Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Успенский Владимир / Пламенные Революционеры: " Первый Президент Повесть О Михаиле Калинине " - читать онлайн

Сохранить .
Первый президент. Повесть о Михаиле Калинине Владимир Дмитриевич Успенский
        Пламенные революционеры
        В книге рассказывается о революционной деятельности М.И. Калинина, его участии в революционных событиях 1917 года, в становлении Советской республики, участии в гражданской войне, государственной деятельности в качестве председателя ВЦИК, ЦИК СССР, Верховного Совета СССР.

        Глава первая

        1

        Нет, он не раскаивался в том, что предложил провести заседание в помещении Лесновской районной думы. Нисколько не раскаивался, хотя волновался, как никогда раньше. Всякое бывало в жизни: нелегальные собрания, рискованные партийные поручения, аресты, допросы, - однако спокойствие не изменяло ему. Но тогда было проще, он отвечал лишь за себя. В худшем случае его провал мог отразиться на нескольких товарищах, на каком-то участке работы. А сейчас от него зависела судьба тридцати пяти руководящих работников партии, судьба Ильича. И это в то время, когда обстановка накалена до крайности, когда со дня на день могут грянуть решающие события.
        Правительство чувствует угрозу, правительство настороже. В городе полно шпиков, по улицам проносятся казачьи разъезды. Опасность на каждом шагу. И все-таки Михаил Иванович считает, что поступил правильно. Вчера вечером к нему обратился Шотман, человек пунктуальный и осмотрительный, всегда добросовестно выполняющий поручения Владимира Ильича. Сказал, что Ленин подыскивает помещение для расширенного заседания Центрального Комитета вместе с представителями Петербургского окружного и городского комитетов партии и Военной организации Петроградского Совета. Будут также товарищи с фабрик, с заводов, из профсоюзов. На повестке дня важнейший вопрос - о вооруженном восстании.
        Для такого совещания Лесновская дума очень удобна. Она далеко от центра, здание стоит особняком в тихом, немноголюдном месте. И полный хозяин в думе - Михаил Иванович Калинин, председатель районной управы.
        Утром, еще до приема посетителей, он поговорил с Катей Алексеевой, своим секретарем. Эту милую женщину-большевичку Калинин знал по заводу «Айваз», еще там оценил ее скромность, умение работать быстро и самостоятельно. Достаточно только сказать ей, что нужно сделать, а уж она сама продумает все до мелочей, ничего не упустит.
        - Значит, Катя, служащих отпустим пораньше. Особенно эсеров. Чтобы к шести никого не осталось.
        - Некоторые долго засиживаются, с ними-то как?
        - Убедить надо, - едва заметно усмехнулся Калинин. - Мягко, вежливо убедить.
        - А потом?
        - Встретишь товарищей у подъезда. Когда все придут - погуляй вокруг дома. Только оденься теплее, промозгло уж больно.
        - Охрана будет?
        - Евсеич с матросами.
        - Он надежный, - обрадовалась Алексеева. - В какой комнате заседание?
        - Можно здесь.
        - В культурно-просветительном отделе лучше.
        Там окна плотно занавешиваются, ни одной щелочки.
        - Договорились, Катя. Проверь все сама. А сейчас... Кто у нас первый на прием?
        - Землемер.
        - Проси.
        Тощий и длинный землемер стремительно вошел в кабинет. Развернул на столе подробный план недавно созданного Лесновского района Петрограда. Желчно заговорил о том, что до сих пор не может согласовать в городской думе границы района. На бумаге все выглядело красиво, а фактически граница разрезает частные владения, хозяева жалуются. Вот здесь, на углу, отсекли половину дома. Та часть, которая до арки, оказалась в одном районе, а за аркой - в другом.
        - Неприятно это, - согласился Михаил Иванович. - Но ведь дело поправимое, надо ли так возмущаться?
        - Как не возмущаться?! - всплеснул руками землемер. - Разделили формально, отрезали по живому, и виновных не сыщешь. Милости прошу, разберите эту проблему с самим городским головой господином Шрейдером.
        - С гражданином Шрейдером, - поправил Михаил Иванович. - Шрейдер - эсер, он считает себя борцом за свободу и демократию, а вы его господином величаете.
        - Мне безразлично, кем он себя считает, мне надо уточнить границы района.
        - К первому ноября, - сказал Калинин. Землемер исчез столь же стремительно, как и
        явился. Михаил Иванович едва успел сказать вслед «до свидания». Ему нравились такие увлеченные, болеющие за свое дело люди.
        Вошла Катя. Закрыла за собой дверь:
        - Приехал подполковник Яропольцев, просят ауди... Ну, как это? Ау...
        - Аудиенции?
        - Да.
        «Зачем он явился именно сегодня? Перед таким ответственным заседанием? Нет, нет, с заседанием этот визит не связан. Если бы власти пронюхали, послали бы шпиков. А Яропольцев строевой офицер...»
        - Прошу извинения, что не предупредил, - подполковник вошел, улыбаясь. - Незваный гость хуже татарина, но обстоятельства заставили.
        - Помилуйте, всегда рад представителям доблестного воинства! - поднялся навстречу Калинин.
        - Какая уж тут доблесть, в тылах. Бумаги да речи - того гляди в чиновника превратишься.
        «Ты не превратишься, - окинул его взглядом Михаил Иванович. - Так и прет офицерская стать. На какую должность ни поставь, все равно за версту военного будет видно...»
        Держится подполковник уверенно. Форма - с иголочки, от лучшего портного. Гимнастерка туго перехвачена портупеей. После февраля многие офицеры как-то стушевались, стараются не выделяться, не привлекать внимания. А этот словно нарочно показывает себя: вот, мол, и офицер, и дворянин - каков есть, таков есть!
        - Чем обязан? - спросил Михаил Иванович.
        - Неурядицы у нас. Месяц назад договорились с управой о ремонте казарм. Рабочих с завода нам прислали. Они развинтили трубы в бане, сложили их аккуратно. На втором этаже разобрали печи. И... пропали. В результате баней пользоваться невозможно, казарма не отапливается. Люди мерзнут, лазарет переполнен. Агитаторы утверждают, что повинно в этом ни более ни менее Временное правительство, а я считаю, что дело гораздо проще. Прошу повлиять на рабочих.
        - У вас ведь целый полк! Столько свободных рук!
        - У нас нет ни одного слесаря. Солдаты, как справедливо заметил один из ваших вождей, это вчерашние крестьяне, одетые в шинели. Кроме плуга они не знают никакой техники.
        - Но есть же питерцы, мобилизованные с заводов?
        - Несколько человек. И они очень заняты. Они заседают, митингуют и принимают решения, - голос подполковника звучал иронически-жестко: - Они все еще делают революцию, не могут остановиться с самой весны.
        - А разве пришла пора?
        - И давно, на мой взгляд. Царя сместили, свободы получено столько, что не знают, как ею распорядиться. Глотки надорвали на митингах. Пора бы за дело браться.
        - Не совсем понимаю вас, подполковник. Насколько я знаю, вы сами выступали против самодержавия, полковой комитет доверяет вам.
        - Не отрекаюсь. Я считал и считаю, что самодержавный строй изжил себя, стал тормозом на пути развития страны. История убрала этот тормоз.
        - Народ убрал.
        - Царя арестовывал не абстрактный народ, а конкретные люди.
        - Народ подготовил почву. Суть в общей обстановке, а не в исполнителях.
        - Возможно, возможно, - отмахнулся Яропольцев. - Это прошлое. Царя нет, преграда убрана, что еще нужно?
        - Очень многое.
        - Что же именно, позвольте узнать?
        - Крестьянам нужна земля. Рабочим - заводы и фабрики. Всем нужен мир, всем надоело длительное бессмысленное кровопролитие.
        - Есть только одна возможность закончить войну с честью и пользой: напрячь все силы и победить.
        - Мы вообще против войны и готовы закончить ее сегодня же.
        - Кто это «мы»?
        - Большевики.
        - А, четвертый список! К счастью, сие от вас не зависит. Три года инвалиды и дезертиры подбирались в тылу к власти, в то время как лучшие люди России сражались с немцами и гибли во имя будущего.
        - Во имя какого будущего? - поинтересовался Калинин, поправляя очки.
        - Во имя могущества страны. Жизни не жалели за это. Три года лилась кровь, и вот теперь, когда Германия задыхается в кольце союзников, когда близка победа, вы предлагаете воткнуть штыки в землю. Слава и честь России для вас - пустой звук. Но вы же политики, практичные люди, вы должны понимать, что побежденная Германия возместит нам ущерб. Страна получит огромные суммы, территорию.
        - Народ устал от войны. Народ требует мира.
        - Какой народ? Сотрудники вашего учреяеде-ния? Или рабочие, у которых достаточно времени для митингов и демонстраций? Не мир нужен оппозиционным партиям - популярные лозунги нужны, чтобы больше избирателей на свою сторону перетянуть. Народ победы ждет, а вы боитесь победы, потому что она укрепит нынешнее правительство. Оппозиционные партии останутся на мели.
        Побывал я на митингах, специально слушал ораторов и понял: сколько партий, столько и правд. Шрейдер в городской думе одно проповедует. Церетели и Чхеидзе в Таврическом дворце - другое. Гоц, Либер, Дан и иже с ними - о своих нуждах пекутся. А для меня существуют только интересы России. И эти интересы требуют сейчас победы над врагом, чтобы возместить понесенный ущерб, чтобы народ духом окреп.
        Михаил Иванович внимательно смотрел в лицо Яропольцева, заметно побелевшее от волнения. Резко выделялись на нем темные брови.
        - Знаете, - негромко произнес Калинин, - я кое в чем согласен с вами. Да, не удивляйтесь, пожалуйста. Лозунг о мире сейчас действительно стал модным, им спекулируют демагоги и соглашатели. Торгуются, разменивают на медяки интересы страны ради собственной выгоды. А мы, большевики, не торгуемся. Мы с самого начала, с самого первого дня заклеймили эту войну как антинародную, империалистическую. Еще в четырнадцатом году, еще в то время, когда все партии угорели от псевдопатриотизма. Нас проклинали и печатно и устно, нас преследовали, сажали в тюрьмы. И все же мы оказались правы. Теперь наши лозунги получили признание масс. И что же - именно теперь мы должны изменить точку зрения, отбросить то, к чему шли с великими трудностями?!
        - В последовательности большевикам не откажешь.
        - Спасибо и на этом, - усмехнулся Михаил Иванович. - И, к слову сказать, нам с вами, сидя в креслах, легко рассуждать о войне. А каково солдатам в грязных траншеях, под проливным дождем? Голод, холод, вши. И ежеминутно смерть стережет. Любопытно знать, разделяют ли окопные солдаты ваше мнение?
        - Правильно, говорить должны прежде всего те, кто испытывает тяготы войны, а не те, кто наблюдает со стороны. Но ваш упрек принять не могу. Я не скрывался от фронта, не отсиживался в тылах, хотя имел такую возможность. В Петрограде оказался только после второго ранения. И не надолго. Завтра уезжаю в действующую армию. Добился разрешения. А нового командира в полку нет, полк без хозяина. Поэтому и пришел к вам. Комитетчики выносят решения, баня разрушается, казарму топить нельзя. Прошу вас к многочисленным заботам своим присовокупить, коли возможно, и эту.
        - А вы уверены, что поступаете правильно, уезжая сейчас из столицы?
        - Будущее страны решается на фронте, и мое место там. России нужна победа.
        - России нужна новая революция, социалистическая революция. И она будет! - сказал Калинин, - А о людях не беспокойтесь, ремонт доведем до конца. Но у меня тоже есть просьба. В районе большая тяга в Красную гвардию.
        - Знаю. Наши комитетчики выделили для нее командиров взводов из унтер-офицеров. Я не препятствовал.
        - Упустили такую возможность...
        - Нет, зачем же. Название этого формирования странное: фиолетовая гвардия, желтая, красная. Гвардия в пальто и кепках - парадокс... Но вреда от нее нет, даже польза. Милиция не справляется с бандитизмом, вооруженный народ помогает.
        - Своеобразная точка зрения, - качнул головой Калинин. - Но дело в том, что Красной гвардии в районе не хватает винтовок.
        - У вас их почти сто штук.
        - И это известно?
        - Я человек военный, не люблю неожиданностей.
        - Уточняю: у нас восемьдесят четыре винтовки, этого мало. Людей значительно больше. Еще хотя бы сотню винтовок...
        - Не имею возможности.
        - Сложили свои полномочия? Или другие соображения?
        - Для поддержания порядка в районе оружия у вас достаточно. А зачем еще? Я не знаю, против кого будут направлены эти винтовки. Против немцев? Но немцы далеко. Против законного правительства и войск, защищающих оное?
        - Мы не скрываем, для чего нам оружие, - улыбнулся Калинин. - Революция не кончилась, нам еще бороться надо, чтобы установить рабоче-крестьянскую власть. А как же иначе?
        - Достаточно русской крови льется на фронте, я не хочу содействовать тому, чтобы она лилась и в тылу.
        - Думаю, оружие выделит нам полковой комитет.
        - Вполне возможно. Но моя совесть будет чиста.
        Он кивнул и надел фуражку. Проводив его взглядом до двери, Михаил Иванович сделал запись в памятной тетрадке.
        Разговор интересный. Таких, как этот подполковник, среди офицеров немало. Нужно знать, о чем они думают, на что рассчитывают...
        Бесшумно вошла Катя Алексеева, спросила, все ли в порядке. Он сказал ей:
        - Свяжись с Потаповым, пусть завтра отправит в полк рабочих. Казарму и баню надо привести в порядок. Кто еще у нас? - Калинин посмотрел на часы. Катя перехватила его взгляд, заторопилась.
        - Солдатка насчет пенсии. Церковный сторож. Мелкие дела, можно по отделам отправить.
        - Нет, люди ждали...
        Часа через полтора, поговорив с последним посетителем, Калинин попросил Катю никого не впускать к нему в кабинет. Открыл форточку. С улицы потянуло сыростью. Ветер гнал низкие облака, посвистывал в голых ветвях, срывал последние листья и бросал их в грязные лужи.
        Редкие прохожие шли торопливо, подняв воротники. Вдали появилась из-за угла группа военных. Юнкера. И у них воротники шинелей подняты, винтовки закинуты за спины. В центре группы, понурившись, шагал какой-то человек без шапки, в долгополом пальто. Михаил Иванович поправил очки, всмотрелся. Нет, не знакомый.
        Навстречу юнкерам катила пролетка. Офицер поднял руку. Юнкер схватил лошадь под уздцы. Короткий разговор, угрожающий жест - из пролетки вылез господин в шляпе. Он возмущался, но на него не обращали внимания.
        Юнкера затолкали под черный навес пролетки арестованного, двое сели вместе с ним. Офицер устроился рядом с извозчиком.
        Тревога вновь захлестнула Михаила Ивановича. По этой мокрой разбитой мостовой придут сегодня руководители партии. Как уберечь их от случайностей? Можно вызвать красногвардейцев, целый отряд. Но не вышло бы хуже. Это привлечет внимание посторонних. А сил у Керенского достаточно, чтобы справиться не с одним отрядом...
        Лучше уж надеяться на осторожность, на строгую конспирацию.
        Вопрос сегодня такой, что наверняка вспыхнет на заседании дискуссия. А готов ли он к ней, нет ли у него сомнений и колебаний?
        Еще можно подумать, взвесить. Главное ему ясно. Он полностью согласен с Владимиром Ильичем, кото­рый требует быстрейшей подготовки вооруженного восстания. Ждать больше действительно нельзя. Да и чего ждать? Пока противник окрепнет? Об этом он говорил еще пятого октября, на заседании Петербург­ского комитета партии. Вопрос стоит так, что сейчас мы идем к захвату власти. Мирным путем мы ее не возьмем. Нам сейчас трудно учесть, сможем ли мы завтра выступить, но для успешной борьбы нельзя терять время. Надо только найти момент для страте­гического нападения.
        А через несколько дней обстановка еще более про­яснилась: Владимир Ильич Ленин, нелегально вер­нувшийся в Петроград, провел заседание Централь­ного Комитета, где было решено начать вооруженное восстание в ближайшее время.
        Вчера вечером Петербургский комитет снова соб­рался, чтобы обсудить ленинскую резолюцию о вос­стании. Выступая там, Калинин назвал это решение одним из лучших. Прямо так и сказал: это одна из лучших резолюций, которые когда-либо ЦК выносил. Она призывает организацию к политическому дейст­вию. Мы практически уперлись, подошли к вооруженному восстанию.
        Тут ему все понятно, это решение он будет от­стаивать и нынче, если найдутся несогласные или просто колеблющиеся. Но разговор, вероятно, пойдет не столько об этом, сколько о конкретной готовности к вооруженным действиям. Владимир Ильич всегда особенно интересуется положением на местах. Ему не нужны общие фразы. ему подавай факты и цифры.
        Ну что же, Калинину есть о чем сообщить Центральному Комитету. Прежде всего Трубочный завод, где он числится в инструментальной мастерской токарем по металлу. На этот крупнейший завод, где больше двадцати тысяч рабочих, его направила партия. За последние месяцы большевистская организация завода окрепла. Настроение боевое, люди готовы выступить с оружием. Вот самые свежие новости. Три дня назад переизбирали завком. Голосование было тайное, по партийным спискам. Результаты примечательные. Из пятнадцати тысяч человек, участвовавших в выборах, без малого десять тысяч отдали голоса большевикам. За эсеров - около трех тысяч. А меньшевики вовсе сошли на нет.
        Большевистская фракция располагает теперь в завкоме подавляющим большинством голосов и пользуется доверием рабочих. На трудовой люд Трубочного завода партия может рассчитывать.
        В Лесновском районе, где он возглавляет управу, положение сложнее. До недавних пор здесь была дачная местность, промышленных предприятий мало. Ко всему прочему Лесновский район - ближайшая к Финляндии часть Петрограда. А в Финляндии расположены крупные гарнизоны, власть над которыми держат соглашательские комитеты, не раз заявлявшие о своей верности Временному правительству. Даже угрожающие резолюции оттуда в район поступали: будете, мол, бунтовать - задушим. Пришлось лесновским большевикам связываться непосредственно с солдатскими массами, обходя комитеты. Самых надежных товарищей туда посылали. Теперь многие солдаты готовы идти с большевиками. В некоторых частях даже комитеты переизбрали. Подполковник-то Яропольцев не к своему командованию обратился, не в городскую думу, а в Лесновскую управу пришел, к большевику. Как ни крути, а факт показательный.
        Красногвардейский отряд в районе растет. Задержка за оружием, но оно дня через два или три будет - об этом надо договориться с солдатами.
        Два участка работы доверены Калинину, и сегодня он может доложить Центральному Комитету, что партийные организации Трубочного завода и Лесновского района готовы выполнить резолюцию о вооруженном восстании.

        2

        Возле забора, незаметные на его фоне, стояли трое. Ближе к перекрестку - невозмутимый молчаливый Эйно Рахья. Невдалеке, сунув руки в карманы пальто, - Владимир Ильич Ленин. На шаг дальше - встревоженный Александр Васильевич Шотман. Он то и дело поглядывал в темную глубину переулка, из которого они вышли, - не следит ли кто-нибудь?
        Сквозь туманную промозглую мглу проступали очертания высокого деревянного дома - Лесновской управы. Можно было разглядеть балкон па втором этаже, нависший над дверью, башню-надстройку с шатровой крышей, венчавшую это своеобразное здание. Окна были темны, дом казался пустым. Глухую осеннюю тишину нарушал только лай собак, да извозчик проехал по дороге, лениво понукая свою кормилицу.
        На улице появлялись небольшие группы людей. Дверь управы бесшумно распахивалась и сразу же закрывалась. По фигурам, по походке Владимир Ильич узнавал товарищей. Вот быстрый, стремительный Свердлов. Высокий, прямой Дзержинский рядом с Урицким. Неторопливо прошел Сталин. Потом Каменев и Зиновьев под одним зонтиком. Следом - Бубнов.
        - Двадцать шестой, двадцать седьмой, - негромко считал Эйно Рахья.
        - Почти все, - сказал Ленин. - Пора и нам.
        - Нет, - ответил Шотман. - Мы последние. Убедимся, что никто не притащил за собой «хвост».
        Они постояли еще несколько минут. Наконец Рахья решительно направился к дому.
        Из-под навеса вышла женщина, закутанная в платок.
        - Катя, это мы, - тихо сказал Рахья.
        - Пожалуйста.
        Во тьме тускло блеснул граненый штык, а над ним - золотые буквы на бескозырке.
        Открылась дверь в глубине коридора, хлынул свет, показавшийся очень ярким. В гардеробе горела керосиновая лампа. Навстречу Ленину, протянув руку, шел Калинин.
        - Холодно, Владимир Ильич, не простыли?
        - Наипрекрасная погода для конспирации, - ответил Ленин, снимая пальто. - Э, нет, батенька, я сам, сам... Погода будто по заказу для нас, но вот эти милые люди, - кивнул он на спутников, - без малого час продержали меня на улице.
        - Так надо, - спокойно сказал Рахья.
        - У нас тепло, Владимир Ильич. И горячий чай сейчас будет.
        - Не откажусь... Товарищ Катя, - повернулся Ленин к женщине. - У меня небольшой конфуз, ветром сорвало кепку и парик. Если можно, посушите, пожалуйста.
        - Конечно, конечно, и высушу, и почищу, не беспокойтесь, А пальто я в кабинет отнесу, где все. На случай, если нагрянут непрошеные. Гардероб-то пуст.
        - Ну что же...
        Владимир Ильич мельком глянул в зеркало. Прислушался к голосам, доносившимся откуда-то сверху. Вопросительно посмотрел на Калинина.
        - Вот сюда, - показал Михаил Иванович.

