводят к самой большой потере крови. Он воткнул горлышко бутылки в верхнюю часть бедра, рядом с пахом, и его нога стала уже красной от крови. В течение нескольких секунд Пташка ничего не предпринимала, его жизнь и смерть находились в ее руках. Эта мысль огнем вспыхнула в ее голове и застучала в ушах. «Нет. Отдыхать тебе не придется». Она подбежала к нему, перехватила растопыренными пальцами бедро выше раны и стала звать на помощь так громко, что у нее заболело горло.
        Рейчел Уикс судорожно глотнула воздух. Это был резкий, короткий вдох, как будто ей кто-то влепил пощечину.
        - Мистер Аллейн сказал, что я дура,  - тихо призналась она.  - Кажется, так и есть.  - Она покачала головой.  - Насколько же невыносимы его мучения, что он мог пойти на такое? Какими глубокими должны быть его раны?
        Слова Рейчел Уикс вернули Пташку к реальности, хотя при воспоминании о предпринятой Джонатаном попытке самоубийства она снова почувствовала боль в горле.
        - В своих ранах он виноват сам. Это собственная вина не дает ему покоя. В самой природе этого человека кроется склонность к насилию, и его показная учтивость не более чем маска.
        - Может, и так,  - с грустным видом проговорила миссис Уикс и на секунду задумалась.  - Пожалуй, он и сам согласился бы с таким суждением.
        - Тогда в чем же дело? Кому лучше знать это, как не ему?  - отозвалась Пташка.
        Наступило молчание.
        - Мистер Аллейн наконец разговорился. Начал мне доверять. Стал рассказывать о войне,  - торопливо произнесла Рейчел Уикс, словно тишина была ей в тягость.
        - О войне? Какой в этом прок? Вы должны выудить у него сведения насчет Элис. То, что война не пришлась ему по вкусу, всем хорошо известно. Мы прекрасно знаем, что в сражениях он свихнулся и приобрел склонность к насилию. Хотя бессчетное число других людей, вернувшись, продолжили нормальную жизнь и не стали убивать невинных.
        - Вот как?
        - Да! Наверное, они оказались не такими гнилыми, как он, и куда более сильными.
        - А может, менее совестливыми и не такими впечатлительными?
        - В чем дело? Почему вы хотите представить его бедной заблудшей овечкой? Я знаю его почти всю свою жизнь, миссис Уикс, так что можете не рассказывать мне, каков он на самом деле!  - воскликнула Пташка, ощущая тревогу, которая возникала в ней всякий раз, стоило этой женщине заговорить.
        Это было все равно как смотреть вниз с обрыва и чувствовать, что земля уходит из-под ног и ты теряешь равновесие. Пташка не могла понять причину своего волнения и потому постаралась от него избавиться с помощью злости. Заметив, что Рейчел Уикс колеблется, Пташка испытала удовлетворение. «Она бы прочистила мне мозги, если б могла. Заставила бы сомневаться в том, что я знаю твердо».
        - Я об этом не забываю,  - тихо проговорила Рейчел Уикс.  - Я только… только рассказываю, каким его нахожу.
        - Наверное, вам просто не понять ни этого человека, ни сложившуюся ситуацию. А потому хватит притворяться, что вы способны помочь мне или Элис.
        Под яростным взглядом Пташки миссис Уикс расправила плечи и набрала в грудь побольше воздуха.
        - Помочь я могу. Я тоже хочу узнать, что случилось с Элис.
        Пташка секунду подумала, глядя на стену сада, а потом заговорила опять:
        - Я прочитала письмо, которое он прислал Элис из Испании, перед тем как вернулся с войны в первый раз. Прежде чем он приехал и… убил ее.
        - А ты не нашла других писем, которые должны были храниться вместе с ним?
        - Нет, оно лежало на письменном столе одно. Наверное, это было последнее письмо, которое Джонатан ей написал. В нем говорилось о стыде за то, что он натворил много дурных дел. И о том, что она разлюбила бы его, если бы о них узнала.
        - Да, полагаю, он видел и делал много такого, память о чем не дает ему покоя до сих пор.
        - Верю, что не дает! Надеюсь, он видит призрак Элис в каждом темном углу своей комнаты!  - «Жаль, что этого не дано мне. Я тоже хотела бы ее видеть».  - Если он снова заговорит о войне, выясните, что именно его волнует. Попытайтесь выведать, что он сделал в первый год на войне и чего так стыдился. Думаю, он все рассказал Элис и она не смогла его простить.
        - Я постараюсь. Он…  - Рейчел Уикс осеклась, с трудом переводя дух.  - Недавно он рассказал мне такие вещи, что у меня кровь стыла в жилах. Он говорил об увиденном. О том, что принесла война простым испанцам и португальцам. А также о том, как вели себя солдаты обеих армий.
        - Я слышала, что война не такое уж счастье,  - кивнула Пташка.  - Мне случалось сталкиваться с вояками, старыми и молодыми, и когда они пили, то делали это, чтобы забыться.
        - Кому ты носила еду на позапрошлой неделе?  - внезапно переменила тему Рейчел Уикс.
        - Что?  - удивленно переспросила Пташка.
        Шею и щеки миссис Уикс залил розовый румянец.
        - Я… увидела тебя в городе. Так вышло…
        - Понятно,  - отозвалась Пташка и посмотрела на нее, словно хотела прожечь дырку.  - Я не забыла того, что вы сказали Сол Брэдбери. Решили пустить сплетню, будто я воровка?
        - А разве это было не воровство?  - взволнованно возразила Рейчел Уикс и добавила:  - Когда я о нем сообщала, то… думала, что поступаю правильно.
        - Это хорошо показывает, как трудно вам разобраться в том, что правильно, а что нет. Помню, Дик мне рассказывал, что вы видели меня на причале. Зачем было за мной шпионить?
        - Просто… я случайно заметила тебя на улице, и мне стало любопытно, куда ты идешь. Потом увидела, как ты садишься на баржу, чтобы уехать из города, и тогда…
        - Что «тогда»?
        - Тогда я тебе позавидовала.
        Эти слова были произнесены шепотом, и отчего-то, услышав их, Пташка почувствовала, как вся ее злость улетучилась. Она улыбнулась, хотя не вполне понимала, что именно ей понравилось.
        - Вы позавидовали мне?  - повторила она и покачала головой.  - Вы бы так не сказали, находясь достаточно близко, чтобы почувствовать, как несет перегаром от Дэна Смидерза.
        - Может, и не сказала бы,  - ответила Рейчел Уикс с осторожной улыбкой. «Уж не напугала ли я ее?»
        - Я отвезла еду старой знакомой, которой сейчас приходится нелегко,  - проговорила Пташка, затем помолчала, о чем-то задумавшись, и добавила:  - Она знала прежнюю Элис. Пожалуй, она единственная, если не считать меня, кто вспоминает о ней с любовью. Кто вообще вспоминает о ней за пределами этого дома.
        - Ты собираешься навестить ее снова?
        - Осмелюсь предположить, что да. В свое время.
        - Можно я поеду с тобой?  - спросила миссис Уикс, и опять в ее голосе прозвучали настойчивость и страстность, которых Пташка не могла ни понять, ни одобрить.
        - Зачем вам это нужно? Если ваш муж узнает, то станет метать громы и молнии.
        - Не узнает… я буду осторожна.
        Это было сказано уже менее уверенно.
        - Да, но все-таки зачем это вам понадобилось? Сейчас не лето, и вы рискуете окоченеть.
        - Я хочу… хотя бы ненадолго вырваться из города. И поговорить с еще одним человеком, который знал Элис. Это поможет мне понять ее лучше,  - ответила Рейчел Уикс.
        Пташка на миг задумалась над этими словами. Она вдруг поняла: миссис Уикс что-то ищет, причем изо всех сил, но что именно, еще предстоит выяснить.
        - Вы хотите понять?  - проговорила Пташка, покачав головой.  - Она мертва, миссис Уикс. Боюсь, теперь вы ничего понять не сумеете. Слишком поздно…  - Какое-то время Пташка молчала.  - Вы говорите так, словно она преследует вас как наваждение, хотя вы никогда ее не видели и никогда не беседовали с ней.
        - Ты забыла, что я каждый день вижу ее в зеркале. А еще она живет в твоих словах и в словах других людей.
        - Уверена, у вас о ней сложилось очень противоречивое представление.
        - Вот именно. И мне очень хочется узнать правду, если до нее еще можно докопаться.
        - Да, но для чего?  - упрямо продолжала настаивать Пташка.
        Похоже, Рейчел Уикс не могла ответить на этот вопрос. После паузы она умоляюще взглянула в глаза Пташки и проговорила:
        - Я принесу мясо и хлеб, чтобы оправдать свое присутствие.
        - Ну ладно,  - сдалась Пташка. «В конце концов, это вряд ли мне повредит. Она рискует бoльшим».  - Я поеду к ней в следующий понедельник, около пяти вечера.
        - В канун Дня Всех Святых?
        - А вы что, боитесь призраков, миссис Уикс?
        - Думаю, их лучше все-таки поберечься.
        - Как бы то ни было, но время уже назначено. Встретимся у моста, на южном причале. И не опаздывайте, потому что ни Смидерз, ни я ждать не станем. Если баржа уйдет, идти пешком в темноте вдоль канала будет нелегко.
        Судя по всему, миссис Уикс осталась довольна ее словами; сохраняя суровое выражение лица, Пташка повернулась, чтобы уйти, но при этом ей вдруг стало ясно, что она не имеет ничего против того, чтобы эта высокая статная женщина составила ей компанию во время предстоящей прогулки.

        1808

        Когда Пташка выдала секрет Джонатана и Элис, на кухне фермерского дома повисла тревожная, звенящая тишина. Впрочем, уже через миг молчание оказалось нарушено, и ей велели подняться наверх, в свою спальню. Впрочем, она до нее не дошла, усевшись за перилами наверху лестницы. Это было то самое место, с которого она когда-то впервые увидела Джонатана и лорда Фокса, хотя теперь спрятаться там оказалось труднее, потому что она подросла, а кроме того, она пребывала в таком возбужденном состоянии, что едва ли могла сидеть спокойно и тихо. В течение долгого времени Элис только плакала, и выдержать это оказалось труднее всего. Она плакала так, словно испытывала в этом какую-то лихорадочную потребность, и это мешало Бриджит заговорить. Пташка слышала, как поскрипывает стул и закипает стоящий на плите чайник.
        - Элис, дитя мое, ну-ка перестань лить слезы,  - сказала Бриджит спустя некоторое время.  - Вдохни поглубже, а теперь дыши ровно. Успокойся, успокойся. На вот, хлебни чая.
        Раздалось дрожащее постукивание чашки по блюдцу.
        - Бриджит, не говори им! Прости меня! Пожалуйста, умоляю, ведь если ты это сделаешь, лорд Фокс навсегда запретит мне и Джонатану встречаться, а то и просто выгонит нас с тобой из дома, и куда мы тогда пойдем? А его я больше никогда не увижу!  - запричитала Элис.
        - Все это ты прекрасно понимала и все-таки продолжала с ним встречаться, потакала своим чувствам. Ты все это знала, как и то, что я служу лорду Фоксу и обязана подчиняться его распоряжениям,  - проговорила Бриджит суровым, усталым тоном.
        - Я потакала своим чувствам? Да они всю меня захватили, Бриджит! Ты должна знать. Должна понимать… Неужели ты никогда не любила?  - спросила Элис дрожащим голосом.
        Пташке представилось, что сейчас ее сестра очень бледна и смотрит обезумевшими от страха глазами.
        - Пожалуй, со мной однажды случилось нечто подобное, но я поступила с моими чувствами куда более разумно, чем ты со своей любовью к молодому мистеру Аллейну. Вмешался отец и не дал нашей привязанности перерасти в нечто большее, что и уберегло меня от позора. Расстаться с милым было нелегко, не стану отрицать. Но теперь я понимаю, что все обернулось мне же во благо. И ты тоже должна найти в себе здравый смысл и побороть привязанность к мистеру Аллейну.
        - Здравый смысл? Да я вообще не вижу здесь никакого смысла! Не вижу смысла в том, чтобы нам расстаться и жить в разлуке, когда наши души неразрывно связаны уже много лет! Неужели ты этого не видела? Разве ты не знала, что мы друг к другу чувствуем?
        - Да, я знала. Любой, у кого есть глаза, все бы понял, глядя на вас двоих, когда вы находились в одной комнате. Даже лорд Фокс в курсе этого, хоть и не подозревает, что ты могла обмануть его доверие и тайком встречаться с его внуком, как не подозревала и я. Он ведь помолвлен с другой! Но даже если бы дело обстояло иначе, самой судьбой ему все равно уготована невеста из знатной семьи.
        - Но разве я не стала бы ему хорошей женой?  - спросила Элис таким несчастным тоном, что у Пташки чуть не разорвалось сердце.
        - Для меня и для тех, кто тебя знает, ты, Элис, лучше любой высокородной леди, но мир устроен иначе, и чтобы его изменить, одного нашего желания недостаточно. На это не способна никакая любовь. У тебя ни имени, ни семьи, ни состояния. А Джонатан - сын знатной леди.
        - Но он не любит Беатрису Фаллонбрук! И не женится на ней. В этом он мне поклялся. Все последние три года он пытался разорвать помолвку. Только его честь и чувство долга перед этой леди помешали ему объявить об этом публично.
        - Его честь? Да где она была, его честь, когда он вовлек тебя в эту историю и разбил девичье сердце, хорошо зная, что не сможет жениться? Его же лишат наследства, если он это сделает. У вас ничего не останется, и вам некуда будет податься. Все двери перед вами закроются.
        - Если бы мы поженились, я была бы счастлива жить с ним и под забором!
        - Глупая девчонка! Подумай! Подумай о том, что бы произошло!
        Последовала долгая тишина. Пташка не осмеливалась даже вздохнуть, и в груди у нее все горело. Удары сердца болезненно отдавались в висках. Она попробовала закрыть глаза, но стало лишь хуже.
        - Пожалуйста, не рассказывай ему,  - прошептала Элис.
        - Я обязана. Боюсь, вас разлучат. Его ушлют далеко отсюда, туда, где вы с ним не сможете тайно встречаться,  - произнесла Бриджит глухим невеселым голосом.
        - Ушлют? О нет! Пожалуйста, Бриджит… Я этого не переживу.
        - Переживешь. Куда ты денешься… Разве у тебя есть выбор? Хорошо еще Пташка сказала об этом мне, а не лорду Фоксу… Не знаю, что случилось бы, если бы ему стала известна вся эта история.  - В голосе Бриджит прозвучала угроза.
        В наступившей снова тишине Пташка расслышала, как Элис вздохнула, глубоко и судорожно. Тогда ей захотелось сбежать вниз по лестнице, броситься на колени перед Элис и Бриджит и сказать что-нибудь, что угодно, чтобы искупить содеянное, чтобы сердце ее сестры не было разбито и вся их жизнь не оказалась поставленной с ног на голову. Однако ни один мускул не отозвался на этот порыв ее души. Пташка словно оцепенела, охваченная паникой, и навалившийся тяжким грузом стыд пригвоздил ее к месту.
        - Поверь, мне бы не хотелось покидать этот дом. Мы в нем прожили счастливо все эти двадцать лет…  - пробормотала Бриджит.
        Элис всхлипнула.
        - Ну так не рассказывай, милая Бриджит! Притворись, что ничего не случилось! Будто Пташка ничего не сказала. Или она наябедничала на меня, а я отперлась, и ты мне поверила!
        - Я не могу на такое пойти… Если все откроется…
        - Как это может случиться? Этого не произойдет!  - воскликнула Элис звонким голосом, в котором прозвучала отчаянная надежда.  - Не качай головой, Бриджит. Пообещай, что промолчишь, тогда мы сможем остаться здесь, в Батгемптоне, и все будет как прежде!
        - Элис! Это не игра!  - прикрикнула Бриджит.  - Лорд Фокс питает к тебе нежные чувства и всегда был с тобой ласков. Но не заблуждайся, он властный человек и всегда добивается своего. Я видела, как он поступает с теми, кто идет против него… По-твоему, он посмотрит сквозь пальцы на столь важное дело, как свадьба внука? Попомни мои слова, тебе не удастся упасть ему в ноги и слезами вымолить право поступать по своему усмотрению.
        - Он не узнает об этом, Бриджит,  - произнесла Элис более спокойным и решительным тоном.
        - А ты должна поклясться, что больше не станешь потихоньку встречаться с Джонатаном. Ты должна с ним расстаться. Поклянись в этом, Элис, потому что рано или поздно все выйдет наружу. Так бывает всегда.
        - Я… я…
        - Поклянись, Элис, или мне придется немедленно на тебя донести. Ты не оставляешь иного выбора. Джонатан Аллейн не для тебя, как бы он тебе ни нравился.
        - Ну хорошо. Я клянусь,  - пообещала Элис тихим, сдавленным голосом.
        - И ты должна поговорить с Пташкой. Я думала, она тебе предана, да и мне тоже,  - вздохнула Бриджит.  - Но девочка доказала обратное.
        При этих словах Пташка почувствовала, как ее ноги вдруг ожили. Она сбежала вниз по лестнице, выскочила из дома и понеслась, куда глаза глядят, потому что у нее не было сил выслушать то, что могли ей сказать Элис и Бриджит.
        Она долго бродила вдоль канала, а потом взобралась на холм у западной окраины Батгемптона, на котором стоял «каприз»[75 - «Каприз» - небольшое декоративное здание или иное архитектурное сооружение, входящее обычно в дворцовые и парковые ансамбли.], выстроенный Ральфом Алленом[76 - Ральф Аллен (1693 -1764)  - предприниматель и филантроп, известный своей реформой британской почтовой системы.] в виде зубчатого замка-ширмы[77 - Замок-ширма близ Батгемптона - «каприз», видный из города Бата; представляет собой стену-ширму с украшенными двумя трехэтажными башнями центральными воротами и двумя двухэтажными башнями по краям стены; спроектирован в 1755 г. Сандерсоном Миллером и построен в 1762 г. каменщиком Ричардом Джеймсом.], призванного облагородить вид, открывающийся из окон городского дома этого джентльмена. Пташка смотрела на замок и размышляла, какой силой должны обладать некоторые люди, чтобы мир подстраивался под их желания. «А другие должны поступать так, как им велено, быть кроткими и послушными.  - Она подумала о том, что сказала Бриджит о лорде Фоксе.  - Он всегда добивается своего». Пташка
вспомнила, как год назад, когда он в очередной раз к ним приехал, ее вдруг посетило внезапное смутное предчувствие чего-то зловещего.
        В тот раз она принесла лорду Фоксу, когда он в одиночестве сидел у камина в гостиной, бокал портвейна, хотя обычно старалась как можно реже попадаться ему на глаза, а если это все-таки случалось, то не привлекать к себе внимания. Взяв вино, он завладел ее запястьем, чтобы не дать ей уйти.
        - Постой-ка девочка. Пташка,  - проговорил он, приторно улыбаясь и щуря глаза.
        Пташка повиновалась. Она слегка потянула на себя руку, но его хватка, хотя и не слишком грубая, была, по сути, железной; и ее кисть безвольно повисла. Где-то в дальнем уголке сознания она готова была проститься с рукой, чтобы освободиться. Но Пташка не двигалась и молча наблюдала, как его большой палец уперся в самое чувствительное место запястья, где прямо под кожей пульсировала кровь. Он стал массировать его медленными круговыми движениями, о чем-то раздумывая, и у нее возникло подспудное желание, знакомое ей по тем временам ее канувшей в прошлое жизни, когда она знала, как укусить, ударить ногой и убежать. Пташка крепко оперлась на обе ноги, слегка приподнялась на цыпочки и приготовилась. Потом ее стала бить дрожь.
        - Не пугайся, девочка. С чего бы тебе меня бояться?  - спросил он со смешком.
        «Я не боюсь тебя,  - поняла Пташка.  - Я тебя ненавижу».
        - Который тебе год?
        - Двенадцатый, сэр,  - сказала она с неохотой.
        - Уже маленькая барышня,  - бодро отозвался лорд Фокс и снова рассмеялся, но его глаза продолжали ее буравить, и не веселье виделось в них, а какой-то странный голод.
        Пташка пристально на него посмотрела, а затем позволила своим чувствам отразиться на лице. Лорд Фокс отшатнулся, хоть и не выпустил ее руки.
        - Что за ухватки, моя маленькая фурия. Была у меня лошадь, которая однажды осмелилась посмотреть на меня так, как это только что сделала ты. Мне ничего не оставалось, как исполосовать ее плетью до крови. И я это сделал. Понятно?
        - Да, сэр,  - проговорила Пташка, опуская взгляд, потому что не могла скрыть пылающую в нем ненависть.
        - Так-то лучше,  - кивнул лорд Фокс, отпуская ее запястье, и обхватил руками живот, усаживаясь поудобнее на заскрипевшем стуле.  - Помни, кто твой хозяин, девочка. Помни, кому ты должна быть благодарна.
        В этот момент вошла вернувшаяся с конюшни Элис. Ее щеки раскраснелись, а волосы были растрепаны. Она с улыбкой подошла к старику и обняла его. На миг Пташке захотелось встать между ними - ведь Элис понятия не имела, как укусить, ударить ногой и убежать. Но Пташка не могла так поступить, потому что у нее не было для этого никакого оправдания, кроме инстинктивного чувства, которое повелевало поступить именно так.
        Когда небо уже стало молочно-бледным и поднялась серебряная луна, Элис ее нашла. Пташка затаилась в тени дерева влюбленных на выступающем корне, притихшая, онемевшая и несчастная. Увидев идущую к ней Элис, она расплакалась, потому что нахлынувшее чувство стыда стало невыносимым. Элис присела рядом, серьезная и спокойная. На ее светлых волосах играли последние отблески дня, но в глазах стояла тьма.
        - Не плачь, Пташка. Я знаю, почему ты все рассказала Бриджит,  - начала она.  - И понимаю, отчего ты на меня рассердилась. Ты хотела сделать мне больно, потому что я сделала больно тебе. Ведь так, дорогая?  - Пташка заплакала еще сильнее, слезы потекли по лицу и закапали с подбородка. Элис обвила рукой ее плечи и сжала их.  - Ты такая проворная и смышленая, легко забыть, что на деле ты совсем маленькая.  - Она тихо вздохнула и достала носовой платок, чтобы вытереть Пташке лицо.  - С тех пор как ты у нас появилась, мы с тобой стали очень близки. Тебе, верно, не понять, почему мы с Джонатаном встречались тайно помимо тех случаев, когда я виделась с ним вместе с тобой, а также у нас в доме. Это связано с тем, как непроста наша любовь, и с моим… особым положением. Возможно, ты теперь лучше стала его представлять после того, как услышала, что мне сегодня говорила Бриджит.
        Пташка подняла взгляд на Элис и поняла: та знает, что она подслушивала. Предательница снова расплакалась. Какое-то время Элис не спешила ее успокаивать. Легкий ветерок шевелил вокруг них ветки плакучей ивы.
        - А теперь мне нужно знать, насколько мы близки, Пташка,  - закончила наконец Элис.
        Она произнесла эти слова шепотом, адресуя их не то сгущающейся темноте, не то тихим струям реки. Пташка судорожно вздохнула, шмыгнула носом и попыталась разглядеть выражение ее лица.
        - Что ты имеешь в виду, Элис?  - спросила она.
        - Я поклялась Бриджит, что порву с Джонатаном. У меня не оставалось выбора, и я поклялась. Но мне придется нарушить свою клятву. Я не сделаю этого!  - Элис положила руки Пташке на плечи и заглянула ей в глаза.  - Ты выдала меня, потому что была зла и обижена. Но выдала той, которая сохранит мою тайну. Не знаю, намеренно ты сделала это или нет, но то, что ты рассказала Бриджит о нас с Джонатаном, едва ли можно считать предательством.  - Пташка ждала, затаив дыхание. Элис еще никогда не разговаривала с ней таким серьезным тоном.  - Я не расстанусь с Джонатаном, а он не расстанется со мной. Это было бы немыслимо. Поэтому мне придется нарушить клятву, которую я только что дала Бриджит, и я нарушу ее сознательно; если наступит время, когда нам с Джонатаном придется убежать, чтобы пожениться, я пойду на это с готовностью, хотя этим навсегда покрою себя позором. Я рассказываю тебе все это, потому что ты, конечно, и сама обо всем догадалась бы. Может, не сразу, но рано или поздно это бы произошло. Поэтому я спрашиваю тебя, Пташка: ты не предашь меня снова?
        - Никогда!  - выдохнула та.
        - Подумай, прежде чем дать окончательный ответ, дорогая. Теперь держать все в тайне станет гораздо труднее. Бриджит будет начеку… Она, несомненно, заставит тебя пообещать, что ты расскажешь, если я не сдержу своего слова.
        Пальцы Элис стиснули плечи Пташки нежно и вместе с тем настойчиво.
        - Я совру ей, можешь не беспокоиться! Но ты должна мне кое-что пообещать,  - проговорила Пташка, и в ее голосе прозвучало отчаяние.
        - Что именно?  - настороженно спросила Элис.
        - Когда ты соберешься… уехать с Джонатаном, вы должны взять меня с собой. Вы не бросите меня!
        - Пташка, дорогая…
        - Ты ведь меня не бросишь! Пообещай!
        Элис притянула ее к себе и поцеловала в лоб.
        - Даю слово. И это обещание я сдержу.
        Они посидели под деревом еще немного, пока не успокоились и не набрались решимости вернуться на ферму и предстать перед суровой и, верно, уже начавшей беспокоиться Бриджит. Когда они вошли в дом, Элис повернулась к Пташке и улыбнулась, после чего та сразу же ободрилась и поняла, что прощена и любима. Именно эта улыбка превратила зыбучий песок под ногами Пташки снова в твердую землю и убедила ее не обращать внимания на смутное беспокойство, охватывавшее ее всякий раз, когда тень лорда Фокса мелькала в ее сознании, равно как и на возникавшее в эти минуты желание немедленно взять Элис за руку и убежать куда-нибудь очень далеко.