        3

        По стеклу царапала ветка дерева, росшего за окном. Еще днем, осматривая комнату культурно-просветительного отдела, Калинин обратил на это внимание, но особого значения не придал. Звук был слабенький, еле слышный. А к вечеру ветер окреп, налетал порывами: ветка то скребла, то начинала постукивать по стеклу, и звук этот вселял беспокойство, напоминая об опасности.
        Собравшиеся быстро привыкли к постукиванию и скрипу, перестали обращать на них внимание, только Михаил Иванович с досадой поглядывал на окно и ругал себя за непредусмотрительность. Уж хоть бы ветер утих, черт бы его побрал!
        А Ленину, похоже, нравились эти звуки. Вот он сделал долгую паузу, послушал и заговорил снова, чуть подавшись вперед, сдержанно жестикулируя:
        - Массы дали доверие большевикам и требуют от них не слов, а дел, решительной политики и в борьбе с войной и в борьбе с разрухой. Если в основу положить политический анализ революции, то совершенно ясным станет, что даже анархические выступления теперь подтверждают это...
        От резкого выдоха качнулось пламя керосиновой лампы, заколебались на стенах тени. Света недоставало на всю комнату. Владимир Ильич осторожно передвинул лампу подальше от себя.
        - В Европе, товарищи, революция еще труднее, чем у нас, но если в такой стране, как Германия, дело дошло до восстания во флоте, то это доказывает, что и там дело уже очень далеко зашло. Положение международное дает нам ряд объективных данных, что, выступая теперь, мы будем иметь на своей стороне всю пролетарскую Европу...
        Михаил Иванович услышал на первом этаже чьи-то шаги. Глянул на часы-ходики: понятно, сменились с поста моряки. Как время-то мчится! Владимир Ильич говорит уже почти два часа. Заметно, что устал.
        - Буржуазия, товарищи, хочет сдать Питер. От этого мы можем спасти, только взяв Петроград в свои руки. Ясен вывод, что на очереди то вооруженное восстание, о котором говорится в резолюции ЦК...
        Дробно и четко, как пулеметная очередь, простучала по стеклу ветка. Ленин покосился на окно, кивнул одобрительно, повысил голос:
        - Что касается практических выводов из резолюции, то их удобнее сделать после заслушания докладов представителей центров. - Владимир Ильич обвел взглядом сосредоточенные лица товарищей. Заключил: - Из политического анализа классовой борьбы и в России и в Европе вытекает необходимость самой решительной, самой активной политики, которая может быть только вооруженным восстанием!..
        Едва смолк быстрый, напористый голос Ленина, сразу заговорил председательствующий - Яков Михайлович Свердлов. Старался потише, но слишком мала была комната для его мощного баса. На площади, на большом митинге - там Якову Михайловичу в самый раз. Калинин даже удивлялся несоответствию: в слабом на вид теле заключена огромная энергия и этакий вот голосище.
        Свердлов сказал, что тоже хочет изложить свое мнение. Михаил Иванович понял: это правильный ход. Свердлову надо выступить именно сейчас, сразу после Владимира Ильича. Ведь Ленин стратег, он способен лучше других проанализировать политическую обстановку, сделать выводы, наметить путь борьбы. А Свердлов держит в голове тысячи фамилий, цифр, фактов, он может подтвердить жизненными примерами все то, о чем говорил Ильич.
        Да, Свердлов так и начал - с положения на местах. Партия стремительно растет, в ней уже около четырехсот тысяч человек, усилилось ее влияние в Советах, в армии и на флоте. В Питере сила наша, нужно только сохранить инициативу и выступить первыми. В Москве выясняется возможность вооруженного восстания, массы московских рабочих требуют действия.
        - Неужели везде дела так хороши? - спросил Шотман, воспользовавшись паузой.
        - Нет, - повернулся к нему Свердлов. - Еще много трудностей. Контрреволюция проводит мобилизацию своих сил, особенно в Донецком районе, в районе Западного и Северного фронтов. Это очень опасно. Есть у нас слабые стороны и в подготовке самого восстания, но из этого следует только одно: нужно предпринять более энергичную работу.
        А Шотман все о своем. Восстание, мол, еще технически не подготовлено, нужна хотя бы неделя... Ну, не сегодня же оно начнется. А вот, пожалуй, чрезмерная осторожность у Шотмана: буржуазия, дескать, имеет много сил, у нее войска, как мы будем бороться с войсками? А дальше что? Если и захватим власть, то какими силами сможем ее удержать?
        - Дело не в вооруженных силах, дело не идет о борьбе с войском, но о борьбе одной части войска с другой, - Ленин отодвинул стул, быстро прошелся по комнате. - Силы на стороне буржуазии невелики. Факты доказывают, что мы имеем перевес над неприятелем. Так скажите мне, почему ЦК не может начать? Это не вытекает из всех данных. Чтобы отбросить резолюцию ЦК, надо доказать, что разрухи нет, что международное положение не приводит к осложнениям... - Ленин ушел в дальний угол комнаты, и Михаил Иванович не расслышал нескольких слов. Зато последующие фразы прозвучали отчетливо:
        - Объективные условия доказывают, что крестьянство нужно вести; за пролетариатом оно пойдет. Боятся того, что мы не удержим власть, но у нас именно теперь особенные шансы удержать власть. И я хочу пожелать, чтобы дебаты велись в плоскости обсуждения резолюции по существу.
        - Слово товарищу Дзержинскому, - объявил председатель.
        Феликс Эдмундович полностью поддерживает резолюцию. Восстание назрело. Пора.
        - Товарищ Калинин, вы? - спросил Свердлов. Еще слушая Ленина, Михаил Иванович решил, что говорить много не будет. Зачем? Владимир Ильич ясно обрисовал узловые моменты, повторять нет смысла. Только свое мнение по главному пункту:
        - Резолюция, товарищи, не значит, что завтра выступать, но она переводит вопрос из политики в стратегию и призывает к определенному действию... Не нужно сходить на путь парламентской борьбы, это было бы неправильно. Ждать, пока нападут, тоже не следует, ибо сам факт наступления дает шансы победе.
        - Да, да, именно из политики в стратегию, именно так, - кивнул Владимир Ильич.
        Председатель назвал следующего оратора. Потом еще. Один за другим говорили Крыленко, Рахья, Скрыпник, Сталин, Лацис, Бубнов. Все высказывались за ленинскую резолюцию. Даже Троцкий не выступил против. Тихим голосом, морщась, словно от какой-то боли, он лишь посоветовал отложить восстание до Второго съезда Советов.
        Поводы для оттяжки восстания можно находить бесконечно. Михаил Иванович настороженно поглядывал на вставшего Зиновьева, возле которого сидел Каменев. Ну конечно, этот дуэт опять возражает против решительных действий. Доводы их известны: резолюция о вооруженном восстании неосуществима и фактически она уже провалилась. Не нужны заговоры против власти, нужно давить на Временное правительство и добиваться того, что нам необходимо. Какое может быть восстание, если хлеба в Питере на один день? Надо ждать, пока соберется Учредительное собрание и решит вопрос с продовольствием. И вообще лучше занять оборонительно-выжидательные позиции.
        Резкий стук заставил Зиновьева вздрогнуть. Он испуганно повернулся к окну, двинул рукой, будто отталкивая что-то:
        - Безобразие... Нельзя ли убрать это? Михаил Иванович пожал плечами: как уберешь?
        Не лезть же среди ночи с пилой по мокрым тонким веткам. И окно открыть опасно: мало ли кто может оказаться в этот час на улице?..
        - Не волнуйтесь, - успокоил Зиновьева председатель. - Это всего лишь ветер.
        И опять, в который уж раз, поднялся Владимир Ильич:
        - Если бы все резолюции так проваливались, то лучшего желать нельзя было бы... Если говорить, что восстание назрело, то говорить о заговорах не приходится. Если политически восстание неизбежно, то нужно относиться к восстанию, как к искусству. А политически оно уже назрело. Именно потому, что хлеба только на день, мы не можем ждать Учредительного собрания. Предлагаю резолюцию подтвердить, к подготовке решительно готовиться и предоставить ЦК и Совету решить - когда.
        - Слово товарищу Володарскому.
        У этого голосище под стать Свердлову. К тому же разгорячился человек, возражая Зиновьеву.
        Вроде бы и ветка перестала постукивать, царапать стекло. Пожалуй, пушка сейчас громыхнет за стеной, и то не услышишь.
        Осторожно, стараясь не помешать оратору, вошла в комнату Катя Алексеева. На ногах сапоги, голова и плечи покрыты отсыревшим платком, щеки румяные. Наклонилась к Михаилу Ивановичу:
        - Очень громкий товарищ.
        Володарский умолк. Все смотрели на женщину.
        - В чем дело? - спросил Свердлов.
        - Ничего особенного, - смутилась она. - У товарища голос такой... Потише бы надо.
        - На улице слышно?
        - Очень даже...
        - Спасибо, мы учтем.
        Михаил Иванович обратился к Ленину:
        - Я выйду посмотрю...
        Эйно Рахья взглянул на него вопросительно: не требуется ли помощь? Калинин отрицательно помахал ладонью.
        - Что, Катя, какие-нибудь подозрения? - обратился он к ней в коридоре.
        - Все спокойно. Матросы серьезные, понимающие. Евсеич в дежурной комнате.
        - Ноги-то не промокли?
        - Нет, я по сухому стараюсь. Ну побегу, пока глаза от тьмы не отвыкли.
        Михаил Иванович спустился по лестнице. Дверь в дежурку была приоткрыта. На звук шагов выглянул Евсеич. Широкое, исклеванное оспой лицо его расплылось в улыбке:
        - Вы, Михаил Иванович? Что, конец скоро?
        - К этому идет. А ты кожанку почему не снимаешь?
        - На улице то и дело. Посты, безусловно, проверяю.
        Евсеев из тех людей, о которых говорят: ладно скроен и крепко сшит. По давней морской привычке ноги ставит широко, ходит чуть-чуть враскачку, будто под ним не твердая земля, а шаткая палуба. Лет пятнадцать назад, совсем еще молодым матросом, прошел Евсеев на крейсере I ранга «Баян» из Европы на Дальний Восток, в Порт-Артур. Воевал с японцами, попал в плен после гибели Тихоокеанской эскадры. Там окончательно разобрался, что к чему, и, по его собственному выражению, раз и навсегда выбрал свой курс.
        Все в нем основательное, добротное, прочное. Брюки заправлены в яловые сапоги, кожанка, стянутая в поясе широким ремнем, достает почти до колен. Кепка тоже кожаная, с пуговицей на макушке.
        Выглядит Иван Евсеевич Евсеев старше своего возраста. И оспинки старят его, и седина, и многочисленные морщины. Посмотришь - добродетельный папаша, отец семейства. А у пего и семьи нет, не успел завести: то подпольная работа, то тюрьма, то эмиграция и снова подполье.
        - Не тревожьтесь, Михаил Иванович, - сказал он. - У нас здесь полный морской порядок.
        - Надеюсь, - Калинин повернулся к молодому, коротко остриженному матросу, сидевшему возле лампы. - Что, товарищ, очень холодно в карауле? Озяб?
        Матрос быстро поднялся со стула. Был оп настолько высок, что даже голову держал в наклон, будто боялся задеть потолок. Привык так, наверно, где-то в своей низкой деревенской избе.
        - Нет, ничего, - торопливо ответил он. - Мы ведь попеременке...
        - Да ты сиди, сиди. Как зовут-то?
        - Федя... Федор Демидочкин.
        - Скажи-ка мне, Федор, что у вас на «Авроре» насчет Керенского и его министров думают?
        - Под зад! - ответил матрос. И добавил для ясности: - Под зад коленом!
        - А на Франко-Русском заводе как о Временном правительстве говорят? - спросил Калинин Евсеева.
        - Что о нем говорить, если оно само себя временным окрестило? Распоряжений ждем.
        - Настроение, значит, боевое?
        - Безусловно, Михаил Иванович. Доложите об этом,если понадобится.
        - Спасибо, - улыбнулся Калинин. - Ну, пойду я. Ждать теперь мало осталось. Рассвет не за горами уже...
        Открыв дверь в комнату, Михаил Иванович услышал голос Ленина и сразу понял: Владимир Ильич отбивает очередной выпад Зиновьева и Каменева.
        Сколько же энергии и времени требуют эти двое!
        - Предлагаю резолюцию, - Ленин поднес к глазам мелко исписанный лист. - Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центральным Комитетом центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы наступления.
        Ленин сложил лист и отошел от стола. Выждав несколько секунд, встал Свердлов.
        - Будем голосовать, товарищи. Кто за эту резолюцию, прошу поднять руки... Так, очень приятно. Кто против? Так, двое. Кто воздержался? Четыре человека... Ну что же, товарищи: резолюция о вооруженном восстании принята подавляющим большинством голосов!

        4

        В этот вечер Мстислав Захарович Яропольцев вернулся домой поздно. Сбросил на руки горничной шинель, положил на подзеркальник фуражку, перчатки и сразу прошел к жене. Галина Георгиевна сидела в гостиной возле круглого столика и костяным ножом разрезала страницы книги. Увидев мужа, стремительно поднялась навстречу. Ему нравилась эта девичья порывистость, до сей поры сохранившаяся в ней.
        Мстислав Захарович считал, что с женитьбой ему повезло. Многие удивлялись, когда он, богатый землевладелец, столичный аристократ, потомственный офицер, остановил выбор не на барышне своего круга, а повел под венец худенькую смуглянку - дочь мелкопоместного дворянина Тамбовской губернии, которая не могла похвастаться большим приданым или знатностью рода. Не прибавила ему Галина Георгиевна ни земли, ни денег, зато женой и хозяйкой стала отменной. Родила двух сыновей. Яропольцев не знал при ней семейных забот, не вникал в расходы: управление всеми имениями жена постепенно взяла в свои руки, причем вела дело решительно и практично.
        Переодевшись, Мстислав Захарович вышел в столовую. Галина Георгиевна кивком отпустила слугу. Сказала:
        - Нынче последний вечер. Ему почудился упрек.
        - Извини, не мог раньше. Ты расстроена этим?
        - По сравнению с твоим отъездом... Нет, нет, я нисколько не волнуюсь. Ведь я жена мужественного офицера, - постаралась улыбнуться она. - Чем ты занимался весь этот длинный день и не менее длинный вечер?
        - Развязывал последние узелки. И две любопытные встречи. Был у председателя районной управы. Некто Калинин. Вполне интеллигентный человек, в очках и с бородкой. И при всем том, представь себе, большевик.
        - Я не очень разбираюсь в партиях. Меньшевики, эсеры, кадеты, большевики... Кто хуже?
        - Большевики требуют наиболее радикальных перемен. Мне кажется, председатель управы твердо знает, чего хочет. Этим сейчас могут похвастаться далеко не все политические деятели. Взять хотя бы того же Никитина. С ним даже спорить бесполезно. Калиф на час. Мотылек.
        - Никитин? Уж не министр ли внутренних дел?
        - Он самый. Прислал автомобиль за мной. Потребовал информацию о состоянии полка. Степень надежности его интересует. Доложил все, как есть. Воевать солдаты не желают, дисциплина падает. Много смутьянов. Не полк, а пороховая бочка, сдетонирует при первом же потрясении. В таких условиях полк лучше расформировать, личный состав небольшими группами распределить по другим частям. И знаешь, что ответил Никитин?
        - Посоветовал тебе остаться и навести порядок?
        - Он сказал, что расформировывать полк опасно. Это и будет тем толчком, который вызовет бунт. А если и удастся расформировать - куда отправить людей? В других полках не лучше. Положение в столичном гарнизоне будет обсуждаться на одном из ближайших заседаний правительства. Так он заявил, но все это вяло, без веры в завтрашний день.
        - Одной беседы с большевиком для тебя оказалось достаточно...
        - Не шути, пожалуйста, я говорю о том различии, которое бросается в глаза.
        - Так кто же тебе нужен? Кто нам нужен? - поправилась она.
        - России требуется крепкое умное правительство, способное довести до конца эту войну и получить с немцев все, что нам причитается. Требуется правительство, которое сразу после войны без болтовни и демагогии быстро разовьет промышленность и сельское хозяйство. У нас есть такие ресурсы, что за несколько лет можем стать самой богатой страной мира. Вот такое правительство нам нужно. А из кого оно будет состоять, мне, в конечном счете, все равно.
        - Так ли, милый? - качнула головой Галина Георгиевна. - А если у нас отберут поместья, землю?
        - Никто не осмелится сделать это.
        - Боюсь, что ты заблуждаешься. Прошу тебя выслушать одного человека. Это сын Голоперова - старосты из той деревни, которая рядом со Смоленским имением.
        Галина Георгиевна взяла колокольчик. В дверях вырос слуга.
        - Того, который из деревни...
        Почти тотчас раздался звучный, браво-казенный голос:
        - Дозвольте, ваше высокоблагородие?
        Мужчина лет двадцати пяти в солдатской гимнастерке и черных суконных шароварах остановился посреди комнаты, щелкнул каблуками.
        - Здравия желаю!
        - Здравствуй. Ты Голоперов?
        - Так точно! От Василь Васильича, от своего отца прибыл к вам с донесением.
        - Почему не в армии?
        - Отпущен на выздоровление, ваше высокоблагородие. Два года с немцем в прятки играл, два Георгия имею. А в прошлую осень достал меня австрияк палашом. Голову скобанул и вот тут, - показал Голоперов шрам, косо падавший по левой щеке к подбородку. Глубокий, сизо-малиновый, он выглядел совсем свежим.
        Мстислав Захарович почувствовал: Голоперову не нравится, что его пристально разглядывают, не привык еще, наверно, к своему уродству.
        - Унтер-офицер? - спросил Яропольцев. - По выправке вижу.
        - Так точно, ваше высокоблагородие! В гусарах служил. А теперь обратно не берут. Шрам не помеха, хромаю я. Вместе с лошадью австрияк меня повалил. В ноге жила какая-то насовсем хрястнула.
        - Попятно. Говори, с чем прибыл?
        - Не порадую, ваше высокоблагородие. Имение ваше стоит, дом и пристройки целы, а имущество растащили. Бабы стекла выбили, двери с петель сняли и подчистую все добро унесли.
        - Зеркала... Там замечательные зеркала были, - вздохнула Галина Георгиевна. - С екатерининских времен собирали. Из Венеции привозили, из Франции... Им цены нет.
        Да, конечно, зеркала там были особенные. Мстиславу Захаровичу отчетливо представилась картина разгрома: пустые проемы высоких сводчатых окон, затоптанный паркет, осколки разбитой посуды...
        - А староста что же? - спросил Яропольцев.
        - Говорил им отец, и кричал, и грозился...
        - Не послушались?
        - Без внимания. Будто и нет старосты. '
        - А власть? Местные власти где были?
        - Какая она теперь власть, ваше высокоблагородие? До бога далеко, царя, извиняюсь, скинули. Нет хозяина. Приезжал, верно, какой-то чин из уезда, поговорил, поувещевал, чтобы имущество назад несли, а бабы и не чешутся. Что им слова?! В нашей волости еще тихо, а в других красного петуха по усадьбам пускают. Домов, дурачье, не жалеют. Озверел парод за войну, ваше высокоблагородие. Ему теперь губерния не указ, а местная власть вовсе - одно тьфу! Строгости нет и порядка нет!
        - Мысли у тебя правильные, братец. Без строгости, без законов жить нельзя. Посему надлежит нам скорее разбить германца, закончить войну и взяться за внутренние дела.
        - Беспременно, ваше высокоблагородие, - подтвердил Голоперов.
        - Ты когда обратно в деревню?
        Услышав этот вопрос, унтер вытянулся в струнку.
        - Ваше высокоблагородие, дозвольте... Дед мой с вашим дедом на турков ходил. Отец мой у вашего батюшки двенадцать годов в денщиках состоял, по всему Туркестану вместе... А теперь мне наказ дал: поклонись, грит, барину в ноги, чтобы оставил при своем благородии. Он просит, и сам я об этом же прошу! Голоперов явно готов был броситься на колени, но Мстислав Захарович жестом остановил его:
        - Вот как... Если ты, братец, рассчитываешь на теплое тыловое местечко, то зря. Завтра еду в действующую армию, на передовую линию.
        - А что передовая, ваше высокоблагородие?! Двум смертям не бывать, одной не миновать! При деле буду. Отвык от деревни, тоскливо мне там. И уж раз сподобил господь всей семьей вам служить, то вы меня не обидьте! А я верой-правдой...

        5

        Расширенное заседание ЦК затянулось почти до рассвета. Начали расходиться лишь после того, как был создан Военно-революционный центр по руководству восстанием.
        Первым, в сопровождении Шотмана и Рахьи, ушел Ленин. За ними, в некотором отдалении, шагал Дзержинский с тремя товарищами. Феликс Эдмундович хотел самолично убедиться, что возле управы нет засады и Владимиру Ильичу ничто не угрожает. Утренние улицы были пустынны. Тускло блестели мокрые тротуары. Ни казаков, ни юнкерских патрулей - все спали.
        Катя Алексеева задержалась в управе, чтобы убрать и проветрить комнаты до прихода сотрудников. Никаких следов ночного заседания не должно остаться. А как здесь накурили-то за десять часов! Занавеси на окнах пропахли табачным дымом.
        Было светло, когда Михаил Иванович добрался наконец до своей квартиры на Выборгском шоссе. Екатерина Ивановна уже встала, готовила завтрак. Черные волосы причесаны строго, на прямой пробор. Рукава просторного цветастого платья подвернуты, обнажены узкие в кистях руки.
        Это платье с высоким воротником особенно нравилось Михаилу Ивановичу. Наверно, Екатерине вообще к лицу стоячие воротники. Или он просто привык? Когда первый раз увидел большеглазую девушку с крупными чертами лица, была на ней темная кофта с буфами, с глухим стоячим воротничком. Такой и вошла она в его память...
        Жена ни о чем не расспрашивала Михаила Ивановича. Знала: что можно - муж сам скажет. Пока он умывался, она быстро и бесшумно собирала на стол.
        Было время - Екатерина Ивановна волновалась, когда муж не приходил на ночь или вообще не появлялся несколько суток. И о нем тревожилась, и всякие нехорошие мысли лезли в голову. Но за долгие годы притерпелась, привыкла. Конечно, она и теперь переживала за него, однако научилась скрывать это, научилась верить и ждать.
        Он поцеловал ее теплую, сохранившую девичью нежность щеку, сказал шепотом:
        - Спасибо тебе!
        - За что? - не поняла Екатерина Ивановна.
        Он не ответил, засмеялся тихонько и на цыпочках прошел в комнату, где спали дети. Лида разметалась под простыней - жарко. Юля, наоборот, свернулась калачиком, лежит на правом боку, сунув под щеку ладошки. Губы приоткрыты, выражение такое, будто вот-вот засмеется. Наверно, что-то очень хорошее снится ей...
        А как живется его мальчишкам в деревне у бабушки? Давным-давно не видел он Валерьяна и Сашу. Сюда бы их взять, да уж больно время тревожное. И голодно... Девочек тоже надо в деревню...
        Поборов искушение поцеловать спавших детей - не хотелось раньше времени будить их, - Михаил Иванович вернулся к жене. На столе уже исходила паром тарелка с гречневой кашей: в углублении таял крохотный желтоватый кусочек масла.
        - До чего вкусно! - сказал он. - По запаху чувствую!
        - Ешь, пока горячая, - Екатерина Ивановна села рядом, участливо глядя в лицо. - Когда ложку-то в руках держал?
        - Когда? - он задумался. - Кажется, вчера утром... Или позавчера? Но чай пью регулярно.
        - Горе ты мое, - вздохнула она. - А еще власть называется. О самом простом для себя позаботиться не умеешь.
        - Не до этого сейчас. Новости, Катюша, очень серьезные. Помнишь, прошлый раз я говорил тебе про ленинскую резолюцию?
        - Еще бы такое не помнить!
        - Обсуждали сегодня, - понизил он голос. - И приняли окончательное решение.
        - Когда? - чуть вздрогнула Екатерина Ивановна. - Когда начало?
        - В самые ближайшие дни.
        - С оружием, значит?
        - А как же иначе? В полную силу действовать надо.
        - О господи, Миша! Сама ведь когда-то листовки носила, а с оружием не могу представить, как это вы... Про тебя вся деревня твоя знает, что ты крови боишься, курице голову ни разу не отрубил...
        - Без сопротивления они нам не уступят.
        - Я понимаю, но все равно страшно.
        - Когда для себя - страшно. А ведь мы для людей, тут уж о себе не думаешь.
        - А если неудача? Что они с тобой сделают? И с нами?
        - Срыва не должно быть. Массы накалены, массы ждут действия. Или теперь, или никогда. Понимаешь? - Ласково посмотрел он на жену: - Раньше ты не жалела, что пошла со мной.
        - И теперь не жалею. Только боюсь. И обидно мне. Ведь я помощницей у тебя была, а теперь дом, дети... Другая Катя теперь рядом с тобой.
        - Но я не могу подставлять тебя под удар. Дети - самое главное, что у нас есть. Арестуют тебя - куда их? В сиротский приют? Нет-нет, разве так можно? Ты дома делаешь все за двоих, и за себя и за меня. А я за тебя - там...
        - Ладно уж, - успокаивая его, улыбнулась она. - Иди отдыхай. Когда разбудить-то?
        - В двенадцать, - сказал Михаил Иванович. - Даже в половине двенадцатого. Мне до завода нужно еще в ЦК успеть.
        Он уснул мгновенно, едва коснувшись подушки. Екатерина Ивановна села возле него, всматриваясь в серое от усталости дорогое лицо. Мужчины обычно начинают седеть с висков. А у Михаила светлые пряди появились сперва в бороде и в усах. Теперь их заметно прибавилось.
        Давно ли совсем молодым было это лицо? Волосы длинные, густые, аккуратно зачесанные назад. Что тогда особенно нравилось ей? Высокий лоб, добрые ясные глаза. Пиджак на нем был черный, рубашка-косоворотка тоже черная с белыми пуговицами. Ему в ту пору исполнилось тридцать, это Татьяна Словатинская сказала, а сама Катя и не догадалась бы, что он «разменял» четвертый десяток.
        Так получилось: сначала она услышала о нём, а увидела лишь много дней спустя. И все благодаря Татьяне, которая многое сделала в их судьбе.
        В начале первой революции Катя вместе со всей своей семьей жила в Нарве, работала на Балтийской мануфактуре. Совсем еще молодая была, задорная, энергичная. Принимала участие в забастовке ткачей. Полиция взяла ее на заметку.
        Когда начались аресты забастовщиков, товарищи предупредили Катю: надо уехать. Дали ей явку в Петербурге. Быстро собрала Катя свои немудреные пожитки и вместе с сестрой села на пароход.
        В большом шумном городе она растерялась немного. С трудом разыскала квартиру в Забалканском переулке. На звонок вышла элегантная дама, вероятно, собравшаяся погулять. Широкополая шляпа, длинное пальто с двумя рядами пуговиц. Лицо чистое, красивое, одухотворенное и, сначала показалось, даже надменное.
        Но как сразу переменилась эта женщина, едва узнала, откуда и почему приехали сестры! Исчезла вся показная барственность.
        Приняла их Татьяна Александровна с радостью, с открытой душой. Девушки почувствовали себя в ее квартире словно дома.
        Много времени потом прожили сестры у Татьяны Александровны, и она заботилась о них, как о родственниках. Знакомила с городом, помогла устроиться на Охтенскую фабрику, исподволь приобщала к подпольной работе.
        Потребовалось однажды доставить две кипы прокламаций через весь город в Нарвский район. Везти на извозчике рискованно. Повсюду полиция, шпики, проверяют поклажу у въездов на мосты, на перекрестках. Татьяна Александровна попросила девушек: нарядитесь горничными. Катя и сестра надели белые фартуки, белые наколки. Свертки с прокламациями аккуратно перевязали ленточками - ничем не отличишь от магазинной покупки.
        Так и несли они прокламации по шумным улицам мимо жандармов, полицейских и шпиков. Даже на шутку какого-то городового ответили шуткой. А нервы были напряжены. Да и свертки оказались такими тяжелыми, что девушки выбились из сил. Зато домой возвратились довольные.
        Татьяна Александровна Словатинская была не только старше Кати, но и гораздо образованнее, получила хорошее воспитание, много видела. Она училась в столичной консерватории. Недурно играла на рояле. Постоянная ненавязчивая забота старшей подруги, ее пример в будничной жизни, в работе - все это не могло не отразиться на девушке. Татьяна Александровна стала на какое-то время ее идеалом. И если раньше, в Нарве, Катя принимала участие в революционном движении скорее стихийно, нежели сознательно, не отличая экономических требований от политических, Не очень-то разбираясь в партийных программах, то под влиянием Татьяны Александровны поняла, поверила и навсегда приняла к сердцу ленинскую большевистскую правду.
        Сближало Катю Лорберг и Татьяну Александровну еще и то обстоятельство, что Словатинская бывала в Эстонии, в Нарве, иногда даже говорила с Катей по-эстонски. С трудом, конечно, безбожно путая слова, но Кате все равно было приятно.
        С особой охотой рассказывала Татьяна Александровна о своей жизни в Ревеле, и Катя любила слушать об этом: когда была маленькая, родители несколько раз возили ее в этот древний красивый город. Повзрослев, ездила и сама.
        Татьяна Александровна попала в Ревель не по собственному желанию. В 1902 году туда был выслан ее муж Лурье, революционер-подпольщик. Словатинская с маленьким сыном на руках последовала за ним.
        Муж давал частные уроки математики. Татьяна Александровна - уроки музыки. Тем и жили. Едва осмотрелась на новом месте, пошла на явочную квартиру - адрес ей дали еще в Петербурге. Вот тут и встретилась Словатинская с руководителем ревельских социал-демократов Михаилом Ивановичем Калининым. И такое впечатление произвела на нее эта встреча, что она каждый раз волновалась и радовалась, вспоминая о ней.
        Михаил Иванович обдуманно выбрал для жительства Ревель после того, как кончилась кавказская ссылка. В Ревеле много предприятий, близко столица, можно восстановить прерванные связи, начать активную политическую деятельность. Словатинская не переставала удивляться, как это он все успевал. Работал на заводе, потом в железнодорожных мастерских по десять - двенадцать часов в сутки. К тому же находился под надзором полиции, ему нужно было взвешивать каждый шаг. Один срыв - и снова тюрьма, снова ссылка. Несмотря на все это, он вовлек в марксистские кружки значительную часть ревельских рабочих, революционную интеллигенцию, сосланных в Ревель студентов Московского университета, гимназистов. Начали печатать листовки и прокламации, проводили собрания, маевки.
        С первых дней своего существования организация, созданная Михаилом Ивановичем, стала интернациональной, в ней объединились русские и эстонцы, латыши и поляки. Калинин не жалел сил и времени, разъясняя людям, кто является их общим врагом и что надо делать, чтобы этого врага - царское самодержавие - одолеть.
        Для латышей, поляков, эстонцев печатались специальные листовки на их языке.
        Ну и конечно - постоянная связь с «Искрой», распространение ленинской газеты среди рабочих.
        «Август из Ревеля» - такова была его подпольная кличка. Он настолько тщательно соблюдал конспирацию, что охранка долго не могла «прицепиться» к нему. В конце концов жандармам удалось использовать провокатора. Еще до первой ссылки Калинин работал на Путиловском заводе с Николаем Янкельсоном, жил одно время у него на квартире. Их даже арестовали вместе. Ну и, естественно, когда Янкельсон появился в Ревеле, Михаил Иванович радушно встретил его, привлек к работе, не подозревая, что этот человек продался врагу. Доверил Янкельсону переписку с «Искрой». Провокатор знал даже, в каком потайном кармане носит Калинин особо важные документы, нелегальную литературу.
        Знал, да просчитался. Михаил Иванович, придя утром в мастерские, раздал литературу товарищам. Начал работать у станка - вдруг по бокам два жандарма! Третий бросился к пиджаку, висевшему на гвозде, и сразу - в потайной карман. А там пусто. Только свою осведомленность выдал сыщик.
        Повели Калинина домой. Рылись в комнате, все перевернули, а улик нет. Забрали книги, штук пятьдесят. Не запрещенные, а так, «тенденциозные», по жандармской терминологии. Михаил Иванович сам веревку достал, простыню дал, помог упаковывать. Лишь бы ушли скорей.
        Дело двигалось к благополучному завершению. Разочарованный полковник сел к столу составлять протокол. Рассеянно (ручка, может, понадобилась?!) выдвинул ящик стола и ахнул от изумления: в ящике нелегальные брошюры, а под ними - шифр для тайной переписки! Янкельсону было известно, что этот шифр находится у Калинина, но где он спрятан, провокатор мог только предполагать.
        Возрадовались жандармы: нашли то, что искали. А Михаил Иванович разозлился. Решительно развязал книги, отобрал у жандармов свою простыню и веревку: раз вы такие дотошные - таскайте сами, без помощи обойдетесь!
        В железнодорожных мастерских тем временем один товарищ намочил в воде свою красную рубашку, вроде бы выстирал, и повесил сушить над крышей. Ведут жандармы Калинина в тюрьму, а над мастерскими развевается красный флаг! Пришлось блюстителям порядка лезть на крышу...
        Увезли Михаила Ивановича в Петербург, потом сослали на север, а организация, созданная им, продолжала действовать. Месяц спустя пришли в Прибалтику очередные номера «Искры», и там в разделе «Хроника революционной борьбы» прочитали подпольщики коротенькое сообщение: «Ревель. 15 января арестован рабочий Михаил Калинин (в третий раз)».
        Столько хорошего и удивительного рассказывала Словатинская о Калинине, что он представлялся Кате каким-то необыкновенным человеком. И вот в один прекрасный (именно прекрасный!) день к Татьяне Александровне пришел в гости очень скромный моложавый мужчина в рубашке-косоворотке с белыми пуговками. Он оживленно разговаривал, весело смеялся и совсем не был похож на сурового опытного подпольщика, за спиной которого многочисленные тюрьмы и ссылки. Катя поразилась, узнав, что это тот самый Калинин, о котором рассказывала Словатинская. И весь вечер не сводила с него восторженных, удивленных глаз.
        Как-то само собой получилось, что они вместо вышли из дома. Михаил рассказывал об Олонецкой губернии, о том, какая суровая там зима, как он скучал без книг и газет. Пришлось написать товарищам об этом. В ответ поступила посылка из Ревеля, от эстонских друзей: тяжеленный ящик с литературой. Вот уж дорвался тогда до чтения!
        Прощаясь с Катей, спросил, можно ли повидаться с ней завтра? И обрадовался, услышав быстрый ответ. На следующий день он принес ей букет цветов: первый букет, полученный Катей не от родных и не от подруг.
        Время было напряженное. В Москве восстание. На Путиловском заводе, куда опять устроился работать Михаил Иванович, ждали сигнала к выступлению. Вместе с товарищами из боевого центра Нарвского района Михаил Иванович готовился взорвать мост на Николаевской железной дороге, чтобы царь не мог перебросить войска в Москву. Но при всей своей занятости он все-таки два или три раза в неделю приезжал к Кате. Скоро стало ясно, что они любят друг друга, не могут больше жить порознь. Однако Михаил не решался заговорить о свадьбе. Согласится ли Катя связать свою судьбу с беспокойной судьбой профессионального революционера, для которого собственное благополучие на втором плане?
        Катя хорошо знала, какой он смелый. Били его в тюрьмах, запугивали, заставляли отказаться от убеждений, обещали райскую жизнь. Но он твердо стоял на своем. В какую угодно дискуссию с каким угодно противником вступал не колеблясь, а вот с любимой своей объясниться не мог... Потом уж, когда Михаил Иванович перевелся работать на Трубочный завод, большевики избрали его членом Василеостровекого районного комитета партии и членом Петербургского комитета. И вот в апрельский вечер девятьсот шестого года пришел он к Кате взволнованный и грустный. Все порывался сказать что-то. Она тоже разволновалась - сейчас услышит долгожданные слова. А он повел речь о том, что должен на некоторое время уехать и это связано с риском. И вдруг спросил, глядя прямо в глаза: «Если что случится, навестишь в тюрьме?» - «Навещу». - «Но посторонних не пускают, могут пустить только невесту...» Михаил Иванович напрягся, ожидая ответа. «Что ж, скажу, что невеста твоя...» - улыбнулась Катя.
        Вот так и объяснились. А через несколько дней Михаил Иванович уехал. В Стокгольм, на Четвертый съезд партии. Об этом съезде, о встрече с Владимиром Ильичем он рассказал ей позже, в июне, когда они уже поженились.
        Скромная была свадьба. Пригласили друзей, пили чай с пирогами. И жили потом скромно. Родился Валерьян, пришлось, избегая жандармских преследований, уехать к матери Михаила, в Верхнюю Троицу. Бедствовали там. Михаил жег в лесу уголь, возил продавать в город Кашин. Спустя время перебрались в Москву, удалось мужу устроиться помощником монтера на Лубянской электроподстанции. Сняли две комнаты в мезонине на Большой Полянке. Ни посуды, ни мебели - хоть шаром покати. За гроши купили несколько ящиков из-под яблок. Михаил сам смастерил из них кроватку для Валерьяна и вполне приличный стол.
        А потом снова арест, ссылка в деревню. И еще арест, и еще. Сколько их было всего? Кажется, четырнадцать...
        В спальне послышались голоса детей. Быстро и весело говорила Юленька. Надо идти к ним, а то начнут шуметь, разбудят отца.
        Осторожно поправила подушку Михаила. Когда теперь снова увидит его? И увидит ли вообще? Вооруженное восстание - это самый серьезный шаг. Середины не будет: или все, или ничего!
        Подавив вздох, она встала и направилась к двери, за которой смеялись дети.

        6

        Иван Евсеевич Евсеев возвращался к себе на Франко-Русский завод. И авроровцы направлялись туда же - их крейсер после капитального ремонта стоял у заводской стенки.
        Длинный сутуловатый Федя Демидочкин засыпал на ходу после бессонной ночи. Товарищи подталкивали его - не упади! Сосредоточенно шагал широкоплечий неразговорчивый богатырь - машинист Григорий Орехов, надежный помощник Евсеева.
        Иван Евсеевич подшучивал над ними:
        - Эх вы, иваси-караси, одну ночь не поспали, а уж носами клюете. А вот нам, когда с японцами схлестнулись, трое суток, безусловно, глаз сомкнуть не пришлось. И ничего, выдержали.
        - Ты кем служил-то? - оживился Федор.
        - Гальванером на крейсере. Порядки в ту пору, до японской войны, жестокие были. Вы царской каторжной службы хлебнули, а тогда - хуже каторги. Чуть что - боцман цепочкой от дудки по казенному месту. А то и кулаком в зубы. Месяцами на рейде стояли, суши не видели.
        - Расскажи ему, как в госпиталь попал, - посоветовал Орехов.
        - И вспоминать неохота!
        - Нет, расскажи: молодому полезно послушать для полного понимания.
        - Ну, если для полного, - усмехнулся Иван Евсеевич. - Я в ту пору тоже, безусловно, не старше Федора был. Утром как-то поднялся до побудки по своей надобности. Одеваться не стал. Решил, что и так добегу, начальство не заметит, - кому охота шастать по палубе в такую рань? И как раз налетел на вахтенного офицера - чуть головой не двинул в живот. Вытянулся перед ним, безусловно, в ботинках на босу ногу. «Т-э-э-кс, - проскрипел лейтенант. - Ты это в каком виде, свиное рыло? Ты что же это на военном корабле кабак разводишь?» - «Виноват, ваше благородие!»
        Иван Евсеевич передохнул немного и продолжал:
        - Вахтенный офицер этот, с длинной немецкой фамилией, до сих пор у меня перед глазами. Такой придира и зануда, что матросы мало только не плакали от него. А в тот раз он, видно, не выспался или поднялся с левой ноги. Долго читал мне нотацию, потом вызвал боцмана и велел дать работу потяжелей - драить ржавчину на якорной цепи... Было это в декабре, уже выпал снег, и морозы по ночам прихватывали порядочные. А меня так и погнали на полубак в белье. Правда, сжалился боцман, дал вместе с железной щеткой брезентовые рукавицы и старую шинель, чтобы хоть малость прикрыться... Ну, работал я, безусловно, как зверь: не до отдыха - чуть остановишься, сразу мороз прохватывает. Наконец из сил выбился, решил присесть в затишье на минутку. И надо же так случиться - как раз в это время вахтенный офицер явился. Увидел, что я сижу, побелел от злости, ткнул пальцем в крайнее звено якорь-цепи: «Это что такое?»
        - «Контрфорс, ваше благородие!» - «Нет, свиное рыло, это ржавчина, ты сам видишь, а врешь! Два часа бездельничал, негодяй!..» Щеки у него стали сизыми, глаза навыкате. Глотнул воздуха полную грудь, будто команду рявкнуть хотел, а произнес шепотом, еле слышно: «На колени! Вылизывай!» - «Мороз ведь!» - «Лижи, говорю!» - закричал лейтенант и ударил меня сапогом... Совсем он озверел в ту секунду, за револьвер схватился. Ну, закрыл я глаза и ткнулся губами в металл, к которому и голыми руками не прикоснуться. Иней на нем... Язык будто пламенем обожгло. Рванулся назад, остались на ржавчине клочки кожи. Месяца три потом говорить не мог. В госпитале лежал, молчал, а сам все одну думу думал: где справедливость?
        - Лейтенанта того не видел больше?
        - Нет. Перевели его с повышением куда-то. А ненависть, безусловно, на всю жизнь осталась. Товарищи, которые постарше да поумней были, на многое мне глаза открыли, особенно пока в ревельском экипаже отправки во Францию ждали.
        - Во Францию? - удивился Федор.
        - Там в Тулоне крейсер «Баян» строился, на него команду собирали. В девятьсот третьем году. Туда мы налегке уезжали, а оттуда два тюка подпольной литературы доставили. Вот в ту пору я и с Михаилом Ивановичем познакомился.
        - Это с Калининым? Который ночью к нам приходил?
        - С ним самым.
        - То-то я гляжу, беседуете словно брательники.
        - Безусловно, - усмехнулся Иван Евсеевич. - Братья по партии. Давно уж в большевиках состоим. Я как с флота на завод перешел, так сразу в партию записался. А Михаил Иванович и того раньше.
        Они приближались к Дворцовому мосту.
        - На коробку, братишки? - окликнул их. моряк, лихо спрыгнувший с подножки трамвая.
        - Домой, - неохотно ответил Орехов.
        - Колька-колосник? - обрадовался Демидочкин. - Откуда тебя выкинуло?
        - У Зойки отлеживался. А вы где дрозда давали?
        Федор хотел ответить, но осекся под сердитым взглядом Орехова. Пробормотал неопределенно:
        - Так, по службе...
        - Ну, я за вами в кильватер!
        Этот матрос-кочегар служил на номерном тральщике, который с самой весны стоял возле «Авроры», частенько бывал на крейсере и примелькался, как свой. Фамилии его никто не знал, зато прозвище «колосник» неотделимо пристало к нему.
        Клеши у Кольки шире ботинок, бушлат подогнан по фигуре, бескозырка без каркаса, смята в блин по высшему балтийскому шику и сдвинута на затылок. Вооружен - больше некуда. Винтовка - это само собой. Пулеметная лента переброшена через плечо и дважды обернута вместо пояса. Две гранаты. Из-под бушлата высовывается деревянная коробка маузера.
        Федор Демидочкин взирал на столь грозного вояку с некоторым почтением. Григорий Орехов насмешливо поглядывал сверху вниз. Спросил:
        - У вас все еще эсеры верх держат?
        - Нет. Этих мы скинули, - ответил Колька. - Теперь анархистов в комитет выбрали.
        - А чем они лучше? - поинтересовался Иван Евсеевич.
        - По мне один черт, хоть те, хоть другие, была б только жизнь веселая.
        - Чтобы выпить да закусить? - прищурился Евсеев.
        - Этого нам мало. Душе простор нужен; Какая партия больше воли обещает, за ту и стоим.
        - Сам-то ты в какой?
        - А ни в какой. Балтийский моряк - и точка!
        Они миновали проходную завода, повернули вправо, где виднелась стальная громадина крейсера. Колька-колосник зашагал к тральщику.
        - Ох и отосплюсь нынче! - зевнул Федор. - А ты-то где спать будешь, в цеху, что ли? - спросил он Ивана Евсеевича.
        - Я ночью вздремнул часа два.
        - Сидя-то? Что это за отдых?
        - Пойдем с нами, - предложил Орехов. - И место, и харч найдем.
        - Спасибо, но не могу, безусловно. Мне сейчас в отряде Красной гвардии занятия проводить. Время не терпит!

        Глава вторая

        1

        Сырой ветер освежал щеки, проникал под пальто. Михаил Иванович стоял на крыльце Смольного, поджидая товарищей, с которыми собрался ехать на заседание Петроградской городской думы. Было многолюдно и шумно. Матросы, дежурившие возле пулеметов, громко смеялись, толкали друг друга, чтобы согреться. Гудели моторы броневиков, механик осматривал машины и нещадно ругал своего помощника. Прошел рабочий отряд. Красногвардейцы, непривычные к строю, шагали сосредоточенно, стараясь попасть в ногу. С отчаянными криками носились над куполами собора галки.
        Так было и утром, когда Михаил Иванович приехал в Смольный, так было и два часа назад, когда он выходил на улицу, чтобы проводить Евсеича, посланного встретить моряков, прибывших из Гельсингфорса. Ничего вроде бы не изменилось. То же серое, холодное небо, те же матросы возле пулеметов, птичий грай и треск моторов. Тот же поток шинелей, пальто, бушлатов, непрерывно втекавший и вытекавший из Смольного. Никаких внешних перемен.
        А между тем за это время свершилось многое. Большевики объявили Временное правительство низложенным. В 14 часов 35 минут в Смольном открылось экстренное заседание Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Встреченный аплодисментами, к трибуне быстро подошел Ленин.
        - Товарищи! - он подался вперед. - Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась!
        Да, революция стала фактом. Та энергия, которую долго аккумулировала партия, пришла теперь в действие, выплеснула на улицы Питера многие тысячи вооруженных бойцов. Были взяты под контроль подступы к городу, перехвачены железные и шоссейные дороги. Революционные отряды заняли Главный телеграф, Главный почтамт, другие государственные учреждения, мосты через Неву. В руках Временного правительства оставался только Зимний дворец. Да еще Петроградская городская дума, где преобладали эсеры и меньшевики, продолжала поддерживать Керенского. Хотелось бы Михаилу Ивановичу побывать сейчас на Дворцовой площади, где развертывались главные события, но партия дала ему другое поручение. Он - гласный городской думы, там его поле боя.
        Людской поток вынес из дверей худощавого, похожего на студента Анатолия Васильевича Луначарского. За ним - Дмитрия Захаровича Мануильского. У обоих пальто нараспашку, разгоряченные лица.
        - Застегнитесь, - посоветовал Михаил Иванович. - Сразу сырость охватывает.
        - Благодарю! Мы пешком? - спросил Луначарский.
        - Зачем же, на трамвае быстрее. Или на извозчике.
        - Да, - улыбнулся Мануильский. - Если есть деньги, надо тратить. Все равно будем менять. Все будем делать заново!