        1821

        За ночь иней покрыл в городе каждый камень, каждый листок и каждую травинку в Бартон-филдс[78 - Бартон-филдс - зеленая зона в Бате, некогда открытые поля к северу от него, где впоследствии были построены георгианские здания, самым известным из которых является Королевский Полумесяц.], куда выбрались погулять чета Уикс и капитан Саттон с женой. Бат окутался туманом, особенно густым над рекой. Казалось, та выдыхала его, и он изгибался, следуя поворотам ее извилистого русла, подобно огромному змею. Заползал он и на прибрежные склоны, на которых располагался город. Только самые высокие холмы, по которым протянулись изогнутые полумесяцем улицы богачей, оставались вне его досягаемости, напоминая изящные гавани, которые омывало колеблющееся молочно-белое море. Кассандра Саттон была закутана в пальто и шерстяную шаль, на ней также были перчатки и кожаные высокие башмаки со шнуровкой. Она то уходила вперед, то подбегала к ним показать, что нашла,  - желуди, еловые шишки. Однажды ей попался огромный лист конского каштана, золотисто-коричневый и покрытый корочкой льда. От быстрого движения ее щеки
раскраснелись, глаза сияли, и девочка выглядела не менее жизнерадостно, чем гроздь темно-красных ягод боярышника, которую она принесла в следующий раз.
        - Кассандра, умоляю, не нужно так много бегать,  - попросила Харриет Саттон.  - Ты уже не маленькая, ты юная леди.
        - Но я ведь бегаю, чтобы согреться,  - заявила девочка и победно улыбнулась, блеснув зубами, белоснежными на фоне смуглого лица, после чего развернулась и затрусила прочь.
        - Кассандра!  - крикнула ей Харриет, но тоном скорее восхищенным, чем укоризненным.
        - Детям идет на пользу, когда они играют на свежем воздухе,  - заметила Рейчел.
        - Истинно так. Но Кассандра входит в тот возраст, когда ей следует уже прививать хотя бы некоторое уважение к правилам приличия.
        - Кажется, вашей дочери всего лишь девять? Думаю, можно смело побегать на свободе еще пару лет,  - улыбнулась Рейчел.  - Когда мне было столько же, сколько ей, отец по-прежнему водил меня ловить головастиков. Мы могли часами стоять на топких берегах ручья, охотясь на этих бедняжек. Наверно, он хотел иметь сына, чтобы разделять с ним подобные забавы! Только когда родился Кристофер, мне позволили наконец стать девочкой. Я была тогда примерно в возрасте Кассандры, и, кажется, новая роль удалась мне совсем неплохо.
        - Что верно, то верно. В этой роли вы преуспели,  - проговорила Харриет и на ходу взяла Рейчел под руку. Ричард шел позади них с капитаном Саттоном.
        - Харриет, можно кое о чем спросить?  - проговорила Рейчел.
        - Конечно.
        - Капитан когда-нибудь рассказывал о том, как воевал? Я имею в виду войну с французами.
        - По правде говоря, очень редко,  - вздохнула Харриет Саттон.  - Да я от него этого и не жду, понимая, как ему больно об этом говорить.
        - А не мучают ли его… воспоминания? О том, что он видел и делал?
        - Мой муж хороший, добрый человек. Я уверена, ему тяжело вспоминать о жестокостях, которым он был свидетелем. Но он выполнял свой долг перед королем и отечеством. Долг солдата.  - Харриет обернулась и взглянула на капитана.  - Армия нуждается в таких, как мой муж, чтобы привнести толику порядочности в такое грязное дело, как война.
        - Не сомневаюсь.
        - А что заставило вас спросить об этом?
        - Недавно мистер Аллейн заговорил со мной о том времени, когда он сражался в Испании. О том, что там видел и делал,  - принялась объяснять Рейчел. «И от его рассказа мне едва не стало дурно».  - Трудно представить, как человек может пройти через подобное и сохранить чистоту души.
        - Да, я слышала о солдатах, которые не смогли жить прежней жизнью, когда вернулись домой. Они находили светское общество бессмысленным, жизнь бесцельной, а жен и дочерей слишком… легкомысленными.
        - И что с этими людьми произошло потом?
        - Со временем они успокоились и обрели душевный покой,  - пожала плечами Харриет.  - А тех, кто не сумел этого сделать, ждали пьянство, разложение личности или уход в себя.
        - Или все вместе: уход в себя, пьянство и разложение личности,  - пробормотала Рейчел.
        Харриет печально улыбнулась:
        - Что он вам рассказал?
        - Он говорил о таких вещах…  - покачала головой Рейчел.  - Я стала понимать, почему воспоминания причиняют ему ужасные мучения. Неудивительно, что он утратил веру в человечество.  - «А потом я стала читать вслух приключенческий роман о временах рыцарства, и Джонатан заснул, как ребенок».
        Некоторое время они шли в молчании, наблюдая, как Кассандра бегает туда-сюда, собирая конские каштаны и рассовывая их по карманам пальто.
        - Я так рада,  - проговорила наконец Харриет. Рейчел повернула голову и в замешательстве посмотрела на подругу.  - У Джонатана Аллейна доброе сердце. Я уверена, что это так. Война может изменить образ мыслей, взгляды и поведение человека, но ничего не в силах поделать с его сердцем.
        - Но, я думаю, если кто-то поступит плохо, никого не станет интересовать, что у него доброе сердце. И потом, есть поступки непростительные. Не все можно извинить.
        - Вот как? А разве не к этому призывает христианство?
        - Не знаю, я совсем запуталась,  - отозвалась Рейчел и вспомнила об Элис, о том, как та исчезла. Потом в ее воображении всплыл образ девочки-португалки, придавленной камнем и поруганной, о которой рассказал Джонатан.  - Я не знаю,  - повторила она.
        Харриет сжала ее руку.
        - Не оставляйте ваших попыток, миссис Уикс,  - тихо проговорила она.  - После возвращения Джонатана Аллейна с войны никто еще не был ему так близок. Знаю, вы сделали для него много добра. И сделаете еще больше - благодаря вашей готовности проникнуть за стену, которую он вокруг себя воздвиг.
        Рейчел задумчиво кивнула.
        - Я слышала о нем такие вещи… которые меня смущают,  - проговорила она.
        - Можете довериться моему мнению. Я знаю, он хороший человек.
        - Но как вы можете об этом знать, миссис Саттон? Откуда такая уверенность?
        - Я… не могу сказать. Простите. Лучше поведайте, что думает ваш муж об успехе, которого вам удалось достичь.
        - Мистер Уикс не думает об этом ничего. Он о нем не знает,  - призналась Рейчел.  - Его заботят лишь деньги, которые мне платит миссис Аллейн. Ричард никогда не спрашивает, что я делаю в Лэнсдаунском Полумесяце и как продвигаются там дела.
        Как ни старалась Рейчел придать голосу бодрости, он все равно прозвучал грустно, а кроме того, в ее тоне появилась нотка презрения. Она надеялась, что Харриет Саттон не обратит на это внимания, но та бросила на подругу беспокойный взгляд и молчала еще несколько мгновений.
        - Первый год брака - это путешествие, которое сулит много открытий,  - сказала в конце концов Харриет.  - И наверное, неизбежно, что не все из них приходятся нам по душе.
        Она сочувственно улыбнулась, а Рейчел смущенно посмотрела в сторону. Внезапно неприязнь к мужу вызвала у нее чувство стыда.
        Они достигли конца тропинки, ведущей через Бартон-филдс, и стали ждать мужчин у дороги, которая должна была привести их обратно в город, где они смогли бы зайти в кофейню и согреться. Когда Ричард и капитан Саттон приблизились, Рейчел приветливо улыбнулась мужу, чтобы скрыть свои истинные чувства. Он ответил ей вялой кривоватой улыбкой, как будто держал во рту что-то кислое, и настроение у Рейчел окончательно испортилось.
        - Я думаю, теперь мы заслужили право выпить чего-нибудь горячего и съесть чего-нибудь сладкого, правда?  - сказал капитан Саттон, подхватывая дочь на руки и касаясь ее носа своим.  - Касси! Твой нос холодный, как сосулька!
        - Думаю, ничто так не греет, как возможность побыть в семейном кругу,  - заметила Харриет, обращаясь к Рейчел и Ричарду, вставшим рядом друг с другом, не проронив ни слова.
        - Истинно так,  - согласилась Рейчел.
        Ричард заговорил одновременно с ней и куда более громко:
        - В моей семье в последнее время я нахожу мало тепла.  - После чего плотно сжал рот и, скользнув по лицу Рейчел сердитым взглядом, устремил его куда-то вдаль, словно желал получше разглядеть пелену тумана.
        Уязвленная Рейчел не знала, куда деть глаза. Она стояла, опершись на руку мужа, и чувствовала, как между ними вырастает стена невысказанных обид.
        Вечером Рейчел задумалась о том, почему Ричард взял за правило возвращаться домой поздно ночью. Раньше она полагала, что муж встречается в трактирах или частных домах с клиентами и поставщиками. Таким образом, то, что он часто являлся домой пьяным, могло объясняться необходимостью дегустировать образцы вин, а потом обмывать сделку. Ничего не поделаешь, таковы особенности его торговли. Но после его слов, адресованных Саттонам, она больше не была уверена ни в чем. Дункан Уикс посоветовал ей довольствоваться тем, что сын верен супружескому долгу, и позабыть о его прошлых шалостях. Но что, если он все-таки ей изменяет? Рейчел старалась не задавать себе этого вопроса, потому что, если бы ее подозрения подтвердились, она все равно ничего не смогла бы сделать - разве что пристыдить мужа и умолять его изменить свое поведение. К тому же Рейчел вдруг поняла, что ответ не слишком ее интересует. Как ни странно, ей вовсе не хотелось, чтобы Ричард стал лучше. А если это так, то какое ей, собственно, дело, чем муж занимается вне дома? Он заявил бы, что это ее не касается, и, наверное, оказался бы прав. «Но я все
равно должна знать,  - решила она.  - Мне нужно понять, за кого я вышла замуж».

        Рейчел завернулась в плащ, чтобы защититься от моросящего дождя, которого, впрочем, хватало только на то, чтобы заставить блестеть булыжники на мостовой. Она переходила от одного злачного места к другому, нахмурив брови и опустив капюшон, чтобы скрыть лицо от прохожих. Не в силах заставить себя входить в эти заведения без спутника, Рейчел заглядывала внутрь через окна и двери, когда те открывались, чтобы пропустить входящих и выходящих посетителей. Каждый раз, когда это случалось, ее овевала струя теплого, дурнопахнущего воздуха, доносились смех и обрывки разговоров. Все это вызывало в ней чувство отвращения, смешанного с горечью одиночества. Она видела раскрасневшиеся лица и смеющиеся глаза; видела, как люди ссорились и плакали; видела целующиеся парочки, уединившиеся в укромных темных уголках; видела сидящих в одиночестве пьяниц, глотающих бренди так жадно, словно это была еда. Но Ричарда Уикса она не нашла и после двухчасовых поисков сдалась, замерзшая и, к своему удивлению, разочарованная. «Выходит, я хочу, чтобы он оказался развратником? Желаю найти в этом оправдание того, что его не люблю?»
Погруженная в эти мысли, она чуть не наступила на человека, сидящего на краю сточной канавы, опустив в нее ноги.
        - Прошу прощения, сэр,  - пробормотала Рейчел, задев носком туфли фалду его сюртука.
        Незнакомец качнулся, но ничего не ответил. Рейчел замолчала, не зная, что сказать, и вдруг его черты ей кого-то напомнили.
        - Мистер Уикс? Это вы?  - спросила она и наклонилась ниже, чтобы получше рассмотреть лицо.
        Бровь над правым глазом Дункана Уикса была рассечена, и узкая полоса запекшейся крови тянулась от нее до самого подбородка. Веки у Дункана опухли, челюсть отвисла. От старика сильно воняло спиртным и мочой.
        - Мистер Уикс, вы нездоровы? Вы меня слышите?  - проговорила Рейчел более настойчиво и потрясла его за рукав.
        Дункан медленно поднял голову и приоткрыл глаза - ровно настолько, чтобы увидеть, кто его тормошит.
        - Рейчел! Как я рад вас видеть. Вы само очарование, моя милая девочка. Входи же, входи. Сядь у огня и обогрейся.
        Говорил он невнятно, и его было трудно понять. Рейчел с тревогой закусила губу.
        - Вы не дома, сэр. Мы на улице рядом с трактиром «Единорог». Что случилось с вашей бровью? На вас напали?
        - С бровью?  - прошамкал старик.  - А что с моей бровью?
        - Поднимайтесь, сэр. Нужно идти домой. Ночь слишком холодная, чтобы сидеть на улице. К тому же за это могут арестовать. Вставайте, я не могу вас поднять, вы должны мне помочь.
        Рейчел положила его руку себе на плечи и стала тянуть вверх, рукав его сюртука был грязным и насквозь промокшим. Какое-то время Дункан не шевелился, и все усилия Рейчел оставались тщетными, но вскоре двое проходивших мимо молодых людей заметили ее мучения. Они усмехнулись, легко поставили старика на ноги и вежливо приподняли шляпы, когда Рейчел принялась их благодарить. В конце концов ей удалось уговорить Дункана Уикса тронуться с места.
        - Давайте пройдем куда-нибудь, где тепло и уютно,  - пробормотала она, когда они медленным шагом пошли по улице.
        - Прости меня, моя девочка. Прости глупого старого пьяницу,  - проговорил Дункан заплетающимся языком и закашлялся. У бедняги явно начиналась грудная болезнь. Горло у Рейчел сжалось, и она не смогла ответить.
        До жилья Дункана было недалеко, и, когда они до него доплелись, Рейчел нашарила в карманах у старика ключ и отперла замок. В комнате стояла кромешная темнота и было немногим теплее, чем на улице. Она уложила Дункана в постель и попыталась развести огонь, но не нашла ни угля, ни дров.
        - Вы что, не купили угля, мистер Уикс? Я же дала вам деньги!  - воскликнула Рейчел, но Дункан лишь посмотрел на нее извиняющимся взглядом, и она поняла, на что они были потрачены.  - Ну что ж,  - беспомощно сказала она,  - тогда нам нужны одеяла.
        Она зажгла свечи, желтоватый свет которых создал иллюзию тепла, навалила на старика столько шерстяных одеял, сколько нашла, принесла от умывальника воду и полотенце, чтобы промыть рассеченную бровь.
        - Я проиграл партию в карты, где на кону стоял шиллинг. Его у меня не оказалось,  - признался старик, пытаясь улыбнуться.  - Мне еще повезло, что я отделался таким пустяком, а не получил капитальную взбучку, да?  - Вокруг ранки был обширный синяк, и, когда Рейчел коснулась его, Дункан поморщился.  - Утром голова от всего этого разболится еще сильнее,  - сказал он.
        - Зачем губить себя пьянством, сэр?  - воскликнула Рейчел.
        Лицо Дункана Уикса помрачнело.
        - Это сродни приказу, который нельзя не исполнить, хотя знаешь, что тот, кто его отдал, жуткий негодяй,  - проговорил он тихо.
        - Вы, мой муж да еще Джонатан Аллейн… спиртное делает из всех вас дураков и дебоширов!  - прошептала Рейчел и опустила край полотенца в миску. Вода была ледяной.
        - Жалких дураков, да. Бренди заставляет нас забывать о чувствах, которые мы больше всего ценим,  - пробормотал Дункан Уикс, и его воспаленные глаза блеснули. Пламя свечей отразилось в них и зажгло крохотные искорки жизни. Рейчел пристально посмотрела на старика.
        - Что случилось с вашей женой, мистер Уикс?
        Тот вздохнул и на мгновение прикрыл веки, прежде чем ответить.
        - Однажды на Рождество она поехала навестить племянника. Я должен был отправиться в Мальборо[79 - Мальборо - торговый город в Уилтшире на старой дороге между Батом и Лондоном.], куда ее обещал привезти племянник, и сопровождать во время оставшегося путешествия, которое нам предстояло проделать на дилижансе. Но я… пропил деньги, отложенные на проезд. Жене пришлось отправиться домой в одиночестве, а поскольку до самого конца посадки она ждала моего прибытия, то оказалась последней и ей пришлось ехать на крыше. Как раз в ту ночь разгулялась зимняя непогода. Выдался страшный мороз. Да, страшный. К тому времени как дилижанс добрался до Чиппенгема[80 - Чиппенгем - торговый город в Уилтшире в 21 км к востоку от Бата.], бедняжка замерзла насмерть.
        - О, мистер Уикс,  - выдохнула Рейчел.
        - Грог - это сущий дьявол. Именно он да моя собственная слабость стали причиной ее смерти. Теперь вы понимаете, как трудно винить моего мальчика за его ненависть ко мне,  - горько проговорил Дункан.  - Но, судя по всему, этот дьявол сидит в нас самих, и грог только помогает ему взять над нами полную власть. Да, наверное, так и есть! Это касается и семьи Аллейн. Я видел. Собственными глазами видел, на что способен дьявол!  - Глаза старика расширились, и он схватил руку Рейчел, которую та положила ему на лоб, стараясь утешить.  - О, будьте осторожнее. Моя дорогая! Меня очень беспокоит, что вы стали так близки к этим людям, что допустили их в свою жизнь.
        - Я теперь знаю Джонатана Аллейна гораздо лучше. И больше не боюсь его, как раньше.
        - Джонатан Аллейн… может, лишь он один… но другие…
        - Однако из всей семьи остались только он и его мать,  - смущенно возразила Рейчел.
        - В них обоих течет кровь лорда Фокса. И Джозефина во многом дочь своего отца,  - проговорил старик тихим испуганным голосом.  - Ричард станет уверять вас… он станет вам говорить, что меня прогнали за пьянство. Но все было не так! Совсем не так!
        - Почему же тогда, мистер Уикс?  - прошептала Рейчел, крепко стиснув его руку.
        - Потому что я видел! Да, видел! И то, что я видел, нельзя объяснить какой-то ошибкой. Они оба это понимали. Они знали, что я подсмотрел… И я рассказал ей. Да, рассказал.
        - Что вы видели? И кому рассказали?
        - Тогда я понял… Я догадался, кто они такие, и после этого сам был рад уйти. Я знал, как сильно мой мальчик хотел остаться, но я был счастлив уйти после того, как стал свидетелем…
        Тут на него накатило забытье, веки опустились, а слова стали терять форму и смысл.
        - Но что это было, мистер Уикс?  - спросила Рейчел и легонько тряхнула старика.
        Его глаза снова открылись, хотя ему стоило труда сфокусировать взгляд на ее лице.
        - Ох, бедная девочка, боюсь, ты попала в осиное гнездо… да, в осиное гнездо. У этой семьи есть темные тайны, и сердца у них черные… Я видел!
        Он снова впал в дрему, а из его груди вырвалось хриплое, наполненное перегаром дыхание, в котором ощущался гнилостный дух, заставивший Рейчел отшатнуться. Она почувствовала, как сердце у нее заколотилось, и взяла руку Дункана в свои ладони, чтобы согреть. В конце концов ее пальцы тоже стали напоминать ледышки. Старик снова погрузился в забытье. Сон его казался беспокойным, но было видно, что просыпаться он не собирается. Рейчел ничего не оставалось, как уйти.