        2

        Министр внутренних дел, почт и телеграфов Никитин вот уже битый час не мог дозвониться до городского головы Шрейдера, находившегося на заседании эсеровской фракции думы. Черт бы их побрал, этих болтунов! Столица в опасности, а они знай себе толкут воду в ступе!
        Никитин бросил на рычаги телефонную трубку и пошел к своим коллегам в Малахитовый зал. Возле двери какой-то юнкер протянул несколько бумажек.
        - Что еще? - недовольно спросил Никитин.
        - Листовки. На площади их много разбросано. - Юнкер старался заглянуть в глаза министра, мальчишеское лицо его выражало удивление и испуг.
        Никитин двумя пальцами взял листок и быстро прошел к своему креслу. Посмотрел. Воззвание «К гражданам России!». Чья-то очередная агитация.
        Он лениво скользнул взглядом по первой строчке и вдруг, как от толчка, откинулся на мягкую спинку.
        «Временное правительство низложено, - читал он. - Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов - Военно-революционного комитета, стоящею во главе петроградского пролетариата и гарнизона...»
        - Заживо хоронят правительство, негодяи! - Никитин скомкал листовку. - Откуда такая наглость?!
        - От сознания собственной силы, - сухо и бесстрастно ответил военный министр генерал Маниковский, стоявший возле окна вместе с морским министром: Вердеревским и начальником штаба Петроградского военного округа генералом Багратуни.
        - Вы переоцениваете их возможности, - пожал плечами Никитин.
        - Посмотрите сами, - Маниковский жестом пригласил его к окну. - Дворец окружен, все выходы перекрыты, Петропавловская крепость в их руках, к мосту подошла «Аврора».
        - Против этого сброда у нас полторы тысячи штыков. Разве мы не продержимся сутки, пока прибудут войска с фронта?
        - У нас не штыки, - желчно усмехнулся генерал Маниковский. - Вашими молитвами и стараниями всевозможных социалистов армия превратилась в вольную организацию граждан свободной России. Доказательства? Пожалуйста. Артиллерийская батарея я сто пятьдесят юнкеров самовольна покинули дворец. Остальные митингуют. Сам заместитель министра-председателя гражданин Коновалов и новоиспеченный особоуполномоченный диктатор гражданин Кишкин изволят уговаривать защитников дворца не бросать нас.
        - Хороши же юнкера у военного министра! - не остался в долгу Никитин.
        - Зачем пикироваться, - примирительно произнес адмирал Вердеревский. - Сил, чтобы выиграть сражение военным путем, у нас сейчас нет, это ясно. Мы условились, что будем ждать помощи.
        - Ждать и действовать! - крикнул министр земледелия Маслов.
        - Будем ждать, - устало повторил адмирал Вердеревский и отвернулся к окну.
        Никитин хотел сказать адмиралу что-нибудь колкое, но сдержался: какая польза от такой грызни? Странно, что военные первые пали духом. Утром премьер-министр Керенский уехал на фронт, навстречу войскам, двигавшимся на помощь правительству. Уехал в машине американского атташе, под чужим флагом: так было безопасней. Узнав об этом, военный и морской министры потеряли надежду... Впрочем, их можно понять. У них есть положение в обществе, люди они состоятельные, обойдутся и без министерских портфелей... Им лишь бы жизнью не рисковать. А каково министрам-социалистам? И Маслову, и Гвоздеву, и самому Никитину?! Только всплыли на поверхность, вкусили государственной власти, и снова превращаться в ничто?! Нет-нет, надо держаться до последней возможности.
        Военные прямолинейны, они не чувствуют полутонов. А политическая игра сложна, настроение масс переменчиво. Вот уже сутки восставшие хозяйничают в городе, а дворец-то не трогают, не решаются! Одно дело - захватить какой-нибудь вокзал, а другое - поднять руку на законное правительство. Оно хоть и «низложено» на бумаге, но по-прежнему существует. С часу на час Керенский приведет в столицу войска. Да и Никитин не будет терять время даром. В первую очередь надо связаться наконец с городской думой, потребовать помощи от Шрейдера; Затем позвонить в ЦК своей меньшевистской партии. А Маслов пусть звонит в ЦК эсеров. Там должны как можно скорее собрать надежных людей в частях гарнизона и прислать их с оружием в Зимний.

        3

        Двое суток подполковник Яропольцев провел в Могилеве, ожидая, пока ему выправят документы. И вдруг - вызов к начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу Духонину.
        С чего бы такое внимание? Неужели вспомнил генерал их давнее кратковременное знакомство? В девятьсот пятом году встретились они в штабе Киевского военного округа. Яропольцев - совсем еще молодой офицер, а штабс-капитан Духонин прибыл тогда из Литовского полка для службы в отчетном отделе. О нем говорили, что умом не блещет,, но зело исполнителен и пунктуален.
        Вскоре штабс-капитан прославился буквально на всю страну. Встретил где-то варшавского архиерея и не отдал при этом честь, как положено по уставу. Может, не заметил высокую духовную особу, а может, манкировал, будучи «под шафе».
        Во всяком случае, архиерей обиделся и сообщил в Петербург об оскорблении его сана. Дело дошло до государя, и непочтительный офицер получил его высочайшее неодобрение.
        С той поры в офицерской среде Духонина считали если не красным, то уж во всяком случае розовым. Вероятно, это и помогло ему выдвинуться после Февральской революции: в сентябре Верховный главнокомандующий назначил Духонина начальником своего штаба. И теперь вот генерал решил почему-то увидеть бывшего сослуживца.
        Мстислав Захарович надел парадный мундир.
        Духонин принял Яропольцева с подчеркнутым расположением. Предложил сесть и курить. Сказал несколько слов о Киеве, посетовал, что слишком быстро летят годы. И, согнав улыбку с лица, заговорил официально.
        - Вы только что из столицы. Положение там весьма неясное. Ознакомьтесь, пожалуйста, вот с этим документом. Насколько он соответствует действительности?
        - Что это?
        - Телеграмма штаба Петроградского военного округа нам в ставку. Подписана Полковниковым и Багратуни сегодня утром.
        На бланке чернели крупные машинописные буквы:
        «Доношу, что положение Петрограда угрожающее. Уличных выступлений, беспорядков нет, но идет планомерный захват учреждений, вокзалов; аресты. Никакие приказы не выполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления...»
        - Да, это их работа, - сказал Яропольцев. - Я имею в виду большевиков, господин генерал. Они действуют продуманно, основательно, берут под контроль узловые пункты, устраняют тех, кто им мешает. Гарнизон на их стороне, Советы с ними. Они почти у власти. Председатель Лесновской управы, хозяин того района, где стояли подразделения моего полка, видный большевик по фамилии Калинин. Он же гласный городской думы.
        - Они проникли всюду, - сказал Духонин. - Здесь их тоже вполне достаточно, и влияние их на войска тлетворно.
        - Они целеустремленные люди,
        - Но что же правительство?
        - По словам министра Никитина, правительство совещается и заседает постоянно с двенадцати дня до поздней ночи. Сборище демагогов и политических игроков.
        - Так резко? - поморщился Духонин.
        - Да, господин генерал. Управлять страной в военное время такое правительство не может. Оно вполне созрело для того, чтобы быть свергнутым. Но станет ли после этого лучше, судить не берусь. Большевики, меньшевики, эсеры, кадеты, левые, правые - слишком много интриг. Не с немцами дерутся, партия с партией. А стране сейчас, как никогда, нужны твердая рука и ясный ум, могущие довести нас до близкого теперь уже триумфа.
        - Чья рука и чей ум? - спросил Духонин.
        - Рука, способная крепко держать удила.
        - Военная диктатура? - Духонин слегка наклонился, ожидая ответа.
        - Генералы и офицеры сейчас не в почете, с этим надо считаться.
        - Почет достигается силой.
        - Война расколебала всю народную массу, остановить и повернуть ее трудно. Нужны большие усилия, чтобы навести порядок.
        - Подполковник, мы с вами старые знакомые...
        - Да, господин генерал.
        - Ставка отправляет в Петроград наиболее надежные части. Требуется человек, хорошо знающий условия столицы, способный действовать решительно, вплоть до применения оружия. Сейчас готовы два полка. Поймите меня правильно, это не приказ, однако...
        - Извините, но я фронтовой офицер. Есть люди, которые обучались борьбе со смутьянами. А мое место на передовой. Немцы более опасны для нас, чем все бунтовщики, вместе взятые. Сначала покончим е немцами, потом возьмемся за собственный дом.
        - Не опоздаем?
        - Не думаю, господин генерал. Сила в конечном счете на стороне армии.
        - Армия стала совсем не та.
        - Знаю. И все-таки значительную часть ее, основной костяк, можно и нужно сохранить. Это, по-моему, главная цель. Имея в своих руках войска, мы добьемся успеха и на фронте и в тылу. Причем создавать благонадежные части надо именно здесь, подальше от столицы, от губительного влияния агитаторов. В этом вижу свою задачу.
        - Вас направляют под Молодечно, кажется?
        - Так точно.
        - Трудный участок. С одной стороны «свободные» русские солдаты, которые воевать не желают, с другой стороны немцы, у которых только один выход - сражаться до победы. Надеюсь, вы сумеете разрешить в своем полку это противоречие. Отбирайте и берегите надежных людей, они очень нам пригодятся.
        - Во всяком случае, буду стараться.
        - Мне жаль, что многие офицеры еще не поняли, какой враг опасней для нас...
        - Время покажет, господин генерал.
        - Будем надеяться на лучшее, а готовиться к худшему, - усмехнулся Духонин. - Больше я вас не задерживаю.

        4

        К шести вечера Зимний дворец был полностью блокирован революционными войсками. На Дворцовой и Адмиралтейской набережных, на Невском проспекте, на Морской улице и Конногвардейском бульваре - всюду матросы, солдаты и красногвардейцы заняли исходные рубежи для штурма. Полевой штаб собрал в Петропавловской крепости комиссаров частей. На коротком совещании было решено: чтобы избежать жертв, неминуемых в бою, надо предъявить Временному правительству ультиматум о капитуляции. Не согласится капитулировать - тогда уж пускай на себя пеняет.
        Как только парламентеры отправились в Зимний, к Дворцовой площади подъехали броневики. Они перекрыли последний путь, связывавший дворец с городом.
        Министры почти одновременно получили ультиматум восставших и телеграмму из ставки. Генерал Духонин сообщал, что приняты меры для быстрого продвижения войск к Петрограду. Верные правительству полки прибудут в город не позже чем через двадцать четыре часа. И министры, в который уж раз собравшиеся в Малахитовом зале для обсуждения обстановки, снова решили ждать. Затягивать ответ на ультиматум, вести переговоры. И предупредить большевиков, что в дворцовом госпитале находятся раненые солдаты-фронтовики. Не станут же осаждающие палить по своим немощным братьям!
        Министру внутренних дел Никитину удалось в конце концов связаться по телефону с влиятельными лицами городской думы. Он попросил отправить депутацию к войскам, окружившим дворец, убедить солдат и матросов отказаться от их намерения. Если депутация и не сможет сорвать штурм, то по крайней мере отсрочит его.
        - Какой ответ будет дан на ультиматум? - спросили из думы.
        - Мы умрем здесь, но добровольно не сдадимся. Пусть народ это знает! - решительно произнес Никитин.
        Думцы выразили свое восхищение мужеством министров и заверили: сделают все, что в их силах.
        Заседание думы, начавшееся в девятом часу вечера, открыл внеочередным заявлением городской голова Шрейдер. Пожилой, плотный, страдающий одышкой, он держался всегда степенно, а в этот раз поднялся на трибуну почти бегом. Оратор он был опытный, знал, когда нужно ликующе возвысить голос или понизить его до трагического шепота, умел вовремя воздеть руки, скорбно опустить голову. В думе привыкли к его артистическим жестам и не принимали их всерьез, но теперь в голосе Шрейдера звучало неподдельное смятение:
        - Граждане гласные! Через несколько минут загремят пушки - и под развалинами Зимнего дворца погибнет Временное правительство Российской республики! Можем ли мы оставаться безучастными свидетелями этих преступных действий!?...
        Зал ответил ему криками, топотом ног. Эсеры, меньшевики, кадеты, народные социалисты - все были на стороне Шрейдера. Молчали только большевики, сидевшие маленькой плотной группой.
        - Граждане гласные! С целью предотвращения кровопролития мы должны как можно скорее направить свою мирную делегацию к войскам, осадившим Зимний дворец. Вторую делегацию, которая отправится в Смольный, с вашего согласия возглавлю я сам.
        - И на «Аврору»! - крикнули из зала. - Трех делегатов послать на крейсер!
        «Эге, думцы начинают действовать не только языками!» - Михаил Иванович посмотрел на Луначарского и Мануильского. Те разговаривали между собой, не слушая очередного оратора, кричавшего, что большевики топчут демократию, их нужно остановить, пока не началась братоубийственная война. Нельзя допустить, чтобы законное правительство было свергнуто силой, жандармским путем. Калинин негромко сказал Луначарскому:
        - Хочу предупредить наших о делегациях.
        - Да-да, это было бы очень кстати.
        Михаил Иванович вышел из зала. В кабинете городского головы, где стоял телефон, увидел женщину в темном платье с разлохматившейся прической. Энергично жестикулируя, она говорила что-то в трубку. При появлении Калинина графиня Панина поторопилась закончить беседу. Положив трубку, прошла мимо, демонстративно отвернувшись. Ему захотелось сказать насчет прически - пусть хоть на несколько минут отрешится от политики и глянет на себя в зеркало. Но с этой взвинченной дамой лучше теперь не шутить.
        С конторой завода Михаил Иванович связался сразу. Попросил позвать к телефону комиссара Евсеева. Тот, вероятно, был где-то поблизости - взял трубку.
        - Евсеич? Сейчас из думы двинутся делегаты к Зимнему и на «Аврору». Уговаривать будут, чтобы наши ни-ни... Ты меня понимаешь?.. Вот именно. Позаботься о встрече и сообщи в Смольный... Да, уж скорее бы...
        Он не спеша возвратился в зал, на свое место. Анатолий Васильевич и Дмитрий Захарович были возбуждены.
        - Столько лжи, столько брани в наш адрес! - горячился Луначарский. - Надо ответить!
        - Облить холодной водой? - спросил Мануильский.
        - Разъяснить нашу позицию, ведь не все гласные против нас. Некоторые просто не понимают... Мы обязаны дать отпор.
        - Не позволят говорить.
        - Как же это так «не позволят»? - улыбнулся Калинин, приглаживая волосы. - Потребовать надо, и все получится. Вероятно, я и выступлю, а? Удобней мне, как председателю районной управы.
        - Несомненно, - кивнул Луначарский. Михаил Иванович написал записку в президиум, передал по рядам. Вскоре председатель объявил:
        - Слово просит представитель большевиков Калинин.
        Михаил Иванович стремительно пошел по проходу, не обращая внимания на гневные выкрики. Встал возле трибуны. Чуть заметно улыбаясь, смотрел в бушующий зал.
        - Долой!
        - Жандармы! - неслось оттуда.
        Вскочил кто-то высокий, в пенсне, перекричал всех:
        - Предлагаю прекратить прения! Прекратить! Председатель, злорадствуя, развел руками перед Калининым: ничего, мол, не поделаешь... Обратился к залу:
        - Граждане, будем голосовать!
        Конечно, все были «за». Одни большевики «против».
        - Предложение принято, - резюмировал председатель и, повернувшись к Калинину, сообщил ему, не скрывая насмешки:
        - Прения прекращены, можете не волноваться и не утруждать себя.
        - Я и не волнуюсь, - успокоил его Михаил Иванович. Шагнул на трибуну, утвердился на ней, сказал ровным голосом: - Здесь выступали все, кроме большевиков. Теперь наше время.
        Думцы не слушали его: свистели, топали ногами, били ладонями о портфели. Начиналась явная обструкция. Председатель не пытался установить тишину.
        Михаил Иванович ждал, всем своим видом показывая, что никуда не уйдет. Снял очки, протер стекла.
        Через несколько минут крикуны начали выдыхаться, шум ослаб. И сразу где-то в правой стороне зала послышалось:
        День прождет, настанет вечер,
        А за ним наступит ночь.
        Ночь пройдет, настанет утро,
        А за ним наступит день.

        Десятки голосов подхватили незатейливую мелодию, повели ее тягуче и нудно.
        День пройдет, настанет вечер,
        А за ним наступит ночь...

        Михаил Иванович ждал.
        Когда одним надоедало и они умолкали, песенку подхватывали другие, она не затихала ни на секунду, лишь медленно перемещалась по залу.
        Калинин ждал, твердо зная, что всему на свете рано или поздно приходит конец.
        И вдруг зал разом смолк, стало так тихо, будто люди прекратили не только петь, но и дышать. Рядом с собой Михаил Иванович увидел Шрейдера. Лицо у него бледное. Он жестом предложил освободить трибуну, но Калинин не двинулся с места.
        Шрейдер гневно посмотрел на него и обратился к залу.
        - Граждане гласные! У меня чрезвычайное сообщение. По сведениям, полученным мною, правительству дано второе предупреждение. Скоро будет открыта стрельба!
        Зал вновь загудел. Слышались злобные выкрики.
        - Руганью мы ничего не добьемся, - продолжал Шрейдер. - Надо без промедления принимать меры...
        Михаил Иванович терпеливо стоял на трибуне, пока говорил городской голова, пока выбирали депутацию к Зимнему дворцу и на «Аврору». Он стоял до тех пор, пока ушел Шрейдер. Взгляды думцев вновь обратились к нему. Теперь думцы молчали. Они словно осознали неизбежность: Калинина им придется выслушать.
        Михаил Иванович заговорил негромко, будто не речь произносил, а рассуждал сам с собой и приглашал слушателей присоединиться:
        - Меня страшно удивило заявление целого ряда гласных о том, что вдруг правительство свергается физической силой, силой штыков, что правительство свергается жандармским путем. Я не знаю, покажите мне хоть какой-нибудь пример в истории, когда бы правительство не свергалось силой. Все правительства всегда так свергаются. Мы свою тактику и раньше не скрывали перед народом. Мы всегда призывали народ и говорили: власть, враждебную народу, можно свергнуть только вооруженным восстанием. И вот когда пришло время, когда это восстание стало нужным, смешно было бы, чтобы наша партия отказывалась от этого восстания. Это было бы нелогичным. Если в такой момент политическая партия хочет существовать, она должна ясно и определенно при первой возможности провести свой лозунг в жизнь...
        Михаил Иванович пристально осмотрел зал, будто выискивал, кто возразит ему. И, не найдя таковых, продолжал:
        - Теперь ставится другой вопрос: что происходит - вооруженное восстание или же защита от нападения? Этот вопрос особенно дебатировался в центре, но его могут ставить только люди, совершенно не умеющие ясно представлять себе конкретные условия всяких политических событий... Ведь вопрос так стоит: если вы не нападаете, то на вас нападут. Целый ряд правительственных актов последнего времени ясно показывал, что правительство систематически на нас нападало...
        Он сделал еще одну паузу, и опять зал, притихший во враждебном внимании, ничем не ответил ему. Калинин словно решал для себя, надо ли говорить дальше, стоит ли убеждать этих озлобленных, настороженных слушателей.
        - Предпарламент не нами был создан, да и правительство Временное было создано самочинным образом. И поэтому говорить о свержении его как о чем-то недемократическом - смешно. Когда исполнительный орган, призванный служить народу, не выполняет воли демократии, она имеет полное моральное право свергнуть этот исполнительный орган. Я жалею, что нет сейчас здесь ни правых, ни центра, - я сказал бы им, что до сих пор большего величия, большего великодушия, чем со стороны демократии, никто не видел. Никто не вправе обвинять демократию в отсутствии великодушия. Рабочий класс и крестьянский класс никогда не расправлялись с буржуазией так, как буржуазия с ними. Ведь демократия сейчас не пролила еще ни одной капли крови, она спокойно взяла власть, и в этот момент вы авансом обвиняете эту демократию в вандализме. Кроме позора, ничего другого после этих обвинений на вас лечь не может!
        Михаил Иванович сошел с трибуны. Зал молчал.
        Председатель спросил неуверенно:
        - Кто еще просит слова?
        Вскочили сразу несколько эсеров и меньшевиков, двое столкнулись в проходе. И вдруг все замерли: где-то над Невой гулко ударил орудийный выстрел, дрогнули массивные стены здания.

        5

        В девять часов сорок минут вечера комиссар «Авроры» большевик Белышев дал команду:
        - Носовое орудие, огонь! Пли!
        Шестидюймовка ахнула холостым зарядом, яркая вспышка пронзила черную глубь реки.
        Выстрел, как было условлено заранее, известил о начале общего штурма. По всей линии окружения сразу усилилась перестрелка. Солдаты и матросы предложили посторонним лицам разойтись по домам.
        Особенно много людей было на Невском проспекте. Ивану Евсеевичу Евсееву, только что прибывшему сюда со своим отрядом, пришлось выделить группу матросов, которые шаг за шагом оттеснили любопытствующих и остались стоять неровной шеренгой, перегородив всю улицу. Эта же группа должна была прикрывать морской отряд от ударов с тыла.
        Сам Евсеев отправился на площадь, где на холодных мокрых камнях лежали матросы и красногвардейцы. Они вскакивали по двое, по трое, пробегали несколько метров и вновь падали, опасаясь выстрелов из-за дровяных баррикад. Оттуда стреляли несколько пулеметов, но либо пулеметчики были неважные, либо не хотели бить в цель: во всяком случае пули неслись высоко, не доставая лежащих, могли срезать только тех, кто поднялся во весь рост.
        Прожекторы, установленные на Благовещенской площади, белыми клинками распарывали темноту, лучи скользили по стенам Зимнего дворца, упирались в освещенные окна, которые при этом меркли, а потом словно бы зажигались вновь.
        Лучи прожекторов освещали Александровский столп, взметывались вверх и перекрещивались над площадью с такими же яркими полосками, тянувшимися в небо с Невы, с «Авроры».
        По цепи передали команду прекратить огонь. Прибежал парнишка-связной, разыскал Евсеева.
        - Не велено стрелять. Юнкера выходить будут.
        - Какие еще юнкера?
        - Дворцовые. Уже в штаны наклали...
        Связной крутнулся на одной ноге - только его и видели. Озябшие матросы недовольно ворчали:
        - Двинуть разок - и амба! Чего волыним, комиссар?
        Иван Евсеевич и сам не понимал, чем вызвана задержка. Вон сколько сил вокруг дворца! Если поднять всех в решительную атаку, Зимний сразу будет захвачен. Так он и сказал Подвойскому, который приехал со стороны Невского на дребезжащей машине.
        - Время работает на нас, - ответил Подвойский. - Юнкеров и казаков разлагает агитация наших сторонников в стане противника. Там ежеминутно идет классовая борьба, туда проникли наши агитаторы, переодетые солдаты и матросы. Вот вам результат: сейчас из Зимнего выйдут казаки, ударники батальона георгиевских кавалеров и Пятигорского батальона. Это сколько же сохраненных жизней и с той и с другой стороны?! Из Смольного нас тоже торопят, но ведь самое главное - сберечь наших революционных бойцов. - Подвойский нахмурился, произнес строго: - Приказываю вам обеспечить свободный выход из Зимнего всех, кто сдается.
        - Это мы, безусловно, выполним. Но матросы вперед рвутся.
        - У матросов горячие головы, а нам нужны терпение и выдержка, - сказал Подвойский. - Долго ждали, теперь считанные часы остались. Следите, чтобы революционная дисциплина была твердой.
        - Вместе с матросами - красногвардейцы нашего завода.
        - Так вернее, - согласился Подвойский и взглянул на часы. - Десять тридцать, сейчас казаки и ударники покинут дворец. Идите в цепь комиссар.
        Стрельба вокруг Зимнего почти прекратилась, лишь изредка сухо потрескивали отдельные выстрелы. Мигнув несколько раз, угасли прожекторы. Только голубоватый луч с «Авроры» все еще рассекал мрак, высвечивая крышу дворца и верхушку Александровской колонны. В полумраке на площади началось какое-то движение. Из Зимнего плотными колоннами выходили вооруженные люди, в полной тишине пересекали площадь.
        - Выкрутились, гады! - зло сказал кто-то. Медленно ползли минуты. Становилось холоднее, ветер дул все напористей, резче. Или так казалось продрогшим людям?
        Терпение моряков иссякало. Но вот за дворцом, над Петропавловской крепостью, сверкнула зарница, сильный грохот прокатился над крышами. Вспыхнул шрапнельный разрыв. Под ним, чуть ниже, другой. Еще одна вспышка полыхнула значительно левей Зимнего.
        Впервые за двести четырнадцать лет существования Петропавловской крепости ее орудия стреляли боевыми зарядами!
        После третьей шрапнели на набережной перед Зимним и в самом дворце погас свет. Все окна - черные. И сразу, как по команде, перестали стрелять пушки.