        В канун Дня Всех Святых погода выдалась солнечная и относительно теплая. Низкое солнце растопило иней, и все вокруг теперь поблескивало от влаги. Из тысячи труб поднимались столбы дыма, устремляясь к голубым небесам. Рейчел провела короткие светлые часы за написанием письма Тревельянам и перешиванием старого палантина. Потом она пыталась замесить тесто, чтобы оно вышло эластичным, не слишком плотным и хорошо поднималось. Все это время Рейчел слышала различные звуки, которые доносились из винного погреба, где находился Ричард. Приходили и уходили постоянные клиенты, раздавались смех и приглушенные споры, глухо стучали по полу катившиеся бочки, скрипели колеса тачек, на которых привозили закупленные бутылки, а потом увозили проданные. «И надо же ему заниматься делами именно сегодня»,  - вздыхала Рейчел в тревоге. Она изобрела десяток причин, по которым ей следовало выйти из дома незадолго до наступления темноты, чтобы представить одну из них Ричарду, и даже подумывала уйти потихоньку, стараясь не попасться ему на глаза. Под конец, когда до пяти часов осталось всего ничего, она так разнервничалась,
что начала ходить по своей кухне-гостиной взад и вперед, от одного окна к другому, поминутно выглядывая в них, словно могла там найти решение.
        И когда в половине пятого пришел Ричард и объявил, что уходит, Рейчел облегченно вздохнула.
        - Куда ты собрался?  - спросила она неожиданно для себя.
        Ричард недовольно посмотрел на нее нетерпеливым взглядом. Затем он пересек комнату, поцеловал жену в щеку и погладил по голове.
        - У меня есть кое-какие неотложные дела,  - проговорил он, и Рейчел прикусила язык, чтобы скрыть недоверие.
        Скорее всего, решила она, муж пойдет в кабак или к карточному столу, и вспомнила, как Ричард однажды сказал, что его отец не был бы и вполовину так беден, если бы не пропивал деньги, которые зарабатывает. «Лицемер. Похоже, ты постоянно увеличиваешь те же расходы». С замиранием сердца Рейчел спросила себя, нет ли ее вины в том, что Ричард ищет развлечений на стороне; но так как ей срочно требовалось уйти из дома, она постаралась обойти больную тему.
        - Придешь поздно?
        - Вернусь, когда надо будет,  - ответил он раздраженно.  - Можешь не ждать, и поешь, если проголодаешься.
        - Хорошо,  - ответила Рейчел.
        «Надеюсь, твои дела продлятся дольше, чем мои».
        Ричард натянул перчатки и вышел, не сказав больше ни слова. После того как дверь захлопнулась, Рейчел сосчитала до ста, натянула перчатки, надела пальто и направилась к реке.
        Перейдя мост, она остановилась и стала оглядываться кругом, высматривая фигурку Пташки в толпе среди хозяев барж, торговцев, лодочников и уличных мальчишек. Уже почти стемнело, и свет факелов слепил глаза, мешая что-нибудь разглядеть. Где-то позади городские часы пробили пять, и Рейчел охватил трепет, граничивший с паникой, когда чья-то рука тронула ее за плечо. Она обернулась и увидела Пташку.
        - Я решила, вы передумали,  - проговорила та, взяла Рейчел за локоть и повела сквозь толпу.
        - Нет, я…
        - Скорей, он не станет ждать. Вы принесли еду?
        - Что?
        - Вы сказали, что принесете еду,  - проговорила Пташка и, остановившись, осуждающе посмотрела на Рейчел.
        - Я… прошу меня простить. Ричард ушел из дома в самый последний момент… Я не сумела. Не могла думать ни о чем, кроме того, как потихоньку улизнуть из дома.
        - Ничего,  - ответила Пташка и продолжила путь, пробираясь между куч мусора, лежащего на берегу реки.
        Вскоре они добрались до баржи, на которой уплыла Пташка в ту ночь, когда Рейчел за ней следила. Они подошли к ней, и девушка забралась на палубу одним ловким прыжком. Рейчел уставилась на полосу угольно-черной воды между бортом и деревянной пристанью.
        - Давайте, прыгайте,  - позвала Пташка, садясь на мешки с углем.
        Рейчел перевела взгляд на Дэна Смидерза, который смотрел на нее с кривоватой улыбкой, обнажавшей коричневые от курения трубки зубы. У него даже стерлись верхний и нижний клыки, образуя идеально круглое отверстие, точно по размеру чубука.
        - Прыгайте, мэм, если желаете прокатиться,  - сказал он, продолжая ухмыляться.
        Рейчел подобрала юбки и прыгнула на баржу. При этом она потеряла равновесие, не готовая к тому, что палуба под ее ногами покачнется, и упала вперед, на мешки с углем. Дэн Смидерз хохотнул.
        - Джентльмен подал бы руку,  - холодно заметила Рейчел, но хозяина баржи это развеселило еще сильнее.
        - Ага, мэм,  - произнес он.  - Ясное дело, джентльмен бы подал.
        Пташка тоже рассмеялась при виде ее неловкости, хотя и доброжелательно. Когда этой девушке не приходилось быть начеку и она находилась в своей стихии, ее отличала бодрая уверенность в своих силах, которой Рейчел восхищалась и завидовала. Пташка казалась жизнерадостной и неутомимой. Вскоре они уже скользили под ажурными чугунными мостами в садах Сидни, повисшими между отвесными каменными стенами. Сверху доносились возгласы лоточников, влюбленных парочек и просто гуляющих. Их голоса плыли по водной глади, как бесплотные привидения. Рейчел поежилась и завернулась в накидку потуже. Вскоре они миновали город, и их окружила кромешная темнота, если не считать фонарей на носу и корме баржи - двух мерцающих огоньков, едва сдерживающих напор ночи. Не раздавалось ни одного звука, кроме мягкого плеска воды о корпус баржи и приглушенного стука конских копыт. Рейчел посмотрела на загоревшиеся на небе первые звезды, и ее наполнило странное волнение. Ей показалось, будто она вырвалась на свободу. «Все равно придется вернуться домой»,  - услышала она внутренний голос.
        - Сегодня ночью будет сильный мороз,  - заметила Пташка, и от ее рта в воздух поднялось бледное облачко пара.
        Девушка сидела, положив ногу на ногу, и поигрывала нитью, торчащей из митенки. Фонарь на носу баржи освещал половину ее лица. Другая скрывалась в темноте. «Наполовину юная леди, наполовину девка из таверны».
        - Сколько тебе лет, Пташка?
        - Примерно двадцать четыре,  - пожала плечами Пташка.
        - Примерно?
        - Точнее сказать не могу. Мой возраст всегда определяли по росту, но девочкой я была высокой, чего сейчас обо мне не скажешь. Так что, возможно, эти подсчеты были неправильными.
        - Твоя мать не помнит, когда ты родилась?  - смущенно поинтересовалась Рейчел.
        - Я ее никогда не видела, так что спросить было не у кого.
        - Ты сирота?
        - Не знаю,  - проговорила Пташка, глядя на Рейчел, и наклонила голову набок.  - Однажды в зимний день я пришла во двор фермы, одетая в лохмотья. Я была совсем маленькая, шесть или семь лет. Элис взяла меня к себе и окружила заботой.
        - Но если тебе было шесть или семь, ты, наверное, должна помнить прежнюю жизнь?
        - А я все забыла,  - снова пожала плечами Пташка.  - Думаю, мне это было необходимо. Иногда у меня появляется странное чувство, словно кто-то меня о чем-то предупреждает. Вы назвали бы это чувство интуицией. Она касается людей или каких-то событий. Думаю, это связано с опытом моей прежней жизни, но больше от нее у меня ничего не осталось. Только интуиция и шрамы.
        - Шрамы?
        - Похоже, в детстве меня много и сильно били.
        - О! Это ужасно.
        - Поскольку о тех временах я ничего не помню, это меня не тревожит.
        - И Элис тебя решила оставить у себя? А она пыталась выяснить, откуда ты родом?
        - Если и пыталась, то не особенно в этом преуспела,  - усмехнулась Пташка.  - Ведь она знала, как со мной обращались. Если родные хотели меня вернуть, почему они меня не разыскивали? А ведь я была совсем маленькая. Стояла зима, и я не могла уйти далеко, потому что на мне не было обуви. Родители, верно, находились где-то рядом и были счастливы от меня избавиться, когда узнали, что Элис взяла меня под свою опеку.
        - Так вот отчего у тебя такое странное имя?
        - Элис говорила, меня принесли скворцы. Они подняли гвалт, рассаживаясь на дереве, и в тот момент появилась я. На грязном дворе, босая и с перьями в волосах,  - проговорила Пташка с улыбкой, и Рейчел поняла, что эта красивая легенда о ее детстве Пташке очень нравится.
        - Так, значит, она воспитала тебя как дочь?
        - Скорее, как сестру. Элис самой исполнилось всего лишь семнадцать, когда я появилась. Мое воспитание было забавным. Элис обращалась со мной как с родственницей, а Бриджит растила из меня хорошую служанку.
        - Кто такая Бриджит?
        - Она была экономкой Элис, но также опекуншей и тюремщицей. Ей платил деньги лорд Фокс…  - пояснила Пташка и помолчала.  - Он нанял Бриджит, чтобы та прислуживала Элис, а еще держала свою подопечную под присмотром на ферме и позволяла ей ходить только до Батгемптона, деревни, рядом с которой мы жили. За всю свою жизнь Элис никогда не бывала дальше ее окраины,  - грустно проговорила Пташка и повернула голову в сторону берега, когда резкий лай лисицы прокатился эхом по воде.  - За исключением одного-единственного раза,  - добавила она так тихо, что Рейчел едва расслышала.  - Сегодня мы едем навестить именно Бриджит. Она теперь старая, плохо себя чувствует и сильно сдала с тех пор, как я ее впервые увидела.
        От холода Рейчел было трудно дышать, руки и ноги совсем заледенели. Зубы выбивали дробь. Внезапное движение, возникшее в свете лампы, испугало ее, но это была только сипуха[81 - Сипуха - ночная хищная птица из отряда совообразных, селится рядом с человеком.]. Словно призрак она промелькнула перед ними, бесшумная и белая как снег, а потом таинственно исчезла в ночи. Рейчел взглянула на Пташку: в темноте глаза девушки казались огромными.
        - Теперь уже близко,  - проговорила Пташка, когда показались желтоватые огоньки освещенных окон.  - Видите вон тот дом?  - указала она пальцем, и Рейчел смогла разглядеть высокие трубы и прямую линию крыши, примерно в трехстах футах от канала.  - В этом доме я выросла. Там мы жили втроем. Девочка, девушка и старуха.
        - Бриджит и теперь служит экономкой?
        - Нет, она слишком больна, чтобы работать, и живет на средства прихода. У нее нет семьи, да и родных не осталось. Только одна я.
        - Тогда ей повезло, что ты ее навещаешь.
        - А что еще мне остается? Было время, когда мы друг друга недолюбливали, но… с ней связаны мои самые ранние воспоминания, и она была ко мне добра. Конечно, на свой лад. Так что теперь она - это вся моя семья. Другой у меня нет.
        - Ты могла бы выйти замуж и завести собственную семью,  - возразила Рейчел.
        - Может, когда-нибудь и заведу,  - проговорила Пташка, опустила глаза и снова принялась теребить митенку.  - Только потаскуны и развратники, с которыми я встречаюсь, не те люди, за которых хочется выйти замуж,  - проговорила она извиняющимся тоном, затем подняла взгляд на Рейчел, и та порадовалась, что из-за темноты девушка не видит ее лица.
        Когда они добрались до места, Рейчел высадилась с баржи, на сей раз более ловко, чем на нее села, и последовала за Пташкой по мосту через канал. Баржа уплыла на восток, и о ней теперь напоминали только фонари, похожие на блуждающие огоньки[82 - Блуждающие огоньки - редкое природное явление, наблюдаемое по ночам на болотах, полях и кладбищах; в Великобритании блуждающие огоньки связывались со смертью.], пляшущие над темной водой.
        - Как мы вернемся назад?  - спросила Рейчел, на которую внезапно напал страх.
        - Если нам улыбнется удача, нас подвезет лодка. А если нет, то придется идти пешком, это займет не больше часа. Зато согреемся. Когда вам нужно вернуться?
        - Не знаю. Иногда муж…  - Рейчел умолкла. Она совсем забыла, как хорошо знает Пташка ее мужа. Пожалуй, даже лучше, чем она сама.  - Мистер Уикс обычно приходит поздно,  - закончила она вялым голосом.
        - Да, это похоже на Дика Уикса. Вечно шляется неизвестно где,  - сказала Пташка безразличным тоном, и они пошли дальше по безлюдной деревенской улице.
        Окна домов были освещены, но не доносилось ни музыки, ни голосов. Эта тишина казалась Рейчел зловещей.
        - А куда все подевались?  - спросила она шепотом.
        - Те, кто не в кабаке, заперлись дома. В конце концов, сегодня канун Дня Всех Святых. Никто не хочет увидеть гуляющих мертвецов.
        При свете, льющемся из ближайшего окна, Рейчел разглядела на лице Пташки злорадную ухмылку.
        - Я не возражала бы против того, чтобы увидеть кого-то из своих близких. Даже в облике призрака,  - тихо проговорила Рейчел.
        Улыбка Пташки исчезла.
        - Да, и я тоже.
        В конце улицы они свернули на грязную дорогу, усеянную замерзшими лужами и похожую на тоннель, протянувшийся между переросшими тисовыми живыми изгородями. Наконец показались три выстроившихся в ряд крошечных одноэтажных домика. У каждого было по два маленьких квадратных окошка, расположенных по обе стороны от узкой двери, и по невысокой трубе, словно воткнутой в середину крыши. В воздухе запахло выгребной ямой и старой золой. Пташка размашистым шагом устремилась к среднему коттеджу, постучалась, а затем, не дожидаясь ответа, приподняла щеколду.
        - Бриджит, это я! И на этот раз с подругой.
        Перешагивая через порог, она быстро взглянула на Рейчел, словно смущенная тем, что употребила слово «подруга». Рейчел последовала за ней, надеясь оказаться в тепле, но, как и в комнате Дункана Уикса, температура в доме Бриджит была практически такой же, как на улице. Воздух был спертый, и единственным источником света служила свеча на полке над плитой, в которой догорали последние угольки.
        - Бриджит?  - снова позвала Пташка, проходя в комнату, расположенную справа.
        Рейчел осталась ждать в первом помещении. На некрашеном полу стояли кривой стол с засунутым под него табуретом, буфет и кресло-качалка, придвинутое к плите. Из другой комнаты послышалось шуршание набитого соломой матраса и сонное бормотание.
        - Теперь можно входить,  - позвала Пташка.  - И прихватите с собой свечку.
        Поскольку язычок пламени находился совсем близко от глаз Рейчел, спальня показалась ей утопающей в глубокой тени. Но она все-таки сумела разглядеть Пташку, сидевшую на трехногом табурете рядом с узкой кроватью, на которой лежала иссохшая старуха с острыми, как лезвие ножа, скулами и с темными кругами под глазами. Хозяйка дома набросила на себя такое количество шалей и шерстяных одеял, что было трудно сказать, где заканчивается постель и где начинается тело.
        - Бриджит, это Рейчел Уикс, она недавно вышла замуж за Дика Уикса, виноторговца. Миссис Уикс, это Бриджит Барнз. Подойдите ближе, чтобы она могла вас разглядеть.
        Рейчел сделала несколько шагов вперед, про себя отметив, как пристально наблюдает Пташка за лицом Бриджит. «Ну конечно. Она хочет увидеть, как та отреагирует на меня. То есть на мое лицо, которое принадлежит мне только наполовину». Но если Пташка ожидала чего-то столь же драматического, как при их первой встрече с мистером Аллейном, то ее должно было ждать разочарование. Бриджит просто долго, не мигая смотрела на Рейчел, пока та не обнаружила, что тоже уставилась на старуху, глядя прямо в ее запавшие глаза. В них отразилось узнавание и глубокая тихая грусть.
        - Что ж, меня всегда удивляло, что Бог сотворил такое множество разных лиц. Рано или поздно ему непременно случилось бы создать одно из них дважды,  - проговорила Бриджит. Она сказала это, едва дыша. Голос был очень тихий, и воздух, казалось, проникал только в самые верхние части ее легких, так что ей приходилось постоянно пополнять его запас, делая неглубокое вдохи.  - Добро пожаловать в наши края, миссис Уикс. Хотя ваше появление может вызвать переполох, если учесть, в какую ночь вы явились.
        - Благодарю вас, миссис Барнз,  - ответила Рейчел.
        - По дороге сюда мы не видели ни души. То есть никого, кто мог бы принять ее за привидение,  - добавила Пташка.
        - На самом деле мисс, а не миссис Барнз,  - уточнила Бриджит.  - Я никогда не была замужем. Возможно, если бы я в свое время это сделала, то теперь лежала бы в теплом доме у сына или дочери под заботливо подоткнутым одеялом, а не в этом хлеву. Правда, мне еще грех жаловаться. У меня есть крыша над головой, хоть и предоставленная из милости, а у многих нет и того.  - Она остановилась, сделала несколько вдохов, чтобы перевести дух, и закашлялась.  - От сырости моя грудь стала совсем плоха,  - сказала старуха, не обращаясь ни к кому в частности.
        - Ну, может, у меня и нет теплого дома, куда я могла бы тебя забрать, но зато я привезла тебе гостинцы. Ну-ка, посмотри. Вот огарки свеч, вот пиво и кость от окорока, немного сушеной рыбы, груши и…  - При этих словах Пташка эффектно вынула из мешка глиняный горшочек.  - Мед! И я его не украла. Я его для тебя, Бриджит, купила,  - гордо сказала девушка.
        - Послушай, девочка, не надо было на меня так тратиться,  - проворчала Бриджит, но было видно, что она очень довольна.
        - А я вот потратилась,  - сказала Пташка надменно.  - Так что не возражай и радуйся тому, что получила. Понятно?
        Не зная, куда девать горшочек с медом, Пташка сидела, поставив его себе на колени. Потом девушка протянула руку, чтобы разгладить сбившуюся простыню, и Рейчел заметила тревогу, отразившуюся на ее лице.
        Следуя указаниям Пташки, Рейчел помогла ей принести побольше дров из поленницы, сложенной позади домиков. Жутковатая тишина, повисшая под темным сводом заиндевевших деревьев, заставила их вернуться как можно скорее.
        - А угля нет?  - спросила Рейчел, и Пташка отрицательно мотнула головой.
        - Его тут и не бывает. Я подумывала стянуть немного у Дэна Смидерза, но он мой друг, а кроме того, едва ли когда-нибудь возьмет снова на баржу, если заметит, что я ворую его товар.
        - У меня есть немного денег. Надо было у него купить,  - проговорила Рейчел и принялась подкладывать в топку ветки потоньше, чтобы огонь снова разгорелся.
        - Откройте обе заслонки, а то вам понадобится час, чтобы его разжечь!  - крикнула Бриджит из спальни.
        В чайнике не оказалось воды, и Пташка, вздохнув, отправилась на улицу, к насосу. Рейчел, оставшаяся наедине с Бриджит, внезапно почувствовала себя неловко.
        Какое-то время она стояла посреди кухни, пока Бриджит не позвала ее обратно в спальню.
        - Господи, как я ненавижу эту темень,  - проворчала старуха.  - Еще только ранний вечер, а кажется, будто глубокая ночь. Мои глаза ничего не видят уже к четырем дня! И это будет длиться до самого апреля.
        Рейчел заняла место Пташки на трехногом табурете.
        - Весну ждать придется еще долго,  - проговорила она.
        Бриджит хмыкнула:
        - Простите, что не встаю. Я не такая уж развалина, как может показаться с первого взгляда, но сегодня грудь давит и силы куда-то ушли. Это наваливается, а потом вновь отпускает, день на день не приходится. Может, это моя последняя зима, а может, и нет.  - Она говорила о смерти как о чем-то само собой разумеющемся, без страха и жалости к себе.  - Ваше лицо пробуждает давнюю боль. Старое горе. Почему вы пришли?
        - Я… я служу в доме у Аллейнов в Лэнсдаунском Полумесяце. Читаю книги Джонатану Аллейну, а кроме того, являюсь… кем-то вроде его компаньонки…
        - Джонатану Аллейну? Значит, Пташка до сих пор не удосужилась его отравить или запустить гадюку ему в постель?  - язвительно проворчала Бриджит.
        - Нет. Пока нет.
        - Что ж, я не удивлена. Несмотря на ее озлобленность и хлесткие заявления, она все-таки разумная девушка. У нее там хорошая работа, и она это знает. Куда ей податься, если, не приведи бог, придется уйти от Аллейнов?
        - Я… не знаю. Похоже, своего хозяина она ненавидит. И хозяйку тоже.
        - Ей приходится ненавидеть Джонатана Аллейна. А что еще остается? В том, что Элис нет с нами, она винит его. Проще признать в нем убийцу, чем согласиться на другую версию.
        - Так вы готовы его оправдать?
        - Скорее да. Но кто разберется, как обстояло дело, в особенности теперь, когда прошло столько лет? Они вечно секретничали и встречались без моего ведома. По мере сил я на все закрывала глаза. Кто я была такая, чтобы мешать их планам? Лорд Фокс вышвырнул бы нас всех на улицу, если бы узнал. Но Элис любила Джонатана искренне, от всего сердца. А я любила ее,  - проговорила Бриджит и, пожав плечами, кашлянула.
        - Кажется, все, кто знал Элис, ее любили. Все, кроме Джозефины Аллейн.
        - Да, Элис любили все, кто ее знал. Джозефина Аллейн встретилась с ней лишь однажды. Ее ненависть направлена на то, кем Элис являлась, на то, воплощением чего она была, а не на саму эту девушку.
        - И кем же была для нее Элис?
        - Подкидышем, конечно. Незаконнорожденной дочерью богатого человека, зачатой в грехе и не имеющей права на фамилию отца.
        Сердце в груди Рейчел затрепетало.
        - Что вы знаете о рождении Элис?  - спросила она, и ее горло сжал непонятный страх.
        - Догадаться, в чем дело, можно было, не имея семи пядей во лбу. Однажды ее вверили моему попечению, маленькую девочку с солнечной улыбкой и шелковистыми волосами. Ее доставил сам лорд Фокс, передал мне из рук в руки, и я увидела, как он ее оберегает. Какой мужчина станет относиться к ребенку с такой нежностью, если в нем не течет его кровь?
        - Вы хотите сказать, Элис приходилась лорду Фоксу дочерью?
        - Я не могу этого доказать, и речь об этом никогда не заходила. Но с чего бы богатому и знатному человеку тратить деньги на безродную девочку? Да еще держать ее вдали от всех? Как говорят, подальше от чужих глаз…
        - Сколько лет исполнилось Элис, когда он ее к вам привез? Когда вы ее впервые увидели?  - продолжала расспрашивать Рейчел, наклонившись вперед и буравя Бриджит пристальным взглядом.
        Старуха нахмурилась в раздумье.
        - Она была совсем маленькой. Не больше трех лет от роду. Я так и не выяснила, где она находилась до этого. Знала, что лучше не спрашивать…  - Внезапно глаза Бриджит увлажнились, рот искривился, и, когда она заговорила снова, слова стали неразборчивыми, словно ее душили слезы.  - Я стала для девочки такой же матерью, как та, которая ее родила, кем бы она ни была. И матерью, и нянькой, и служанкой. Разве Пташка когда-нибудь об этом вспоминает? Эта девчонка ведет себя так, словно она единственная, кто скучает по ней.
        Рейчел прикрыла глаза. «Три года… Аби… неужели это была ты?» Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить самообладание.
        - Как вы думаете… Элис мертва?
        Бриджит резко взглянула на гостью, услышав ее сдавленный голос, и покачала головой:
        - Элис сбежала. У бедняжки для этого было достаточно причин. Наверное, она поняла наконец, что ей не выйти замуж за мистера Аллейна. Я ничего о ней не слыхала после того утра, когда она ушла из дома. Элис любила прогулки… В том, что Элис решила немного размять ноги, не было ничего необычного. Вскоре после того, как стало светать, скрипнули половицы и входная дверь хлопнула. На западе небо оставалось еще темным. Помнится, тогда я подумала: «Не надо сегодня рано вставать. Элис вышла пройтись. На обратном пути она принесет яйца, которые снесли куры, а Пташка затопит камин и плиту». Вот каковы были мои мысли, когда я лежала, разнежившись и пригревшись. А оказалось, что я тогда последний раз слышала шаги Элис. Зря она потом не прислала нам ни единой весточки! Ей следовало бы помнить, что мы о ней беспокоимся и сохраним любые секреты, которые она нам доверит. Зря она молчала все эти годы.
        Сказав это, Бриджит покачала головой, но в ее голосе слышались скорее нотки боли, нежели упрек.
        - Вас удивляет, что она этого не сделала?
        - Да. Однако письма порой теряются,  - пожала плечами Бриджит.
        - Аллейны уверены, что она с кем-то сбежала, но Пташка настаивает, что Элис никого не любила, кроме Джонатана. Что она никогда не была ему неверна.
        - Она сама себя обманывает,  - резко возразила Бриджит.
        - Что вы хотите этим сказать?
        - Мне самой это не слишком нравится, как и ей, но я верю в то, что видели мои глаза. А видели они Элис с другим мужчиной.
        - С другим мужчиной?  - переспросила Рейчел, и ее сердце забилось быстрее. «Лишь бы она оказалась жива».
        - Конечно, я бы устроила им нагоняй, если б знала. А тогда я была… довольна. Я видела его только однажды, да и то со спины. Они стояли у трактира, на мосту через канал, и что-то обсуждали. А затем пошли к реке. Разговор у них был длинным и… не очень любезным. Скорее это был спор, почти ссора. Когда они уходили, я все время не сводила с него глаз, но он ни разу не обернулся, так что его лица я не видела. Я обрадовалась. Удивилась, но обрадовалась. Сами понимаете, ей не дали бы выйти замуж за Джонатана. Вам, конечно, об этом уже сказали? Джозефина Аллейн наверняка об этом упоминала. Джонатану запретили на ней жениться. Элис была никто. И, кроме того, она могла оказаться его родственницей… а если даже не так, все равно занимала неизмеримо более низкое положение в обществе. Наверное, Элис и Джонатан планировали убежать или заключить тайный брак, но ведь они полюбили друг дружку еще в детстве. Так что молодой Аллейн давно мог осуществить задуманное, если действительно собирался это сделать. Разве не понятно? Именно это я и пыталась ей внушить. Хоть она и не желала меня слушать. Если бы он и вправду
хотел взять ее в жены, он сделал бы это. Любовь к нему способна была навеки разбить ей сердце. Поэтому, когда я увидела, как она разговаривает с тем, другим, у меня отлегло от сердца.
        - Но кто он был? Как выглядел?
        - Это мог быть кто угодно! Например, незнакомец, который остановился, чтобы узнать время, только и всего!  - воскликнула вошедшая Пташка. Она стояла в дверях с полным чайником в одной руке и с ведром, в котором плескалась вода, в другой. Костяшки пальцев побагровели от холода, а глаза метали молнии.
        - Я знаю, что я видела, Пташка! Тут было что-то совсем другое!
        - Ничего ты не знаешь! Что ты можешь знать?
        - Да как же не знать мне, няньке, которая ее вырастила и знала все секреты, даже те, которые она не торопилась мне раскрывать?
        - Они собирались сбежать! Элис и Джонатан! И обещали взять меня с собой… Если ты видела ее с другим мужчиной, то, наверное, он им в чем-то помогал. Может, это был друг Джонатана, приехавший, чтобы рассказать Элис о плане, который ее жених не решился доверить бумаге.
        - Если ты способна в такое поверить, то ты просто дурочка!  - отрезала Бриджит, затем откашлялась и продолжила уже более спокойно:  - Зачем все усложнять и искать мудреного ответа, когда простой лежит на поверхности?
        - Потому что…  - начала Пташка и остановилась, переводя дух.  - Потому что Элис меня любила. Называла сестрой. Она бы не оставила меня здесь, не оставила лорду Фоксу. Она обещала.
        - Элис тебя любила, это верно. И меня она тоже любила, хоть и по-своему. Но мы с тобой считали, что Джонатана Аллейна она любит больше всех, а как раз его-то Элис и предала. Я ее видела и знаю, что глаза меня не обманывали.
        Взгляды Пташки и Бриджит схлестнулись в молчаливой битве. Их голоса звучали устало, и Рейчел поняла, что их спор разгорается регулярно, каждый раз причиняя боль обеим. Пташка отвернулась и поставила чайник на плиту. Рейчел молча сидела в тени, сгустившейся вокруг кровати, все еще потрясенная новостью, что Элис появилась в Батгемптоне в возрасте трех лет, а не новорожденной. Сердце у нее колотилось так сильно, что, казалось, дрожало все тело. Бриджит посмотрела на гостью и, похоже, заметила ее состояние.
        - Но вы не ответили на мой вопрос, миссис Уикс,  - проговорила она. Рейчел подняла глаза, ощутив нелепое чувство вины.  - Почему вы сюда приехали?
        За словами старухи последовала тишина, и Рейчел почувствовала, как навострила слух Пташка. Вдруг ей захотелось все рассказать. Захотелось поделиться с кем-нибудь надеждой, пока еще хрупкой и шаткой, будто карточный домик, который развалится, если кто-то его заденет. Рейчел вдруг показалось, что, если она заговорит о своих мыслях вслух, надежда окрепнет. А может, даже превратится в нечто большее, чем просто надежду. Рейчел набралась храбрости, облизнула губы и заговорила.
        - У меня была сестра. Ее звали Абигейл. Мы родились близняшками, причем совершенно одинаковыми,  - поведала она.
        Молчание за стенкой стало еще более красноречивым.
        - Она любила лиловый цвет, я помню это совершенно отчетливо,  - продолжила Рейчел.  - Лиловый, как цветки лаванды. А мой любимый цвет был желтый. В последний день, когда я ее видела, мама вплела в наши волосы ленточки под цвет наших любимых платьев - светло-желтого на мне и лилового на Аби…
        Тот день выдался теплым и солнечным. Он был полон света, воздуха и казался нежным, как материнская ласка. День перешептываний и приглушенного смеха сквозь прижатые ко рту детские пальцы. Кристофер, их брат, еще не родился. Двум девочкам принадлежал весь мир, а их родители казались звездами, вокруг которых он вращался. У них было два языка - на одном они разговаривали друг с дружкой, а на другом с остальными людьми. Их язык был языком интуиции, языком странных певучих звуков. По правде сказать, слова им требовались едва ли. Когда одной чего-то хотелось, другая понимала ее без слов. Они были достаточно взрослыми, чтобы гулять вместе, бегать взапуски, забираться с ногами на стулья и стрелой летать по лестницам. Достаточно взрослыми, чтобы любить сказки, песенки, кукол и игрушечных лошадок. У них уже имелись любимые цвета, любимая еда - но не более того. В тот день они собирались навестить бабушку с дедушкой, что само по себе казалось не таким интересным, как путешествие в карете, которая должна была их везти.
        Девочкам нравилось в ней ездить. Но, несмотря на уговоры, им никак не удавалось сидеть на кожаных подушках спокойно и прямо. Они ерзали и подпрыгивали, то и дело вытягивая шеи, чтобы выглянуть из окна. А еще вставали на сиденьях на колени или играли на тряском, грохочущем полу. Анна, их мать, только улыбалась. Ее радовал восторг дочерей, и она просила няньку не слишком их распекать. А еще им нравились лошади. Перед тем как отправиться в путь, каждую из девочек по очереди брал на руки отец, подносил к конским мордам, и детские пальчики с восторгом гладили жесткие завитки шерсти между глазами, закрытыми шорами. «Постарайся держать руки подальше от их ртов, Аби»,  - предупреждающе звучал голос отца, Джона Крофтона. Им нравился острый запах, идущий от лошадей, особенно после того, как те пробегут немалое расстояние и на их могучих плечах появится вспененный пот. Кони были ярко-рыжие, с белыми ногами, с кремовыми гривами и хвостами. Отец купил их довольно дешево. Считалось, что рыжие лошади с белыми ногами приносят несчастье. «Вздор и пустая болтовня»,  - сказал Джон Крофтон. Больше всего девочки
мечтали проехаться на облучке, рядом с кучером. Тогда они смогли бы глядеть, как развеваются гривы, радоваться цоканью копыт, слушать, как скрипят рессоры. А еще ощущать, как ветер развевает волосы, и дивиться тому, что весь мир проносится мимо, словно на крыльях.
        Но даже их либеральная маменька была непреклонна: ездить на облучке им не позволялось, так же как и высовываться из окна. Ну, кроме тех случаев, когда лошади идут шагом и у дороги нет ни деревьев, ни живых изгородей, ветки которых могут хлестнуть девочек по глазам. Одно из подходящих для этой шалости мест находилось неподалеку от брода, там всегда ехали медленно и осторожно. Дорога ныряла в речку Байбрук и исчезала на ее каменистом дне, а примерно через тридцать футов на другом берегу вновь показывались ее грязные колеи. Было начало лета, весна выдалась богатой на ливни, да и потом несколько дней шли проливные дожди, такие сильные, что, когда вновь засветило солнце и прогретая земля стала сохнуть, вся округа словно задымилась. Вода в Байбруке прибыла; там, где находился брод, она поднялась выше обычного и неслась стремительным потоком. Вода искрилась зеленоватыми бликами над каменистым ложем, и в ней отражались молодые березки, склонившие ветви к быстрым струям. Они услышали, как Лентон, их кучер, натянул вожжи и прикрикнул на лошадей, заставляя их идти медленнее. Раздались всплески - это карета
въехала в воду.
        - Я первая,  - разом крикнули девочки, горя желанием поскорее высунуться в окно.
        Отец снисходительно улыбнулся.
        - Сейчас первая Рейчел,  - рассудил он.  - Потому что ты, Аби, первая ласкала лошадей перед тем, как мы выехали.
        Джон Крофтон опустил окошко как можно ниже и посадил Рейчел себе на колени, чтобы та могла ухватиться за дверцу и выглянуть наружу. Брызги, летящие из-под копыт, падали на лицо, словно капли дождя. Она смотрела вниз, на белые шлейфы, тянущиеся от ног лошадей, вспенивающих воду, и жадно вдыхала аромат конского пота, смешивающийся с терпким запахом кожаной сбруи. Вода дошла лошадям до колен и поднималась все выше, закрыв полностью белые «чулки» на ногах. Хвосты, концы которых подхватило течением, были изогнуты на сторону. Карета еще больше замедлила ход и едва ползла, качаясь из стороны в сторону, когда наезжала на скрытые под водой камни. Рейчел взглянула на седой затылок Лентона. Кучер сидел, выпрямив спину и расставив ноги. Он вцепился в поводья и не давал лошадям ускорить шаг. Затем карета медленно накренилась, когда левое колесо наехало на дне реки на какое-то препятствие, и наконец встала. Рейчел вцепилась в дверцу кареты, потому что какая-то сила потянула в другом направлении. Руки отца крепче ухватили ее за талию. Рейчел охватил восторг - и вместе с тем она чувствовала себя в полной
безопасности.
        - Но!  - раздался голос кучера, негромкий и спокойный.  - Давайте, милые.
        Лошади налегли на постромки, но карета не трогалась с места.
        - Верно, колесо попало в щель между двумя камнями,  - обратилась к мужу Анна Крофтон.  - Ты что-нибудь можешь разглядеть?
        - Ну-ка, перебирайся на сиденье, малышка, и дай мне взглянуть,  - отозвался отец. Но Рейчел не хотела покидать отцовские колени, с которых ей все было так хорошо видно, и она вцепилась в дверцу.
        - И я хочу посмотреть! Моя очередь!  - внезапно крикнула Аби, хватаясь за край окна. Вслед за этим она подпрыгнула, подтянулась на обеих руках, чтобы выглянуть, и налегла всем весом на дверь. В этот миг карета внезапно дернулась вперед и выпрямилась. В тот же миг защелка открылась, дверь распахнулась, и Аби вывалилась наружу.
        - Абигейл!  - раздался голос матери, переходящий в пронзительный изумленный крик.
        В следующее головокружительное мгновение Рейчел тоже почувствовала, что падает, но руки отца судорожно схватили ее за талию, да так сильно, что ей стало больно. На миг она увидела бегущую воду и мокрый, черный борт кареты рядом с ней. Затем ее втянули внутрь, бросили на кожаные подушки и предоставили самой себе.
        - Абигейл… Лентон, лови ее! Лови ее, господи, лови!  - крикнул Джон Крофтон, стоя посреди реки.
        Вода была ему выше колен, и он боролся с течением. Отец покачнулся, не в силах найти надежную опору, и ухватился за колесо, чтобы не упасть. Лошади, испуганные внезапным шумом, мотали мордами и норовили встать на дыбы. Лентон был полностью ими занят и изо всех сил натягивал вожжи.
        - Абигейл! О, моя девочка! Моя девочка!  - билась в истерике Анна Крофтон.
        Ее голос казался Рейчел незнакомым, чужим. Мать, высунувшись из кареты, раскинула руки и даже растопырила пальцы, как будто могла дотянуться до Аби и спасти ее от опасности. Увы, глубокая река неслась быстро, а сестры умели только залезать на кресла и сбегать по ступенькам, но никак не бороться с волнами. Рейчел стояла позади матери на качающемся полу кареты и смотрела на воду. Совсем далеко, у самого поворота русла, под ветками наклонившихся деревьев мелькнуло и пропало из виду лиловое пятнышко.
        - Она утонула?  - спросила Пташка, и ее слова заставили Рейчел вздрогнуть всем телом. В них заключалась суровая правда рассказанной истории.
        - Мы были вынуждены это признать. И горевали так, как если бы она утонула… Но мы так и не нашли ее тела. Отец с кучером прошли вдоль всего берега Байбрука до того места, где он впадает в Эйвон,  - а его устье находится у самого Батгемптона,  - по дороге спрашивая об Аби в каждой деревне и на каждом хуторе. Но никто из жителей не видел упавшую в воду девочку ни живой, ни мертвой. Мы были в ту пору совсем маленькими. От того дня в памяти остались только какие-то обрывки - цветa, крики, запахи. Из моей памяти почти стерлось падение сестры, но цвет ее платья и то, как оно красиво выглядело в воде, я помню совершенно отчетливо. И у меня навсегда осталось чувство…  - Рейчел замолчала и резко вздохнула.  - У меня осталось чувство, что она не умерла.
        - Значит, когда вам рассказали об Элис Беквит, на которую вы так похожи, вы решили, что она могла оказаться вашей сестрой?  - спросила Бриджит.
        - Несчастье произошло в долине Байбрука менее чем в десяти милях отсюда, и эта река течет здесь, впадая в Эйвон! А теперь и вы подтвердили мою догадку, сказав, что Элис передали вам в возрасте трех лет или около того… Разве не так? Это наверняка была Аби!
        - Бедная девочка,  - покачала головой Бриджит.  - Понимаю, почему вам так хочется поверить в чудо. Но вы просто похожи на Элис и не выглядите в точности как она. А кроме того, Элис связывали с лордом Фоксом узы родства, я в этом не сомневаюсь.
        - Но как вы можете это знать!
        - Нет, конечно, я не знаю этого наверняка. Успокойтесь и не горячитесь так сильно, миссис Уикс!
        - Как тут не волноваться, если я, возможно, нашла сестру, пропавшую двадцать шесть лет назад?  - с отчаянием в голосе возразила Рейчел, чувствуя, что ее охватывает паника. Ей показалось, что Аби исчезает, ускользает от нее. «Останься, дорогая».
        - Нет, вы ее не нашли,  - сказала Пташка, ее мрачный силуэт застыл в дверном проеме.  - Элис давно мертва. Вы ее не нашли.

        Все оставшееся время Рейчел молчала. Она перешла от кровати к плите, которая теперь наконец давала немного тепла, и сидела рядом с ней, пока Пташка варила суп из сушеной рыбы и горсти ячменя, найденного в буфете, потом она отнесла тарелку с супом Бриджит. Рейчел наблюдала, как Пташка кладет на плиту гладкий плоский камень, чтобы тот нагрелся, пока она метет пол, затем она завернула его в тряпье и положила под одеяла, поближе к ногам Бриджит. Потом девушка заварила чай и разлила по трем чашкам, положив в каждую по ложечке меда. Все это время она болтала с Бриджит, рассказывая новости, касающиеся работы у Аллейнов; гадала, какую еду может дать Бриджит здешний приход прежде, чем Пташка приедет снова; выслушивала сплетни о какой-то парочке, которую застукали целующейся позади церкви. Об Элис и Джонатане они даже не упоминали, словно заключили между собой договор. Об Абигейл они тоже молчали, Рейчел казалось, что они обходят эту тему, как горный поток обтекает упавший в него камень, словно речь шла о чем-то щекотливом и почему-то постыдном. Рейчел, расстроенная и напуганная, чувствовала себя в дурацком
положении. «Что, если верить в то, что сестра жива, никакая не глупость? Ведь Джонатан нашел записку… и Бриджит видела Элис с незнакомым мужчиной. Что, если она действительно убежала и где-то живет с ним?  - Эта мысль была такой сладкой, что казалась почти невыносимой, и Рейчел сглотнула.  - Даже если в ее памяти не осталось воспоминаний о раннем детстве, она меня все равно узнает, как только увидит».
        Лодок, плывущих обратно, нигде не было видно, поэтому Пташка и Рейчел направились в Бат пешком, шагая по бечевнику бок о бок. Свет луны, поднявшейся в холодном небе, окрашивал в странный серый цвет и канал, и окружающую местность, и глаза, и кожу - даже огненные волосы Пташки. Долгое время никто из них не говорил. Холод пробирал до костей, и они шли быстро.
        - Мы пройдем мимо дерева влюбленных?  - спросила наконец Рейчел.
        Пташка покачала головой:
        - Нет. Оно растет в другом месте, у реки. К тому же глупо идти туда в темноте. Если в такое время года споткнешься… Можно сходить в другой раз, днем, если вы хотите.
        - Да, мне бы хотелось,  - проговорила Рейчел и помолчала, прежде чем продолжить.  - Наверно, это было просто ужасно - не знать, что случилось с Элис. Ужасно и тогда, и теперь.
        - Да,  - подтвердила Пташка с ноткой недоверия в голосе.  - Но я-то знаю, что с ней произошло.
        - И все-таки ты не уверена. Это… может быть способом переживать свое горе. Или, скорее, отодвинуть его, направив в другое русло. После того как мой маленький брат умер, отец не пропустил ни одного врача в Англии, прося объяснить, в чем заключалась причина смерти. Ему требовался точный ответ, как называлась болезнь, которая забрала его сына, как она развивалась и как ее можно было предотвратить. Это… помогло ему на какое-то время отвлечься, но не вернуло Кристофера.
        - Я знаю, что ее не увижу,  - кратко шепнула Пташка.  - Я лишь хочу справедливости.
        - Если она мертва, то справедливость ей мало поможет. Ты жаждешь ее только ради самой себя.
        - Выходит, убийца должен ходить неотмщенным, а его преступление для всех оставаться тайной?
        - Нет. Я лишь хочу сказать, что… ты не должна позволять горю себя ослепить. Не следует настаивать, чтобы тебе непременно дали ответ, ведь, может статься, его просто не существует. Или он у тебя уже есть.
        На мгновение Пташка потеряла дар речи, а когда наконец заговорила, ее голос стал тихим, низким и злым:
        - Какой ответ?
        - Почему ты не рассказывала мне, что Бриджит видела Элис с другим мужчиной?
        - Потому что это не имеет никакого значения! Это была невинная встреча! Элис была хорошенькая… Мужчины часто обращали на нее внимание.
        - Но Бриджит знала ее не хуже, чем ты. Разве она могла ошибиться в том, что видела? И как насчет записки из дупла дерева влюбленных, о которой мне говорил мистер Аллейн? Если сопоставить эти два факта, не выходит ли, что…
        - Нет! Ничего не выходит! Это придумано для отвода глаз, неужто не понятно? Вы просто хотите думать, что она убежала и что она ваша чудом спасшаяся сестра. Но Элис нет в живых, она мертва!  - громко крикнула Пташка и ускорила шаг, словно желая перегнать Рейчел.
        - Ты… знаешь, нельзя верить сразу и в одно, и в другое,  - проговорила Рейчел, пытаясь не отстать. Эту мысль она не собиралась озвучивать, но вернуть сказанное уже было нельзя. Она сжала кулаки, ожидая ответа Пташки.
        - Что вы имеете в виду?
        - Нельзя думать, что Элис ни в чем не повинна и в то же время убита Джонатаном Аллейном. Нельзя всю вину за ее исчезновение перекладывать на него одного.
        - Говорите ясней.
        - Они любили друг друга, это всем хорошо известно. Любили много лет. Не хочешь же ты сказать, что Элис отвергла бы Джонатана, когда он вернулся с войны, только из-за его взбудораженного состояния? Разве ты не говорила, что она была самой доброй девушкой на свете, готовой прощать абсолютно всех?
        - Да, она была такой.
        - Тогда разве она оттолкнула бы человека, явившегося к ней в таком жалком виде? Даже притом что он совершал в Испании дурные поступки.  - Наступило молчание.  - Ну, оттолкнула бы?  - продолжала настаивать Рейчел.
        - Нет,  - наконец с неохотой выдавила из себя Пташка.
        - Тогда какая у него причина ее убивать?  - Снова настала тишина.  - Единственная возможная причина могла заключаться в том, что она действительно попыталась оставить его ради другого.
        - Нет! Фокс, наверно, запугал Элис или каким-то образом вынудил ее так поступить.
        - Но ты мне сама говорила, что она готовилась восстать против Фокса и убежать с Джонатаном. Тебе не хочется с этим согласиться, и я тебя понимаю. Но Бриджит видела, как она разговаривала с другим мужчиной, а Джонатан нашел записку - приглашение встретиться, которое написал Элис какой-то человек с незнакомым почерком.
        - Это не доказательство! И где она, эта записка?
        - Если бы он ее не нашел, Пташка,  - тихо проговорила Рейчел,  - то какая у него была причина убивать Элис?
        Некоторое время они шли в темноте ровным, размеренным шагом. Рейчел чувствовала себя до странного спокойной и отрешенной от всего происходящего вокруг. Ей казалось, будто ее куда-то уносит, и она беспомощно парит над землей. Взгляд внимательных глаз этой девушки… «Точно такой же, как в день моей свадьбы. Я существую лишь на краю ее мира».
        - Впрочем,  - продолжила Рейчел,  - есть и другое объяснение.
        - Какое?  - чуть было не подпрыгнула Пташка.
        - Он ее не убивал.
        - Тогда кто это сделал? Тот человек, который написал записку?
        - Так ты готова предположить, что она все-таки с кем-то встречалась? Что она полюбила другого? Тогда почему бы не допустить, что она действительно с ним убежала? Что ей было стыдно сказать об этом в лицо тебе и Бриджит, равно как и Джонатану? Она ему послала письмо, чтобы сообщить о разрыве. Капитан Саттон сам видел, как мистер Аллейн получил его в Брайтоне.
        - Элис бы нас не оставила. Она бы не бросила меня. Джонатан ее убил!
        - Это могло случиться, только если она была ему неверна. Другой причины быть не могло. Разве не так, Пташка? Нельзя верить сразу и в одно, и в другое!
        - Вот как вы цените ту, которую считаете своей попавшей сестрой!
        - Мне больше нравится считать ее вероломной и трусливой, чем мертвой,  - мягко поговорила Рейчел.
        - Элис была храброй и преданной!
        - Значит, ты предпочитаешь, чтобы она оказалась мертва?
        Даже самой Рейчел эти слова показались слишком безжалостными, и она ждала гневной отповеди, но ее не последовало. Примерно через минуту Пташка высморкалась, и Рейчел заметила, что щеки у девушки мокрые от слез.
        - Я жалею, что вы тут появились,  - сказала Пташка едва слышно.
        Рейчел не могла понять, что та имеет в виду,  - то ли посещение Бриджит этой ночью, то ли ее приезд в Бат, то ли вторжение в жизнь скромной служанки. В словах Пташки она почувствовала ту же тоску одиночества, которую ощущала сама. Рейчел захотела обнять свою спутницу, но не осмелилась.
        - Что ты имела в виду, когда сказала, что Элис не оставила бы тебя лорду Фоксу?  - спросила она вместо этого.
        Пташка не ответила, но Рейчел заметила, как девушка напряглась и подняла плечи, как будто готовясь принять удар.
        У моста, который вел к Бату, они остановились, невзирая на поздний час, холод и возникший между ними разлад, словно им не хотелось возвращаться к обыденной жизни. Рейчел вспомнила о Ричарде и стала думать, что ему скажет, если он ждет дома, вернувшись раньше ее. «Это моя судьба, несмотря на мое к нему отвращение. Я ее выбрала и не могу изменить. Он мой единственный шанс на семейную жизнь, и другого у меня нет.  - Это был непреложный факт, изменить который не представлялось возможным.  - Если только… Если только я не смогу найти Аби». Она проследила за взглядом Пташки, смотревшей на высившийся над городом Лэнсдаунский Полумесяц, и поняла, куда ей на самом деле хотелось бы пойти. Осознание пришло, как внезапный удар хлыста, потрясший все ее существо. «Может, нам с ней поменяться местами?» Но если раньше Пташка и любила Ричарда Уикса, то теперь она избавилась от чувства к нему, это Рейчел хорошо понимала. Девушка была слишком умна для подобной глупости. «Теперь все, к чему она стремится, это доказать, что Элис пала жертвой Джонатана. А все, чего желаю я, это доказать, что это не так». Прощальный
взгляд, которым они обменялись, был полон недоговоренностей, и Рейчел не спросила, как собиралась, когда они вновь увидятся наедине и состоится ли вообще эта встреча. Она старалась не думать о том, как сильно ей хотелось бы оказаться рядом с Пташкой, в Лэнсдаунском Полумесяце, в темных и неприбранных комнатах на третьем этаже, у их павшего духом, неухоженного обитателя. «Останься живой, Аби! Убеги и останься живой, как верит Бриджит. Как считают все остальные. Пусть окажется, что Джонатан тебя не убивал. Тогда не придется потерять тебя дважды».
        Дом с винной лавкой был пуст, и в окнах не горел свет. Испытав облегчение, Рейчел позволила усталости овладеть телом - холод и томительное напряжение, вызванное всем, что она услышала и сказала этой ночью, не могли остаться без последствий. Она медленно поднялась в спальню, держа в руках свечку, от которой намеревалась зажечь лампу, разделась и расчесала волосы. В желудке урчало, но есть не хотелось. Рейчел закрыла ставни и подошла к комоду, в котором хранилась ее шкатулка. Сегодня совет матери требовался ей, как никогда. Тут ее сердце замерло, и она похолодела. Шкатулки на привычном месте не оказалось. Она переворошила все перчатки и чулки, все гребни и галстуки, обыскала все ящики, а потом и всю комнату, хотя знала, что не могла положить шкатулку куда-то еще. Увы, мест для поисков было не так много, и вскоре ей пришлось их прекратить, сесть на кровати и признать, что шкатулка с локоном матери, пришпиленным внутри, исчезла. Рейчел тут же догадалась, какая судьба могла постичь ее драгоценность, и ей еще больше захотелось оказаться на месте Пташки, чтобы стать свободной, а не загнанной в угол, как
теперь.
        К тому времени как Ричард вернулся, часы на башне аббатства пробили одиннадцать, а улицы окончательно опустели. Гнев Рейчел был холодным и жгучим, непохожим на все, что она испытывала прежде, но где-то в глубине души ворочался страх, грозивший вырваться наружу,  - страх, что вернуть ее сокровище теперь невозможно. Он сделал Рейчел неосмотрительной, и она не заметила, каким хмурым было лицо Ричарда, когда тот вошел в комнату. Оно разрумянилось, и кожа лоснилась от пота, несмотря на уличный холод. Рейчел не обратила внимания, что его рубашка не заправлена, а костяшки пальцев красные и расцарапанные. Она поднялась на ноги и бросила ему в лицо жесткие, неласковые слова:
        - Где она? Где моя шкатулка?
        - Какая шкатулка?  - переспросил Ричард, но его виноватый вид уже сказал Рейчел всю правду.
        - Она досталась мне от матери. Если ты ее продал, то должен забрать обратно.
        - Оставь меня в покое, понятно? Сегодня у меня выдался тяжелый вечер.
        - Кто бы сомневался. Не так-то легко пить допоздна. Отвечай, где шкатулка! Ты не имел права…
        - Это я не имел права? Теперь ты моя жена, Рейчел, или забыла? Все, что у тебя было до свадьбы, теперь принадлежит мне.
        - Это шкатулка моей матери, она бесценна! И ты знал, как много она для меня значит!
        - Это же просто вещь, Рейчел! Предмет, совершенно бесполезный в хозяйстве, который, однако, помог оплатить много счетов.
        - Твоих счетов, не моих! Не сомневаюсь, что причиной расстроенных финансов являются карточные долги.
        - Попридержи язык, Рейчел, мне совсем не нужна сварливая жена, которая смеет разговаривать таким тоном в моем доме. Да и вне его тоже. Я не потерплю подобного отношения ни от тебя, ни от кого другого.
        Лицо Ричарда помрачнело. На лбу вздулась жилка, кажущаяся еще более рельефной из-за света лампы, падающего сбоку, и свидетельствующая о внутреннем напряжении.
        - Что ты сделал с ее содержимым?  - спросила Рейчел пересохшим ртом. Ее трясло от ярости.
        - Там ничего не было, кроме клочка бумаги и сережек, за которые тоже удалось выручить немного деньжат.
        - Немного деньжат? Они были очень ценные, слышишь, тупица? А где локон? Пожалуйста, скажи, что ты его не выбросил! Прошу тебя.
        Рейчел закрыла глаза в ожидании ответа - ей было нестерпимо видеть его написанным на лице мужа. Поэтому она не заметила, как он сжимает руку в кулак и бьет ее в челюсть с явным намерением задеть еще и губу. Потрясенная, Рейчел резко села, закрыв руками лицо. На мгновение голова онемела, затем боль стала распространяться по всему черепу, сжимая его клещами, пока ей не показалось, что он вот-вот треснет. Когда она опустила руки, на них была кровь. Рейчел почувствовала ее солоноватый вкус и на языке.
        Услышав, как Ричард шагнул к ней, она подняла голову и, словно в тумане, увидела нависшую над собой фигуру мужа. Рейчел подумала, что он желает протянуть ей руку и помочь, но ошиблась.
        - Никогда не говори со мной так,  - произнес Ричард голосом, который она узнала с трудом. Он весь дрожал от едва сдерживаемой ярости, даже пальцы подергивались.
        Рейчел стала ждать второго удара, однако его не последовало. Ричард повернулся к комоду, достал носовой платок и бросил его на кровать рядом с ней. Она его взяла. Кровь с губы оставляла на ткани алые пятна. Никогда в жизни Рейчел не была так одинока. Покачнувшись, она встала.
        - Если оскорбишь меня еще раз, то я тебя…  - произнес Ричард, глядя на нее, и Рейчел увидела, что напряжение в нем начинает спадать, уступая место стыду.
        - И что ты со мной сделаешь?  - «Ударишь еще сильнее, как Пташку?»
        Рейчел почувствовала себя раздавленной, вдруг осознав, что даже не удивилась тому, как быстро их отношения дошли до рукоприкладства. То, что сделал Ричард, ее не поразило. И он пойдет на это опять, можно не сомневаться. Она осознавала свое полное поражение.
        - Ты моя жена, Рейчел. И должна меня уважать! Это не моя вина, что между нами возник разлад.
        - Уважение нельзя вбить кулаками.
        - С этим я не согласен, и тебе лучше не заставлять меня доказывать обратное,  - проговорил Ричард ледяным тоном.
        Рейчел вздрогнула, внезапно почувствовав, как страх сжал ее сердце.
        - В шкатулке лежал локон матери. Он был последним напоминанием о моей семье, которое у меня оставалось. От него ты тоже избавился, как и от остального?
        - Внутри я ничего не нашел, кроме сережек.  - Услышав это от мужа, Рейчел расплакалась. Слезы казались горячими и слепили глаза.  - По правде сказать, я считаю подобные сувениры не имеющими никакой цены,  - хрипло добавил Ричард.
        - Для меня этот локон был бесценен.
        - Если бы ты показала себя хорошей женой, если бы в тебе нашлось больше тепла и любви, я не зашел бы так далеко. Если бы ты расширила круг наших знакомств, как это от тебя требовалось, мне бы не пришлось так сильно тратиться на развлечения. Вместо этого ты водишься с сумасшедшими либо с людьми, с которыми я и так знаком и которые к тому же могут позволить себе не больше одной бутылки хереса, да и то на Рождество!
        - Ты считаешь, я в этом виновата? Может, мой грех еще и в том, что ты ведешь разгульную, пьяную жизнь и пускаешь деньги на ветер за карточным столом?
        - Да!  - внезапно взревел Ричард, и Рейчел почувствовала, как струйка крови стекает по ее подбородку.  - А сейчас ты ляжешь в постель и постараешься загладить вину. И будешь мне славной женой.
        Он протянул ей руку и повернулся к кровати.
        «Я скорее умру, чем позволю ему овладеть мною этой ночью». Рейчел сделала шаг навстречу к Ричарду, ближе к лампе. Не вытерев подбородка, она открыла рот и оскалила окровавленные зубы. Нижняя губа распухла, ранку жгло, словно каленым железом. Но взгляд Рейчел, холодный, словно сталь, был тверд, и примирительный жест мужа она проигнорировала. Спустя мгновение Ричард опустил руку и отвернулся, словно вид жены был для него невыносим.

* * *

        «Элис никогда не оставила бы меня лорду Фоксу. Но, конечно, Элис не знала, что из себя представлял этот добренький благодетель. Он всегда добивается своего». Встав на следующее утро с холодной постели, в которой она провела бессонную ночь, Пташка спрашивала себя, представляла ли Бриджит, насколько окажется права, предостерегая Элис. Догадывалась ли, каким подлым и порочным являлся этот человек, с которым Элис обращалась как с любимым дедушкой, целуя его и обнимая всякий раз, когда он к ним приезжал. К тому времени как ей исполнилось двенадцать, Пташка привыкла считать его сгнившим внутри яблоком, по-прежнему покрытым толстой глянцевой кожурой, которая создавала видимость того, что с ним ничего не случилось, тогда как внутри его сгнившая плоть кишела червями. Сама мысль об этом вызывала у нее позыв на рвоту. «Не было никого, кто меньше него заслуживал бы поцелуев Элис. А Рейчел Уикс еще спрашивает, что я хотела этим сказать». Пташка помнила, сколько раз Бриджит просила ее не попадаться на глаза лорду Фоксу, сколько раз отсылала из комнаты с каким-нибудь поручением, когда старик пытался заговорить с
ней, или взять за руку, или угостить каким-нибудь лакомством. Пташка помнила, что, когда Элис начинала обнимать лорда Фокса, Бриджит всегда оказывалась рядом и смотрела на них недобрым взглядом. Хладнокровная и внимательная, она словно боролась с желанием оттащить Элис подальше от старика. Она знала. Но если Бриджит считала, что Элис была дочерью лорда Фокса, то какую, по ее мнению, опасность тот мог представлять? Пташка решила не думать об этом и не вспоминать о лорде Фоксе. Она даже зажмурилась, силясь изгнать образы прошлого, но воспоминания все равно роились в голове. На лестнице она оступилась и, чтобы не упасть, оперлась о стену.
        Через девять дней после того, как они в последний раз видели Элис, в Батгемптон явился лорд Фокс. Он вошел в фермерский дом, и Пташка сразу поняла, что миру, в котором она жила, наступил конец. Атмосфера в комнатах царила невыносимая - как если бы Пташка задерживала дыхание так долго, что грудь вот-вот должна была разорваться. Бриджит молчала и ходила мрачная как туча, уже в трауре, отрезанная от всего мира, в том числе и от Пташки, которая по-прежнему ждала, в ужасе и смятении, что вот-вот дверь откроется и войдет Элис. Потому что она должна была это сделать, должна. Когда они услышали цоканье копыт приближающейся лошади, то сразу поняли, что их ждут новости. Пташка выбежала во двор переполненная надеждой, едва удерживаясь от крика. Она ожидала встретить Элис, а когда увидела лорда Фокса, то решила, что он привез какую-то весточку от нее или сообщит, когда его воспитанница вернется. Бриджит осталась сидеть за кухонным столом. Лицо экономки за эти дни постарело, его покрыли новые, более глубокие морщины, словно горе отхлестало ее своей плетью.
        Еще прежде того, как опекун Элис успел спешиться, Пташка стояла рядом, куда ближе, чем это обычно случалось. Нужда придала ей смелости. Однако она не только не взяла его за руку, умоляя сказать, что он знает об Элис, но даже не коснулась его рукава. Под кожурой была гниль, и сколько бы мысли Пташки ни были заняты другими вещами, она все равно чувствовала этот запах.
        - У вас есть весточка об Элис?  - спросила она, не сделав ему книксен, не поздоровавшись и даже не дождавшись, когда он заговорит первый.
        Лорд Фокс взглянул на нее долгим и пристальным взглядом и передал поводья слуге. Затем он зашагал к двери, а она трусцой побежала рядом.
        - Ей так и не удалось обуздать твою дерзость, а?  - рассеянно буркнул он. Войдя в дом, лорд Фокс вручил Пташке шляпу с перчатками, прошел в гостиную и уселся в кресло.  - Принеси бренди, девочка,  - велел он.  - А ты, Бриджит, останься. Мне с тобой надо поговорить.
        Последнее лорд Фокс произнес мрачным, но спокойным голосом. Пташка и Бриджит переглянулись. Из его слов они не смогли ничего понять, а потому сделали, как приказал хозяин. Когда Пташка принесла бренди, Бриджит стояла перед лордом Фоксом, сцепив руки на поясе, покорная и неподвижная. Пташка хотела остаться, но лорд Фокс грубо сказал:
        - Пошла вон, маленькая чертовка.
        Пташка прождала на кухне минут пять. Время едва тянулось, липкое и медленное, словно тонкая струйка смолы, готовая вот-вот оборваться,  - точно так же, как это было несколько лет назад, когда маленькой девочкой, только что появившейся в этом доме, она ждала, когда в гостиной решится ее участь. Они казались невыносимо долгими, эти последние несколько мгновений жизни, когда у Пташки теплилась надежда, что ей еще доведется испытать радость. Когда Бриджит вышла, ее лицо выглядело мрачным и спокойным, но прочесть по нему что-то было невозможно. Пташка бросилась ей навстречу:
        - Бриджит, скажи, есть какие-то новости? Где Элис?
        - Я не знаю, где она, детка,  - произнесла Бриджит, поджав губы и чеканя слова.  - Но она исчезла, и мне кажется… мы должны приготовиться к тому, что больше ее не увидим.
        - Как? Что ты хочешь этим сказать? Значит, появились какие-то новости? Расскажи!  - Пташка схватила Бриджит за руки и почувствовала, какие они холодные и сухие. Словно кровь под кожей у нее не текла совсем.
        - Не шуми, Пташка, и подойди ко мне, я скажу тебе все, что тебе полагается знать!  - крикнул лорд Фокс со своего кресла, того самого, на котором он так любил сидеть, хотя с трудом в него втискивался, отчасти принимая его форму. Почуяв неладное, Пташка неохотно подошла и встала перед хозяином.  - Бриджит, мне что-то захотелось на ужин телятины. Ступай в деревню и узнай, нельзя ли ее там купить.
        - Сэр, я сомневаюсь, что в такой поздний час…  - начала Бриджит, но не успела закончить.
        - А я говорю, пойди и найди!  - рявкнул лорд Фокс, и его крик, казалось, заставил лопнуть тот мыльный пузырь внешних приличий, в котором прежде находился их дом.
        Пташка снова почувствовала, как где-то в глубине ее сознания снова шевельнулось нехорошее предчувствие. Словно маленький зверек, оно скреблось коготками, желая выбраться наружу, но Пташке требовалось узнать, что лорд Фокс скажет про Элис. Ее поймали, как рыбу на крючок. Бриджит перевела взгляд с хозяина на Пташку. Костяшки на ее сцепленных пальцах еще больше побелели, на щеках проступили красные пятна, а в глазах появились отчаянное желание что-то сделать и вместе с тем выражение безысходности. Деревянными шагами она прошла к двери и покинула дом, даже не остановившись, чтобы надеть пальто и шляпку или взять деньги на мясо.
        Лишь когда они остались одни, лорд Фокс посмотрел на Пташку и откашлялся.
        - Элис опозорила себя самым предосудительным образом. Ее больше никогда не примут в этом доме. Я не хочу даже слышать о ней,  - произнес он беззлобным голосом человека, не ведающего сомнений.
        - Как опозорила? Что вы имеете в виду? Где она?  - взмолилась Пташка.
        - Больше ты ее не увидишь.
        Слова казались ударами, каждый из которых был сильнее предыдущего.
        - Что?
        - Элис сбежала с любовником. Бездумная, неблагодарная девчонка. Решила выскочить замуж втайне от меня, хорошо зная, что я бы этого не позволил. Так-то. Надеюсь, ты понимаешь, что мне это так же неприятно, как тебе. Она всех нас обманула. Только теперь мы узнали, какова эта дрянь на самом деле. Хотя, возможно, какой-то человек ее увлек и подал дурной пример.  - При этих словах он устремил на нее пристальный взгляд, жесткий и многозначительный.  - Расскажи мне всю правду. Ты знала о ее увлечении? О ее планах?
        - Не понимаю,  - тряхнула головой Пташка.  - Она убежала с Джонатаном? Но… он был здесь после того, как она пропала, и хотел ее разыскать…
        - Какая глупость! Почему с Джонатаном? Какое отношение имеет ко всему этому мой внук? Он бы так ни за что не поступил! Я не знаю имени человека, с которым она уехала. Если бы я его знал, поиски продвигались бы гораздо быстрее. Сейчас Джонатан в Боксе и сильно опечален произошедшим. Не стану отрицать, что знал об их взаимной… привязанности. Дружеской. Но сама мысль о том, что они могли вступить в подобный сговор, просто… нелепа.
        - Но они собирались пожениться! Они переписывались и постоянно говорили об этом с тех пор, как я их помню! Они не могли думать ни о чем, кроме этого!
        - Говоришь, переписывались?  - переспросил лорд Фокс, глядя на нее строго.
        - И… она ничего с собой не взяла. Ни одежды, ни других вещей… все осталось здесь!
        - Ну разумеется, не взяла. Ведь она, кажется, делила с тобой спальню? Едва ли ей удалось бы упаковать чемодан, чтобы ты этого не заметила, правда? С кем бы Элис ни уехала, она, верно, полагала, что у ее кавалера достаточно средств, чтобы купить новую одежду.
        - Но Джонатан… Элис…  - пробормотала Пташка, силясь привести в порядок свои мысли. Она даже обхватила руками голову, чтобы ни одна из них не могла ускользнуть.  - Элис любила Джонатана! Она ни за что не убежала бы с кем-то другим!
        - Не спорь со мною, девчонка!  - прикрикнул Фокс, и его лицо налилось кровью.  - Ты и так не заслуживаешь, чтобы я тратил время, объясняя тебе, как обстоят дела!
        При этих словах он ударил руками по подлокотникам. И Пташке пришло в голову, что лорд Фокс так же крепок, как дерево, из которого сделано кресло. Она привстала на цыпочки и приготовилась. Все это неправда. Она верила в это так же истово, как в то, что у нее в груди бьется сердце.
        - Простите, сэр… Но я… я…
        - Ты не веришь, что она могла так поступить, хотя это не вызывает сомнений у Бриджит, у Джонатана и у меня. Но нет смысла отрицать очевидные факты. Девчонка посмеялась над нами, хотя мы сделали ей столько добра; она больше ничего не получит ни от меня, ни от моей семьи. Этот дом мы сдадим какому-нибудь арендатору. А тебя и Бриджит я где-нибудь пристрою. Конечно, если вы примете мою помощь с должной признательностью и станете вести себя хорошо и послушно. Это касается вас обеих. А еще тебе запрещается впредь говорить об Элис Беквит. Эта девчонка для меня умерла. Не желаю даже слышать ее имени.
        - Как вы узнали, сэр?  - прошептала Пташка, потому что от напряжения у нее пропал голос.  - Как вы узнали о ее побеге?
        - Она написала письмо, которое пришло в мой дом в Боксе.
        - Могу я его увидеть?
        - Значит, она тебя обучила грамоте? Нет, увидеть его ты не можешь. Оно так меня разозлило, что я бросил его в огонь. Вот. Прими то, что ты сейчас услышала, к сведению и примирись, потому что ничего нельзя изменить. Возможно, я найду для тебя место в моем доме. Что ты на это скажешь?  - Лорд Фокс с трудом высвободился из кресла и встал, нависая над ней всей громадой своего тела. Пташка отступила на шаг назад.  - Я не возражал бы каждый день видеть такие хорошенькие огненные кудряшки,  - проговорил он и протянул руку, словно для того, чтобы потрепать ее по волосам, но Пташка вновь отступила назад.
        - Нет!  - выкрикнула она.
        Еще попятившись, Пташка зацепилась каблуком за угол дивана. Пока она пыталась сохранить равновесие, Фокс тыльной стороной ладони нанес ей косой удар по голове, от которого у нее зазвенело в ушах. Пташка качнулась и упала вперед, на подлокотник дивана, при этом ударившись о него животом так сильно, что от боли у нее перехватило дыхание. И прежде чем девушка попыталась встать, она почувствовала, как Фокс навалился на нее всей тяжестью. При этом он крепко держал Пташку за шею и вдавливал ее лицо в сиденье так сильно, что та едва могла дышать, а отбиваться вообще не было никакой возможности. Она закинула назад руку и стала скрести ногтями по его рукаву, ища кожу. Увы, ей никак не удавалось до нее добраться, как не получалось согнуть руки так, чтобы дотянуться до его щеки, или глаз, или рта - до любого места, которое она была в состоянии как-то повредить. Единственное, что она могла сделать, это кусать пыльную ткань дивана. Уткнувшись в нее, она давилась собственным дыханием, жарким и удушливым.
        - Я обламывал и худших дикарок, чем ты, девочка,  - сказал лорд Фокс голосом, сдавленным от удовольствия и разгоревшейся похоти.  - Но ты борись, если тебе нравится. Чем труднее добыта победа, тем она слаще.
        Пташка почувствовала, как холодный воздух коснулся ее ног, когда Фокс задрал на ней юбку, как расцарапал кожу, грубо сорвав панталоны. Она отчетливо осознала, что сейчас должно произойти, однако это не сделало происходящее менее болезненным или менее стыдным. Ее беспомощность, неспособность предотвратить то, что с ней происходило, наполнили Пташку яростью, столь же неистовой, сколь и бесполезной. Она изрыгала в диванную подушку, приглушающую звуки, все проклятия, угрозы и оскорбления, какие знала, а когда лорд Фокс резким толчком вошел в нее, ее крики перешли в нечленораздельный вой. Он не спешил. Лорд Фокс был немолод и хотел получить больше удовольствия.
        Когда в гостиную вбежала Бриджит, ее глаза были широко раскрыты. Она застала Пташку по-прежнему перегнувшейся через подлокотник дивана, уставившейся в пустоту, и заскрежетала зубами.
        - Я так и знала… Сразу все поняла, как только увидела его, когда он ехал отсюда на лошади, разомлевший и раскрасневшийся! Проклятый старый ублюдок! Чтоб его поразила проказа!  - воскликнула Бриджит. Это был первый и единственный раз, когда Пташка слышала, чтобы эта старая женщина сквернословила.  - Чтоб его поразила проказа! Как ты, Пташка? Можешь подняться?
        - Не прикасайся ко мне,  - злобно огрызнулась Пташка.
        Пораженная ее тоном, Бриджит опешила. Наступила пауза, один краткий миг, в течение которого Бриджит успела изменить подход, тонко и действенно.
        - Однако ты не можешь провести весь день, лежа попой кверху и заливая кровью ковер. Вставай и помойся. Ты мне нужна чистой.
        - Я больше никогда не буду чистой. И пусть ковер провалится ко всем чертям. Пускай те, кто станет здесь жить после нас, беспокоятся, есть ли на нем пятна. Ведь он говорит, что мы больше здесь не останемся.
        - Да, это так. Но подмыться стоит. Следы, которые оставляют мужчины, всегда можно смыть водой.
        - Не всегда. Он подбирался ко мне уже давно.
        - Я так и думала.
        Пташка медленно поднялась с дивана и робко встала. Кровь, смешанная с семенем, потекла по ногам, и Пташку передернуло от отвращения. Бедняжка перехватила взгляд Бриджит и поняла, что та почти так же подавлена случившимся, как она сама.
        - До сих пор его останавливало лишь присутствие Элис,  - сказала Пташка, и Бриджит кивнула.
        - Прости меня. Ты не могла знать. Я зря оставила тебя одну.
        - Я знала. И ты не могла остаться. У тебя не было выбора.
        - Выбор у меня был, но я оказалась слишком большой трусихой, чтобы его сделать.  - Дыхание Бриджит стало отрывистым, она ударила себя в грудь и застонала.  - Но больше никогда! Никогда! Мне он больше не хозяин!  - выкрикнула она и издала звук, похожий на рыдание, только глухой и безжизненный.
        - Не плачь, Бриджит. Лучше помоги мне помыться. Ты права: я им вся провоняла и это трудно терпеть.
        - Пташка, ты говоришь так, словно тебе куда больше лет, чем на самом деле,  - отозвалась Бриджит, отерла руками лицо своей подопечной, а потом беспомощно их опустила.  - Впрочем, так было всегда. Ну ладно, пойду поставлю греться воду и принесу корыто.
        Пташка села в корыто, и горячая вода обожгла ее царапины и ссадины. Она вдруг почувствовала себя спокойной, почти мертвой.
        - Как мы станем жить без нее, Бриджит?  - пробормотала Пташка.
        - У нас нет иного выхода, кроме как узнать это на собственном опыте, моя дорогая,  - ответила Бриджит. Моя дорогая. Так прежде старая экономка называла только Элис.  - Но кровь у тебя течет не каждый месяц, ведь так? Значит, по крайней мере, не будет ребенка. Да и ты больше не дитя, Пташка. Тебе предстоит решить, куда ты подашься и чем займешься. Ведь то, что случилось сегодня, это только начало, можешь быть уверена. Если ты останешься у этого человека, все повторится.
        - Стало быть, Бриджит, ты пойдешь своей дорогой?
        - Да. И заберу тебя с собой, если согласишься.
        - А как же Элис? Как она узнает, где нас искать?
        - Элис уехала, причем неизвестно куда. С этим ничего не поделаешь, хотя, когда я это говорю, у меня разрывается сердце.
        - Она вернется. Я в этом не сомневаюсь. Элис не могла просто исчезнуть, бросить нас одних. И как насчет Джонатана? Она никогда не променяла бы его на другого! Я в этом уверена!
        При этих словах Пташка увидела в глазах Бриджит сомнение и предпочла не говорить ей то, что вертелось на языке. У нее не осталось сил, чтобы доказывать свою правоту. В этот миг она решила, что останется у лорда Фокса. Останется рядом с Джонатаном, там, куда сможет вернуться Элис. Бриджит, похоже, сама это понимала.
        - Я готова взять тебя с собой. Ты будешь в безопасности, и я найду тебе работу. Помни об этом, что бы ни случилось,  - настойчиво проговорила Бриджит.
        - Я не буду с тобой в безопасности. Безопасность мне могла дать только Элис,  - возразила Пташка.
        Она не хотела быть жестокой, но увидела, что ее замечание попало в цель, и лицо Бриджит вспыхнуло. Та больше не сказала ничего и молча принесла еще горячей воды и чистые полотенца. Пташка сидела, ждала и думала. Она размышляла о том, какой окажется ее новая жизнь.