        6

        Городской голова Шрейдер вместе с двумя гласными, думы прибыл в Смольный и предложил свое посредничество для переговоров с Временным правительством. Центральный комитет большевиков, заседавший непрерывно, сейчас же обсудил этот. Вопрос. Цель Шрейдера была ясна - затянуть время и спасти правительство от немедленного разгрома.
        Можно было просто отказаться от «услуг» городского головы, но большевики решили иначе: если Шрейдер так беспокоится о правительстве, пусть доберется до дворца, скажет министрам и защитникам Зимнего, чтобы они сложили оружие. Пожалуйста, гражданин городской голова: вот вам транспорт, вот охрана - езжайте с мирной миссией, добивайтесь, чтобы не текла понапрасну кровь.
        Шрейдер попал в самое неловкое положение. Отказаться неудобно, миссия-то действительно мирная. Но и помогать большевикам вовсе не входило в его планы. Поэтому к Зимнему он поехал, однако идти во дворец особого стремления не проявил. Сославшись на стрельбу, на опасность, поспешно ретировался к себе в думу.
        В зал заседаний уже возвратились депутации, которые были посланы на «Аврору» и к Зимнему дворцу. Они с возмущением рассказывали, что солдаты не стали их слушать. А на крейсер их вообще не допустили. Матросы возле катера встретили думцев насмешками и посоветовали господам катиться куда подальше. Обстановка была такова, что делегаты выполнили это не очень вежливое пожелание безропотно и быстро.
        Михаил Иванович с улыбкой слушал, как кипятятся гласные, обсуждая свои неудачи. Пока все их попытки помочь правительству заканчивались провалом. Что еще они придумают в ответ на просьбы министра Никитина, который продолжал звонить из дворца?!
        Никитин требует самых решительных мер. Пусть дума пришлет хотя бы небольшие вооруженные отряды, чтобы вдохновить юнкеров, без этого правительство не продержится до утра. Но у соглашательских партий нет в Петрограде никаких войск, все части гарнизона идут за большевиками.
        На трибуне сменялись ораторы. Выскочил худой, с красными воспаленными глазами эсер Быховский:
        - Граждане гласные! Борцы за народ оставлены одни в Зимнем дворце и готовы умереть все, как один! Дума не может остаться равнодушной к их судьбам. Я предлагаю пойти в Зимний дворец и умереть со своими избранниками!
        Масла в огонь подлила графиня Панина. Заговорила, сдерживая рыдания:
        - Если городская дума не может проникнуть в Зимний дворец, то она сможет стать перед орудиями, стреляющими по дворцу. Я первая готова заслонить собой пушку!
        Взвинченный до предела зал ответил восторженным гулом. Шум начал стихать лишь тогда, когда на трибуну поднялся Дмитрий Захарович Мануильский.
        Его спокойный облик никак не вязался с полуистерической обстановкой, царившей вокруг.
        - Мы, большевики, выступаем за то, чтобы убедить Временное правительство сдаться. Прислушайтесь к этому разумному совету...
        Мануильскому не дали продолжать, заглушили его криками. Председатель заявил: предложение эсера Быховского необходимо обсудить по фракциям.
        В зале остались только большевики.
        - А вы что же? - поинтересовался председатель.
        - Нам обсуждать нечего, позиция у нас ясная, - ответил Михаил Иванович. И продолжал, обращаясь к товарищам: - Как мы, здесь будем или - в Смольный, на съезд Советов?
        - Анатолий Васильевич пусть едет, - сказал Мануильский, - а мы останемся до конца.
        - Только ни в коем случае не заслоняйте собой пушки ради Временного правительства, - пошутил Луначарский.
        Пока заседали фракции, Михаил Иванович связался по телефону со Смольным и предупредил, что дума намерена идти ко дворцу.
        Наконец гласные снова собрались в зале и началось поименное голосование. Председатель называл фамилию - депутат поднимался и отвечал:
        - Иду умирать с Временным правительством! Процедура была торжественной. Один за другим вставали эсеры, кадеты, меньшевики, произносили кто громко, кто еле слышно, кто со слезой в голосе:
        - Да... Иду умирать...
        Михаилу Ивановичу смешно и досадно было видеть эту трагикомедию. Никто думцев убивать не собирается, а они эка вон раскудахтались! Фарисействуют граждане гласные, упиваются своей самоотверженностью, находясь в безопасном месте. Если бы им действительно грозила смерть, перестали бы сценки разыгрывать... Какие герои, скажите на милость: если помирать собрались, то зачем же служители готовят каждому в дорогу сумку со свежим хлебом и колбасой? Вот ведь артисты, любой исторический момент способны в спектакль превратить!
        - Калинин! - председатель назвал его фамилию.
        - Нет! - громко произнес Михаил Иванович. - Идите выручать свое правительство, а мы пойдем приветствовать Петроградский Совет от революционной части думы!
        Гневные крики он пропустил мимо ушей.
        Думцы спешили получить сумки с хлебом и колбасой, одевались и выходили во двор. Там ожидало их подкрепление - меньшевики, правые эсеры и бундовцы, покинувшие Всероссийский съезд Советов, чтобы вместе с думой «спасать правительство».
        Всего набралось около четырехсот человек. Люди штатские, немолодые, они долго и неумело строились шеренгами. Было уже за полночь, когда колонна тронулась в путь. Первым, тяжело переваливаясь, шагал грузный Шрейдер. Рядом с ним, подобрав узкую юбку, семенила графиня Панина.
        Мануильский спросил:
        - Не навредят они? Закроют вход во дворец, начнут митинги...
        - Товарищи предупреждены, - ответил Калинин. - Ну, нам тоже пора по своим делам.
        Чем дальше колонна уходила от думы, тем медленнее она двигалась. Одно дело - произносить речи в теплом уютном зале, а другое - шлепать среди ночи по улице, освещенной редкими тусклыми фонарями. Холодный сырой ветер вызывал озноб. Колдобины были заполнены грязной водой, у многих думцев сразу промокли ботинки. Пугала стрельба, слышавшаяся все ближе. Некоторые гласные отставали от колонны, исчезали в переулках и проходных дворах.
        На перекрестках горели костры, грелись вооруженные солдаты и красногвардейцы. С удивлением смотрели они на нестройные ряды хорошо одетых людей, на их бледные лица.
        Около Казанского собора думцы увидели тяжелые орудия на тракторной тяге. Массивные стволы были направлены в сторону Зимнего. Артиллеристы балагурили возле ящиков с огромными снарядами. Шрейдер замедлил шаги. Графиня Панина что-то горячо доказывала ему, увлекая вперед.
        Вблизи от Дворцовой площади, перегородив Невский проспект, цепью стояли матросы, опершись на винтовки. Стояли, очевидно, уже давно, изрядно промерзли. Они оживились, увидев думцев. Те моряки, которые курили в сторонке, быстро заняли свои места в цепи.
        Колонна сжалась и замерла. Графиня Панина попятилась. Рядом с городским головой остался только министр Прокопович.
        Несколько минут думцы и моряки стояли молча. Матросы разглядывали незваных гостей, а те переминались встревоженно, не зная, как преодолеть преграду. Шрейдер обратился к матросу, который был ближе к нему:
        - Мы идем в Зимний дворец и требуем, чтобы нас пропустили.
        Моряк был молод, высок: шея длинная, глаза округлые, пострижен наголо - деревенский парень, недавно надевший бушлат. Слова вальяжного, солидного господина в котелке смутили его.
        - Нельзя... Не приказано.
        - Здесь вся городская дума, а я городской голова. С нами министр. Мы имеем право пройти в Зимний.
        - Нельзя, - более решительно ответил матрос.
        - Стоп травить, папаша! - поддержал его сосед по цепи, щеголеватый морячок, бескозырка которого чудом держалась на шевелюре. - Отчаливай, пока штиль!
        Третий, широкоплечий богатырь, пробасил добродушно:
        - Приказ Военно-революционного комитета.
        - Но мы настаиваем...
        - Обращайтесь в Военно-революционный комитет.
        Гласные придвинулись к цепи, убеждали, просили:
        - Во дворце избранники народа... Ваши избранники...
        - Не надо кровопролития!
        - Мы предлагаем переговоры, предлагаем перемирие - это ли не разумно?
        В ответ слышалось:
        - Своих избранников мы знаем!
        - Эй, Федя, бабу задержи - под рукой проскочит!
        - Полный назад, говорю!
        - Стреляйте! - истошно крикнул кто-то из думцев. - Стреляйте в меня! Мы все равно пройдем!
        - Нет! - раздался громкий голос, сразу привлекший общее внимание. - К Зимнему вы не пройдете. Безусловно!
        - Но мы требуем!
        С тротуара на середину проспекта вышел коренастый человек в кожаной куртке с широким поясом, в кожаной кепке.
        - Вам объяснили: есть приказ Военно-революционного комитета. И никаких разговоров!
        Он наклонился, прикуривая. Спичка осветила рябое лицо. Матрос-богатырь шагнул вперед, будто заслоняя этого, в кожанке. Пробасил:
        - Ступайте домой, граждане хорошие. Да поживее!

        7

        За день министр Никитин очень устал, переволновался, охрип от телефонных разговоров. До полуночи не спадало нервное напряжение. Но потом стало спокойнее. Прекратилась пальба из пушек, реже трещали винтовочные выстрелы. Во дворце снова зажегся свет. И хотя Зимний находился в блокаде, хотя часть юнкеров покинула его, большевики все же не пошли на штурм. Уж не Шрейдеру ли с думцами удалось задержать их? Во всяком случае, теперь можно считать, что ночь выиграна.
        Никитину хотелось посоветоваться с коллегами, поделиться своими мыслями, но министры были настолько подавлены и растерянны, что у него быстро пропала охота говорить с ними. Адмирал Вердеревский прохаживался по комнате, словно совершал вечерний моцион по палубе от борта к борту. Генерал Маниковский подремывал, развалившись в кресле и подставив под ноги стул. Из-за полуоткрытой двери слышались голоса Кишкина и Маслова.
        Никитин чертыхнулся и пошел в пустовавший кабинет Керенского. Рослый юнкер с туповатым лицом старательно вытянулся при виде министра. «Надежный, пост не покинет», - подумал Никитин.
        В комнате, смежной с кабинетом, он плюхнулся на мягкий диван, издававший почему-то запах женских духов. Это было неприятно, однако встать Никитин не смог, одолела усталость. Щека словно приросла к шершавому диванному валику.
        Он спал в комнате, отделенной от внешнего мира толстыми стенами, и не слышал той напряженной тишины, которая воцарилась на Дворцовой площади после часа ночи. Осаждавшие перестали стрелять. Прекратилось всякое движение. Внезапная тишина была настолько грозной, что юнкера, защищавшие Главный вход, испугались ее больше пальбы, покинули дровяные баррикады на площади и укрылись во дворце.
        Прошло десять, пятнадцать минут, и вдруг громко прозвучал одиночный выстрел из винтовки. Тысячеголосый гул раскатился окрест. Масса вооруженных людей хлынула к Зимнему.
        У входа - стремительный водоворот. Сюда, как в узкое горло, стекались потоки штурмующих. Кто-то кричал, притиснутый к стене, кого-то вынесло вверх. А те, кто пробился в здание, уже бежали по широким лестницам, по длинным коридорам, путаясь в многочисленных залах и переходах.
        Представитель Военно-революционного комитета, первым ворвавшийся в дворцовую комендатуру, заявил коменданту, полковнику Ананьеву, что сопротивление бесполезно, потребовал немедленной капитуляции.
        Полковник отдал приказ защитникам Зимнего сложить оружие.
        Тяжкий нарастающий гул человеческой лавины, растекавшейся по дворцу, докатился и до слуха Никитина. Ему снилось, что находится он в бушующем море. Ветер гонит высокие волны, они поднимают Никитина на гребень, потом опадают...
        Резкий голос в кабинете Керенского заставил Никитина вскочить.
        - Борисенко, иди сдаваться! - испуганно командовал кто-то. - Скорей! Наши сдались!
        Министр бросился в кабинет - юнкера там уже не было. Никитин выскочил в коридор и сразу попятился: к нему бежал солдат без шапки, в длинной шинели. Следом - краснолицые, разгоряченные матросы с винтовками.
        Солдат остановился возле Никитина, палец его как ствол револьвера, твердо уперся в грудь:
        - Вы кто?
        - Министр внутренних дел, почт...
        - Где правительство?
        - По коридору, через зал и налево.
        - Вперед!
        - Товарищ Чудновский, а с этим как? - крикнул моряк.
        - Взять! - на бегу бросил солдат.
        Никитин не сразу понял, что последнее слово относится непосредственно к нему. Чья-то жесткая рука сдавила его плечо. Спорить и возражать было бессмысленно. Никитин послушно прижался спиной к стене, пропуская мимо себя солдат и матросов.

        8

        Комиссар Евсеев поднялся с моряками по мраморной лестнице и присоединился к отряду, который вели представители Военно-революционного комитета Чудновский и Антонов-Овсеенко. Людей было много. В отряд вливались солдаты и красногвардейцы, появлявшиеся из боковых коридоров, но часть бойцов постепенно отставала: они обыскивали комнаты, взламывая и дробя прикладами запертые двери.
        Чудновский шагал стремительно. Невысокий Антонов-Овсеенко с трудом поспевал за ним, придерживая очки. Пальто расстегнуто, широкополая шляпа сдвинута на затылок, а все равно жарко.
        Возле Евсеева по-прежнему были Федя Демидочкин и Григорий Орехов.
        Иван Евсеевич тревожно думал: что, если юнкера дадут залп или ударят из пулемета по густой толпе, стиснутой стенами коридора!? Не свернешь, не укроешься! Но юнкера не стреляли. Под ногами перекатывались брошенные ими патроны, хрустели пустые обоймы.
        Движение отряда замедлилось. Впереди, в небольшом зале, человек десять перепуганных юнкеров, сомкнувшись полукольцом, выставили штыки и пятились к высокой двери.
        - Бросьте оружие! - крикнул Антонов-Овсеенко.
        - Здесь правительство! - ответил юнкер.
        - А здесь революция! - пробасил Григорий Орехов и вырвал винтовку из рук юнкера. Второго обезоружил Федор.
        Высокая дверь распахнулась, все устремились в нее. Следуя за Антоновым-Овсеенко, моряки вбежали в душную комнату, увидели бледные, растерянные лица.
        - Это что? Это правительство?! - изумился Федор Демидочкин.
        Повинуясь команде Чудновского, матросы и красногвардейцы стали вдоль стен комнаты. Антонов-Овсеенко непослушными пальцами застегнул пуговицы пальто. Перевел дыхание и произнес громко:
        - Именем Военно-революционного комитета объявляю вас арестованными!
        Министры медленно поднялись с кресел.
        - Мы подчиняемся насилию, - пожал плечами Коновалов.
        - Где Керенский?
        - Еще вчера уехал на фронт.
        - Сбежал?!
        Ропот, возникший за спиной Антонова-Овсеенко, выплеснулся в коридор, в соседние комнаты, окреп там, усилился.
        - Спокойно, товарищи! - поднял руку Антонов-Овсеенко. - Соблюдать революционную законность! Все члены Временного правительства арестованы. Сейчас составим протокол.
        Чудновский кивнул Ивану Евсеевичу. Тот в свою очередь сказал несколько слов матросам. Они быстро освободили смежную комнату, стали в дверях.
        - Сдайте личное оружие, - приказал бывшим министрам Антонов-Овсеенко. И - связному: - Сообщите товарищу Подвойскому, что правительство взято под охрану. Пусть отправляет самокатчика в Смольный.
        - Понятно, - сказал красногвардеец и старательно повернулся через левое плечо.
        Между тем Чудновский, привычным движением оправив под ремнем шинель, сел к столу и придвинул лист бумаги. На листе - несколько строк какого-то незаконченного воззвания, а ниже - квадратики и кружочки. Кто-то из бывших министров начертил их, силясь подыскать нужные слова... Усмехнувшись, Чудновский взял другой лист, совершенно чистый, и начал писать, аккуратно выводя буквы: «26 октября в 2 часа 10 минут ночи по постановлению Военно-революционного комитета арестованы...» Дальше последовали фамилии: Кишкин, Коновалов, Маслов, Вердеревский, Никитин. Всего - восемнадцать.
        Антонов-Овсеенко вслух прочитал протокол и первым поставил подпись. За ним - Чудновский. Потом к столу начали подходить красногвардейцы, матросы, солдаты. Иван Евсеевич вывел свою фамилию с удовольствием, крупно. Орехов оставил размашистый росчерк. Федя застеснялся, скользнул торопливо пером по бумаге - получилась непонятная закорючка. Отошел покрасневший, но очень довольный: к какому документу руку-то приложил! Сказать в деревне - даже родня не поверит!
        Арестованных построили одного за другим. Справа и слева от каждого стали матросы и солдаты с винтовками наперевес. Впереди и сзади - такой же надежный конвой.
        Антонов-Овсеенко дал команду, и процессия медленно двинулась по коридорам, по залам, где полно было возбужденных победой людей. Нашлись, конечно, горячие головы. Кто-то бросился на арестованных с кулаками. Его оттеснили.
        - Товарищи, не позорьте нашу революцию! - одергивал Иван Евсеевич. А тех, кто не обращал внимания на слова, быстро охлаждал Григорий Орехов, шагавший за своим комиссаром.
        Колонна арестованных вышла на площадь, свернула к мосту. Сзади слышались команды:
        - По своим частям стройсь!
        - Первая рота, становись!
        Из Зимнего выбегали участники штурма, разыскивали свои подразделения. В подъездах и возле ворот занимали посты моряки и солдаты Егерского полка, выделенные для охраны дворца.