        «Я должна найти ее последнее письмо». Ноги сами понесли Пташку на третий этаж дома в Лэнсдаунском Полумесяце. Она даже не остановилась посмотреть, где в данный момент находятся миссис Аллейн, миссис Хаттон или Доркас. На лестнице пахло жареной рыбой. Пташка ни на миг не поверила, что Элис написала лорду Фоксу письмо, в котором рассказывала о намерении убежать. Она умела отличать неприкрытую ложь от правды. Ее мысли путались, она прикидывала так и эдак, пытаясь прийти к сколько-нибудь приемлемому решению. «К черту миссис Уикс и ее бредовые предположения». Разве она могла быть сестрой Элис? Правда, едва миссис Уикс принялась описывать, как погибла ее маленькая сестра, Пташка сразу вспомнила, как Элис внезапно охватил страх, когда они купались в Эйвоне неподалеку от Батгемптона. Названая сестра была близка к панике, когда Джонатан предложил сплавать на середину реки, где было течение. Не могло ли это оказаться связанным с неясными картинами далекого детства, всплывавшими в памяти? С безымянным предостерегающим голосом, подобным тому, который иногда звучал в голове у самой Пташки?
        Она покачала головой, бормоча себе под нос возражения. «Элис была моей сестрой. Рейчел Уикс мутит воду, и только. Она фантазерка!» Причина, по которой Джонатан убил Элис, кроется в последнем письме, которое Элис послала ему в Брайтон, и в нем не говорилось, что она полюбила другого. В нем несомненно шла речь о чем-то еще, что заставило его поспешить в Батгемптон, довело до бешенства и заставило практически обезуметь.
        Тяжело дыша, она остановилась перед дверью, а затем без стука вошла внутрь. Услышав звук шагов, Джонатан вышел из спальни. Его рубашка была помята и не заправлена, непричесанные волосы свисали на глаза.
        - Пташка? Что случилось?  - спросил он, наклонившись к ней.
        Его тон оказался настолько естественным и спокойным, что Пташка невольно сделала шаг назад. «Вот человек, которого я ненавижу. Разве он этого не понимает?»
        - Ты себя хорошо чувствуешь? Какая ты бледная…
        - Хорошо ли я себя чувствую?  - Она слегка пошатнулась и расставила руки, чтобы удержать равновесие.  - Так не должно быть,  - пробормотала она, преодолевая головокружение.
        За его ссутулившейся спиной, на захламленном письменном столе, лежал нож. Тупое оловянное лезвие, предназначенное для вскрытия писем и разрезания книг, тускло отсвечивало в свете утренних сумерек. Тупое, но все равно смертоносное, если ударить достаточно сильно. Пташка не сводила с него глаз, пока Джонатан в замешательстве на нее смотрел. Понадобится всего три шага, рассчитала она. Три быстрых шага, потом поворот, взмах, и все, что известно ему одному, вытечет из него вместе с кровью, которая просочится сквозь потолок расположенной под ними гостиной и станет капать с покрывающей его замысловатой лепнины. Она привстала на цыпочки, готовясь к броску.
        - Пташка,  - проговорил Джонатан, потирая переносицу большим и указательным пальцем, и вздохнул.  - Иногда ты мне напоминаешь о ней. Тебе это известно? Ты переняла ее… жесты. Выражение лица. Иной раз это заметно.
        Пташка моргнула, нож скрылся за пеленой слез, и она яростно замотала головой.
        - Мне жаль, что вы не умерли вместо нее!  - воскликнула она.
        У Джонатана не дрогнул ни один мускул.
        - Мне тоже,  - сказал он.

* * *

        Правила хорошего тона требовали, чтобы она не выходила на улицу, пока рассеченная и вздувшаяся губа не заживет полностью, но Рейчел вдруг обнаружила, что ее все меньше и меньше волнует, что прилично, а что нет. Левую сторону подбородка занимал зеленоватый синяк, а ранка подсохла и превратилась в плотную черную линию. Одеваясь, Ричард отводил от нее взгляд и виновато хмурился.
        - Не нужно ходить к Аллейнам такой разукрашенной,  - сказал он, натягивая сапоги.
        - У меня назначена встреча. И я пойду.
        - Но твое лицо…
        - И что?
        - Нужно послать записку и сказаться больной,  - предложил он, надувшись, словно ребенок.
        Рейчел вдруг испытала совсем новое для себя чувство, которого прежде не знала,  - опустошающую смесь страха и презрения.
        - Но я вполне здорова, мистер Уикс. И уверена, что мой внешний вид в доме, куда я направляюсь, ни для кого не покажется оскорбительным,  - возразила она холодно.
        Ричард не счел нужным спорить дальше и без лишних слов спустился в лавку, оставив Рейчел в раздумьях о том, не суждено ли ее отношениям с мужем и впредь быть такими, как сейчас, до конца дней. «Гнев, насилие, разочарование. Похоже, вот что ждет нас обоих».
        К тому времени как Рейчел поднялась в Лэнсдаунский Полумесяц, небо молочного цвета от солнца стало ослепительно-белым. Облака начинали рассеиваться, и за ними виднелась яркая полоса синевы. Иней опушил в Бате все оконные стекла. Не было ни ветерка. Ноябрь обещал быть ясным и морозным.
        Когда Доркас провела Рейчел в комнаты Джонатана, тот поднялся из-за письменного стола и улыбнулся, но улыбка сошла с его лица, когда он разглядел лицо гостьи.
        - Что произошло?  - спросил Джонатан серьезно.
        - Небольшая неприятность, только и всего.
        - Он вас бьет?
        - Это случилось впервые, и отчасти виновата я, потому что начала спорить с мужем.
        - Первый раз редко бывает последним. А из-за чего вышла ссора?
        - Я…  - Рейчел замолчала, испугавшись, что может показаться мелочной и сентиментальной.  - По существу, причиной послужила пустяковая вещица. Серебряная шкатулка, принадлежавшая матери. Внутри был пришпилен ее локон. Теперь она… продана.
        Воспоминание о пропаже по-прежнему вызывало в ней грусть и чувство одиночества.
        - Продана Ричардом без вашего ведома?
        - Да. Знаю, печалиться о такой потере сущее ребячество. Но я действительно огорчена.
        - Может, и ребячество, но вещь, ставшая частью детства, может быть поистине драгоценна,  - мягко проговорил Джонатан.  - Лично я совершенно не помню, что значит быть мальчишкой и какую жизнь я вел до всего этого…
        - Возможно, это к лучшему. А иначе всегда есть искушение представить, что эта девочка, которой я когда-то была, сказала бы обо мне теперь. Что она подумала бы о той жизни, которую я для себя выбрала.
        - Нельзя предугадать исход событий, прежде чем они начнутся. Вы не должны себя винить,  - тихо сказал Джонатан.
        Рейчел отвернулась и стала глядеть в окно, за которым небо теперь искрилось синевой. По сравнению с ним комната, в которой они находились, казалась удручающе тусклой.
        - Давайте сходим на прогулку. Сегодня мне тяжело находиться взаперти.
        - Я не выхожу из дому,  - хмуро покачал головой Джонатан.
        - Знаю. Но сейчас отличное время, чтобы это сделать. Свежий воздух и моцион нам обоим пойдут на пользу.
        - Мне все равно, если меня увидят. Но моя нога и все прочее… Но я не выношу толпы,  - сказал он.
        Рейчел на мгновение задумалась.
        - А как насчет овец? Их вы тоже не выносите? Смею предположить, они не скажут ничего такого ни о вас, ни о вашей ноге. Идемте. Я настаиваю.
        Доркас и дворецкий Фалмут с нескрываемым изумлением уставились на Джонатана, когда тот спустился вниз и велел подать ему пальто и шляпу. Но лица их стали еще более удивленными, когда он, щурясь на солнце, вышел из дому под руку с Рейчел.
        - Сейчас они побегут к матери и доложат, что я исцелился,  - заметил Джонатан сухо.
        Локоть, которого касалась рука Рейчел, был плотно прижат к туловищу, и Рейчел чувствовала, как напряжено его тело.
        - Это всего лишь променад,  - сказала она осторожно.  - Вполне обыденное дело.
        Джонатан смотрел прямо себе под ноги, не обращая внимания на взгляды прохожих - джентльменов и слуг, слоняющихся без дела.
        - На нас смотрят,  - пробормотал он.  - Чтоб они все ослепли!
        Джонатан шел, подволакивая больную ногу, и та слегка подгибалась, отчего походка выглядела неровной, подпрыгивающей.
        - Пускай любуются. Скорее всего, они глядят на мою губу и спрашивают себя, не пнула ли я вас по ноге в отместку,  - ответила Рейчел.
        Джонатан расхохотался. Его смех она слышала в первый раз, но ей сразу понравился этот раскатистый, рокочущий звук. При свете солнца кожа Джонатана выглядела ужасно бледной, зато тени под глазами и скулами уже не были такими зловещими. Проседь в темных волосах стала видна более отчетливо, но все равно он казался помолодевшим, почти юношей.
        Пройдя вдоль всего Полумесяца, они вышли через калитку на крутой выгон, высящийся над домами. Земля была кочковатая, покрытая высокой, по колено, травой, мокрой от капелек растаявшего инея, сверкавших в лучах солнца. Они шли в гору минут двадцать или больше, пока город не оказался у них за спиной, далеко внизу; единственными доносящимися до них порой звуками были блеяние овец и посвистывание птиц. Джонатан провел так много времени взаперти, что ходьба по неровной местности оказалась для него нелегкой задачей, и к тому времени, когда они остановились, чтобы передохнуть, он совсем запыхался. От сырой травы их обувь и низ одежды промокли. Ноги у Рейчел окоченели, но она не обращала на это внимания. Разгоряченная ходьбой, она чувствовала, как кровь быстрее бежит по ее жилам, ей было легко и радостно. Они стояли бок о бок, переводя дыхание, и, прищурившись, смотрели вниз, на спутавшийся клубок улиц, над которыми еще плыли последние клочья тумана, похожие на привидения.
        - Кажется, я не отходил так далеко от своих комнат уже лет девять,  - проговорил Джонатан.
        - Неудивительно, что вы были так несчастны,  - отозвалась Рейчел. Джонатан взглянул на нее, но ничего не сказал.  - Я предпочитаю смотреть в другую сторону, туда, где нет города. На далекий горизонт. Каким-то образом проблемы тогда всегда кажутся меньше,  - заметила Рейчел.
        Джонатан послушно повернулся на запад, где река Эйвон сияла, как брошенная кем-то на землю серебряная лента, вьющаяся между полями и рощицами, по-прежнему одетыми в остатки осенних уборов.
        - Я поселился в Бате с матерью, потому что не знал, куда мне еще податься. Мне было все равно, ведь я хотел умереть,  - пробормотал Джонатан.  - А теперь, наверное, я уже никогда отсюда не уеду.
        - Конечно уедете, если захотите.
        - Но куда? И чем заняться?
        - Куда угодно и чем пожелаете. Жeнитесь, заведете семью. Вам открыты все дороги, и вы вольны их выбирать. Разве не так? Вы это можете. Вам нет нужды оставаться здесь, словно в ловушке, в которую загнана я.
        «Если мне удастся его убедить, он уедет, и я больше никогда его не увижу.  - Эта мысль отозвалась в ее сердце болью.  - Но лучше это, чем видеть, как он продолжает мучиться».
        - Правила, придуманные для женщин, строже, чем для мужчин.  - Солнце светило Джонатану в глаза. Он их прищурил, и по ним нельзя было сказать, о чем он думает.  - Но вы все равно можете оставить мужа, если у вас хватит на это смелости.
        - Но куда я отправлюсь? И что буду делать?  - грустно улыбнулась Рейчел.  - Мне придется стать нищенкой, просить подаяние или начать торговать собой. У меня не будет ни работы, ни друзей. Ничего. У меня нет другого выбора, кроме как цепляться за мужа.
        Вся легкость ее настроения внезапно улетучилась, и она тяжело вздохнула.
        - Но пока у вас есть я,  - заметил Джонатан.  - Кто еще станет сидеть у моей постели и читать романы о приключениях отчаянных храбрецов - мне, безумцу и калеке?
        Он улыбнулся, и Рейчел улыбнулась ему в ответ.
        - Вы не безумец и не калека,  - возразила она.
        - Тогда кто я?  - спросил Джонатан.
        «Уязвленный. Одержимый. Убийца. Тот, кого мне хочется видеть больше всего на свете».
        - Вы хороший человек, пострадавший на войне, хотя вас слишком тревожит ваше прошлое.
        - А вы воплощение такта и дипломатии,  - сказал Джонатан.  - Думаете, я не понимаю, что нашептывает вам внутренний голос?
        - И что же он мне нашептывает?  - спросила она.
        «Он что, видит меня насквозь?»
        Джонатан снова улыбнулся, взял ее руку, поднес пальцы к губам и запечатлел поцелуй на холодной коже. Рейчел почудилось, что их коснулся горячий утюг, с той только разницей, что простой ожог не мог показаться таким сладким и упоительным. На миг у нее перехватило дыхание.
        «Неужели это оттого, что всего неделю назад он мог меня задушить, а теперь поцеловал?»  - «Нет,  - отозвалось эхо у нее в голове.  - Только оттого, что он тебя поцеловал».
        Рейчел вдруг подумала о том, как восприняла бы такой поцелуй Пташка, и в животе у нее возникла неприятная пустота. Как будто почувствовав это, Джонатан немедленно отпустил ее руку. Еще несколько мгновений он не отрывал от Рейчел глаз, выражение которых, казалось, все время менялось, а потом отвернулся.
        - Могу я задать вам деликатный вопрос, мистер Аллейн?  - проговорила Рейчел едва слышным голосом.
        - Думаю, вы заслужили такое право.
        - Почему вы так рассержены на свою мать? Конечно, долгие годы, прожитые вместе при… нелегких обстоятельствах, могут породить неприязнь, это понятно, и все-таки, мне кажется, здесь кроется нечто большее. Похоже, вы в чем-то ее вините,  - предположила Рейчел.
        Джонатан скрестил на груди руки, словно обороняясь, и продолжал, не отрываясь, смотреть вдаль.
        - Да, я ее виню, и даже очень. С ней связана причина… во всяком случае, мне так кажется. То есть я не знаю наверное, но уверен, она лжет и не говорит всей правды, хотя порой и снисходит до того, чтобы открыть ее часть. Но причина того, что Элис мне написала, связана с ней.
        - Не понимаю.
        - Я говорю о последнем письме Элис. О том, которое застало меня в Брайтоне.
        «Я знаю». Рейчел только в последний момент спохватилась и не произнесла этих слов вслух.
        - Она в нем сообщала… что нам нужно расстаться. Что мы никогда не сможем быть вместе, стать мужем и женой. Что это была бы гнусность, противная человеческой природе. Да, она употребила именно это слово. Гнусность. Так она описала любовь, которая освещала нашу жизнь с раннего детства, такую же сильную и чистую, как солнечный свет. Она сообщила также, что… наши отношения уже никогда не смогут оставаться такими, как прежде. И что нам больше не следует встречаться.
        «Бриджит оказалась права,  - поняла Рейчел.  - С чего бы еще богатому и знатному человеку тратить деньги на безродную девочку?» А если в Элис текла кровь лорда Фокса, она приходилась Джонатану теткой. «Да уж, не сладко пришлось бедной девушке, если она об этом узнала». Рейчел судорожно вздохнула, на секунду закрыла глаза, и в дальнем углу ее сознания возникла Абигейл, уплывающая все дальше и дальше. Рейчел мысленно протянула к ней руку. «Джозефина могла ошибиться. Что, если лорд Фокс только ее удочерил? Нашел и удочерил»,  - подумала она с отчаянием.
        - И там говорилось о чем-то еще… Я знаю, говорилось! Если бы я только мог вспомнить…
        - Вы не сохранили это письмо?
        - Я едва помню тот день. Мы только что приехали в Брайтон… Я был ранен, измотан, голоден и наполовину лишился рассудка. Путешествие в Батгемптон почти полностью изгладилось из моей памяти и лишь порой всплывает в ней страшным, темным сном. А когда я пришел в себя, письма при мне уже не было. Наверно, я его выбросил или где-нибудь обронил. Гнусность. Это слово я запомнил, оно мне вовсе не приснилось.  - Он покачал головой.  - Понимаете, всему виной наше злосчастное отступление к порту Корунья… С того момента, когда мы вошли в Испанию, времени писать у меня не оставалось, а когда оно наконец нашлось, пересылать почту стало не с кем. Элис не получала от меня вестей много недель и потому отправилась в Бокс узнать, нет ли там от меня писем,  - сказал Джонатан, медленно покачивая головой.  - Ох, Элис! Зачем она это сделала! Если бы что-то можно было изменить! Она, верно, думала, ее там примут с распростертыми объятиями и ей удастся найти с моими родными общий язык на почве любви ко мне и страха за мою жизнь. Элис не могла знать, что мои мать и дед руководствуются правилами, о которых она сама не имеет
ни малейшего понятия.
        - Выходит, ваша мать рассказала ей нечто такое, что заставило ее убежать?
        «Интересно, догадывается ли он, что именно?»
        - Да. Когда я вернулся и обнаружил, что Элис пропала, меня стали убеждать в том, будто она меня оставила, убежав с любовником. Мать заявила, что Элис послала деду записку, в которой все объясняла и просила прощения. Мне твердили, что она позор семьи, жалкая пария и о ней надо забыть.
        - Но вы не поверили.
        - Я знаю, когда моя мать лжет. Она занимается этим всю жизнь, и хотя правды мне от нее добиться не удалось, я все равно знаю, когда она меня обманывает,  - произнес он жестким и злым голосом.
        Рейчел задумалась, пытаясь найти смысл в клубке противоречивых сведений, которые только что получила.
        - Но какое-то время назад вы мне говорили, что нашли записку, написанную… новым спутником Элис. Адресованную ей. В которой он назначал свидание.
        - Да, я…  - произнес Джонатан и замолчал, нахмурившись.  - Я уверен, что так и было. Но она… В те дни я был сам не свой. И много забыл… Есть промежутки времени, о которых я не могу ничего сказать. Какие-то темные провалы. Они появились у меня после Испании. Да, темные провалы.
        Он снова покачал головой, и Рейчел почувствовала, как по телу побежали мурашки. «В первый раз, когда я пришла ему читать, он тоже произнес эти слова. Черный провал. Тогда он не мог вспомнить, как меня душил». Затем она живо представила себе мозг в тяжелой банке, нависшей над головой, и глядящие на нее пустые, слепые глаза.
        - Но если я и нашел записку, она все равно пропала. Исчезла. Вероятно, я уничтожил этот листок. Но не удивлюсь, если я… никогда его не видел. Возможно, он мне привиделся в одном из ночных кошмаров. Был навеян ложью, которой меня потчевали мать и дед.
        - Пташка тоже так думает.
        - Что?
        - Я…  - заколебалась Рейчел, не желая раскрывать, до какой степени они с Пташкой сблизилась.  - Мы, то есть Пташка и я, однажды разговорились. Ее привлекло мое лицо… мое сходство с Элис.
        Она затаила дыхание, но Джонатан посмотрел на нее печально, а не сердито.
        - Да. Она любила Элис не меньше, чем я.
        - Она не верит, что Элис завела знакомство на стороне. Что она могла убежать с кем-то другим.
        - Знаю. Она думает, я убил Элис.  - Он взглянул на Рейчел и улыбнулся, увидев на ее лице выражение ужаса.  - Мы с Пташкой провели много лет, обмениваясь обидными и жестокими словами.
        - Еще она мне сказала…  - Рейчел снова замолчала, не зная, что лучше: продолжать или придержать язык.  - У них была экономка. Бриджит Барнз.
        - Бриджит видела, как Элис разговаривала с каким-то человеком незадолго до того, как пропала,  - проговорил Джонатан.
        - Так вы об этом знали?  - спросила Рейчел.
        Джонатан по-прежнему дышал глубоко и часто - теперь, по-видимому, от волнения.
        - Да. Дед узнал об этом от нее и передал мне. Но все-таки я… не хочу осуждать Элис. Я знаю, когда мать лжет. Кем бы ни был тот человек и какие бы причины ни заставили Элис с ним уехать, она, скорее всего, думала, что поступает правильно. Ее просто обманули. Или увезли против воли.
        - Но вы, кажется, сердились на Элис и винили ее за то, что она вас оставила!
        - Да, какое-то время сердился. Наверное, я и сейчас допускаю такие мысли, когда падаю духом, потому что не понимаю, почему она уехала и почему не объявилась за все эти годы. Разве может быть что-то настолько ужасное, что мы вместе не смогли бы преодолеть? Нет, я все-таки думаю, что ее силой заставили со мной разлучиться.
        - Но для чего это могло понадобиться, если она и так решила с вами расстаться? Ваша семья не хотела, чтобы вы поженились. Элис отправилась в Бокс и раскрыла ваши намерения, после чего ей что-то сказали, и это ее испугало. Она вам написала письмо, в котором расторгла помолвку. Отчего же тогда потребовалось идти еще дальше?
        - Не знаю! Неужто вы думаете, что я не задавал себе этого вопроса снова и снова? Ответ на него знают лишь два человека - Элис и моя мать. Одна мне ничего сказать не может, другая не хочет.
        - Так вы думаете…  - Рейчел было трудно говорить. Слова застревали в горле, сердце учащенно билось.  - Вы думаете, Элис еще жива?
        - Конечно жива. Я молюсь, чтобы это было так. Я скорее… скорее соглашусь с тем, что она где-то живет, любит другого и не вспоминает обо мне, чем допущу, что она умерла. Одна Пташка считает ее смерть наилучшим исходом.
        - И я с ней согласна,  - прошептала Рейчел, причем так тихо, что Джонатан, похоже, не расслышал ее слов.
        Они стояли еще некоторое время, погруженные каждый в свои мысли, солнце светило им в глаза, а высоко над головой кружил стервятник, распластавшись в потоке теплого воздуха, поднимающегося над холмом. Рейчел безвольно опустила руки и постаралась отогнать мысль о том, чтобы он снова поцеловал ее пальцы. Ей показалось это глупым ребячеством.
        «Чего я достигну, если он это сделает?»  - подумала она.
        И эхо далекого голоса ответило ей: «Всего».

        1808

        Стояло начало ноября. С тех пор как в фермерский дом на окраине Батгемптона пришло последнее письмо от Джонатана, миновало уже более шести месяцев. Когда летом он приехал сказать, что уезжает в Португалию воевать с французами, Пташка даже не сразу поняла, где эта Португалия и почему французы находятся там, а не во Франции. Так что они еще долго потом листали атлас и разглядывали карты Европы. Казалось, Элис не помнила, как Пташка ее предала, и больше не строила планов убежать с Джонатаном. Война с Францией заставила о них забыть, и если Пташка считала, что они лишь отложили их на время, Бриджит встретила весть об отъезде Джонатана на войну с каким-то мрачным облегчением. Джонатан разрывался на части: он то принимался рассуждать о славе и долге, то начинал заверять, что будет ужасно скучать по Элис и Пташке и считать дни до возвращения. Когда он вел подобные речи, глаза Элис наполнялись слезами, которые она, однако, не хотела проливать в его присутствии. Зато когда Джонатан все-таки уехал, они потекли ручьями.
        Письма от Джонатана приходили каждую неделю, иногда сразу по два и по три. Он строчил их практически ежедневно, хотя почта доставляла их нерегулярно. Джонатан заполнял словами абсолютно весь лист бумаги, каждый его дюйм, и делал это невероятно убористым почерком, который стало еще труднее разбирать. Письма приходили испачканными, порой от них пахло то пылью, то дымом и порохом. Одно пришло прожженным. Прямо посреди страницы, пропитанной запахом гари, виднелось странное отверстие с почерневшими краями. Слова, оказавшиеся в этом месте, были потеряны навсегда. Элис тут же хватала доставленное письмо, проглатывала залпом, а затем, пробежав по его строчкам еще несколько раз, читала вслух Пташке и Бриджит, но всегда с паузами, пропуская или заменяя некоторые слова. При этом она окидывала Бриджит взглядом одновременно извиняющимся и вызывающим. Затем письма приходить перестали, оставалось только ждать. После того как прошло две недели без единой весточки, Пташка заскучала, и ее стали занимать другие предметы. Но для Элис бремя ожидания с каждым днем становилось все тяжелее.
        Однажды Элис разбудила Пташку ночью, когда в спальне было темно и холодно. Она не зажгла свечи, и ее цепкие руки, казалось, возникли из ниоткуда, словно ожившие тени. Пташка рывком села, пытаясь вырваться.
        - Тише, тише! Это я!  - прошептала Элис приглушенным, сдавленным голосом.
        - Что такое? В чем дело? Я ничего не вижу!
        - Дорогая, мне пришла в голову страшная мысль.  - Одинокий голос словно отделился от хозяйки и жил сам по себе.  - Что, если Джонатан убит? Если лорд Фокс узнал об этом… ему, наверно, и в голову не пришло нас известить. Он же не знает наших… обстоятельств. Что, если все именно так, Пташка? Как ты думаешь? Что, если они просто не захотели мне об этом сообщить?
        Пташка никак не могла придумать, что на это ответить, и невидимые руки вцепились в ее запястья еще сильнее, так что ногти врезались в кожу.
        - Я должна отправиться в Бокс. Схожу туда и все разведаю.
        - Элис, нет! Тебе не велено этого делать!  - воскликнула Пташка.
        - Но я должна знать,  - возразила Элис и на этом закончила разговор.
        Утром, когда Пташка и Бриджит проснулись, они обнаружили, что Элис нет дома. Хотя у Пташки от страха подводило живот, она все-таки нашла в себе силы рассказать Бриджит, куда, скорее всего, ушла Элис. Губы у экономки побелели. До Бокса было пять миль, но дорога шла то в гору, то под гору, и Элис требовалось часа полтора, чтобы туда добраться, если кто-нибудь не согласится ее подвезти. Через три часа Пташка принялась ее высматривать, подходя то к одному окну, то к другому, в зависимости от того, в какой комнате находилась. Бриджит была мрачной, молчаливой и всецело отдавалась работе по дому, которую выполняла с самозабвенным усердием, лишний раз свидетельствующим о том, как сильно она взволнована.
        - Лорд Фокс любит Элис,  - сказала ей наконец Пташка.  - Думаю, он будет к ней добр.
        Но Бриджит лишь хмыкнула:
        - Ты не имеешь представления ни о мужчинах, ни о мире, в котором они живут, безродная, глупая девчонка.
        Пташка обиделась и решила не разговаривать с Бриджит, пока не вернется Элис. Примерно через полчаса Пташка в очередной раз глянула в окно кухни и увидела знакомую фигурку Элис, гибкую и грациозную, словно веточка ивы.
        - Она вернулась!  - с жаром крикнула Пташка, забыв про свою обиду.
        Элис пересекла двор и вошла в дверь, сутуля плечи и понурив голову. Потом она повернулась, закрыла дверь и, покачнувшись, стала клониться вперед, пока не коснулась косяка лбом.
        - Что случилось? Он все-таки мертв?  - потребовала ответа Бриджит.
        - Бриджит! Как ты могла такое сказать!  - воскликнула Пташка.
        - Лучше узнать сразу. Ну, Элис, какие новости?
        Но Элис отвернулась к двери и ничего не хотела говорить. Когда Бриджит и Пташка заставили ее повернуться к ним, они были потрясены. Лицо девушки было пепельно-серым, губы посинели, широко раскрытые глаза смотрели в пространство. Ее трясло так сильно, что дрожь скорее напоминала судороги, пробегающие по всему телу.
        - Элис!  - воскликнула Пташка и обвила руками свою названую сестру.
        - Отойди, детка. Если ей плохо, этим ты не поможешь,  - проговорила Бриджит.
        Пташка прижала ухо к груди Элис и стала слушать, как бьется ее сердце, которое то начинало учащенно колотиться, то почти замирало. Совсем как в тот вечер, когда Пташка попала к ним на ферму. Сердце Элис то пропускало удары, то выбивало короткую очередь бурного стаккато. Пауза, и опять бешеная скачка. Ни последовательного ритма, ни четкого рисунка. Словно какой-то маленький зверек отчаянно бился в ее грудной клетке. Затем последовал долгий перерыв между ударами. Пташка подняла взгляд на лицо Элис и увидела, как закатились ее глаза, почувствовала, как обмякло ее тело, прежде чем рухнуть на пол.
        Пришел доктор и пустил Элис кровь, которая долго стекала в белую фарфоровую чашку. Он сказал, что ей следует отдыхать и пить темный эль для укрепления сил. Элис провела в глубоком сне целые сутки. Ее лицо было абсолютно белым, а тело неподвижным, и могло показаться, будто она умерла. Пташка время от времени заходила в спальню, чтобы убедиться в обратном, ощутив на щеке теплое дыхание Элис. Когда девушка проснулась, ее накормили и дали ей выпить бульон из говядины. Ее умывали и причесывали, но Элис была словно в забытьи, в течение двух дней она не сказала ни слова, а только смотрела прямо перед собой. Тени под глазами походили на синяки, а на висках проступали едва заметные голубые жилки. Пташка приносила в спальню горящие угли в жаровне, но это не помогало изгнать царящие там холод и мрак. В конце третьего дня она забралась в постель к Элис и легла рядом с ней.
        - Он умер, да?  - шепнула она. Трудно было предположить, что еще могло довести Элис до такого печального состояния.  - Бриджит думает, что это так. Она права?
        Сама Пташка не могла в это поверить. Не могла представить себе, что Джонатана больше нет на свете. Ей еще никогда не доводилось сталкиваться с тем, чтобы умер кто-то, кого она знала. Живой человек, которого она видела, к которому прикасалась, с которым разговаривала. Смерть была выше ее понимания, хотя при мысли о ней сводило живот и начинало подташнивать.
        - Он погиб, Элис? Именно это сказал тебе лорд Фокс?
        Она спросила просто так и не ожидала, что Элис ответит, но сестра повернула к ней голову.
        - Нет, Пташка,  - произнесла она голосом, скорее похожим на слабый шорох, чем на обычную человеческую речь.  - Джонатан не погиб. Во всяком случае, вестей об этом не приходило.
        - О, Элис!  - радостно воскликнула Пташка и порывисто ее обняла.  - Лорд Фокс тебя наказал? Он проявил бессердечие? Ничего, если даже и так. Пусть нам придется покинуть Батгемптон, но… это ничего не значит, потому что Джонатан вернется, женится на тебе и позаботится о нас. Все кончится хорошо, Элис!  - улыбнулась она.  - Все кончится хорошо.
        Но Элис горестно покачала головой, и две большие набухшие слезы покатились по ее щекам.
        - Нет. Все кончится плохо. Я, очевидно, являюсь…  - Она моргнула, подыскивая слова.  - Короче, выйти за него замуж я не смогу. Так что женой Джонатана мне уже не стать.