        9

        После того как эсеры, меньшевики, бундовцы демонстративно покинули съезд Советов и отправились вместе с думцами «умирать за Временное правительство», в актовом зале Смольного стало свободнее. Для всех делегатов хватало теперь мест на стульях и на скамьях. Лишь несколько фронтовиков сидели в проходе возле стены, подстелив шинели. Один из них принес горячий чайник, и солдаты, устроившись с вокзальным комфортом, слушали ораторов, попивая чаек. На них с завистью поглядывали соседи. Михаил Иванович почувствовал, как подкатывает к горлу голодная тошнота. Со вчерашнего утра во рту не было ни крошки, а уже близится новое утро. Даже перед глазами порой все плывет: покачивается потолок, теряют стройность белые колонны. Это от утомления. Или просто колеблется табачный дым, восходя к большим ярким люстрам?
        Надо бы разыскать диван в одной из многочисленных комнат, но можно ли покинуть зал, когда вершатся такие события! Недавно было оглашено донесение Антонова-Овсеенко о том, что бывшие министры Временного правительства доставлены в Петропавловскую крепость и размещены в камерах Трубецкого бастиона. А сейчас на трибуну вышел Анатолий Васильевич Луначарский. Не говорить - читать будет: в руках у него листки, покрытые мелким ленинским почерком.
        - «Рабочим, солдатам и крестьянам!» - начал оратор. Его торжественный голос сразу привлек внимание усталых делегатов. Солдат в проходе заторопился допить чай, поперхнулся и закашлялся, прикрывая рот рукавом. На солдата зашикали. Приятель, рослый детина, смаху шлепнул его по спине. Замахнулся еще, но опустил руку под укоризненным взглядом Калинина. Пробормотал угрожающе:
        - Тише, черт серый! Луначарский читал громко и внятно:
        - «Опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, съезд берет власть в свои руки...»
        Одобрительные возгласы заглушили голос оратора. Солдат неумело и конфузливо хлопнул ладонью о ладонь, звук получился сухой, как доской о доску. Тогда он схватил кружку и с довольной улыбкой заколотил по чайнику.
        - Тише, ты! - снова прикрикнул на него сосед. Анатолий Васильевич продолжал:
        - «Съезд постановляет: вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов...» Ровно в пять утра это ленинское обращение было поставлено на голосование. Близилось мгновение, ради которого многие годы вела борьбу партия, ради которого страдали в тюрьмах и ссылках большевики. Михаил Иванович по настроению зала чувствовал, что делегаты одобрят воззвание, и все-таки волнение заставило его встать, вглядеться в лица. Они были разные: и радостные, и суровые, и торжественные. Не было лишь равнодушных. Взметнулся лес рук...
        Председатель спросил, кто против.
        - Двое, - вытянул шею солдат. - Вон там, которые в углу...
        Калинин улыбнулся и подумал: вот и свершилось главное: в России провозглашена Советская власть, хозяином страны стал народ. Раньше Михаилу Ивановичу представлялось, что это событие будет более праздничным, более ярким. Чтобы музыка, веселье, солнце. Но праздники, вероятно, потом. Сперва - дело.
        Вместе с чувством глубокого удовлетворения в нем росло беспокойство за будущее. Власть взята - что теперь? В стране разруха, в стране мало хлеба, от моря до моря тянется фронт. Армия распадается, немцы в любой момент могут двинуть на Петроград свои войска.
        А враги большевиков разве успокоятся? Их много, начиная от идейных противников до обыкновенных спекулянтов. Пользуясь неразберихой, сменой власти, спекулянты сегодня же взвинтят цены, рабочие не смогут купить самого необходимого. Начинаются холода, а в Лесновском районе, как и во всей столице, мало дров. В городской думе льются бесконечные речи, а позаботиться о самом необходимом Шрейдеру и его компании недосуг.
        Кстати, чем заняты сейчас думцы? Какую еще пакость вынашивают? Надо узнать.
        Связался по телефону с приемной Шрейдера, назвал себя. Дежурный из фракции эсеров неохотно объяснил: городская дума продолжает заседать, образован «Комитет спасения родины и революции».
        - От кого комитет собирается спасать родину и революцию? - поинтересовался Калинин.
        Трубка долго безмолвствовала. Потом дежурный произнес ледяным тоном:
        - Я не намерен вступать в дискуссию с теми, кто не убеждает, а узурпирует. Как гласного думы могу информировать вас о текущем моменте, и только.
        «Дума не пойдет с нами, - Михаил Иванович положил трубку. - В ней две трети эсеров и меньшевиков. Предстоит борьба, но теперь уже с совершенно иных позиций. Раньше мы боролись против власти, а теперь надо устанавливать, укреплять новую власть. Огромная разница!»
        Наверно, о том, с чего и как начать новый этап в жизни партии, в жизни страны, размышлял теперь и Владимир Ильич, недавно уехавший из Смольного на квартиру к Бонч-Бруевичу.
        Михаил Иванович явственно представил Ленина - стремительного, сосредоточенного, энергичного - и на душе сразу стало спокойнее. Сколько раз партии было трудно, сколько раз складывалось положение, казавшееся многим товарищам безнадежным, но Владимир Ильич всегда находил верный путь.
        Мысль о Ленине взбодрила его. Он быстро спустился по лестнице. Выло уже светло. Холод совсем прогнал усталость.
        Перед Смольным несколько тракторов, натужно ревя моторами и громко чихая, тянули очень большие пушки. Солдаты-артиллеристы в папахах и длинных шинелях стояли возле крыльца, ожидая, когда орудия поставят на отведенные им места.
        Подобных пушек Михаил Иванович раньше не видел. Но особенно тракторы привлекли его внимание. Какая мощь! Пустить бы такую машину с плугом по верхнетроицким полям, сколько людей, сколько лошадей освободилось бы от трудной работы! Впрочем, по крестьянским полям трактор не пойдет, там межа на меже, повернуться негде. Для трактора требуется поле просторное.
        - Калиныч?! - услышал он знакомый голос. Повернулся. К нему устремился пожилой человек в черной шляпе, в пальто, с красным бантом на груди. - Доброго тебе утра, Калиныч!
        - Сила Семенович, ты?
        - Как видишь!
        Они обнялись, и Михаил Иванович почувствовал: словно обручем сковало его плечи. Значит, по-прежнему крепок старый путиловец!
        - Ты уж не в пушкарях ли, Сила Семенович?
        - На съезде Советов тут. Завод послал. А у пушек сын мой, в тяжелом дивизионе трактор водит. Ты его помнить должен.
        - Как же, помню. Шустрый мальчонка был, все в сарае на твоем верстачке мастерить пробовал. Ты его токарем собирался определить.
        - Токарем и работал. А на службу забрали - дальше пошел. Броневик научился водить, трактор, - в голосе Силы Семеновича звучала гордость.
        - Соблюдает, значит, семейное правило?
        - Да уж, сам знаешь, у нас испокон веков все по железу...
        Это Михаилу Ивановичу было известно. Еще в тысяча восемьсот девяносто шестом году, едва пришел на Путиловский завод, встретился он с Силой Семеновичем Штыревым. Приметный был человек. Вроде бы и невысок, и грудь не очень широкая, а мускулатуру имел стальную. Руку пожмет - вскрикнешь. Одевался всегда хорошо, аккуратно. Держался независимо, знал себе цену.
        На заводе в ту пору девять десятых рабочих, если не больше, только привыкали к машинам, к железу, недавно придя из деревни. А Сила Семенович - рабочий потомственный. Его прапрадеды еще в петровские времена в кузнецах состояли, еще при Екатерине славились Штыревы своим мастерством. Передавалось оно из поколения в поколение вместе с именами. Сила и Семен - других в кузнечной династии Штыревых не признавали.
        - Семена-то посмотреть хочу, - улыбнулся Михаил Иванович.
        - А ты, Калиныч, не забывай, навещай. И на заводе есть о чем потолковать, и дома у нас ты гость желанный.
        - Спасибо, обязательно выберусь!
        На площади возле Смольного Михаилу Ивановичу попался извозчик. Велел ехать на Выборгское шоссе, устроился на потертом сидении. Очень обрадовала его встреча с Силой Семеновичем и рассказ о Семене. Вот какая поросль поднялась в рабочей семье. Надежный и головастый, видимо, парень. Можно сейчас спокойно отправляться домой, отдохнуть хоть немного. Молодой Семен Силыч со своей грозной пушкой никакого врага к Смольному не подпустит...
        Расплатившись с извозчиком, Михаил Иванович позвонил в знакомую дверь. Жена бросилась ему па шею, одновременно и смеясь и всхлипывая:
        - Живой, здоровый! Наконец-то! Чего только не передумала! Ночью очень громко стреляли! А я боялась: в тебя, в тебя!
        - Мимо, мимо, - засмеялся он, гладя ее волосы. Катя и причесаться успела, и платье надела праздничное, с буфами, которое ему особенно нравилось. Даже воротничок кружевной. Будто только и делала, что готовилась к встрече с мужем, будто совсем не ее забота стоять в очередях, топить печь, стирать, убирать...
        - Все уже? - спрашивала она, заглядывая ему в глаза. - Вот так, сразу?
        - Представь себе. Практически мы взяли власть бескровно.
        - Надолго домой?
        - Вечером второе заседание съезда.
        - Тебе обязательно? Теперь ведь забот меньше...
        - Что ты! - сказал он, засучивая рукава рубашки. - У меня такое сейчас представление, что впереди огромное бескрайнее поле, заросшее бурьяном и мелколесьем. С болотами. Их надо осушить, поле надо раскорчевать, расчистить...
        - Да уж, без этого ты не можешь.
        - Без чего?
        - Ни единого часа без работы не посидишь, - сказала она, радостно улыбаясь.

        Глава третья

        1

        Дом № 33 по Невскому проспекту - здание весьма приметное, с большими окнами, с высокой, похожей на каланчу, башней, которую венчает островерхий шатер. Очень знакомо Михаилу Ивановичу это здание, много раз бывал он в нем как гласный Петроградской городской думы. А сейчас впервые перешагнет порог как новый председатель городской управы, как городской голова, «хозяин столицы».
        Калинин задержался на тротуаре, чиркал спички, прикуривая. Заместитель наркомпрода Мануильский, вызвавшийся помочь Михаилу Ивановичу утвердиться на новом посту, улыбнулся понимающе:
        - Волнуетесь?
        - А как же иначе, Дмитрий Захарович?
        - У вас же опыт работы в Лесновской управе...
        - Короткий опыт-то. Да и что сравнивать: там небольшой окраинный район, а здесь весь Петроград. Два миллиона человек, хозяйство сложное. И не дадут мне работать спокойно, будут палки в колеса вставлять.
        - Да, на теплые объятия надежды нет.
        Они молча постояли, словно накапливая силы перед схваткой. Михаил Иванович мысленно перебирал события, связанные с его новой должностью. О том, что Петроградская дума не поддержит революцию, он говорил с самого начала, с момента вооруженного восстания. Больше того, дума заняла позицию, резко враждебную новой власти. Она пыталась выступить в роли единственно законного органа, который господствует в столице, установила связь с иностранными дипломатами. 29 октября, когда в Питере вспыхнул контрреволюционный мятеж юнкеров, городской голова Шрейдер заявил, что все посольства признают только документы, подписанные лично им.
        Не удался мятеж юнкеров - Шрейдер затеял новую авантюру, решил собрать общероссийский съезд представителей городских и земских самоуправлений, сколотить организацию, которая повсюду на местах взяла бы власть в свои руки. Не давала покоя Шрейдеру мысль свалить Советы и самому стать во главе государства.
        Однако на «Всероссийский собор» прибыло лишь десятка два делегатов - сорвалась и эта попытка. Но в стенах городской думы вынашивались новые планы. От Шрейдера и его компании тянулись нити к группам эсеровских террористов.
        Петроградская городская дума превратилась в явно контрреволюционную организацию. И, занявшись борьбой против Советов, дума совершенно прекратила ту работу, для которой, собственно, была создана. Разрушалось городское хозяйство, редко ходили трамваи, с перебоями действовал водопровод, а думцам было не до этого - они занимались высокой политикой.
        11 ноября в Смольном собрались гласные-большевики, чтобы обсудить создавшееся положение. Общее мнение было таково: дума полностью разоблачила себя. Нельзя дальше проявлять мягкость по отношению к ней, пора принимать меры. На том и порешили. Совет Народных Комиссаров издал декрет, в котором говорилось, что старая дума считается распущенной и будут проведены новые выборы.
        Состоялись они через две недели. Из двухсот гласных, получивших доверие жителей города, сто восемьдесят восемь были большевиками. На первом своем собрании они избрали городскую управу, председателем которой выдвинули Калинина. Однако Шрейдер и его компания правомерность новых выборов не признали и по-прежнему продолжали заседать на Невском в здании с башней-каланчой...
        - Время, - напомнил Мануильский.
        Михаил Иванович бросил окурок и решительно направился в парадное. Отдал гардеробщику пальто, одернул френч. Зачесал назад волосы, прислушиваясь к гулу голосов, долетавшему из зала заседаний.
        Он вошел - и сразу воцарилась глубокая тишина. По этой тишине, по хмурым лицам Калинин понял: гласные все знают и приготовились к встрече с ним. Ну, что же: выдержка еще никогда, кажется, не подводила его.
        Мануильский остался в зале, а Михаил Иванович поднялся на трибуну. Сказал спокойно и веско:
        - Я, избранный на основании всеобщего равного голосования петроградским городским головой, прошу вас сложить свои полномочия и оставить помещение.
        Он ждал негодующих криков, ругани, топота. Но зал разразился смехом - злым, оскорбительным, надменным хохотом. Это был прием, рассчитанный на неожиданность, заранее обдуманный Шрейдером. И прием подействовал.
        Михаил Иванович был обескуражен. Он умолк, не зная, что еще можно сказать гогочущему залу. Сквозь смех прорывались крики:
        - Смотрите, какой голова! Смотрите!
        - Из грязи!
        - Фабричный!
        - Глупость! Глупость! Глупость! - ввинчивался в уши пронзительный голос.
        Калинин слушал издевательский хохот, и злость наполняла его.
        - Господа! - он нарочно назвал их так. - Вы рано хохочете, господа! Пословица говорит: хорошо смеется тот, кто смеется последним.
        Он резко повернулся и вышел из зала, в котором стало вдруг так же тихо, как и при его появлении. Думцы, разом отрезвев, недоумевающе глядели друг на друга. Неужели это они только что вопили и хохотали, вели себя как глупые подростки, вместо того, чтобы поговорить, разобраться? Недоброжелательно, с опаской косились они на улыбавшегося Мануильского, однако выдворить его никто не решался. Он гласный думы, имел право присутствовать на всех заседаниях.
        Между тем Калинин прошел в кабинет городского головы. Окинул взглядом просторную комнату с длинным столом: бумаги, придавленные массивным пресс-папье, пепельница, подсвечник. Вокруг стола тесно сдвинуты стулья. Среди них выделялось кресло с высокой спинкой, в котором любил сиживать респектабельный, тучный Шрейдер.
        Не без труда отодвинул Михаил Иванович это тяжелое кресло. Подумал: откуда у гласных такая ненависть к новой власти? Ведь там, в зале, собрались не капиталисты, не родовитые дворяне, а в общем-то простые люди, страдавшие при царизме, среди которых немало выходцев из крестьян, из рабочих. Многие из них боролись против самодержавия, прошли те же самые тюрьмы и ссылки, что и большевики. С некоторыми Калинин встречался в царских застенках. А теперь они стали лютыми врагами. Почему? Разница в образовании, в общественном положении? Ну, нет, образованностью могут блеснуть далеко не все думцы... Просто большинство тех, кто демонстративно хохотал в зале, являются вольными или невольными выразителями интересов буржуазии. До недавних пор они состояли (а кое-кто состоит и по сей день) на службе у финансовых воротил, у купцов, культура которых растилась в ресторанах на битье стекол да в конюшнях. У этих «борцов за революцию» сказалась их родственная связь с буржуазией, они почувствовали смертельную угрозу своему классу, что и вылилось внешне в страшной злобе персонально к новому городскому голове.
        Они беснуются от бессилия и, возможно, от подсознательного понимания собственной неправоты. У кого нечиста совесть, тот готов унижать, оскорблять других, не гнушается ни клеветой, ни насилием, лишь бы достичь цели. А люди, убежденные в своей правоте, действуют уверенно, твердо, но без жестокости. Так будет поступать и он. Пусть в зале думцы низвергают на него потоки хулы - он будет работать.
        Михаил Иванович снял телефонную трубку, соединился со старшим бухгалтером управы:
        - Говорит городской голова Калинин. Зайдите, пожалуйста, ко мне.
        - Кто? Кто говорит?
        - Новый городской голова Калинин, - терпеливо объяснил Михаил Иванович, хотя и уловил насмешливые нотки в голосе бухгалтера.
        - Извините, но мне такой неизвестен, - сказал бухгалтер и повесил трубку.
        «Ну, что же, начнем с другого конца». Калинин вызвал коменданта думы:
        - Немедленно приведите ко мне старшего бухгалтера.
        - А если?.. Если они не пожелают? - изогнулся в полупоклоне комендант.
        - Бухгалтер находится на службе и обязан явиться. Если не пойдет сам, привести надо.
        - Силой? - изумленно спросил комендант.
        - Может и так. Но лучше - словами. Комендант вышел из кабинета и через несколько
        минут возвратился. Произнес растерянно:
        - Старшего бухгалтера нет. Они отбыли со службы. И многие другие отбыли тоже.
        - Понятно, - усмехнулся Калинин.
        Плохо ли, хорошо ли, но обстановка по крайней мере прояснялась. Саботаж - прием не новый. Им пользуются сейчас служащие многих учреждений. Михаил Иванович был готов к этому, заранее продумал некоторые контрмеры.
        В комнату, нарочито громко топая, вошел Шрейдер.
        - Надеюсь, вы захватили только мой кабинет, но не мои личные вещи?
        - Чем скорее вы заберете отсюда свое пальто и калоши, тем будет лучше.
        - Признателен. Но здесь и мои бумаги.
        - Будьте любезны.
        Шрейдер принялся рыться в ящиках стола, сердито сопя. Совал бумаги в портфель. Потом снял пальто с вешалки в углу кабинета. Глянул на Калинина, словно оценивал:
        - Кресло-то великовато для вас.
        - Ничего, - утешил его Калинин. - Мне нравится, когда просторно.
        Шрейдер удалился, не попрощавшись. «Трогательная забота» эсера развеселила Михаила Ивановича. Вышел из-за стола. Кресло действительно было рассчитано на двух таких, как Калинин. Сделано с верой в то, что массивность, тяжеловесность сами по себе производят впечатление, укрепляющее авторитет власти. Конечно, жаль Шрейдеру оставлять такое сиденье. Михаил Иванович прошелся по мягкому ковру, предложил коменданту:
        - Давайте осмотрим управу.
        Коридоры и комнаты на всех этажах были пусты, чиновников словно ветром сдуло. Куда ни глянешь - везде разбросанные в беспорядке бумаги, распахнутые настежь дверцы шкафов, опрокинутые стулья. «Дела» расшиты, документы валяются под ногами.
        - По какое время выплачено жалованье служащим?
        - На два месяца вперед, - сказал комендант. - Такое указание было.
        - Считают, значит, что больше двух месяцев Советская республика не продержится, можно дома пересидеть. Или денег в управе оказалось мало?
        - Не могу знать, - торопливо ответил комендант, словно отмежевываясь от действий властей. - У меня все работают: истопники, сторожа, курьеры, дворники, уборщицы. И те служащие, которые в здании думы живут, тоже здесь.
        - Пригласите их от моего имени на собрание.
        - Служащих?
        - Всех.
        - Что? И дворников?
        - Среди дворников тоже найдутся грамотные.
        - Читать-писать умеют.
        - Это неплохо, - рассеянно ответил Михаил Иванович, думая о своем.
        Младшие служащие, низшие чины управы конечно же знают делопроизводство не хуже своих коллег, старших по должности. А может, и лучше - они ведь непосредственно занимались всеми бумагами. Надо объяснить им, к чему приведет саботаж, какой ущерб 8 наносит он жителям Питера. И сказать, чтобы сознательные граждане без промедления взяли в свои руки бразды правления.
        А после собрания - в центральный комитет профсоюза рабочих и служащих городского хозяйства. Оттуда - на важнейшие предприятия городского самоуправления. Поговорить по-дружески с людьми, предупредить их, что административный персонал наверняка начнет забастовку против нового городского головы. Однако работа предприятий не должна прекращаться - вся надежда при этом на трудящихся, на низших служащих.

        2

        Шрейдер и его сообщники цепко держались за власть. 2 декабря они как ни в чем не бывало собрались в здании думы, открыли очередное заседание. И в это же время, как по сигналу, оставили работу администрация и технические руководители трамвайных парков, газового завода, электростанций, водопровода. Ушли многие телефонистки.
        Сообщения одно хуже другого поступали к новому городскому голове. То телефон приносил очередную неприятность, то приезжали посыльные с предприятий:
        - Мусоросжигательная станция перестала жечь мусор.
        - Три четверти трамваев стоят.
        - Оранжереи без присмотра, погибнут цветы и редкостные растения.
        - В приюты и богадельни не завезли продукты.
        - Ломбард закрылся.
        - Ассенизационный обоз не получил нарядов, не знает, куда высылать бочки.
        Неприятности наслаивались, трудно было сообразить, что важнее, за что браться в первую очередь.
        Михаил Иванович, ничем не показывая своего беспокойства, сидел в кабинете выбритый и аккуратно причесанный, в отглаженном френче и начищенных сапогах. Остро отточенным карандашом записывал на листе сообщения: в столбик, одно под другим, оставляя справа место для пометок. Сообщений поступало так много, что лист пришлось повернуть другой стороной.
        Сотрудники, заходившие в кабинет, сочувственно смотрели на городского голову. Заглядывали, тая усмешку, гласные. Сам Шрейдер завернул на минутку, якобы взять что-то. Порылся в ящике, сунул в карман какую-то бумажку. Хотелось ему позлорадствовать, увидеть растерянность нового хозяина города, но растерянности-то как раз и не было. Калинин встречал всех радушно, даже с улыбкой, подкручивая кончики усов.
        Трудное положение сложилось, конечно, в городе, но не такое уж мрачное и безнадежное, как хотели бы думцы. Главное было в том, что даже сегодня, в первый день организованного саботажа, ни одно из крупных предприятий городского хозяйства, ни один отдел управы полностью работу не прекратили. Хоть вполсилы, хоть в четверть силы, но все же работали. В трамвайных парках руководство взяли на себя местные комитеты, в которых решающее слово принадлежало большевикам. И уже после полудня на линию добавочно вышли десятки вагонов. К водопроводчикам отправились рабочие из нового состава думы. Места телефонисток заняли революционные солдаты-связисты.
        Это, конечно, временные меры. Требовалось как можно скорее строить новый аппарат городского самоуправления. Но прежде чем строить, надо расчистить площадку. Аппарат управы насчитывал около тысячи сотрудников. А если брать все канцелярии, комиссии, особые присутствия, подчинявшиеся городскому голове, то количество служащих возрастало почти до двух тысяч. Разве нельзя обойтись меньшими силами?
        Михаил Иванович уточнил, сколько служащих вышло в этот день на работу. Оказалось: около ста низших, десять средних и высших. Это люди надежные, им можно доверить руководящие посты. А тех, кто не явился, - уволить. Если кто-либо одумается и придет, таких принимать на службу заново, при одном обязательном условии: он должен дать твердое обещание работать добросовестно.
        Раздался стук в дверь, и Михаил Иванович увидел на пороге Ивана Евсеевича Евсеева. Обрадовался ему, как родному. От степенного, основательного Евсеича словно бы веяло доброжелательной уверенностью. После улицы, в натопленном помещении, ему было жарко, на раскрасневшемся лице заметнее выделялись рябинки-оспинки. Под расстегнутым воротом кожаной куртки виднелась добротная шерстяная фуфайка.
        - Извините, Михаил Иванович: приказ безусловно получил в срок, а добирался долго. Трамваи не ходят. Говорят, новый городской голова не может порядок установить.
        - А кто говорит? - прищурился Калинин.
        - Какие-то темные личности глотки надрывают. Кое-кого мы уняли по дороге. Но трамваев на нашей линии нет.
        - Будут, Евсеич. Ты поможешь и другие товарищи, а как же иначе? Сколько человек с тобой?
        - Десять красногвардейцев и десять матросов.
        - Разбей их на группы по три-четыре человека, возьми у секретаря адреса и отправляйтесь по квартирам. Это артельщики, бухгалтеры, кассиры, кладовщики. Они не только сами бросили работу, но и унесли ведомости, учетные книги, ключи от касс, кладовок и складов. Сами они как хотят, но ключи и документы должны быть у нас. Кладовщиками и кассирами временно будут красногвардейцы.
        - Понятно. Заводские, значит, пока останутся в вашем распоряжении. А я буду с матросами.
        - Тебе тонкая работа предстоит, Евсеич. Шрейдер-то все еще заседает, зал занимает. Неуверенность у людей создает: вроде бы две думы, две власти в городе. Ты завтра приезжай пораньше и поставь матросские караулы у дверей. Чтобы в зал заседаний ни один человек не прошел.
        - Выполним, безусловно, - заверил Иван Евсеевич и, поняв, что деловой разговор окончен, произнес с улыбкой: - Между прочим, в приемной женщина ждет. Знакомая. Не захотела передо мной идти.
        Михаил Иванович распахнул дверь.
        - Катя? Алексеева? Ну, здравствуй, здравствуй!
        - До завтра, - Евсеев, продолжая улыбаться, надвинул кожаную кепку и, поскрипывая сапогами, вышел в коридор.
        - Проведать решила, - Катя разматывала теплый платок, не спуская с Калинина глаз. - Какой вы теперь стали у нас, Михаил Иванович! Хозяин всего города! Нелегко, поди, здесь!
        - Свой груз, своя ноша - они не тянут. Тебе ведь тоже небось вздохнуть некогда?
        - Ох, достается, Михаил Иванович! И у нас ведь эти... саботажники объявились. За двоих, за троих работаем. Но у нас в Лесновском-то районе лучше, чем у других, больше сознательных. Вы землемера помните? Длиннющий такой, худой, руками размахивает, вроде мельница крыльями?
        - Так и не решили мы с ним вопрос о границах района. Теперь, впрочем, это легче - пусть зайдет ко мне.
        - Какой ведь ворчун-то был, всегда недовольный, всегда торопился: одно дело у него горит, другое пылает, всякое начальство никуда не годное, бросать надо службу и баста! Ему, с таким настроением, теперь, кажется, только бы волынить, только бы дома сидеть, а он в управе с утра до вечера. Можно сказать - без сна и без отдыха.
        - Такие люди нам позарез нужны, - обрадовался Калинин. - Пусть обязательно сюда придет - слышишь, Катя? Может, поручим ему огородные заботы...
        - Какие могут быть огороды, Михаил Иванович, мороз на дворе.
        - Самое время телегу к лету готовить. Голод, Катя, на пороге стоит. Хлеб на учет берем - каждый пуд. И в городе и в округе. Крупы на исходе. Кое-что провинция даст, зиму перебьемся. Но и на следующий год падежды плохие. Вот и хочу я свободные земли вокруг города под огороды использовать. Картошку свою вырастим, лук, морковку. Но это со знающими людьми обмозговать надо.
        - Морковка очень детям полезна, - вздохнула Катя. - А мы уж и забыли, какая она.
        Зазвонил телефон. Калинин взял трубку. Слушал молча. По лицу Михаила Ивановича Катя поняла, что полученное сообщение очень огорчило его. Тыльной стороной ладони провел по лбу, словно стирая пот, не глядя положил на рычаги трубку.
        - Как скверно...
        - А что случилось?
        - Медицинский персонал больниц и лечебных заведений объявил забастовку в знак солидарности со служащими городского аппарата. И учителя тоже...
        - Неужели больных бросят?
        - Там агитаторы Шрейдера вовсю действуют, а мы вот выпустили из виду... Эсеры и меньшевики нас злодеями, узурпаторами расписали... Надо ехать, - поднялся он. - Просить буду, шапку ломать.
        - Стыдно кланяться-то, Михаил Иванович.
        - Стыдно? - повернулся он к ней, - Ради людей, ради больных? Не позаботиться о них вовремя - вот что стыдно. И не к врагам еду. Медики, учителя, - что у них против нас, против народа может быть? Да ничего! Они сами для людей живут, людям служат. Ну, сбили их с толку шрейдеровские ораторы. Переубедить надо, - Михаил Иванович взял пальто. - И еще вот что, Катя. Администрацию, служащих мы можем заменить своими надежными людьми: рабочими, студентами, солдатами. Младших служащих повысим. Худо-бедно, а управлять будут. Даже технический персонал, инженеров мы способны заменить хотя бы частично. Найдутся опытные мастеровые. А вот медиков, от которых самое главное зависит - жизнь человека, - медиков заменить некем. Токаря высшей квалификации или лихого матроса к операционному столу не поставишь. И для учителей у нас тоже замены нету. Нашим товарищам самим бы еще грамоту постигать. А от учителей зависит, какими наши дети вырастут, какое будущее нас ждет. Поэтому и не считаю за унижение поклониться им и попросить, чтобы остались на своих местах, делали свое дело. Рабочий класс и крестьянство в долгу не
останутся, все возместят интеллигенции полной мерой, все условия для нее создадут... Убедительно я говорю?
        - Для меня убедительно, а для них не знаю, - поджала губы Катя. - Они ведь больно ученые.
        - Тем лучше. Ученые люди скорей поймут.

        3

        На следующее утро Михаил Иванович задержался в Смольном - докладывал о положении в городе. Только к полудню приехал в управу. Возле подъезда, ожидая его, прохаживался Евсеев. Давно, знать, прохаживался: на плечах плотно лежал снег. Лицо сердитое и смущенное.
        - Неудача у меня, Михаил Иванович. Шрейдер опять заседает со своими гласными.
        - Вот как? Раньше вас собрались?
        - Нет, мы первыми пришли, да обвели они меня вокруг пальца. Я возле закрытых дверей караулы поставил, матросам строгий приказ дал. А Шрейдер со своими через запасной выход пробрался. Мне и невдомек. Хватился, да поздно - думцы уже в зале.
        - Ну и ну! - качнул головой Михаил Иванович, посмеиваясь: - Ты ведь, Евсеич, опытный конспиратор, подпольщик.
        - Опыт-то у меня другого рода. Раньше мы скрывались, а теперь от нас таятся.
        - Переменились роли, сразу все не освоишь, - весело согласился Калинин. - Ладно, Евсеич, беда невелика! Пусть твои моряки зайдут в зал, объяснят гласным, что время их истекло, никакой власти у них нет. Твердо пусть объяснят, но чтобы без грубости.
        Михаил Иванович поднялся на второй этаж. Навстречу ему щеголеватый матрос нес охапку березовых дров. С грохотом свалил их на пол возле печки, пнул каблуком полено.
        - Чем недовольны? - спросил Михаил Иванович. - За что полено наказываете?
        - Товарищ Калинин! - матрос вытянулся, пальцы, как по ладам гармошки, пробежали по пуговицам бушлата, застегивая. - Дыхнуть не дают, товарищ Калинин! Я свою жизнь не щадил, а он меня - печки топить! Иди, говорит, такой-сякой, выполняй приказ. Морского пролетария на дрова бросил!
        - Кто это вас так обидел? За что?
        - Контру я прикладом двинул. Жирный барбос с выставки! Я бы ему одним махом решку навел! Колосник на шею - и за борт. А комиссар под защиту берет...
        - Евсеев, что ли?
        - Он самый. Разговорчики разводит, матросов сторожит. Пальнуть разок из винта, вся эта дума сразу к чертовой матери вверх килем! В окна сигать будут, только дозвольте.
        - Не дозволим, товарищ моряк. Не для того рабочие с крестьянами власть брали, чтобы разводить беспорядки. Так что комиссар правильно сделал, отстранив вас от охраны. А насчет дров я не знаю. У нас истопник есть.
        - Нету истопника, его в начальство произвели. За столом бумаги читает. А балтийский матрос дрова носит...
        - Разве это обидное занятие? Людей ведь обогреваете. Давайте я помогу, растоплю печку.
        В шальных глазах матроса засветилось любопытство:
        - Не погнушаетесь?
        - А чего же гнушаться доброго дела? Мне этих печек на своем веку топить довелось - не сосчитаешь. Особенно в ссылке на Севере.
        - Чего там, сам справлюсь, - моряк отвел взгляд, поскучнел. - Работа у вас, да и этот... прискребется, если увидит.
        - Ты, оказывается, совестливый, - с усмешкой заметил Калинин.
        У Кольки-колосника болела с похмелья голова, хотелось спать. Хлобыстнуть бы стакан да завалиться в кубрике на пробковую койку. Или врезать кому-нибудь в морду для поднятия настроения. Но как врежешь, если комиссар требует, чтобы в отряде был полный порядок и дисциплина, а матросы, особенно авроровцы, поддерживают его во всем...
        Колька зажег бересту, сунул в печь. Подождал, пока загорелись дрова и плюнул в огонь, еще раз недобрым словом помянув комиссара.
        Иван Евсеевич в эту минуту стоял возле трибуны, держа в левой руке неизменную кепку с пуговкой, и говорил, обращаясь к залу:
        - Словопрения ваши, безусловно, никому не нужны, потому что вы здесь уже никого не представляете. Разве что самих себя. На ваше счастье, городской голова, товарищ Калинин, - человек очень вежливый, а то матросы быстро порядок навели бы... Нет, нет, - махнул он кепкой, услышав негодующие выкрики. - Мы без грубостей. Двери для вас открыты. Кто отсюда идет - пожалуйста. Но в зал - ни ногой! Кому покушать желательно или там нужду справить - мы не задерживаем. И уж лучше не отнимайте время, шагайте сразу домой. Все равно до вечера ни один, безусловно, не усидит. Советую поторопиться и провести время в теплом домашнем кругу.
        Евсеев спустился со сцены, пошел по ковровой дорожке, поскрипывая сапогами. Матрос, стоявший возле двери, стукнул прикладом об пол.
        Шрейдер вздрогнул, втянул голову в плечи и направился к выходу.

        4

        Один из помощников Калинина, член новой управы, недавний рабочий, влетел, запыхавшись, в кабинет городского головы:
        - Бунт, Михаил Иванович! Бабы против власти восстали, хотят сюда идти, стекла бить!
        Калинин вышел из-за стола.
        - Не надо так волноваться. Где женщины бушуют? В Минском переулке?
        - Там их тыщи три собралось, с ними солдаты больные да увечные. И контра всякая. Требуют пособие. А мы что? Кому давать? Сколько? Документов нету, кассиров нету, считать некому!
        - И все же стекла бить не следует, - заметил Калинин. - Это не выход из положения...
        - Все объяснил я им, Михаил Иванович! Второй день митингуем. А там ораторы свое гнут: давай пособие - и шабаш!
        - Они правы.
        - Понимаю, что правы, но что же делать?
        О положении в Минском переулке, в Особом присутствии по призрению больных и увечных воинов и семей запасных, Калинину было хорошо известно. Там саботажники причинили наиболее ощутимое зло. Прежде чем покинуть работу, служащие порвали, разбросали, перемешали самые необходимые документы, списки и учетные книги, по которым выдавались денежные пособия сотням тысяч солдат и жителей города. Все помещения Особого присутствия были хаотично завалены бумажными грудами, в которых даже сами служащие не разобрались бы и за полмесяца. А для людей со стороны - вообще темные дебри. Но инвалиды и солдатки требовали то, что им положено.
        Захватив матросов, Михаил Иванович отправился в Минский переулок. Там собрались женщины плохо одетые, бледные, с нездоровыми лицами. Солдаты с костылями, у некоторых руки на перевязи. Солдаты держались спокойнее, слушали ораторов, а женщины, особенно с маленькими детьми, кричали вразнобой, грозили, пробивались вперед, к подъезду.
        На крыльцо, как на трибуну, поднялся бойкий мужчина лет тридцати пяти в новой солдатской шинели, в черной фуражке с большим лакированным козырьком.
        - Свободные гражданы и гражданочки! - заговорил он. - Нет такого закону, чтобы мы без денег подыхали! Раз наше - отдай, не греши! А то сами возьмем! Зачем нам в управу идти? В управе денег и хлеба нету! Пошли сразу в склады, там жратвы много, на всех хватит!
        Оратор быстрым, привычным движением дернул фуражку за козырек, надвинул ее низко на лоб. Этот жест показался Михаилу Ивановичу знакомым. И голос тоже. Когда-то давно он слышал его и слышал, судя по всему, не при радостных обстоятельствах: этот голос вызывал какое-то неприятное, тоскливое чувство.
        - Никто нас не остановит, гражданы и гражданочки, - кричал оратор. - Народная власть в народ стрелять не будет. Кончай разговор, и айда в склады! Я сам...
        Он не успел закончить фразу, исчез мгновенно, а на его месте возвысилась могучая фигура Григория Орехова.
        - Эх вы! - пробасил матрос - Шантрапу слушаете. На грабеж вас кличут, а вы и уши развесили! Я ему покажу склад! - погрозил Орехов винтовкой, которая казалась игрушечной в его руке. - Он у меня не захочет!
        - А ей-богу, не захочет! - подтвердил чей-то голос. - Протяни ему счас бублик - откажется!
        По толпе прокатился веселый шумок, сразу угасший среди раздраженных выкриков.
        - Деньги давай!
        - Дитя плачет!
        Орехов поправил бескозырку.
        - Товарищи женщины, пособие будет! Но из кармана его не вынешь... Сейчас власть разберется.
        О чем еще говорил моряк, Михаил Иванович не слышал. Он был уже в помещении. Быстро осматривая комнату за комнатой, инструктировал своего помощника:
        - Проведите собрания: женщин отдельно, солдат отдельно. Тем и другим нужно выбрать по двадцать представителей. Грамотных. Сообщите людям, что городской голова сейчас же зачислит этих выборных канцеляристами. Они приступят к работе без промедления. Вместо Особого присутствия мы создаем социально-экономический отдел. Он будет приводить в порядок бумаги, составлять новые списки нуждающихся. Через несколько суток надо начать выдачу пособий.
        - Не успеем, Михаил Иванович.
        - Нажать надо. Людей добавим. Ответственными за выдачу денег будут гласные думы. И кассирами тоже. Потребуем, чтобы из районов прислали опытных товарищей. Ко мне завтра один землемер придет, честный человек, за дело душой болеет. Его используем. Сами ищите таких. А сейчас - собрания, и чтобы сразу же сорок человек приступили к работе...
        Выйдя на улицу, Михаил Иванович поискал глазами давешнего оратора в фуражке с большим козырьком. Его не было. Потом в пролетке, возвращаясь в думу, и у себя в кабинете Калинин еще несколько раз пытался вспомнить, где видел этого человека. Но ничего не получалось. Даже настроение испортилось. А может, просто утомился, да и простыл. Надо пораньше вернуться домой, выпить чаю с малиной, поспать хотя бы немного.
        Садясь в кресло, он едва не охнул - так кольнуло в пояснице. И сразу, словно освещенная вспышкой, всплыла в памяти физиономия: молодая, нагловато-самодовольная, с неприятным оскалом крепких зубов - страшная физиономия ослепленного яростью человека...
        Да, это действительно было страшно. Заключенных принялись истязать вечером. Крики избиваемых слышны были через массивные кирпичные стены. Во всех камерах наступило гробовое молчание. Потом тюрьма загрохотала. Заключенные колотили в двери кулаками, табуретками, чем попало.
        Разъяренные, пьяные надзиратели врывались в камеры политических, сбивали людей с ног, топтали сапогами. Началось это с пятого этажа. Многие товарищи умерли потом от побоев. Калинин же был на нижнем этаже и, как выяснилось впоследствии, оказался сорок первым по счету. Палачи уже устали. Восемь надзирателей и начальник тюрьмы, запально дыша, пинали его ногами. Особенно старался тот, в надвинутой на глаза фуражке. Бил расчетливо, угадывая кованым каблуком под ребро, и повторял, будто всхрапывал: «Еще тебе! Еще получи!»
        Михаил Иванович пытался сопротивляться, но скоро потерял сознание. А когда очнулся, на нем была смирительная рубашка. Очень хотелось пить, однако ему долго, до самого полудня, не давали воды. Некому было принести, надзиратели отдыхали.
        Неделю Калинин лежал пластом. Все тело было синим. Но молодость и крепкий организм помогли ему подняться на ноги.
        Михаил Иванович вздохнул: это одно из самых мрачных воспоминаний в его жизни. И как он сразу не распознал сегодняшнего провокатора! В тюрьме все знали его характерный жест: рывком - козырек на глаза.
        Когда в кабинет зашел Иван Евсеевич, Калинин спросил:
        - Ты ведь в «Крестах» сидел?
        - Безусловно. Два раза.
        - Был там молодой надзиратель, вот таким образом фуражку двигал...
        - Чикин, что ли?
        - Он самый! - воскликнул Михаил Иванович. - Чикин! Этот стервец чаще других кулаки в ход пускал!
        - Его даже ликвидировать сговаривались наши боевики. Да не вышло, исчез куда-то. В сыщики вроде перевели.
        - Нынче он в Минском переулке подбивал людей склады грабить.
        - Вот оно что! Без работы остался тюремщик, пособие требуется!
        - Думаю, он не бедствует. Для таких хозяева всегда найдутся. Ты завтра сходи в Минский переулок, может, он опять выплывет.

        5

        Ленька Чикин любил действовать наверняка. Не выгорело с грабежом складов - ну и черт с ними. Дело было верное, он уже и людей надежных подготовил, и двух извозчиков. Огрузился бы жратвой и товарами. Но - сорвалось, и теперь не резон соваться в то же место, в ту же толпу.
        Никого из больших начальников в Минском переулке у дома номер два Чикин не видел, однако сразу почувствовал чью-то твердую руку. Собрания, выборы канцеляристов, матрос-часовой у двери: тут уж не будешь воду мутить, надо убираться, пока не намозолил глаза.
        Новая власть заметно набирала силу, и Леньке Чикину все труднее становилось добывать средства для той веселой жизни, к которой привык за последний год. Раньше, когда был филером, мотался по кабакам и гостиницам, он завидовал толстосумам. Одного такого, вдрызг пьяного, придавил в туалете, вынул бумажник и смылся. Леньку заподозрили, отстранили от службы. Но тут как раз началась Февральская революция, царя скидывали - не до мелочей было. К тому же сыскное отделение народ разгромил, сотрудники разбежались, бумаги сгорели. Ну и концы в воду. Обрел Чикин полную волю и выбрал себе занятие по душе. Остались у него дружки в кабаках, притонах и ресторанах, было с кем дельце обделывать. А поскольку обстановка требовала от каждого гражданина определить свою партийность, Чикин объявил себя убежденным анархистом. Не признавал он никакой власти, верил только в свой кулак, в собственную изворотливость.
        Сейчас, когда большевики начали наводить в городе порядок и все чаще топали по ночным улицам патрули, нужно было обзавестись надежным «фасадом». Самыми революционными и самыми отчаянными считались теперь в Питере моряки. Вот и подыскивал себе Чикин «братишку» в клешах. Подходящего матроса он встретил на Лиговке в трактире одного старика, бежавшего из Варшавы от немцев вместе с женой и дочкой Зойкой. Сперва-то Чикин Зойку приглядел и оценил все ее достоинства. Но как только к ней зачастил клешник с баками, сразу отступился. Денег матросу требовалось много, Чикин охотно давал взаймы, строя планы на будущее. Колька-колосник вполне подходил ему для «работы». Риска не боится, наглости не занимать, на язык остер. Город знает. И по духу вроде бы свой брат-анархист.
        У входа в трактир тускло горел фонарь. Чикин рывком распахнул дверь, в нос ударило запахом жареного лука. В полукруглом зальце сидело человек десять. Спорили двое пьяных. Не обращая на них внимания, Ленька прошел за стойку в «чистые комнаты», где жила Зойка вместе со своей дородной седой матерью.
        Матрос Колька был, конечно, тут, играл со старухой в карты, а Зойка собирала на стол. И так хороша была эта чертовка, что Чикин забыл на минуту про дело, любуясь ею. Однако пересилил себя, сказал строго:
        - Мир честной компании! Топай, Зойка, с матерью на пять минут, помоги отцу пьяных выставить.
        Женщины знали: когда Ленька говорит таким тоном, лучше не возражать.
        Чикин сел напротив матроса. Пристально посмотрел ему в глаза:
        - Рассчитываться пора.
        - Червонцев нет.
        - Отработаешь.
        - Это еще как? - насторожился матрос. - Дрова пилить не по нашей части. Времени нет, вот эту милку няньчу, - демонстративно взял он стоявшую возле шкафа винтовку.
        - Пригодится твоя милаха. В полночь одного буржуя щупать пойдем. Постоишь в подъезде караульным. И чтобы красная повязка на рукаве была, понял?
        - Сколько платишь?
        - Если удача, половину долга сниму.
        - И на руки, на пропой.
        - Там видно будет.
        - Говори точно, - потребовал Колька.
        - Ладно, гульнем потом в мою голову. А сейчас пожрать не мешает.
        Они поужинали вчетвером, не спеша и с разговором, почти по-семейному. Зойкина мать, вытирая руки о волосы, скрипуче жаловалась, что спекулянты придерживают продукты до весны, когда станет совсем голодно, когда люди золотом за пшено платить будут. Крупинка за крупинку. А ее муж был и останется дураком, потому что расходует запасы, кормит в своем вонючем кабаке всякую пьянь.
        Ленька посмеивался: уж он-то знал кое-что о доходах этой семейки.
        Часов в десять к дому подкатила черная пролетка на дутых шинах, с крытым верхом. Чикин тщательно проверил старый револьвер системы «Смит и Вессон», какими при царе вооружали тюремных надзирателей, сунул эту «машинку» за пазуху. Скептически посмотрел на Кольку, надевавшего бушлат, посоветовал натянуть фуфайку, а вместо ботинок - сапоги с портянками. Поехали не таясь. Возле Московского вокзала из какой-то подворотни вышли двое, прыгнули в пролетку к Чикину. Колька-колосник остался на козлах вместе с кучером. Поеживался, сжимая холодную винтовку.
        Ветер гнал вдоль улицы мелкий сухой снег. Было пустынно и тихо. Окна повсюду темны. Один-единственный прохожий перебежал улицу и исчез под аркой.
        Впереди несколько раз сухо лопнули в морозном воздухе выстрелы. Ленька Чикин высунулся, недовольно покрутил головой, велел ехать другой дорогой.
        Ровно в полночь пролетка остановилась в переулке возле трехэтажного дома с балконами. У подъезда - два каменных льва. Чикин смачно харкнул прямо в раскрытую пасть одного из них. Нажал белую кнопку звонка. Долго давил ее, пока в темной глубине за остекленной решеткой возник огонек. Подошел швейцар, открыл слуховое оконце.
        - Обыск, - сдавленным голосом произнес Колька.
        - Подождите, сейчас спрошу, - испуганно ответил швейцар.
        - Я те спрошу! - разозлился Колька. - Матроса не видишь? Открывай, пока жив, а то через дверь пальну!
        Загремели засовы. Чикин распахнул дверь и с двумя помощниками побежал по широкой лестнице вверх. Извозчик безучастно сидел на козлах. Колька-колосник топтался в подъезде возле швейцара, клацавшего зубами от страха. Слушал, что там, наверху? Почудился женский крик. Потом вроде бы мебель начали двигать.
        -Закурить дай, - приказал Колька швейцару. Тот достал из кармана портсигар, но никак не мог открыть его трясущимися руками. Колька сам вынул ароматную папиросу, повертел портсигар перед глазами, сунул себе в карман.
        Ему весело стало. Вот, оказывается, как просто: приехал и взял. Башковит этот Чикин - не ждет, пока червонцы с неба посыпятся.
        Прикуривая из рук швейцара, Колька заметил
        блеснувшее на пальце кольцо. Золотое! Поколебался: брать или нет? С одной стороны, вроде неловко: в церкви ведь при венчании надето. Молитвой ограждено. Да ведь Зойка-то больно обрадуется.
        - Сымай, - решительно сказал он.
        Швейцар медлил. То ли не понял, то ли очень жаль было отдавать. Колька, свирепея, сам ухватился за кольцо, дернул с такой силой, что швейцар вскрикнул.
        - Ни гу-гу! - пригрозил Колька. Покосился на извозчика: не видел ли тот, не придется ли засчитывать кольцо при общей дележке. Извозчик сидел спиной к нему.
        Вскоре Чикин и его помощники спустились по лестнице, нагруженные узлами и чемоданами. Быстро побросали вещи в пролетку, вскочили сами. Колька вновь занял место на козлах.
        - Гони! - велел Чикин.
        - Не шибко разгонишься по такой гололедице, - впервые подал голос извозчик, однако лошадь подстегнул, и она пошла крупной рысью.
        Из-под черного полога доносились короткие фразы:
        - Бабу-то подушкой?
        - Задохнулась, поди!
        - А кальсоны розовые на ем! Ленька высунулся к Кольке-колоснику:
        - Ну, матрос, мы спокойно нынче работали. Мы дальше барахло повезем, а тебя возле вокзала ссадим. Дойдешь?
        - Деньги давай!
        Чикин порылся в кармане, сунул комок мятых кредиток.
        - Мало! - нагло сказал Колька.
        - Хватит! Двигай! - подтолкнул Чикин матроса. Пролетка быстро растаяла во мгле, затих перестук подков. Колька зашагал по Лиговке. Полновластным хозяином чувствовал он себя на ночной улице. Кто тронет моряка с винтовкой?
        Все здесь с детства знакомо ему. Направо за поворотом стоит мрачный дом с облупившейся штукатуркой. Там, в подвальной комнате с узким окошком, он жил вместе с матерью. Не жил, а рос, как паршивый щенок, на куче вонючих тряпок. Мать торговала пирожками. Раз или два в месяц наступал запой, и она пропивала всю выручку. Умерла от белой горячки где-то в общественной больнице. А Кольку взяли в приют. Он сбежал оттуда и пристроился к старому одинокому скорняку, который хотел вырастить наследника, передать ему свое дело. Но Кольке такая работа не понравилась. Нанялся в кинематограф - проверять входные билеты. Ребятишки звали его «вышибалой».
        Когда подошло время служить, попросился на флот: прельстила красивая форма...
        Вот и трактир. Колька условленно постучал в оконце. Зойка открыла, не спрашивая. Прильнула к нему. Он поцеловал ее, велел плотнее задернуть шторку и зажечь лампу. Поставил возле кровати винтовку, рядом положил на стул тяжелые подсумки с патронами. Небрежно бросил смятый комок ассигнаций. Швырнул кольцо. Оно покатилось, Зойка ловко прихлопнула его ладонью. Примерила на палец:
        - Велико... Ничего, обжать можно!
        - Как хочешь, - ответил Колька, вытаскивая из портсигара духовитую папиросу.