        1821

        Пташка поджидала Рейчел Уикс, пока та, как обычно, докладывала миссис Аллейн об очередном посещении Джонатана. Ее отчеты становились все более короткими, а визиты все более продолжительными. Пташке это казалось подозрительным, и девушку точил червь сомнения: «Теперь они начали ходить на прогулки, да еще под руку. Я хотела, чтобы ее лицо не давало ему покоя, а она принялась за его лечение». Пташка не находила себе места. Все годы тяжелой работы, все ее ухищрения могли пойти насмарку. А все из-за скрытых пружин, которые она сама привела в движение. Когда Пташка услышала, как хлопнула парадная дверь, она выскочила во дворик, стрелой взлетела по ведущей на улицу лесенке для слуг и, буравя глазами Рейчел Уикс, повела ее вдоль стены сада, подальше от чужих глаз.
        - Что вы затеяли? Вы что, теперь на его стороне?  - брякнула Пташка и сама удивилась своим словам. Она выпалила их прежде, чем успела обдумать.
        - О чем ты?
        - О том. Как вы гуляли по выгону. Словно… словно…
        - Словно кто?  - спросила Рейчел Уикс, похоже думая о чем-то своем.
        Только тут Пташка заметила ее рассеченную губу и синяк на подбородке.
        - За что вас побил муж?  - спросила она, сгорая от любопытства.
        Похоже, брак Рейчел Уикс пошел по тому же пути, что и ее собственная интрижка с Диком, только развязка наступила еще быстрее. Пташка по-прежнему злилась, что ее новая знакомая вышла замуж за Дика, но теперь уже потому, что та оказалась такой дурой и с ним связалась. Между тем Рейчел внимательно ее разглядывала.
        - Что-то не так, Пташка?  - спросила она спокойно.
        - Что вы имеете в виду?  - ответила вопросом на вопрос девушка, обиженная и озадаченная тоном собеседницы.  - И потом, вы знаете, что не так. Я думала, вы хотите того же, что и я,  - узнать, почему он убил Элис, и доказать это. Но теперь мне сдается, что ваши желания переменились. Вы сами-то этого не находите? Вы что, влюбились в Джонатана Аллейна?
        - Нет,  - ответила Рейчел с возмущением и испугом, которые говорили сами за себя.
        - Если это так, вам крупно не повезло. Вы останетесь женой Дика Уикса, пока вас не разлучит Бог. И, кроме того, Джонатан любит Элис, не вас.
        Наступила пауза, во время которой Рейчел смотрела на Пташку так пристально, что той в конце концов это показалось невыносимым. Тяжелый взгляд как будто пригибал к земле, грозя раздавить.
        - Чем я тебе не угодила, что ты пытаешься причинить мне боль?  - спросила Рейчел.
        - Я думала, вы на моей стороне!  - проговорила Пташка и сама поняла, насколько по-детски это прозвучало. С презрительным видом она сложила руки на груди, но лишь для того, чтобы не показать, как они дрожат, и скрыть растущее в ней чувство отчаяния.  - Расскажите, что удалось узнать сегодня.
        - Я спросила у него про последнее письмо Элис. Он сказал, что в нем она назвала их любовь гнусностью. А еще сообщила, что им больше никогда не следует видеться.
        - Гнусностью… я что-то не возьму в толк, в чем тут дело.
        - Это значит, что Бриджит, наверное, была права, и Элис оказалась дочерью лорда Фокса. Если бедняжка узнала, что любовь, которую она и Джонатан испытывали друг к другу, была кровосмесительной…
        - Нет,  - решительно тряхнула головой Пташка. От мысли, что это могло оказаться правдой, ей сделалось дурно.  - Лорд Фокс не был отцом Элис. У мерзавцев, как он, не бывает таких чудесных детей.
        - Чем провинился перед тобой лорд Фокс? Что он тебе сделал?
        - А вы как думаете? То, что делают все мужчины, если чувствуют в своих руках власть. Они берут, что хотят, не спрашивая,  - отозвалась Пташка и услышала, как в ее голосе прозвучали горечь и отвращение. На лице Рейчел Уикс отразилась жалость, и Пташка поспешно заговорила опять, чтобы перевести разговор в другую колею.  - А как же насчет вашей пропавшей сестры? Теперь вы утверждаете, что Элис не имеет к ней никакого отношения?
        - Нет, мне… мне по-прежнему хочется думать, что Элис - это Аби…
        - Но ведь она вполне могла ею оказаться… могла, разве не так? А если она родилась от лорда Фокса, то почему он стал заботиться о девочке, лишь когда ей исполнилось три года? Почему не передал на руки Бриджит, как только она родилась?  - проговорила Пташка.
        «Что ты несешь, безмозглая идиотка? Элис была твоей, а не ее сестрой». Она резко вздохнула:
        - В любом случае все это не имеет значения, потому что мы уже никогда не узнаем с полной определенностью, кто ее родители. Но теперь вы понимаете, что ее убил мистер Аллейн? Что он имел для этого все основания?
        - Я… не уверена в этом.  - Рейчел нахмурилась и принялась разглядывать свои руки. Она то потирала одну о другую, то проводила большим пальцем по коже, словно ища ранку или синяк.  - Он говорил о… темных провалах. Темных провалах в памяти.
        Эти слова, сказанные неохотно, вызвали в душе Пташки трепет.
        - Все, как я говорила. Вы только посмотрите, как он начинает изворачиваться, что был не в себе и ничего не помнит. Разве это не очевидно? Он пытается уйти от ответственности и оправдать, простить самого себя.
        - Нет. Я не думаю, что он когда-нибудь себя простит. И он больше не уверен, что видел письмо, написанное для Элис. То, которое он, по его словам, нашел в дупле дерева влюбленных. Он говорит… оно могло ему привидеться в одном из ночных кошмаров.
        - Я так и знала! Так и знала!  - едва выдавила из себя Пташка. Если бы не ком в горле, она бы закричала или расхохоталась.
        - А как насчет слов Бриджит, которая видела Элис разговаривающей с каким-то мужчиной? Как насчет этого человека?
        - Насчет этого человека? Мы никогда не узнаем, кто он такой. И вообще, я уверена, их разговор был совершенно невинным. Он ничего не значил.
        - С чего бы Элис на людях ссориться с посторонним мужчиной?
        - Ерунда! Он уже почти готов признаться! Я в этом уверена! Нужно только надавить. Когда вы придете снова?
        Ее трясло от волнения, и она схватила Рейчел за руку, заставляя себя сосредоточиться.
        - И что случится тогда?
        - Когда он сознается? Тогда я…
        Пташка замолчала, внезапно ощутив полное отсутствие мыслей на этот счет. Пустота в голове казалась такой звенящей и полной, что она обратила внимание и на то, как пахнет влагой сырой камень ограды, и на то, как у нее начинается насморк от холодного воздуха, и на то, как жжет под ногтями из-за того, что утром она чистила апельсины. Пташка понятия не имела, что ей ответить.
        - А ты пробовала его спросить?
        - О чем?  - удивилась Пташка.
        - О том, что тебе хочется узнать… Ты хоть раз попробовала задать ему свои вопросы за те двенадцать лет, которые прошли с тех пор, как вы оба потеряли Элис?
        - Да, конечно спрашивала. Я делала это снова и снова. Вначале. Но он хранил полное молчание. И о ней… и обо всем!
        - Но ведь он тогда только что вернулся с войны, кажется, так? Его переполняли страдания, ужас, чувство вины… И мне интересно знать, каким образом ты спрашивала его, Пташка. Что, если твои вопросы больше напоминали обвинения?  - Рейчел Уикс сделала ей выговор настолько мягким голосом, что Пташка едва заметила высказанный упрек.  - Ты спрашивала его позже или предпочла любоваться, как он все глубже увязает в трясине отчаяния?
        - Он не заслуживает жалости. Ни моей, ни чьей-либо еще.
        - Ты уверена?
        Пташка задумалась. Конечно, она знала ответ, знала его всегда. Джонатан не заслуживал снисхождения - разве Рейчел, эта бледная копия Элис, только что не обличила этого человека, почти доказав его вину? И все-таки Пташка не проронила ни слова и молчала так долго, что время, когда еще можно было ответить, истекло. Тогда миссис Уикс взяла ее руку в свою и, прощаясь, крепко пожала, после чего пошла прочь, оставив на ладони у Пташки призрачный след своих теплых пальцев.
        «С тех пор, как вы оба потеряли Элис». Слова Рейчел кружились вокруг головы, будто снежные хлопья, и морозной шалью опускались на плечи. «Нет. Это я ее потеряла. А он ее у меня забрал». Пташка взяла сыр и виноград и понесла наверх, в комнаты Джонатана, хотя ее никто не просил это делать, и очнулась, лишь когда поняла, что стоит перед ним. Он сидел в кресле, придвинув его к окну, рядом с которым Пташка в последнее время заставала его все чаще, повернувшись спиной к темной, захламленной комнате, чтобы вместо нее обозревать окружающий мир. Его лицо было освещено солнцем, взгляд устремлен вдаль. От входа к креслу тянулась цепочка грязных следов, рядом с которыми валялись сухие травинки и сырые осенние листья, прилипшие к сапогам во время прогулки. Когда он поднял голову и посмотрел на Пташку, та увидела, что его лицо спокойно и он почти готов ей улыбнуться. Она крепко сжала кулаки, и мягкая полуулыбка исчезла. Он внутренне сжался и приготовился к тому, что она может в него бросить все, подвернувшееся под руку. «А ты пробовала его спросить?» В ее мозгу тут же возникло множество вопросов, и от каждого
начинало стучать в висках. Пташка яростно моргнула и попыталась сосредоточиться. «Почему ты ее убил? Как убил? Где спрятал труп? Как можно после этого жить? Почему бы мне тебя не убить?»
        - Почему…  - пролепетала она, и горло сжалось так сильно, что вопрос остался незаданным.
        Снова пытаясь подобрать нужные слова, Пташка смутилась. Джонатан вцепился в подлокотники кресла, словно приготовился вскочить и убежать, но его взгляд был ясным. «Он не пьян. Интересно, когда я в последний раз смотрела ему в глаза и они были трезвыми?»
        - Что… что вы сделали по дороге в Корунью и почему стыд вас мучает до сих пор? Почему вы сами себя теперь ненавидите?
        Джонатан молча уставился на нее. Если он и понял, что Пташка прочитала его письмо, то ничем этого не выдал.
        - Ты часто мне говорила, что я буду гореть в аду,  - сказал он наконец. Пташка затаила дыхание.  - Но я там уже побывал. Я его видел, и там не горячо. Там царит холод. Мертвецкий холод.
        - Что вы хотите сказать?  - прошептала Пташка.
        - Ты прежде никогда не спрашивала о войне.
        - Я… вы не хотели со мной разговаривать.
        - Я вообще ни с кем не хотел говорить. До тех пор, пока миссис Уикс не заставила меня это сделать.
        - Она…  - Пташка перевела дыхание, не в силах понять того, что чувствует.  - Она сказала, мне следует расспросить вас о том, что мне важно знать.
        - И тебе важно знать именно об этом? Тогда ты должна выслушать мой ответ,  - проговорил Джонатан.
        Внезапно выражение его лица отбило у Пташки желание продолжать разговор. Ей захотелось заткнуть уши, но было уже слишком поздно. Джонатан глубоко вздохнул и с суровым видом начал рассказ:
        - Прежде чем мы стали терпеть неудачи, было, конечно, и наступление. Оно началось осенью тысяча восемьсот восьмого года. Мы вторглись в Испанию несколькими колоннами. Силы наши были разобщены, снабжение никуда не годилось, карт не хватало. Проводники-португальцы сами плохо представляли себе, куда нас ведут. Эта кампания с самого начала была большой глупостью.  - Он остановился и покачал головой.  - Но приказ исходил из Лондона, так что пришлось подчиниться. Армию разделили на три части, чтобы она могла передвигаться скрытно от врага. Этим трем отрядам предстояло идти разными маршрутами и соединиться у Саламанки[83 - Саламанка - город на западе Испании в 80 км от португальской границы, центр одноименной провинции.].
        По слухам, даже командующий армией, сэр Джон Мур[84 - Джон Мур (1761 -1809)  - английский генерал, во время Наполеоновских войн возглавлял английские войска в Португалии, погиб в городе Корунья.], отзывался о происходящем как о безрассудной затее. Небо было безоблачным, дороги сухими. Над армией висела плотная туча пыли, и у Джонатана появились дурные предчувствия. Он понимал: только чудо может помочь им дойти до Саламанки прежде, чем наступит зима и людей начнет косить голод. Огромные черные ночные бабочки являлись ему во сне и били беззвучными крыльями.
        Пришпорив Сулеймана, он въехал на высокий мост, спешился и какое-то время сидел рядом с капитаном Саттоном, наблюдая, как мимо него движутся бесконечные колонны пехоты, всадников и фургонов. Большинство солдат были веселы. Наступление явно поднимало дух. До него доносились смех и обрывки песен, бой походных барабанов и пронзительные трели флейт-пикколо. Фоном для этих звуков, столь сладких для уха, были кудахтанье кур, мычание волов и скрип деревянных колес. Женщинам - солдатским женам, которые бросали в Лондоне жребий, чтобы получить разрешение следовать за мужьями, проституткам, прачкам, торговкам джином и просто разного рода любительницам приключений - было приказано ждать в Португалии.
        Их заранее оповестили о грядущих трудностях - колонны должны были идти налегке, без обоза и без достаточного количества провианта. И все равно некоторые увязались за армией, упрямые и напористые, как те вьючные мулы, которых многие из них вели в поводу. Джонатан смотрел, как они в запыленных юбках тащатся позади своих рот, и его сердце сжималось от тревоги.
        - Зачем они здесь? Почему не послушались приказа?  - спросил он у капитана Саттона.
        Тот пожал плечами:
        - Они проделали долгий путь, чтобы быть рядом со своими мужьями. В Португалии у них нет ни родных, ни дома. Ради чего им там оставаться? Это чужая страна. Их место при армии. В противном случае им вообще нет смысла здесь находиться.
        - Нам все равно не удастся всех прокормить.
        - Будем надеяться, что разживемся едой по дороге. Не беспокойтесь, майор. Уверен, как-нибудь выпутаемся.
        Ответ капитана не был убедительным, в его голосе прозвучало то же сомнение, которое чувствовал Джонатан. Потом погода испортилась, и начались дожди. Небо стало серым, земля превратилась в болото. Грязь мешала идти - в особенности тем, кто находился в самых первых рядах. Но и для тех, кто шел сзади, после того как дорожное месиво перемешало множество сапог и копыт, эта каша представляла собой жуткий кошмар наяву, изнуряющий и чавкающий. Каждый вечер Джонатан осматривал копыта Сулеймана, по мере сил чистил их и сушил, но все равно стал ощущаться зловонный запах от гниения стрелки[85 - Гниение стрелки копыта - заболевание, при котором рог отделяется и гниет, издавая зловоние; причиной служит бактериальная инфекция, присутствующая в сырой, грязной среде.] и жар припухших пяток копыт, на которых образовались болезненные мокрецы[86 - Мокрецы, или подседы (по-английски mud fever, грязевая лихорадка),  - заболевание, вызываемое обитающими в земле микроорганизмами, проникающими в поврежденную или размягченную кожу; лошади страдают мокрецами в основном осенью и слякотной зимой.]. С людьми дело обстояло не
лучше. Они не снимали мокрой одежды неделями. От грязи нельзя было уберечь ни палатки, ни одежду, ни сапоги, ни лица и руки - она покрывала все. Солдаты перестали петь. Флейты замолкли. Ноги распухли, покрылись мозолями, трещинами. В поразительно короткий срок всех кур забили и съели. Местность была пустынная, а если им на пути и встречалась какая-нибудь деревня, вскоре оказывалось, что враг оставил им только трупы и картины таких зверств, от которых холодела кровь. В конце каждого дня, после очередного перехода, Джонатан ухаживал за копытами Сулеймана и шепотом рассказывал, что в Саламанке их ждут теплая конюшня, душистое луговое сено, целые охапки которого будут навалены в кормушке, и большая торба свежего, вкусного овса, которую он немедля повесит на морду своему любимцу. Слушая это, Сулейман вздрагивал и шумно вздыхал, словно не веря хозяину, у которого самого в животе громко урчало.
        Колонна, возглавляемая Муром, с которой шла рота Джонатана и капитана Саттона, прибыла в Саламанку первой. Это случилось в ноябре 1808 года. Солдаты недоедали, и силы их были на исходе. Они страдали от дизентерии, истощения, вшей, а им приказали готовиться к новому походу. Они должны были выступить по первой команде, потому что французские силы, превосходящие англичан в десять раз, находились в Вальядолиде[87 - Вальядолид - город на северо-западе Испании, ее бывшая столица.], всего в четырех или пяти дневных переходах. Численность французов в Испании все время росла. Наполеон сам приехал командовать войсками в Центральной и Южной Испании и был твердо нацелен на то, чтобы эта страна навсегда стала частью его империи. Когда Джонатан услышал эту новость, он ощутил, как внутри у него заворочался холодный ком страха. Он стыдился этого чувства, пытался его скрыть и был всегда начеку, находясь в обществе других офицеров, хотя на лицах некоторых из них страх был заметен еще больше. А другие с нетерпением предвкушали грядущую схватку. Иные даже впадали в неистовство, хотя Джонатану было трудно понять, по
какой причине. Но большинство ожидало предстоящие события с усталой обреченностью. На изможденных лицах этих несчастных застыло покорное выражение, из-за которого их взгляды казались безжизненными и потухшими.
        - Разве не станет для нас облегчением ввязаться наконец в драку, вместо того чтобы изнурять себя бесконечными маршами?  - осторожно спросил капитан Саттон, когда они с Джонатаном однажды распили на двоих бутылку вина в комнате капитана, отведенной ему для постоя. Пламя свечей колыхалось на сквозняке и отбрасывало на стены колеблющиеся тени. Джонатан посмотрел Саттону в глаза и понял, что капитан знает о его страхе. Знает, но не презирает из-за него товарища. И все равно Джонатан покраснел от стыда, поднимая очередной стакан.
        - Конечно станет,  - ответил он и выпил вино залпом.
        Где бы ни находили в Саламанке винный погреб, его брали едва ли не штурмом. Огромные бочки выкатывали на улицу и тут же осушали. Они стояли пустыми на мостовой, и вокруг каждой валялись бесчувственные пьяные солдаты. Многие из них допились до смерти. А холодный дождь продолжал лить.
        - Без страха не бывает и доблести,  - тихо проговорил капитан Саттон, который был на пятнадцать лет старше Джонатана и успел побывать во многих сражениях. Хороший, добрый человек, он помогал своему неопытному командиру как мог, и Джонатан испытывал к нему чувство признательности, хотя постоянная опека и заставляла его ощущать себя мальчиком, впервые заплывшим на глубокое место.
        В середине декабря они покинули Саламанку. Сэр Джон Мур откладывал поход как можно дольше, надеясь, что к нему примкнут новые отряды англичан или испанских союзников, но подкрепления так и не дождался. Его не было. Потом пришла весть, что французы двинулись на юг, решив, что в Саламанке никого нет; они понятия не имели, что ее заняли британские войска. Появилась возможность нанести неожиданный удар и не дать французам уничтожить испанскую армию, теснимую к югу. Этим шансом Мур и воспользовался. Он повел войска на северо-запад, к Сальдании[88 - Сальдания - город в испанской провинции Паленсия.], где находились многочисленные французские отряды. Ими командовал прославленный полководец Сульт[89 - Никола Жан де Дьё Сульт (1769 -1851)  - герцог Далматский (1807), маршал Франции, участник Наполеоновских войн, командовал армией в Испании, Португалии, Южной Франции.], герцог Далматский, прозванный английскими солдатами герцогом Чертовинским. После месяца, проведенного в Саламанке, в тесных домах и на скудном пайке, солдаты были почти счастливы снова шагать вперед - навстречу битве. Ее ожидание их
истомило, они хотели драться. Джонатан думал о связанных с войной картинах насилия и смерти, которых успел повидать немало, и не мог понять рвения подчиненных. Но свои мысли он держал при себе, равно как и сомнения относительно того, правильно ли он выбрал для себя карьеру.
        - Солдаты, скоро мы дадим врагу почувствовать нашу силу и вонзим в него сталь!  - кричал он на марше, подъезжая к своим кавалеристам, а те отвечали ему громким «ура» и привставали на стременах.
        От этих слов во рту у него оставался горьковатый привкус; он ощущал, насколько они пустые. Джонатан также замечал, что ребра Сулеймана изогнулись дугой и отчетливо проступают под его тонкой шкурой. Когда дул ветер, конь под ним начинал дрожать, что не мешало Сулейману бодро продвигаться вперед. Джонатан чувствовал, как эта дрожь пробегает и по его собственному телу, и ему чудилось, будто скакун и он стали одним существом. «Одолжи смелости, храбрый товарищ».
        Джонатан постоянно писал Элис, с трудом сдерживая желание поведать о страхе, который испытывал, и об отвращении к той жажде крови, что овладела его товарищами. Он удержался и от того, чтобы рассказать, как в них оставалось все меньше и меньше человеческого, а взамен просыпалось все звериное, грубое и жестокое. Они даже внешне стали напоминать животных - волосатые, оборванные и вонючие. Война перековывала их на свой лад. Но ни о чем подобном он не упоминал даже вскользь, а писал, как сильно хочет вернуться к ней, как это желание всякий раз встречает его при пробуждении и как по ночам ему снится их встреча. Тайное передвижение англичан закончилось, когда они наткнулись на вражеский кавалерийский отряд числом около семисот сабель и вовлекли его в короткий и жестокий бой, который закончился, когда все французы были перебиты. Об этой битве стало известно Сульту; таким образом он узнал об идущих на Сальданию английских отрядах, их местонахождение было раскрыто.
        На юг были отправлены соответствующие депеши, основные французские силы остановились, развернулись и направились навстречу противнику. Когда Джонатан получил донесение с этим известием, он почувствовал, как все в нем похолодело и ноги стали ватными. Он пересилил страх и стал ждать приказов, хотя в создавшейся ситуации не оставалось ничего другого, кроме бегства. Уже через несколько дней их бы окружили полчища французов, которых было так много, что любая битва превратилась бы в кровавую бойню. Следовало отступать на запад, к побережью. В канун Рождества 1808 года англичане повернули в сторону гор. Офицерам приходилось подгонять солдат, словно овец,  - войска хотели остаться и сразиться хоть с герцогом Чертовинским, хоть с самим Наполеоном. Лучше воевать с кем угодно, чем подниматься на горный хребет в зимнее время, да еще без припасов. Они понимали, что переход через горы куда опаснее любой битвы.
        Джонатану все время чудилось присутствие французов у него за спиной. Они казались огромной черной тучей или гигантской волной, которая вот-вот обрушится на голову. Джонатана не оставляло лишающее сна чувство, что кто-то его выслеживает и крадется за ним по пятам. Раньше он был скор на расправу с непокорными солдатами, но теперь поведение его изменилось. Ротам, которыми командовали другие офицеры, повезло меньше. Некоторые провинившиеся получали сто ударов за одну-единственную жалобу, произнесенную сквозь зубы, двести, ежели кто отставал от колонны, и триста за злостное неповиновение. Их оставляли лежать на земле с растерзанными спинами, почти без шансов выжить, и после таких зверств солдаты ненавидели командиров еще больше, чем раньше. «Бегите!  - хотелось крикнуть им Джонатану.  - Что с вами случилось? Бегите, пока можете!» Но слова застревали в горле. Он силился выдавить их из себя и не мог этого сделать. Между тем дождь превратился в снег, и ледяной ветер бросал его в лицо. Солдаты заметили внутренние терзания их командира, расценив их как признак того, что отступление ему не по душе, как и им.
И полюбили его за это; если бы война не подавила в Джонатане чувство юмора, он посмеялся бы над этой иронией судьбы.
        Холод стоял такой, что кровь стыла в жилах. Каждую ночь снег схватывало морозом. Тогда образовывался наст, твердый и острый как бритва. Солдаты, потерявшие сапоги в засасывающей грязи равнинных дорог, теперь брели босыми, едва ковыляя на обмороженных, почерневших ногах, распухших и покрывшихся язвами. Один рядовой сбил ноги до рваных ран. Когда Джонатан подошел к нему, тот стоял на коленях в снегу и смотрел вниз на карабкавшихся вдалеке по скалистому склону французов. Гладкие серые пяточные кости торчали из-под стершихся подошв его ступней. От этого зрелища у Джонатана закружилась голова, как будто он стоял на кромке обрыва, рискуя упасть вниз. Когда солдат увидел, что на него смотрят, он улыбнулся.
        - Хорошенький видок, чтобы напугать этих французишек, правда, сэр?  - прохрипел он голосом, таким же слабым, как его тело.  - Не волнуйтесь за меня, сэр, ноги у меня совсем не болят.
        Его глаза горели тусклым лихорадочным огнем, и Джонатан двинулся дальше, не раскрыв рта, чтобы поговорить с этим человеком. Он испугался, потому что бедняга, по сути, был мертв, хотя все еще продолжал идти,  - мертв, хоть еще этого не осознал.
        А между тем французы не давали покоя арьергарду британской армии. Ему то и дело приходилось разворачиваться, смыкать ряды и отражать непрекращающиеся атаки. «Готовьсь! Заряжай! Целься! Пли!» - звучало снова и снова. Джонатан слышал эти четыре слова во сне, и, когда просыпался, его рука оказывалась поднятой и сжимала воображаемую рукоять сабли, которую он готовился опустить, чтобы вызвать очередной шквал мушкетного огня. Однажды ему довелось возглавить короткую, жестокую схватку, чтобы удержать переправу, и после этого речушка оказалась забитой трупами как французов, так и англичан. Джонатан смотрел на нее, оглушенный грохотом ружейного огня, и журчание воды, пробирающейся между телами, казалось ему музыкой, напоминающей звук серебряных колокольчиков. Дым лез в рот и в глаза, в горле так пересохло, что было трудно глотать. Впрочем, в его фляге все равно не оставалось ни капли. Он подошел к речке, опустился коленями на илистую замерзающую землю и зачерпнул воды, которая была холоднее льда и покраснела от крови. Но он ее все равно выпил. Она студила горло, и у нее был железистый привкус. На
противоположном берегу лежал французский солдат, почти мальчик. У него не хватало половины лица, и в реку обильно стекала кровь из его страшной раны. Но юноша еще был жив. Джонатан перехватил его взгляд и обнаружил, что не в силах отвернуться. Он сел в прибрежную грязь, рядом с умирающим юношей, чью кровь только что выпил вместе с водой. У них обоих не было ни обиды, ни гнева, ни злобы, ни чувства вины. Только признание того, что свершилось и ничего нельзя изменить. Когда капитан Саттон рывком поднял его на ноги, Джонатан моргнул и увидел, что юноша уже мертв.
        В последующие недели смерть все время бродила поблизости. Умирали от ран, старых и новых, от голода и болезней. Погибали в стычках с врагом и от нещадного холода. Затем смерть, словно от скуки, принялась искать новые, более изобретательные способы пополнить число своих жертв. Изможденные люди странным образом реагировали на соленую рыбу и ром, которые наконец им подвезли. Употребление их в достаточном количестве приводило к поистине устрашающим результатам. В один из дней появился клубящийся туман, такой густой и белый, что глаз не мог определить, где дорога есть, а где ее нет. Неверный шаг означал немедленное падение в пропасть, и многие погибли, застигнутые врасплох. Туда же сорвалась запряженная парой мулов повозка, в которой везли раненых. Бедняги были настолько измучены, что не могли даже закричать во время своего короткого полета,  - все, включая мулов. Роды унесли жизнь какой-то молодой женщины, которая так и осталась сидеть на снегу посреди алого пятна собственной крови, прижимая к себе ребенка и ожидая, когда наконец к ней придет смерть. Ребенок появился на свет недоношенным и шевелился
всего минуту или две, прежде чем умер. Джонатан на некоторое время остановился рядом с роженицей. Она сидела молча и неподвижно, не пытаясь подняться; у нее были очень темные волосы и серебристые глаза, она выглядела настоящей красавицей. Джонатан постоял рядом, но так и не придумал, что может сказать или сделать для нее, хотя смерть, казалось, не спешила заявить на женщину свои права. Потом он двинулся дальше, спрятав лицо в воротник шинели.
        Однажды они проходили по верхней кромке ущелья, своего рода зияющей пустоты, в которой стонал ветер и вихрился снег; Джонатан видел, как один солдат шагнул за край, причем явно сознательно. Когда под всадниками падали лошади, их забивали и ели, если на марше для этого находилось достаточно времени. Собак постигла та же участь. А кроме того, солдаты пытались утолить голод кожаными ремнями амуниции и даже собственными мундирами. К середине января 1809 года дорога пошла вниз, к плодородным равнинам, через которые лежал путь к морю. Во время отступления в горах погибло пять тысяч человек. Джонатан шел рядом с Сулейманом, обняв его за шею. Джонатан слишком ослабел, чтобы передвигаться без посторонней помощи, но Сулейман хромал на передние ноги и тяжко вздыхал при каждом шаге. Капитан Саттон постоянно уговаривал его сесть верхом, но Джонатан не мог заставить себя это сделать. Когда же он пробовал осмотреть передние копыта Сулеймана, чтобы понять, в чем дело, ему это не удавалось - их полностью покрывал лед, под которым ничего не было видно. Грива коня свалялась и местами вылезла, шкура, ставшая жесткой
от замерзшей грязи, обтягивала выпирающие кости. Джонатан шептал ему на ходу ободряющие слова, но через какое-то время понял, что говорит какую-то ерунду. Вскоре его губы потрескались и кровоточили при каждой попытке ими пошевелить, поэтому он перестал произносить вслух слова, которые ему хотелось сказать: «Вперед, мой храбрый друг, я погибну здесь без тебя. Прости меня. Прости. Мне так жаль, что я привез тебя сюда, мой отважный товарищ».
        Когда они спустились с гор и вышли на равнину, теплый воздух наполнил их легкие; он казался им нежным, как поцелуй любимой. На равнине и зимой росла трава, ее могли есть кони и мулы, которые у них еще оставались, но для людей провианта по-прежнему не было. Голод сделал всех немного сумасшедшими, в глазах людей появился особый блеск, словно у одичавших собак. Но Сулейман есть не хотел. Порыжевшая трава, которая в изобилии росла по краям дороги, оставляла его равнодушным. Теперь, когда его ноги перестали неметь от покрывающего их льда, он испытывал такую боль, что дрожал всем телом, и это длилось несколько дней. У Джонатана разрывалось сердце, когда он видел его страдания. В глазах коня не было упрека, но в них отсутствовала и воля к борьбе, искра жизни погасла. В тихий сырой день, когда наконец ветер принес острый морской запах, Сулейман остановился, его колени подогнулись и он лег на землю. Шедшие сзади солдаты расступились и обошли павшего коня. Им даже не пришло в голову остановиться.
        Джонатан присел рядом с головой Сулеймана. Он попытался поднять ее и положить себе на колени, но она оказалась слишком тяжелой для его ослабевших рук. Тогда он решил просто дать коню отдохнуть и влил в его рот немного воды, но та вытекла обратно. Лишь спустя час, когда к нему подошел капитан Саттон, отправившийся на поиски друга, Джонатан стал понимать, что случилась беда.
        - Майор Аллейн, пора двигаться дальше. Мы разобьем лагерь на вершине вон того холма, если сумеем добраться до него к закату,  - сказал капитан, положив руку на плечо Джонатана.  - Пойдемте, сэр, мы найдем вам другую лошадь.
        - Что? Мне совсем не нужна лошадь. У меня есть Сулейман,  - проговорил Джонатан, покачав головой.
        - Действительно славный конь, майор Аллейн, однако, боюсь, он вышел в тираж. Лучше поможем ему поскорее умереть и отправимся дальше.
        - Я этого не допущу!  - воскликнул Джонатан, с трудом поднявшись на ноги и пошатнувшись от накатившей на него волны слабости.  - Он справится. Он вовсе не вышел в тираж. Давай, Сулейман, поднимайся! Вставай, мой храбрый мальчик! Мы почти в лагере!  - причитал Джонатан, дергая за повод, и голос его становился все громче и громче. Затем он потянул изо всех сил, но Сулейман даже не поднял головы.
        - Сэр…
        - Нет! Я ни о чем не желаю слушать. Вставай, Сулейман, поднимайся! Дайте бренди, капитан. Единственное, что ему нужно, это немного бренди для поднятия духа!
        Капитан Саттон налил стопку бренди и послушно протянул Джонатану, хотя его глаза говорили, что он знает, чем уставшая лошадь отличается от издыхающей. В отчаянии Джонатан приподнял морду Сулеймана, раздвинул ему губы и вылил бренди на язык. Никакого результата не последовало.
        - Давай же, Сулейман! Вставай!
        - Оставь его, дружище, с беднягой все кончено,  - заметил другой офицер, который шел мимо походкой человека, проведшего всю жизнь в седле.
        Дрожа, словно в лихорадке, Джонатан достал из-за седла плеть и хлестнул коня по крупу. От удара на шерсти остался длинный след, но ни один мускул под шкурой коня даже не дернулся. Джонатан почти ничего не видел от слез, застилавших глаза. Еще никогда он не испытывал к себе такой лютой ненависти. Задыхаясь, он хлестнул Сулеймана снова.
        - Ты должен встать!  - крикнул он.
        Сулейман медленно мигнул глазом, обращенным к Джонатану. Тот уронил плеть и рухнул рядом с конем, плача навзрыд. Он гладил шерсть вокруг глаз и ушей, словно прося прощения за нанесенные удары.
        - Прости меня, друг, мне так жаль,  - повторял Джонатан снова и снова, чувствуя на своих плечах руки капитана Саттона, убеждающего идти дальше.
        - Вы больше ничего не можете сделать, сэр,  - говорил тот.  - Здесь уже ничем не поможешь. Вставайте. Пойдемте скорее.
        Джонатан неуверенно встал на ноги и позволил себя увести.
        - Ничего не поделаешь, сэр,  - продолжил капитан Саттон.  - Лучше оставить коня здесь. Его дни сочтены, а нашим солдатам негоже видеть вас в таком отчаянии. Я прослежу, чтобы о нем позаботились.
        Они прошли всего пятнадцать или двадцать шагов, когда позади них раздался выстрел. Джонатан обернулся и увидел человека с дымящимся пистолетом, стоящего над погибшим конем.
        - Если бы не он, мне ни за что бы не перейти через горы. Он был моим другом. И посмотрите, как он вознагражден за свою службу и храбрость,  - сказал Джонатан, с усилием стирая со щек слезы, за которые сам себя ненавидел.
        - На свете не было лучшего коня, майор Аллейн. Но для него уже ничего нельзя сделать.
        Той ночью Джонатан сидел в палатке за складным походным столом с пером в руке и с чистым листом бумаги перед собой. Он хотел написать Элис и впервые за много недель не знал, о чем писать. Рассказать ей что-нибудь о происходящем означало бы пригласить ее в ад, в котором он очутился. Открыть ей, кем он стал, рискуя потерять ее любовь. Он был тем, кто наблюдал, как умирают в снегу новорожденные дети, кто пил кровь погибших солдат. Он был человеком, который боялся сражений, человеком, не знавшим доблести, человеком, ненавидевшим упоение жестокостью, которого ждала от него родина. Он был тем, кто оставил умирать посреди покрытых травой полей Сулеймана, это красивое, совершенное творение Божье. Элис называла его великолепным - прошлым летом, когда они встретились на заливном лугу близ Батгемптона. Он был человеком, который хотел поскорее попасть домой, чтобы никогда больше не видеть войны.
        Рождество наступило и прошло. Казалось, Батгемптон и все, с ним связанное, остались в совершенно другом мире - там, где есть такие милые и бессмысленные вещи, как Рождество. Минуты медленно ползли одна за другой, и страница оставалась чистой. Пришел капитан Саттон, и Джонатан обрадовался, что тот прервал его бесплодное занятие. Капитан принес тарелку, на которой лежали кусок хлеба и толстый жареный стейк. От него исходил запах, от которого желудок Джонатана скрутило в мучительном предвкушении. Поставив тарелку перед Джонатаном, капитан ничего не сказал. Он уже приоткрыл рот, собираясь это сделать, но передумал и отвернулся, не желая смотреть Джонатану в глаза. Лишь тогда Джонатан внезапно понял, откуда взялось это мясо, и с неописуемым ужасом уставился на лежавший перед ним кусок. Ему стало немного легче, когда капитан Саттон вышел и не стал смотреть, как он ест собственного коня. Но он его ел, хотя точно знал, что теперь уже никогда не будет самим собой, тем, кем он был раньше. Никогда.
        - Мы пришли в Корунью на следующий день. До конца пути Сулейман не дошел совсем немного. Но отчасти я этому даже рад. Хромых лошадей… хромых и слабых пристреливали, чтобы освободить в трюмах ценное пространство, которое можно было занять припасами для дороги домой. Его бы все равно убили, даже если бы он закончил поход вместе со мной. Вот как люди благодарят своих верных слуг и товарищей.
        Джонатан замолчал. После его слов воздух показался Пташке холодным, и ей стало трудно дышать.
        - И оттуда вы написали письмо Элис. Войдя в Корунью, вы в тот же день написали ей о стыде, который вас мучил,  - произнесла тихим и слабым голосом Пташка, все еще находившаяся под впечатлением рассказа Джонатана.
        - Да. Я написал ей там. Все мои мысли были устремлены к ней. Я мечтал о встрече с ней, как умирающий от жажды мечтает о глотке воды. Она была той, ради которой я преодолел все и остался в живых.
        - А затем она написала вам в Брайтон о том, что вы должны расстаться навсегда.
        - Шлюпки спустили только ночью, чтобы никто в Англии не узнал о том ужасном состоянии, в котором вернулись войска. Чтобы никто не встретил нас на улицах и не ощутил исходящего от нас запаха смерти и поражения,  - пробормотал Джонатан.
        - И вы тут же отправились в Батгемптон. И убили ее,  - сказала Пташка.
        - Нет!
        - Но почему вы в этом так уверены? Вы приехали сразу, и я видела, в каком расстроенном состоянии ума вы тогда находились. И вы сами говорите, что не можете четко вспомнить то время и от дней, когда она исчезла, у вас в памяти остались одни темные провалы, так откуда вам знать? Откуда вам знать, что вы этого не делали?
        Пташка перешла на крик, но на лице Джонатана не дрогнул ни один мускул.
        - Потому,  - произнес он, глядя на Пташку широко открытыми глазами,  - что я сперва вырезал бы собственное сердце.
        - Вы в этом уверены? Так же твердо, как в том, что она вас любила?
        Пташка затрепетала, встретившись с ним взглядом, но не отвернулась, а продолжала смотреть ему прямо в лицо. Оно казалось ей открытой книгой. Теперь, когда он не был одурманен вином или опиумом, она могла читать по этой книге совершенно свободно; и хотя Джонатан ничего не ответил, Пташка прочла в его глазах сомнение - ошибки быть не могло, оно росло, как и огонь, пожирающий его изнутри.

* * *

        Я знаю, когда моя мать лжет. Джозефина Аллейн сидела в гостиной, когда к ней провели Рейчел. У матери Джонатана в руках не было ни книги, ни вышивания. Ничего, чтобы занять себя, пока она ждет. Часы на каминной полке громко тикали, отмеряя время. Рейчел заметила, что позолоченная клетка, в которой совсем недавно сидела канарейка, теперь пуста, и решила не спрашивать, куда делась ее обитательница. Абсолютная неподвижность миссис Аллейн заставила Рейчел почувствовать себя не в своей тарелке. Голубые глаза хозяйки казались ясными, спокойными и молодыми, но вместе с тем непроницаемыми. Рейчел ничего не могла прочесть в них, кроме некой особой сосредоточенности. Свечи еще не были зажжены, и бледный дневной свет скрадывал цвета мебели и драпировок - обтянутого лазоревым шелком дивана, светло-вишневых штор на окнах, зеленовато-золотистого ковра. Они выглядели более тусклыми, сероватыми. Моя мать лжет. Рейчел постаралась улыбнуться, когда подошла к миссис Аллейн и встала перед ней, но та даже не предложила ей присесть.
        - Насколько мне известно, во время вашего последнего визита к моему сыну вы ходили с ним на прогулку.
        Это было сказано ровным голосом, лишенным каких-либо эмоций. И снова Рейчел почувствовала, как внутренний голос словно предостерегает ее. «Это лишь из-за того, что рассказал Джонатан, за долгие годы у него накопилось столько горечи».
        - Да, миссис Аллейн. Я думала, прогулка пойдет ему на пользу…
        - Так это была ваша идея, а не Джонатана?
        - Совершенно верно, мадам.
        - Понимаю. А вы подумали над тем, насколько уместно подобное предложение? Мой сын ведь не женат…
        - Зато я замужем, миссис Аллейн, и нанята вашему сыну в компаньонки.
        - Для того чтобы читать ему, находясь дома, насколько я помню нашу договоренность.
        - Простите меня, миссис Аллейн. Я не хотела ничего дурного. Я лишь подумала, что вашему сыну пойдут на пользу свежий воздух и смена… обстановки. Насколько я понимаю, моя роль заключается в том, чтобы его ободрять.
        - Ободрять, пожалуй. Но не флиртовать с ним и не выставлять его на всеобщее посмешище.
        - Каким же образом я выставила его на посмешище, миссис Аллейн?  - спросила Рейчел растерянно. От обвинения она разнервничалась еще больше.
        - Заставив его выйти из дома… да, заставив, потому что я не могу себе представить, чтобы он сделал это добровольно… причем в растрепанном виде и невзирая на его расшатанное здоровье. Мой сын шел под руку с женой виноторговца! Я уж не говорю об украшающих ваше лицо следах… побоев.  - При этих словах она кивнула, указывая на рассеченную губу Рейчел, ранка на которой еще оставалась видна, хотя синяк почти сошел.  - Я удивлена, что вы можете так спокойно разгуливать, когда ваше лицо не в порядке. И что, если бы мой сын упал или простудился? Вы представляете себе, какие это могло бы иметь для него катастрофические последствия?
        Какое-то время Рейчел молчала, не зная, что ответить. Не повышая голоса, ровным тоном Джозефина Аллейн устроила ей настоящую выволочку и уязвила в самое сердце. Жена виноторговца. Ее щеки горели от обиды, но в ней уже проснулся бес противоречия.
        - Простите меня, миссис Аллейн, если, играя свою роль, я слишком… увлеклась. Право, сожалею. Но мне все-таки кажется… а на самом деле я просто уверена… что прогулка сослужила мистеру Аллейну добрую службу. К тому же мы гуляли не по городу, а отправились на выгон, подальше от чужих глаз.
        - Однако, прежде чем добраться до выгона, вам пришлось пройти вдоль всего Полумесяца. Вам, наверно, и в голову не приходит, как после этого на меня посмотрят соседи? Как они посмотрят на нас, то есть на меня и на моего сына? Они всегда за нами наблюдают, а потом мелют своими языками.
        - Всякие… слухи и домыслы, которые злые языки распространяют о вашем сыне, наоборот, будут опровергнуты, если его увидят достаточно здоровым, чтобы выйти на прогулку. Разве не так, миссис Аллейн?
        - Вас просили читать ему, миссис Уикс. Вам все ясно?
        - Да, миссис Аллейн.
        Джозефина Аллейн еще один долгий миг смотрела на нее спокойным взглядом, а потом моргнула и медленно отвернулась. Напряжение, повисшее в воздухе, сразу начало рассеиваться, и Рейчел вздохнула с некоторым облегчением.
        - Если то, что вы сказали, правда и мой сын испытал в результате прогулки подъем сил, то я стану поощрять его чаще выходить из дома. Конечно, одетым должным образом. Но сопровождать его вам не следует, миссис Уикс,  - сказала Джозефина.
        - Не думаю, что он захочет пройтись один,  - пробормотала Рейчел.
        Джозефина бросила на нее быстрый взгляд:
        - Тогда гулять с ним стану я. Или приглашу для этой цели его друзей. Разумеется, из числа джентльменов.
        - Понимаю, миссис Аллейн.
        - Как я могу судить по вашему тону, вы не верите, что он с ними пойдет. Вы, верно, думаете, будто имеете над моим сыном какую-то особенную власть, миссис Уикс?
        - Нет, миссис Аллейн. Я не имею ни особенной власти, ни вообще власти как таковой. Единственное, что у меня есть, это… начатки доверия и дружбы.
        - Доверия? Вы хотите сказать, он не испытывает доверия ко мне? К собственной матери?
        - Уверена, что испытывает, мадам,  - поспешно ответила Рейчел.
        «Моя мать лжет»,  - вспомнилось ей.
        - А в чем проявляется его доверие к вам? Расскажите. Он ведет с вами откровенные разговоры? О чем он с вами беседует, когда вы, вместо того чтобы ему читать, устанавливаете с ним дружеские отношения?
        - Он рассказывает о жизни на войне… О том, какой ужасной она была. О том, как рос, о своем деде.  - Рейчел заметила, каким холодным стал взгляд Джозефины Аллейн, и заколебалась, не уверенная, стоит ли продолжать.  - А еще он рассказывает об Элис Беквит и о том, как ее потерял.
        Джозефина Аллейн слегка откинулась назад, как будто Рейчел дала ей пощечину, но быстро опомнилась.
        - Еще бы он о ней не рассказывал, когда вы выглядите в точности как эта негодница,  - сказала она сердито.
        - Простите меня, миссис Аллейн, но, насколько я поняла, вы наняли меня в первую очередь из-за моего сходства с Аби, кажется, так?
        - Аби? Кто такая Аби?
        - Аби?  - моргнув, вздрогнула Рейчел.  - Элис. Я хотела сказать, Элис.
        - Так и было. Но теперь мне кажется… теперь я считаю, что это ошибка,  - проговорила Джозефина и пристально посмотрела на Рейчел, желая увидеть, как та отреагирует на ее слова.
        Рейчел изо всех сил старалась сохранить на лице спокойное выражение, хотя на самом деле ее пронзил страх, такой внезапный и неожиданный, что, как ей показалось, у нее даже шевельнулись волосы на затылке.
        - Думаю, выздоровлению вашего сына отчасти препятствует то, что ему неизвестна… судьба Элис. Из-за этого его ум оказался в ловушке… бесконечных вопросов и сомнений, идущих по замкнутому кругу,  - сказала она.
        - Как это неизвестна? Что вы хотите этим сказать? Она сбежала. Опозорила себя и нанесла урон чести нашей семьи. Что тут еще может оставаться неизвестным?  - произнесла Джозефина, хмурясь в явном замешательстве.
        - Мисс Беквит написала ему, прежде чем исчезнуть. Письмо нашло его в Брайтоне, сразу после того, как он сошел с корабля, пришедшего из Испании…
        - Письмо? Это невозможно!  - воскликнула Джозефина Аллейн, впервые повысив голос, и на ее щеках проступил румянец.  - Прошу прощения, миссис Уикс. Мне… больно говорить об этой девушке. После того, что она сделала. Конечно, когда нам стали известны ее планы относительно Джонатана, мы строго запретили ей общаться с ним. Я полагала, она была достаточно обязана моему отцу, чтобы выполнить его пожелания.
        - Но вы, конечно, знали о той глубокой привязанности, которая существовала между вашим сыном и мисс Беквит.
        - Он был молод. И… она вертела им, как хотела. Вот и все. Он никогда бы не смог жениться на этой девушке, это сделало бы его объектом насмешек,  - проговорила Джозефина, одергивая юбки, хотя они и так были в совершенном порядке.  - Прошу, скажите мне, что эта девушка сообщила в письме, отправленном в Брайтон?  - Этот вопрос был задан безупречно светским тоном. Самообладание полностью вернулось к миссис Аллейн, и ее лицо снова стало непроницаемым.
        - Я не знаю ничего, миссис Аллейн, за исключением того, что она его написала, желая порвать с вашим сыном.
        - Ну хорошо. Однако странно, что у нее хватило ума сделать это, прежде чем поступить так отвратительно.
        - Действительно странно,  - подхватила Рейчел, пытаясь подражать спокойствию Джозефины, но это ей не вполне удалось.
        Миссис Аллейн какое-то время смотрела на нее, словно что-то обдумывая. Затем, к удивлению Рейчел, она благосклонно улыбнулась:
        - Дорогая миссис Уикс, простите, если мой тон во время этого разговора показался вам… несколько критическим. Все дело в том, что я принимаю чересчур близко к сердцу благополучие сына и доброе имя нашей семьи. Поэтому было бы лучше, если вы с этого дня станете заранее советоваться со мной по всем вопросам, касающимся каких-либо дополнительных… занятий. Ограничьтесь чтением, дорогая миссис Уикс. Кому, как не мне, знать, что лучше всего для моего сына. А кроме того, с вашей стороны будет, пожалуй, более… тактичным не поощрять его разговаривать чересчур откровенно о личных и семейных делах.
        - Хорошо, миссис Аллейн,  - согласилась Рейчел, когда стало ясно, что ей не дадут уйти, не добившись обещания вести себя подобающим образом.
        - А теперь вы можете подняться в его комнаты,  - разрешила миссис Аллейн, отпуская ее элегантным движением, в котором участвовали одни кончики пальцев.
        Рейчел повернулась и вышла из гостиной, ноги у нее дрожали. Она не могла бы сказать, что именно чувствовала после этой аудиенции - гнев, страх или смущение.
        Рейчел поднялась по лестнице, вдыхая спертый воздух, который, казалось, пропитал весь дом Аллейнов, словно застоявшаяся, густая кровь. Он застревал в груди, и когда Рейчел дошла до комнат Джонатана, она почти задыхалась. Хозяин тут же открыл дверь, словно стоял рядом, готовый откликнуться на стук. Он улыбнулся, но затем склонил голову и вопросительно посмотрел на гостью, встревоженный ее одышкой.
        - В следующий раз я мог бы спуститься вниз, чтобы с вами встретиться. Нам незачем всегда оставаться в моих комнатах. Хотя, по правде сказать, я предпочитаю быть подальше от… посторонних глаз,  - сказал Джонатан, и Рейчел встревоженно качнула головой.  - Что случилось?  - тут же спросил он.
        - Аби! Я назвала ее Аби, а не Элис… Только что, разговаривая с вашей матерью…  - проговорила Рейчел, обращаясь больше к самой себе, и снова покачала головой, словно не веря своим словам.
        Потом она тяжело вздохнула. В горле у нее стоял ком, лицо горело.
        - Аби? Кто это, Аби?
        То, что имя ее сестры произнесли губы Джонатана, показалось ей таким чудесным, что она не могла больше сдерживаться. Ее грудь вздымалась, по лицу заструились слезы.
        - Почему вы плачете? Пойдемте.  - Он взял ее руки в свои и повел к стоящему у окна креслу.  - Садитесь. И расскажите, что произошло.
        Рейчел опустилась в кресло и утерла слезы кончиками пальцев.
        - Ваша мать…  - начала она, но не знала, как лучше продолжить.
        - Что сделала моя мать?  - мрачно спросил Джонатан.
        Рейчел посмотрела на длинные пальцы, сжимающие ее руки, и попыталась успокоиться. Снаружи ветер гнул деревья и бушевал, проникая во все закоулки города со звуком, напоминающим голодный рев океана. Казалось, дом скрипел и покачивался, когда его дыхание проникало в щели дверей и окон, гудело в трубах и забиралось под черепицу.
        - Так… ничего. Просто… она сейчас усомнилась, мудро ли мы поступили, когда отправились на… недавнюю прогулку…
        - И в результате этого разговора вы явились ко мне вся в слезах?  - сердито спросил Джонатан, всегда готовый вспыхнуть, когда речь шла о матери.
        - Нет! Дело было совсем не так… Я обмолвилась, вот и все. Мы говорили об… Элис. И я назвала ее именем моей сестры.
        - Вашей сестры? Я и понятия не имел, что у вас есть сестра. Вы о ней никогда не упоминали.
        - Она… пропала. Утонула. Так все думали. Все, кроме меня. Будто она мертва вот уже двадцать шесть лет…
        - Тогда она была совсем крошкой, когда вы ее потеряли.
        - Да. Ей не исполнилось и трех лет. Ее унесла река во время паводка.
        - Но как это несправедливо, потерять и сестру, и брата. Вы говорите, ее звали Аби?
        - Да. Абигейл. Вот ее имя и сорвалось у меня с языка.
        Рейчел вглядывалась в лицо Джонатана, ища подтверждение того, что он ее понял и нашел связь, которую она имела в виду. «Если он решит, что мое предположение правдоподобно, значит оно таковым и является. Значит, это вероятно». Но Джонатан выглядел озадаченным, не более того.
        - Абигейл была моей сестрой-близнецом, во всем похожей на меня. Никто толком не знает… подробностей рождения Элис. Ее вверили заботам Бриджит не новорожденной, а когда ей исполнилось около трех лет. Аби унес Байбрук, который впадает в Эйвон рядом с Батгемптоном… И… и… наши лица, Джонатан! У нас одно и то же лицо!
        Долгое время они хранили молчание. Слезы у Рейчел высыхали, холодя и стягивая кожу. Она едва осмеливалась дышать. Джонатан стоял, повернувшись к окну и скрестив руки на груди. Его широкие острые плечи выступали под выцветшей синей тканью сюртука, длинные волосы были перехвачены на затылке тонкой черной ленточкой.
        - Я не знаю…  - наконец проговорил Джонатан тихо.  - Мысль, что у Элис была сестра и что эта сестра вы, кажется мне странной,  - добавил он и снова повернулся лицом к Рейчел.  - Но могу понять, почему вам хочется, чтобы это оказалось правдой.
        - Я всегда знала, что она не умерла… Всю жизнь я ощущала присутствие Абигейл. Она пряталась где-то в глубине моего сознания, и я слышала ее голос, словно далекое эхо, которое меня всегда ободряло…
        - Да, эхо, наверное, так. Многие верят, что люди, которых мы любим, на самом деле никогда нас не покидают.
        - Нет, это нечто большее, чем… Мне трудно как следует объяснить. Нас всегда что-то связывало, странным и особенным образом. И я никогда не чувствовала, чтобы эта связь оборвалась, хотя с трудом могу вспомнить дни, когда мы были вместе. Они почти стерлись из памяти. Но я все равно никогда не верила до конца, что ее не стало.
        Рейчел подняла голову и умоляюще посмотрела на Джонатана, желая, чтобы тот поверил в сказанное ею, как верила она сама. Когда же Рейчел увидела в его глазах сомнение, ее горло болезненно сжалось.
        Джонатан сел рядом, снова взял руки Рейчел в свои, прижал кончики пальцев к своим губам, и его поцелуй опять заставил ее почувствовать себя сразу и слабой, и сильной, внеся ясность в смятенные мысли.
        - У вас доброе сердце моей Элис. И ваше лицо напоминает ее отражение в зеркале, но между вами много различий. Вы выше ростом, крепче сложены и сильнее ее во всех отношениях… В вас больше решимости. И вы более храбрая…  - сказал он.
        - Все это, наверно, могло бы стать результатом взросления? Того, что я теперь старше?
        - Но с чего бы мой дед принял такое участие в судьбе подкидыша, рожденного от неизвестных ему родителей? Он был щедр к своим, но не слыл филантропом…
        - Абигейл… Абигейл была очаровательной. Солнечной, всегда готовой рассмеяться. Мать мне говорила об этом все время. Возможно, она растопила его сердце, и он над ней сжалился…
        - Действительно, если кто и мог очаровать деда, то это Элис,  - согласился Джонатан.  - Но все равно это не слишком похоже на правду, моя дорогая миссис Уикс. Как, например, ваша сестра к нему попала?
        - Так сложилась судьба! И разве не благодаря ей я смогла найти сестру теперь, спустя много лет, да еще после того, как начала думать, что навсегда потеряла всех своих родных. Это судьба! Разве нет равновесия добра и зла, некой высшей справедливости? Ведь нельзя же нести только потери, не чувствуя на себе дыхания Божьей милости?
        - Божьей милости?  - эхом отозвался Джонатан, и на его губах появилась горькая усмешка.  - Дорогая моя, я давно не верю в подобные вещи. Равновесие? Справедливость? Нет. Ничего подобного не существует.
        Рейчел опустила голову, но в тот же момент почувствовала, как его пальцы приподнимают ее подбородок. Лицо Джонатана оказалось всего в нескольких дюймах, и в льющемся из окна свете она увидела на радужной оболочке его глаз рыжие крапинки, которых прежде не замечала.
        - Вот, например, случай самой вопиющей несправедливости. В течение многих лет я корил себя за когда-то содеянное. И какого равновесия достиг? В результате та, которую я так долго ждал и искал, явилась ко мне, но уже замужем за наименее достойным человеком, которого только можно себе представить. Ну, где здесь Божья милость?
        Рейчел приоткрыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Она могла лишь видеть свет в глазах Джонатана и ощущать прикосновения его рук. Все ее внимание сосредоточилось на чувствах и ощущениях, возникающих там, где он к ней прикасался, чтобы ничего не упустить, чтобы ничто не прошло незамеченным. «Он сожалеет, что я замужем». Все было так просто, что разум очистился от надежд и страхов, и ей внезапно стало совершенно ясно одно: пока длится это, оно служит ответом на все вопросы. «Если бы он меня поцеловал, я отдалась бы ему». Какая-то часть ее существа жаждала, чтобы он это сделал, однако у нее отлегло от сердца, когда этого не случилось. Вскоре чувство облегчения, которое она испытала, обернулось абсолютным спокойствием, подобно корочке льда, сковавшей недавно бурлившую воду. Это состояние испугало ее и вернуло ей все ее сомнения. А также породило черную, повергающую в ужас мысль, что руки, которые сейчас касаются ее пальцев, возможно, отняли жизнь у сестры. «Если это так, а я выясню правду, чего бы это мне ни стоило, то в этом мире нет милосердия. Но я должна все узнать».

        В насосной комнате[90 - Насосная комната - сооружение, построенное в 1789 -1799 гг. архитекторами Томасом Болдуином и Джоном Палмером на территории Батского аббатства, рядом с входом в Римские бани. Сюда подавалась для питья вода из горячих источников, и здесь собиралось высшее общество города.] было тепло - снежинки на одежде тут же растаяли и влага впиталась в ткань, но Рейчел была так занята своими мыслями, что не обратила на это внимания. Длинная, изящно украшенная зала была переполнена сидящими и расхаживающими взад и вперед людьми, которые потягивали из стаканов воду из горячего источника. Это была та же самая вода, которая поступала и в Римские бани. Она подавалась прямо из-под земли и слегка пахла тухлыми яйцами. Прямо у дверей теснились кресла на колесах[91 - Имеются в виду так называемые батские кресла для инвалидов, изобретенные Джеймсом Хитом в середине XVIII в.], потому что сюда привозили инвалидов, чтобы те могли выпить порцию целебной воды. Рейчел обошла переполненную залу по кругу, пока наконец не увидела Харриет Саттон. Та держала в руке чашку и разговаривала с несколькими дамами
среднего возраста. Приложив немало усилий, Рейчел пробилась сквозь толпу и оказалась рядом с той, которую искала.
        - Ах, миссис Уикс! Как мило, что вы смогли к нам присоединиться. Позвольте представить вам наш маленький кружок поборниц здоровья.
        С этими словами Харриет взял ее за руку и, улыбаясь, начала представлять подругам. Рейчел сгорала от нетерпения, пока, соблюдая приличия, делала реверансы, обменивалась любезностями с новыми знакомыми и выжидала, когда пройдет достаточно времени и правила этикета позволят ей отвести Харриет в сторону. Когда наконец ей это удалось, та отхлебнула воды и скривила рот.
        - Вы знаете,  - сказала она,  - хоть мне и не доводилось наблюдать каких-либо последствий употребления этого напитка, как благоприятных, так и не очень, я убеждена, что эта вода полезна, иначе зачем бы еще нам советовали пить то, что имеет такой своеобразный вкус?
        - Право, не знаю, миссис Саттон. По правде сказать, я бы хотела, если вы, конечно, позволите, расспросить вас о… том времени, когда мистер Аллейн получил письмо Элис, а потом уехал из Брайтона в Батгемптон. Вы говорили, ваш муж присутствовал при его чтении?
        - Да, это так,  - сказала Харриет, и ее лицо помрачнело.  - Кстати, у вас ничего не случилось, миссис Уикс? Вид у вас какой-то… встревоженный.
        - Простите меня, но…  - «У него в памяти черные провалы». Из всего, что ей говорил Джонатан, эти два слова тревожили ее больше всего. Черные провалы.  - Мне кажется… я вплотную приблизилась к тому, чтобы раскрыть тайну исчезновения Элис Беквит. И я хочу выяснить… мне требуется узнать, жива она или мертва.
        - Жива или мертва?  - испуганно переспросила Харриет.  - Но что же тогда произошло? Как вы думаете?
        - Я не могу объяснить этого здесь… но я обещаю скоро все рассказать. Я…
        - Не может быть, чтобы вы полагали, будто она пострадала от рук Джонатана!
        - Я знаю, вы считаете его не способным на дурные дела. Но он сам рассказал мне о страшных вещах, которые видел, и ужасных поступках, которые совершал в Испании и Португалии. А кроме того, он признался, что его воспоминаниям о высадке в Брайтоне, а затем о возвращении в Батгемптон нельзя вполне… доверять.
        «Темные провалы, во время которых он мог совершить темные дела». Харриет посмотрела на Рейчел странным взглядом, в котором читались не то настороженность, не то страх.
        - Ваш муж присутствовал при получении письма и видел, в каком настроении Джонатан уехал. Поэтому я хотела спросить, не был ли он… в ярости? Не впал ли в неистовство, когда прочитал письмо?
        Харриет тревожно огляделась, словно боясь, что ее подслушают.
        - Читая письмо, он плакал,  - сказала она. Рейчел на мгновение закрыла глаза, почувствовав, как схлынуло напряжение.  - Но у мужчин горе и ярость часто идут рука об руку.
        - Да,  - тихо проговорила Рейчел. «Что, если он убил мою сестру? Если он это сделал, я никогда не смогу его простить».  - Джонатан говорит, что пытался все исправить. Искупить вину.
        - Послушайте меня, миссис Уикс. Джонатан Аллейн - хороший человек. Поверьте, я каждый день живу с этой мыслью, и у меня есть к тому веская причина. Сожалею, что, сделав такое заявление, я не могу всего объяснить, но с моим мужем и мистером Аллейном на войне случились вещи, о которых я поклялась никогда не рассказывать. Он хороший человек, и в письме не было ничего такого, что заставило бы его напасть на ту девушку…
        - Вы видели письмо?  - перебила подругу Рейчел и смутилась от собственной дерзости.
        - Да, оно…  - Харриет помолчала, опустив глаза, и продолжила:  - Оно до сих пор у меня.
        - У вас есть последнее письмо, которое Элис написала Джонатану? Как это вышло?
        - Он уронил его после того, как прочел. Оно так и осталось лежать на полу, потому что он сразу выскочил на улицу, чтобы успеть на почтовый дилижанс, отправляющийся на запад. Муж захотел выяснить, что послужило тому причиной, и подобрал листок, намереваясь отдать мистеру Аллейну, когда увидит его снова. Но мистер Аллейн после этого долго не возвращался в полк, и, приняв во внимание историю с побегом той девушки, муж почел за лучшее…
        - Оставить письмо у себя?
        - Он не хотел бередить рану, которая была еще слишком свежая. Джонатан Аллейн постоянно хандрил и… замыкался в себе. Муж подумал, что, находясь в таком состоянии духа, Джонатан примется без конца перечитывать написанное, и это его вконец измучит. Я сказала мужу, что, если он не собирается возвращать письмо, его следует уничтожить, но муж посчитал, что, возможно, когда-нибудь он сможет его вернуть,  - проговорила Харриет и виновато улыбнулась.  - Это письмо не дает повода для ярости…  - шепнула она.  - Только для горя.
        - Вы дадите письмо мне, чтобы я вернула его?  - спросила Рейчел медленно и веско.
        «У мужчин горе и ярость часто идут рука об руку… Не это ли прячется в тех темных провалах?» От этой мысли ей стало нехорошо, и она ощутила приступ тошноты. Рейчел стиснула зубы, между тем как Харриет, вздохнув, кивнула.
        Они направились в квартиру Саттонов, где Харриет достала сложенный вчетверо листок бумаги из небольшого ящичка в своем бюро и протянула его Рейчел. Было заметно, что она делает это не без сомнений. Рейчел же, увидев письмо, ощутила дрожь при мысли, что сможет наконец узнать его содержание.
        - Надеюсь, вы понимаете? Ну, почему муж его так и не отдал?  - спросила Харриет. Ее глаза широко раскрылись, лицо выражало тревогу.
        - У него были добрые намерения. Но пришло время расставить все по своим местам,  - сказала Рейчел.
        Харриет кивнула.
        - Можете задержаться, если хотите,  - предложила она.  - Вам, наверное, хочется поскорее его прочитать.  - Рейчел виновато посмотрела на Харриет, и та ответила добрым, понимающим взглядом.  - Я верю, что у вас тоже самые лучшие намерения. И здесь с ним ознакомиться гораздо удобнее, чем на улице, на холодном ветру.
        Рейчел взяла письмо, присела на краешек кресла и развернула листок.
        Несколько минут спустя Рейчел покинула квартиру Саттонов и сразу направилась к Дункану Уиксу, но не застала его дома. Письмо лежало в кармане. Она все время пыталась нащупать его через ткань и убедиться, что оно никуда не делось. Рейчел шла по улицам быстрыми шагами, которые отдавались в висках. В голове шумело. Мокрый снег сыпал с тусклого неба, слепил глаза и наметал в сточных канавах сугробы. Ей казалось, что надо мчаться на выручку Элис, хотя то, что сделали с этой девушкой, или то, что она сделала сама, относилось к далекому прошлому, и ничего изменить было нельзя. В письме упоминалось имя свекра,  - по-видимому, он знал гораздо больше, чем рассказывал. В первую очередь Рейчел решила посетить «Голову мавра». Подойдя к таверне, она заглянула в окно. Неровное стекло искажало лица посетителей, но мужа среди них вроде бы не было, а потому Рейчел, внутренне сжавшись, решительно вошла внутрь, понимая, что совершает непростительное преступление.
        Перешагнув порог, она ощутила себя голой под тотчас обратившимися к ней наглыми, скабрезными взглядами. Опустив голову, Рейчел подошла к стойке, за которой сидела Сейди, прислуживавшая ей и Ричарду в день свадьбы. Девушка подперла голову руками, вид у нее был скучающий.
        - Я ищу мистера Дункана Уикса,  - сказала ей Рейчел.
        - Он сидит вон там,  - откликнулась Сейди и указала пальцем на дальний конец зала.  - Но вы навряд ли чего-нибудь от него добьетесь. Он сегодня лыка не вяжет.
        - Чего не вяжет?
        - Ну, он под мухой. То есть набрался. Вот уже три часа спит, не отрывая головы от стола,  - пояснила Сейди.
        Рейчел пошла в указанном направлении и увидела в дальнем углу свекра. Тот сидел, уткнувшись лицом в стол, на котором лежала опрокинутая оловянная кружка. Вокруг нее, совсем рядом с головой Дункана, расплылась лужица пролитого пива. Рейчел осторожно потрясла старика за локоть.
        - Мистер Уикс! Отец! Пожалуйста, проснитесь!
        Дункан что-то пробормотал и медленно поднял голову. Его усталые глаза были налиты кровью. Увидев Рейчел, он не улыбнулся. Наоборот, его лицо стало еще печальнее.
        - Как вы себя чувствуете, мистер Уикс?  - спросила она, сама не зная зачем.
        - Кажется, у меня сегодня отказали ноги,  - прохрипел тот, и Рейчел с трудом заставила себя не отшатнуться, таким зловонным показалось его дыхание.
        «Тут дело не в пьянстве, а в каком-то недуге. Его надо показать врачу»,  - подумала она. Терзаемая тревогой, Рейчел поняла, что он вовсе не пьян, а только ослаблен болезнью и действительно не способен подняться.
        - Мне нужно кое о чем спросить вас, сэр. Ко мне попало последнее письмо Элис Беквит, посланное Джонатану Аллейну. Она сообщает ему, что вы рассказали… правду о его семье, о лорде Фоксе. А также открыли тайну, которую мать и дед хотели от него скрыть. Из письма следует, что с ее рождением связана некая… гнусность. Мистер Уикс? Вы меня слышите?
        - В них обоих течет его кровь,  - испуганно пробормотал Дункан.
        - Вы имеете в виду то, что… Элис приходилась лорду Фоксу дочерью? И вы дали ей это понять?
        - Не только это, не только. Понимаете? Я их видел. Я… нечаянно подсмотрел.  - Дункан вытер ладонью дрожащие губы и непонимающе тряхнул головой.  - А о каком письме вы говорите, моя дорогая? Она не могла посылать никаких писем. Я слышал, как они это обсуждали. Все письма, которые она писала, перехватывались и не доходили до адресата.
        - Кто их перехватывал?
        - Тот, кому она их вручала.  - Дункан пожал плечами и снова тряхнул головой.  - Бедная девочка. Мне так жаль. Не следовало ее расстраивать. Лучше бы она ни о чем не знала. А все грог, моя дорогая. Грог - это сущий дьявол.
        - Так, значит, остальные ее письма доставлялись не Джонатану, а лорду Фоксу? В этом она сообщает…  - Рейчел вынула листок из кармана.  - Она сообщает, что написала уже много писем, но так и не получила ответа.
        - Все переправлялись в Бокс. О том, которое попало к вам, они не знали, я в этом уверен.
        - Мистер Уикс…  - проговорила Рейчел, беря руки Дункана в свои и пристально глядя ему в глаза.  - Прошу, не скрывайте от меня того, о чем рассказали Элис. Я хочу знать, что вы видели.
        Дункан Уикс поднял пустую кружку и заглянул в нее с явным сожалением.
        - Я не стал говорить об этом моему мальчику. Наверное, я хотел проявить доброту. Она была ему так нужна посреди всей этой жестокости. Понимаете, он ее любил.
        - Ричард? Любил? Но кого?
        - Он любил Джозефину Аллейн. Со всей огненной страстью, на которую только способна молодость.
        Рейчел похолодела. Она вспомнила о том, как дрожь пробежала по телу Ричарда, когда тот представлял ее матери Джонатана, и о его неуместном глубоком поклоне. «Он все еще ее любит»,  - пронеслось у нее в голове.
        - Но… миссис Аллейн его на двадцать лет старше!  - воскликнула Рейчел.
        - Ну и что? Она красивая, знатная, утонченная. Невероятная красавица. Эта женщина превратила моего сына в раба. Он был готов сделать все, о чем бы она ни попросила. Вот почему он так расстроился, когда нас уволили. После этого несколько месяцев его мучила страшная тоска. Вот я и не стал открывать ему глаза, чтобы он никогда не узнал, какова она, эта его зазноба. Ну разве я поступил неправильно?
        Дункан вопросительно посмотрел на Рейчел, словно ища у нее поддержки, но та была слишком потрясена, чтобы ответить, и молча ждала продолжения рассказа. Когда его не последовало, она нервно вздохнула.
        - Я… должна узнать все, мистер Уикс,  - прошептала Рейчел.
        Дункан Уикс попытался прочистить горло, но это вызвало приступ ужасного кашля, от которого содрогалось все его тело.
        - Вы, верно, уже кое-что слышали от Аллейнов о лорде Фоксе?  - спросил он, немного придя в себя.
        - Только самые восторженные отзывы, но Пташка… она придерживается совершенно иного мнения.
        - Кто такая Пташка?
        - Служанка у них в доме,  - пояснила Рейчел.
        Дункан кивнул:
        - Ага. Не сомневаюсь, она должна быть от него в гораздо меньшем восторге. Бедная девочка,  - сказал он с трудом, медленно расставляя слова.  - Все служанки в поместье Фокса знали, что ему лучше не попадаться на глаза. Все, начиная с горничной его жены, когда старая леди еще была жива, и заканчивая самой последней замарашкой, которая мыла на кухне горшки. Если к ним в дом попадала девушка, которая была молодой и хорошенькой, она знала, что ее час рано или поздно настанет. И чем красивее она была… и, кстати, моложе… тем более осмотрительно ей следовало себя вести. Но никакие меры не могли уберечь девушек от участи, которая им была суждена. Если хозяин вызывал их к себе или сам спускался в подсобные помещения, уклониться они не могли.  - Дункан Уикс тяжело вздохнул, и его лицо выразило брезгливость.  - Вообще-то, ему нравилось, когда они начинали артачиться. Это лишь распаляло его похоть. Некоторые смирялись. Хозяин вознаграждал их ежегодными отпусками и щедрым жалованьем. Он платил куда больше, чем другие господа в округе. Поэтому девушки взвешивали все «за» и «против», после чего некоторые
соглашались терпеть насилие. Другие отказывались и уходили.
        Родная сестра Дункана как-то раз попросила его замолвить дворецкому словечко и выпросить место для дочери своей кузины. Дункан отговаривал ее так долго, как мог, но сестра была женщина бойкая, острая на язык и к тому же терпеть не могла возражений. Так что в конце концов Дункану пришлось уступить и, несмотря на опасения, поговорить с управляющим. Девушку взяли помощницей буфетчицы, и в тот день, когда она приехала и Дункан ее увидел, у него сжалось сердце. Совсем крошка, не больше тринадцати, худая и смуглая, но с огромными зелеными глазами, благодаря которым казалось, будто ее лицо излучает свет. Однако их взгляд был пустым и испуганным, словно стеклянным. «Ах, почему ты не толстая, не волосатая и у тебя не пахнет кислятиной изо рта?»  - подумал Дункан.
        Он сказал девочке - ее звали Долорес - два, если не три, раза, чтобы та старалась не попадаться хозяину на глаза. Но лорд Фокс сам спустился посмотреть, какой подарок послала ему судьба, и улыбнулся от радости, когда увидел новую служанку.
        Дункан старался везде следовать за ней по пятам. Ему почему-то казалось, что он должен защищать девочку, по крайней мере, пока она немного не подрастет. Но когда пришло время, он, конечно, ничего не смог поделать. Ее испуганные крики эхом разносились по нижним помещениям. Дункану оставалось только сидеть, слушать и пить. Он и пил. Да так сильно, что ночью, когда Долорес с окровавленными губами и синяками на шее ушла в темноту на нетвердых ногах, собираясь уехать домой, он не смог не только ее проводить, а даже подняться на ноги. Позднее он спросил у сестры, добралась ли малышка до матери, но ответом послужил только жесткий взгляд ее глаз. Во всяком случае, Долорес больше в Боксе не видели.
        Одна служанка по имени Сью, курносая и задиристая, сразу поняла, что к чему. Недаром у нее был умный, расчетливый взгляд девушки, которая слишком хорошо знает, вокруг чего вращается мир. Когда лорд Фокс покувыркался с ней пару раз, она возомнила себя его любовницей и стала претендовать на то, чтобы занять самое высокое положение среди прочих слуг. Она не давала ему проходу, приподнимала юбки и флиртовала, словно последняя шлюха. Называла его лордом Жирдяем при слугах. Повариха в глаза величала ее задницей, но той было наплевать. Однако ей все равно не удалось ничего добиться. Лорд Фокс любил брать сам, а не лакомиться тем, что ему преподносят на блюдечке. Служанку выставили за ворота, едва у той начал расти живот, и Дункан увидел ее в последний раз, когда, насупившись, она стояла на заднем крыльце с кричащим ребенком на руках и принимала от дворецкого несколько монет на пропитание сына. Были и другие незаконнорожденные дети. От кабацких шлюх, от служанок и дочек фермеров. От тех, с которыми можно было не церемониться. Их отсылали прочь, выдав немного денег, если, на их счастье, они были
хорошенькими, а если нет, то осыпав оскорблениями и предупредив о последствиях, коли вздумают жаловаться. И лишь на одно прижитое дитя лорд Фокс щедро расточал любовь и заботу. Только на одно.
        Когда умер зять хозяина и Джозефина вернулась жить в Бокс вместе с сыном Джонатаном, Дункан Уикс и все слуги вздохнули с облегчением. Дело в том, что аппетиты лорда Фокса по части молодых девушек после смерти жены сильно возросли, и все думали, что присутствие дочери заставит отца несколько их умерить. Дункан стоял рядом со своим сыном, когда Джозефина Аллейн подъехала к дому в нарядной карете, запряженной четверкой серых лошадей, и слышал, как восхищенно вздохнул Ричард, едва эта красавица из нее вышла. Ричард был еще ребенком, но Джозефина Аллейн была прекрасна, как червонная дама. На ней были длинная мантилья из коричневого бархата, наброшенная поверх темно-зеленого платья, и шляпка ему в тон на волосах цвета красного дерева. Ее глаза были самого глубокого и насыщенного синего оттенка, какой он когда-либо видел. «В такую лучше не влюбляться»,  - мысленно предупредил он своего мальчика. Как уже говорилось, слуги были очень обрадованы приездом Джозефины Аллейн, однако сама леди оставалась холодна как лед, и Дункан подумал, что ей очень грустно. Она ведь недавно овдовела, напомнил он себе, и ее
сдержанность, несомненно, объясняется именно этим. В течение какого-то времени внимания лорда Фокса к служанкам не было заметно и его проказы в чуланах и темных закоулках дома действительно стали менее частыми. Но вскоре Дункану довелось выяснить почему.
        Однажды солнечным майским днем лорд Фокс и его дочь поехали навестить друзей в Боуден-Хилл[92 - Боуден-Хилл - деревня в Уилтшире, в которой находится поместье Боуден-Парк с особняком, построенным архитектором Джеймсом Уайеттом.]. Дункан правил лошадьми, а в обязанности Ричарда входило открывать дверцы кареты. Он был еще чересчур мал, чтобы служить лакеем, но Джозефине Аллейн нравилось его лицо, а кроме того, ее, похоже, забавляло, как гордо мальчуган выпячивает грудь, чтобы компенсировать недостаток роста. Их путь пролегал через деревню Лакок, а затем шел по плоской болотистой местности, полной тростниковых зарослей и ручьев, через которые было переброшено несколько узких мостов. Один из них оказался запружен бредущим стадом овец, и Дункану пришлось остановить карету.
        - Очисти мост!  - крикнул он пожилому отарщику, который кивнул и принялся неторопливо махать своим пастушеским посохом с крюком на конце.
        Лошади фыркали и топтались на месте, пока стадо семенило вокруг них. В воздухе стоял крепкий запах навоза и жирной шерсти.
        - Эй, парень, прыгай на землю и возьми Санти под уздцы. Успокой ее, тогда и другие утихомирятся,  - велел Дункан сыну.  - А я встану рядом с каретой, чтобы овцы к ней не подходили. Эй, расступитесь, вы, чертовы бараны,  - слезая на землю, ругнулся Дункан и поскользнулся на чем-то мягком и вонючем.
        Он занял позицию у дверцы кареты и замахал руками, отгоняя овец подальше. Занавески за стеклами были опущены, поэтому он не стал стучаться и объяснять причину задержки - на тот случай, если лорд Фокс и его дочь задремали. Но когда последние отставшие овцы уже трусили мимо них и Дункан Уикс отвернулся, его внимание привлекло какое-то движение. Карета слегка качнулась, словно внутри что-то происходило, и одна из занавесок немного отдернулась - совсем чуть-чуть. Без всякой задней мысли Дункан заглянул внутрь. Всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, и увиденная сцена предстала перед ним во всей ясности, как ночное небо, внезапно освещенное молнией. Джозефина Аллейн сидела, запрокинув голову, а блестящие синие глаза смотрели в потолок. Губы отца жадно целовали ее шею, одна рука сжимала дочери грудь, а другую он по локоть запустил под юбку, к бедрам, не совсем ясно, куда именно. Ткань в области паха у лорда Фокса вздулась, а лицо Джозефины было совершенно бесстрастным, как будто ее мысли находились где-то очень далеко. Это была маска согласия, отрешенности, окаменелой бесчувственности. Но
никак не удивления.
        Тот миг, когда Дункан стоял, пораженный увиденным, показался ему невероятно долгим. Затем он отвернулся, заставил себя забраться на облучок на негнущихся, плохо слушающихся ногах и хлестнул лошадей так резко, что они рванулись с места, едва не растоптав пастуха, который отпрыгнул в сторону в самый последний момент.
        - Что на тебя нашло?  - спросил Ричард, на всякий случай хватаясь за поручень.
        Дункан моргнул и посмотрел на сына. Перед тем как пустить лошадей вскачь, он даже не проверил, успел ли его парнишка вскочить на облучок. Он бросил через плечо взгляд на карету и понял, что никакие кони не унесут его от того, что он видел, или от тех, кому служил. Дункан натянул поводья, перевел лошадей на более спокойный аллюр и сунул руку под сиденье, где у него была припасена бутылка бренди на тот случай, если придется ехать особо холодной ночью. Он выпил ее до половины одним глотком, а когда отнял от губ горлышко, то закашлялся и увидел, как сын смотрит на него с отвращением.
        - Ты присосался к ней, словно к бабьей титьке,  - произнес Ричард, копируя манеру общения, которой научился в конюшне.  - Из-за пьянства тебя однажды вышибут пинком под зад, старина. Остается только надеяться, что к тому времени я освою ремесло кучера, а то где мы с тобой окажемся?
        Когда они подъехали к Боуден-Хиллу, Дункан уже успел выпить бутылку бренди до дна, но это не помогло забыть впечатавшуюся в память сцену.
        Дункан сразу заподозрил неладное, когда прослышал об Элис Беквит. Слуги рано или поздно всегда узнают секреты семьи, которой служат, как бы тщательно они ни охранялись. Это было ему известно из собственного опыта, и забыть об этом он не мог, сколько бы ни пил. Однажды он стал свидетелем разговора лорда Фокса с внуком, когда они пришли на конюшню за лошадьми. Он слышал, как Фокс говорил мальчику, что мисс Беквит, которую они собираются навестить во время конной прогулки, приходится незаконной дочерью его давнему другу; он взялся ее опекать, однако девочка все-таки рождена вне брака, и мать может запретить подобные встречи, а потому Джонатану не следует ей ничего рассказывать. Дункан Уикс хорошо запомнил, как обожавший деда паренек поклялся не выдавать тайны.
        В другой раз ему удалось подслушать, что Элис Беквит содержится в Батгемптоне вместе со служанкой, выполняющей также роль экономки. До него дошло, что Фокс не чает души в этой девочке и собирается подыскать ей хорошего мужа - когда, разумеется, придет время. Примерно раза два в месяц лорд Фокс велел седлать пару лошадей и уезжал на весь день вместе с внуком. Дункан догадывался, куда они направляются. Ведь он знал о существовании Элис Беквит, и насчет нее у него были свои подозрения. Дело в том, что во всей округе ни один мужчина не плодил незаконных детей в таких количествах, как лорд Фокс. Их было великое множество, но ни одному из них не перепало и малой доли тех забот и внимания, которыми окружил девочку любящий опекун. С чего бы ему так печься о дочери друга, которого вдобавок никто никогда не видел? Друга, которого он даже никогда не называл по имени? Не вызывало сомнений, что Элис Беквит была не такой, как все. В глазах Дункана стояла сцена, увиденная в карете, а в ушах звучали слова, сказанные Фоксом, когда тот запрещал внуку рассказывать матери о своей воспитаннице. Вывод напрашивался сам
собой, и Дункан ничего не мог с этим поделать. Оставалось только пить, и он пил, прекрасно понимая, что ему и по крайней мере еще одному обитателю дома в Боксе проложена прямая дорога в ад.
        Поэтому, когда в один из осенних дней 1808 года юная девушка с необычным лицом и очень светлыми волосами вошла в главную дверь, а затем выбежала из нее десятью минутами позже, Дункан сразу догадался, кто она такая. Хотя полдень миновал совсем недавно, он успел выпить столько бренди, что любой другой на его месте давно бы уже не стоял на ногах. Лорда Фокса не было дома, а если бы Джозефине вздумалось куда-нибудь отправиться, она взяла бы с собой Ричарда. Дункан знал, что в ближайшее время ехать ему никуда не придется, и ковылял спотыкающейся походкой из конюшни в деревенский трактир, когда Элис Беквит вылетела из двери, спустилась, шатаясь, по ступенькам, а затем поспешила к воротам и попала прямо к нему в объятия. Ее лицо было мокрым от слез, и она трепетала, как маленькая пичужка в руке птицелова.
        - Осторожнее, моя красавица,  - не слишком внятно буркнул Дункан.  - Из чьих ты такая будешь?
        - Я… Элис Беквит,  - проговорила девушка и снова разрыдалась.
        - Спокойно, спокойно, девочка. Не из-за чего так расстраиваться. Элис Беквит… да, я тебя знаю. Ты воспитанница хозяина, которую держат в Батгемптоне. Та самая, не такая, как все. Но к чему грустные глаза, когда у тебя такие знатные родители? Когда ты живешь в роскоши, как принцесса? Смотри, крошка, у тебя веки совсем покраснели,  - бормотал он, взяв девушку за руку и стараясь утешить. При этом он мигал по-совиному, пытаясь напрячь затуманенное спиртным зрение и ум.
        - Знатные? Принцесса? Как вы можете… Что вы знаете обо мне, сэр? Что знаете о моих родителях?
        - Конечно, ты искала своего важного отца и теперь расстроилась, не застав его дома? Не плачь, милая девочка. Он скоро вернется…
        Сказав это, Дункан остановился и озадаченно нахмурился. На миг ему показалось странным, что какая-то девушка может искать лорда Фокса.
        - Своего важного отца?  - эхом отозвалась Элис, глядя на него с ужасом.  - Так об этом все знают? Выходит, это секрет лишь для меня? Что за жестокая шутка?  - прошептала она. Ее дыхание стало таким частым, что не хватало воздуха, и ей приходилось лепетать скороговоркой.
        - Жестокая… да! И вправду. Он жестокий человек, это верно,  - бормотал Дункан, не слишком понимая, о чем идет речь. Стоящая перед ним девушка дрожала и плакала. Потом она подняла к лицу тонкие руки и, казалось, о чем-то задумалась.
        - Вы говорите о… моих родителях, сэр,  - наконец сказала она.  - Значит, вы знаете и о том, кто моя мать?
        - Мать? Гм, она утонченная леди и большая красавица, разве не так? Мой сын влюблен в нее по уши, хотя ему, пожалуй, меньше лет, чем тебе. Мало кто не признает, что она дивно хороша собой.
        - Так кто же она, моя мать? Вы ее знаете?  - Элис умоляюще схватила его за руки.  - Ее фамилия Беквит?
        - Беквит? Нет, конечно. Понятия не имею, откуда это имя взялось. Может, его звучание напомнило кому-то, как ты шмыгала носом, когда была маленькой?  - Дункан покачал головой, улыбнулся девушке и похлопал ее по руке. Даже расстроенная, она казалась ему очень милой.  - Ну будет, будет. Вытри-ка слезы, юная мисс,  - проговорил он, успев забыть, почему она плачет.
        - Мне придется плакать еще очень много, сэр,  - прошептала Элис.  - Даже страшно подумать сколько.
        - Да ладно уж, отчего так? Ты молодая, красивая, родители у тебя богатые. И хоть они тебя стыдятся и никому не показывают, смотри, какая хорошенькая ты выросла! Твоей вины в этом нет, мисс. Конечно же нет.
        - Меня стыдятся, сэр? Вам это известно? Я стала позором для моей матери и поэтому она не хочет меня знать?
        - Ну разумеется, как же иначе? Ведь среди всех женщин мира не найдешь ни одной, которая добровольно легла бы в постель с собственным отцом, и я готов утверждать, что миссис Аллейн вовсе не исключение. Ведь я видел их, мисс… Ах, лучше бы я тогда сразу ослеп и ничего не узнал! Но я видел, как он занимался этим богопротивным делом, и я видел, что она испытывала к нему отвращение.
        Дункан покачал головой, но от этого движения земля у него под ногами накренилась, к горлу подступ