        6

        Это форменное безобразие! Ни один самостоятельный крестьянин не запустил бы так хозяйство, как господа, заседавшие в прежней думе! Поздно их разогнали, надо было вытурить раньше, пока не успели разбазарить городскую казну. Понятно теперь, почему первым покинул службу старший бухгалтер!
        Сидел Михаил Иванович, выписывал на листок цифры и диву давался полной беззаботности Шрейдера. Вот краснобай! Большую политику вершить нацеливался, языком работал без устали, а в конкретные дела не вникал. Оставил обширное столичное хозяйство без средств, без материалов.
        На первое декабря в кассе городского казначейства имелось всего лишь 40 тысяч рублей. Мизерная сумма! Три месяца петроградской милиции жалованья не платили - нечем. Милиционеры бросают службу, радуя жуликов и грабителей.
        Дефицит по смете 1917 года достиг 108 миллионов рублей да плюс еще 44 миллиона рублей общегородской задолженности. И при всем этом крупных поступлений в петроградскую казну не предвиделось.
        Какую отрасль городского хозяйства ни возьмешь - из рук вон плохо. Газовые заводы не покрывают своих расходов. Канализационная система так запущена, что требует большого ремонта. Или водопровод - 32 тысячи рублей убытка каждые сутки. А ведь пользуются водопроводом главным образом жители центральных районов, люди вполне обеспеченные. Почему не потребовать с них дополнительную плату? По своему карману думцы бить не хотели. Хуже, чем частник или акционерное общество - те бы по крайней мере с убытками не мирились. А думцам все равно какой доход-расход, лишь бы собственный бюджет не страдал. Такие они избранники народа!
        Трамвайное хозяйство - хуже не придумаешь. Ежедневный убыток до 100 тысяч рублей. В кассе трамвайного управления имеется 807 тысяч рублей, а на выдачу заработной платы рабочим требуется в один раз 4700 тысяч. Где же их взять? К трамвайщикам надо нынче съездить самому.
        Послезавтра - заседание новой городской думы. Необходимо не только объяснить членам думы, какова обстановка, но и внести предложения. Прежде всего - по бюджету. Бухгалтер из Лесновской управы дал толковый совет: выпустить городской заем на 20 миллионов рублей. Такую же сумму можно занять у кредитных учреждений. Этого достаточно, чтобы покрыть городской долг. А для текущих расходов следует прежде всего ликвидировать налоговый недобор. Затем - как следует потрясти богачей. Прежняя дума не решалась притронуться к ним. За все время своего существования только и сделала, что повысила на один процент оценочный сбор с недвижимого имущества. Это дало 7 миллионов рублей в год. Основную же налоговую тяжесть нес на себе, как и при царе, трудовой люд. С этим пора покончить. Пусть раскошеливаются промышленники, торговцы. А невыгодно им станет, начнут свертывать производство, закрывать магазины - можно будет другие меры принять.
        Михаил Иванович придавил бумаги тяжелым пресс-папье и откинулся на спинку кресла, чтобы малость передохнуть. Мельком посмотрел на часы: нет, отдыхать некогда. Как там на улице, все еще свирепствует злодейка-метель?
        Подошел к окну. За стеклом - стремительная белая круговерть. Только в затишье, под карнизом, белые хлопья кружатся медленно и торжественно.
        «Царь небесный не с нами, - усмехнулся Калинин. - На руку буржуазии старается, хочет весь город в сугробах похоронить».
        Сколько помнил Михаил Иванович, никогда зима не начиналась в Питере так резко и ожесточенно. За несколько дней снега навалило выше колен, замело подъезды к дровяным складам. На санях пытались пробиться, на грузовиках - не получалось. Пришлось опять обратиться к рабочим. С заводов и фабрик прислали группы для расчистки дорог. Все трамвайщики двое суток только тем и занимались, что расчищали пути. Привлекали к этому делу служащих, мобилизовали нетрудовой элемент. Работа двигалась, но снег все валил и валил. Чтобы не замерзнуть, оставшись без дров, жители ломали заборы и сараи.
        В кабинет, постучав негромко, вошел узкоплечий старик в потертом костюме-тройке. Представился церемонно, с поклоном:
        - Фельдшер Протоиерейский. Меня направили сюда работать с Васильевского острова, однако используют не по специальности, да-с. Но я не жалуюсь и делаю то, что требуется. И вас беспокою по другим, весьма прискорбным обстоятельствам. В городе тиф.
        - Мне говорили.
        - Тиф - это очень серьезно, - старик пожевал губами и повторил: - Да-с, очень и очень серьезно. Где голод, холод и грязь, там вши. А где вши, там свирепствует эта болезнь. В городе сейчас все условия для эпидемии. Болезнь охватила окраины, как всегда начала с бедняков.
        - Вы пришли только для того, чтобы сообщить мне об этом? - не сдержал свое нетерпение Михаил Иванович.
        - В свое время мне довелось участвовать в борьбе с эпидемией...
        - Слушаю вас.
        - Бани работают с перебоями. К тому же они в весьма дурном состоянии, да-с. Там скорее заразу получишь, нежели с пользой помоешься. И мыла нет. Просто поразительно - во всем городе нет запасов мыла, я специально навел справки. Но пока тиф не распространился, мыло надо сыскать. И принять другие меры.
        - Какие именно?
        - Я почел бы полезным теперь же муниципализировать бани и навести в них порядок. Доставлять туда дрова в первую очередь. При каждой бане обязательно устроить дезинфекционную камеру, хотя бы самую примитивную.
        - Вы возьметесь за это?
        - Я приму самое горячее участие. Но как организатор я никуда не гожусь, да-с. Для этого нужны молодость, энергия и, вероятно, определенная доза наглости. Извините, конечно, за откровенность.
        - Охотно извиняю, тем более что вы смешиваете два понятия: наглость и решительность. И скажу вам по секрету, что людей, которые стремятся руководить и возглавлять, всегда находится достаточно. Я больше уважаю тех, кто умеет добросовестно и с любовью выполнять свою работу. Малую или большую - все равно.
        - Не стану возражать, - согласно кивнул Протоиерейский.
        - Значит, договорились. Связывайтесь с районами, берите на учет бани, подбирайте людей, которые будут работать вместе с вами. Предложения ваши обсудим в думе и, уверен, примем их. Секретарь подготовит вам соответствующий документ.
        Старичок ушел, а Михаил Иванович взял наброски своей речи, которую намеревался произнести на заседании думы. Записал мысль, показавшуюся ему особенно правильной после разговора с фельдшером:
        «Саботаж растет и вредит нам в данное время. Но,с другой стороны, этот процесс самоочищения имеет положительные стороны, заставляя нас строить совершенно новые формы муниципального дела. Присутствие старых служащих на своих местах являлось бы безусловным тормозом, быть может, даже непреодолимым, этому новому строительству. Теперь с помощью идущих нам навстречу рабочих и младших служащих, проявляющих, кстати сказать, удивительную самостоятельность, наше пролетарское строительство идет вперед, правда медленно, но зато верно».

        7

        Трамвайные пути возле парка и в самом парке были недавно расчищены, но их уже покрыл тонким налетом свежий снежок. В глубине двора, в тупике, . чернели среди сугробов вагоны: иные без стекол, иные без колес, от некоторых вообще остались одни коробки. Но были и такие, которые казались совсем целыми.
        - Почему не восстанавливаете? - спросил Михаил Иванович. - За весь декабрь ни единого трамвая из ремонта не вышло.
        Председатель рабочего комитета, пожилой слесарь с красным, опаленным морозом лицом, ответил простуженным голосом:
        - Запасных частей нет.
        - Так они все и кончились враз?
        - Не враз, товарищ Калинин. Раньше мы что делали? Чтобы один вагон восстановить, снимали части с другого. Разоружали, как говорится. Вот и доразоружались до ручки. Снимать больше неоткуда. Легко этим вон саботажникам посмеиваться над нами, - кивнул он в сторону большого серого здания, высившегося за стеной парка. - В самое пиковое время увильнули. На складе хоть шаром покати. Простых шплинтов-винтов и тех нету. Смазочного масла - ни капли. И метель, пропади она пропадом! Мы, - товарищ Калинин, целыми сутками здесь. По ночам всех выводим пути расчищать. Ремонтники, кондукторы, стрелочники лопатами орудуют, иной раз вместе с семьями. А утром все вагоны, какие есть, на линию гоним. Да мало вагонов-то, того и гляди, последние станут, - вздохнул председатель. - И люди тоже до предела дошли. Осьмушка хлеба в день - разве это еда? Вместо приварка - голый кипяток. Даже погреться с мороза негде, одна конторка на весь парк. Спим в ней вповалку.
        Калинин молчал, хмурился. Когда вошли в натопленную конторку, долго протирал запотевшие с мороза очки.
        Спросил тихо:
        - Трудно, товарищи?
        Мужчины и женщины, тесно набившиеся в комнату, не ожидали, наверно, такого сочувственного простого слова. Начальство - оно ведь указания давать приезжает. А этот и на начальника-то не похож.
        - Курева нет, - горестно вырвалось у кого-то.
        - Снег замучил!
        - Детишков с воскресенья не вижу! - крикнула женщина. - На Охте живу, мысленно ли пешком ходить?!
        Михаил Иванович положил на стол кисет, до половины наполненный махоркой. К кисету сразу потянулось несколько рук.
        - Геройское дело вы делаете, товарищи. Потерпите еще маленько, и жизнь наладится, а как же иначе?! Насчет снега не обещаю, это не по моему ведомству, а вот о приварке, о куреве - подумаем. Мы на вашу пролетарскую сознательность очень надеемся. Столицу нельзя без средств передвижения оставлять. Тем более сейчас, когда враги пролетариата поднимают головы.
        - Мы это знаем, - прохрипел председатель комитета. - Слышали: женщины наши по три дня дома не были. Про мужчинов и речи нет.
        - Низкий поклон вам за это, товарищи. Мы в управе вместе с вашими представителями решим, как помочь трамвайщикам, а вы помозгуйте хорошенько насчет ремонта вагонов. Вот председатель ваш уверяет, что запасных частей нету...
        - Нет, откуда их взять?!
        - Все старье в ход пустили!
        - Управа, товарищи, постарается заказать запасные части, но скоро ли они будут? Нельзя ждать, сложа руки. Вагоны должны выходить на линию.
        - Разоружать больше нечего!
        - И не надо разоружать. Я, как рабочий, вот что скажу: когда для ремонта материалов достаточно, со старыми деталями никто не возится. Отработала свой срок, износилась - долой ее. Сколько мы, бывало, таких деталей и частей выбрасывали. А теперь, при крайней нужде, их вполне можно использовать. Только разыскать надо, привести в порядок. А где искать, это уж вам лучше известно, - улыбнулся Калинин. - Я в ваших мастерских не работал.
        - Да уж найдем!
        - Это, товарищи, одно, - продолжал Михаил Иванович. - А еще хочу спросить: серый дом за воротами чей? Трамвайного управления?
        - Наш дом.
        - А кто в нем живет?
        - На первом этаже вагоновожатые. На втором и третьем - инженеры и служащие.
        - Саботажники?
        - Не все, - сказал председатель. - Четверо на работу приходят.
        - Этих оставьте, а остальных в шею гоните из своего дома. Что же получается: вы трудитесь целыми сутками, пешком с окраины ходите, а эти господа сидят и в окошко посматривают? Непорядок! Идите сейчас же и ставьте вопрос решительно: кто завтра с утра не будет работать наравне со всеми, тот может отправляться куда угодно в двадцать четыре часа!
        - А имеем мы право, товарищ Калинин?
        - Полное право! Дом принадлежит нам, городской управе, квартиры служебные. Пока трудишься - занимаешь квартиру. А саботажников - вон! И поглядите, чтобы все честно было. Если у кого помещение большое, возьмите одну-две комнаты для людей с окраины.
        - А если того... Не захотят?
        - Коли не захотят - выселить надо, а как же иначе? Помогите вещи вынести, мебель. У вас вон какой народ крепкий. И красногвардейцы есть... Или матросов на помощь прислать? - хитровато прищурился Михаил Иванович.
        - Не надо, управимся.
        - А бумагу нужную дадите? - спросил председатель комитета.
        - Бумагу составлю прямо сейчас. Позвольте, товарищи, я вот сюда к столу сяду. И чернила, пожалуйста.
        Кто-то подвинул табуретку. От дальней стены, от шкафа, осторожно передали из рук в руки чернильницу.

        Глава четвертая

        1

        Полк, в который прибыл Яропольцев, был полностью деморализован и никакой боевой ценности не представлял. Больше половины личного состава разъехалось по домам. Остались главным образом молодые солдаты из дальних губерний, боявшиеся пускаться зимой в неведомый путь. Занятия в подразделениях не проводились, караульная служба забыта. Люди коротали время, кто как умел.
        Траншеи наполовину заплыли грязью после осенних дождей. В землянках плескалась вода. Проволочные заграждения во многих местах были разрушены. Днем на передовой шевелились кое-где солдаты, оборудовали позиции на сухих взгорках, а к ночи все уходили в деревню, разбредались по избам, по баням, приспособленным под жилье.
        Бывали в деревне и немцы: упитанные, настороженные, в чистой форме и в касках с высокими шишаками. Щи с кониной «камрады» хлебать отказывались, зато самогон пили охотно.
        Русские солдаты в свою очередь тоже ходили в гости к германцам. Возвратившись, хвалили немецкую аккуратность. В траншеях сухо, стенки обиты досками или оплетены хворостом. В землянках лучше, чем в иной избе. Стены побелены или оклеены обоями. Теплынь, лампы керосиновые горят. И даже герань - цветок на столе.
        При всем том противник исправно нес боевую службу, пускал русских солдат к себе только на строго определенных участках, ночью имел усиленные дозоры и секреты. А с нашей стороны бодрствовало на пятикилометровом участке полка только одно отделение с пулеметом, выставляемое на холме, который господствовал над шоссейной дорогой, пересекавшей линию фронта. На упрек Яропольцева председатель полкового комитета Нодиев ответил: хорошо хоть отделение удается послать, не желают солдаты мерзнуть ночью в окопах.
        К удивлению Мстислава Захаровича, большевик Нодиев встретил нового командира с радостью. Видимо, трудно ему было возглавлять полк в одиночку, не имея ни достаточных знаний, ни опыта. Выходец из обрусевших кавказцев, он окончил в Москве высшее начальное училище, работал табельщиком на фабрике. В армию попал вольноопределяющимся второго разряда - кандидатом на офицерскую должность. Лицо у него смуглое, глаза большие, немного навыкате. Нос чуть с горбинкой, а под ним - тонкие усики.
        При первой же беседе Нодиев начал расспрашивать Яропольцева: как, мол, относитесь к Советской власти, к Учредительному собранию?
        - Это меня не касается, - ответил тот.
        - Как может не касаться? - удивился Нодиев. - Сейчас каждый об этом думает!
        - А я не думаю, - горячность председателя комитета несколько позабавила Яропольцева. - Мне дела нет до политических хороводов, я - военный. И давайте условимся сразу: я не вмешиваюсь в ваши вопросы, моя забота - боеготовность полка. Не будем раздувать то, что нас разделяет, пусть немцы не радуются пашей междоусобице. Будем искать общее. Я постараюсь сделать все, чтобы не пропустить противника на своем участке. Учтите: продвинувшись на сотню верст, немцы захватят огромные материальные ценности, вооружение, склады боеприпасов, продовольствия, обмундирования. В этом, насколько я понимаю, не может быть заинтересована ни одна власть, в том числе и большевики.
        Нодиев кивнул, напряженно слушая. И интересно ему было, и вроде бы опасался подвоха.
        - Национальный престиж, сохранение территории - это не может оставить большевиков равнодушными, - продолжал Яропольцев. - Ясно также: если войска кайзера оккупируют западные губернии и Петроград, они прежде всего покончат с революцией. А уж это-то, я думаю, вас никак не устраивает?
        - Не устраивает, - согласился Нодиев.
        - Значит, основа для совместной службы у нас есть.
        - Завтра же соберем полковое собрание, утвердим вас.
        - А нельзя обойтись без этой церемонии? - нахмурился Яропольцев.
        - Самолюбие заедает? - догадался Нодиев. Яропольцев промолчал. Ради важного дела он пойдет и на такое. Какой спрос с неграмотной массы, с солдат, с их непосредственных вожаков, многие из которых просто не понимают, что творят. Не может существовать армия, где солдаты сами назначают себе командиров. Ну, это не его забота. Он постарается сколотить боеспособную группу, которая перекроет шоссе и не пропустит немцев. Бог даст, и на других дорогах, на других участках тоже найдутся люди здравого смысла, создадут среди общего хаоса надежные островки сопротивления. А со временем эти боевые группы можно будет использовать, как потребует обстановка...
        На следующий день солдаты собрались в просторном сарае - уместилось человек двести. Еще столько же гомонило за дверью. Многие пришли со своими табуретками - в ногах правды нет.
        Яропольцев произнес только одну фразу:
        - Обещаю служить Отечеству не щадя жизни!
        Солдаты переглядывались, удивленные столь короткой речью.
        Затем председатель полкового комитета Тенгиз Нодиев подробно рассказал о новом командире. Упомянул о том, что Яропольцев был ранен на фронте. Призвал всех выполнять приказы, а главное - повышать свой пролетарский революционный дух.
        Против Яропольцева никто не выступил. Наоборот, в первых рядах, где разместились унтеры и солдаты постарше, фамилия нового командира вызывала одобрительные возгласы. При этом особенно громко звучал голос Кузьмы Голоперова.
        Мстислав Захарович подавил горькую усмешку. «Спасибо тебе, Кузьма, - подготовил общественное мнение».
        Собрание приняло резолюцию: «Гражданина Яропольцева М.3. командиром полка утвердить и его распоряжения выполнять». Слова о выполнении распоряжений вписал своей рукой Тенгиз Нодиев.

        2

        С первых дней нового года Михаила Ивановича не покидала тревога. По всей стране завершились выборы в Учредительное собрание, призванное решить вопрос: какой власти быть на Руси? В крупнейших промышленных центрах, на Балтийском флоте, на Западном и Северном фронтах значительную часть голосов получили большевики. Но в общем они могли рассчитывать в лучшем случае лишь на четвертую часть делегатских мест.
        Удивляться этому не приходилось. Большевики были заняты ломкой старого и созданием нового государственного аппарата, борьбой с контрреволюцией на Урале, на Украине и на Дону. А эсеры, кадеты и меньшевики тем временем критиковали Советскую власть, разжигали недовольство, вели предвыборную агитацию.
        Ободренные результатами выборов, оживились повсюду тайные и явные враги. Руководители кадетской партии спешно готовили вооруженное выступление против правительства, обучали боевые дружины, группы террористов. Кадетам помогали правые эсеры и меньшевики.
        Калинину стало известно, что гласные разогнанной городской думы устраивают тайные сборища, надеются вновь стать хозяевами столицы. Горько было видеть, что среди большевиков, избранных в Учредительное собрание, оказались люди, верившие в конституционные иллюзии, не понимавшие, что в момент Октябрьской революции Россия перешагнула этот этап. Не парламентская болтовня, не уравнивание всех слоев населения, а диктатура пролетариата и беднейшего крестьянства - вот за что боролись большевики во главе с Лениным и Свердловым. Лозунгу «Вся власть Учредительному собранию!» они противопоставили лозунг «Вся власть Советам!».
        Михаил Иванович задумывался: стоило ли вообще при таких условиях созывать Учредительное собрание? В конце концов можно просто не допустить этого сборища, да и только. Но поймут ли избиратели такой шаг? Вероятно, прав Владимир Ильич, который считает, что рабочих, солдат и крестьян нужно подвести к стенам буржуазного парламентаризма. Только на собственном опыте массы могут убедиться, что возвращение к Учредительному собранию - шаг назад от завоеваний Октября... Вот и пускай убеждаются!
        Открытие Учредительного собрания было намечено на 5 января. К этому дню контрреволюция приурочивала демонстрации против Советской власти и - если позволят обстоятельства - вооруженный переворот. Узнав о таких намерениях, большевики создали Чрезвычайную комиссию по охране Петрограда. Город был разбит на участки, каждый из которых усиленно патрулировался. Из Кронштадта и Гельсингфорса были вызваны отряды моряков общей численностью в тысячу человек. Командовали отрядами матросы Ховрин и Железняков. Четыреста пятьдесят балтийцев заняли государственный банк. Триста человек разместились в Николаевской академии, на Литейной и Кирочной.
        Среди моряков, прибывших охранять Таврический дворец, были неразлучные друзья Григорий Орехов и Федя Демидочкин. Был здесь и Колька-колосник, державшийся в отряде как-то особняком. Он и на тральщике у себя последнее время отбывал службу, словно тяжелую повинность, при первой возможности «срывался» с корабля, проводил на берегу почти все ночи.
        Минут сорок моряки ждали у подъезда дворца, приплясывая на морозе. Потом прозвучала команда строиться, и они быстро сомкнулись в четыре длинные шеренги. Железняков прошел вдоль строя, с веселой строгостью поглядывая на братву. Брови у него черные, с изломом, как крылья. Волосы выбились из-под бескозырки, сдвинутой на затылок. Под бушлатом - серый свитер. Не по форме, зато в самый раз для такой погоды.
        Из дворца вышел штатский гражданин, заговорил с Железняковым. Кто-то сказал: это, мол, товарищ Бонч-Бруевич, близкий Ильичу человек. Сперва он толковал негромко, затем повысил голос, чтобы слышали все моряки:
        - Кровопролитие не нужно рабоче-крестьянской власти. Сумейте вы, сознательные борцы революции, так подействовать на сбитых с толку рабочих и обывателей Петрограда, чтобы они поняли вас и подчинились распоряжениям законной власти. Но если вы встретите врагов революции, пощады им нет, и пусть ваша рука не дрогнет!
        - Это уж будьте уверены! - ответил Железняков. - Командиры взводов, ко мне!
        Выполняя приказание, половина отряда заняла позиции вокруг Таврического дворца, возле массивной ограды. Матросы установили несколько пулеметов. Торопились, поглядывая на делегатов, которые уже начали прибывать. Многие шли пешком или подъезжали на извозчиках. Судя по одежде: из крестьян, из рабочих. Но немало было и господ в богатых шубах: эти подкатывали шикарно, на рысаках. Даже несколько автомобилей примчалось, завывая сиренами.
        - - Откуда сразу столько контры взялось? - простодушно удивлялся Федя Демидочкин. - На кой ляд сюда пускают ее?
        - Евсеич говорит - вчерашний день революции, - пояснил Орехов.
        - Мало ли что он скажет, - буркнул Колька-колосник. - Кого народ выбрал, те и едут.
        - И буржуев тоже народ прислал? - спросил Федя.
        - Не сами же они себя выбрали. А может, это наш брат так разоделся в шубы? Теперь все равны. Я одного анархиста знаю, он такой одежкой разжился - раньше великий князь носил!
        - Понятно, с чьего голоса поешь! - всем корпусом повернулся к нему Григорий Орехов.
        - Ну и что? - нагло прищурился Колька. - Чем анархисты хуже других? Никакой говорильни не разводят, как эти большевики-меньшевики! Власти нет, сам себе хозяин - делай что душа желает! Вот это, братишки, свобода! А кто мешает, тому колосник на шею - и за борт!
        - Ишь, судья какой! Значит, кто тебе потрафил, тот хорош, а кто не потрафил, тому колосник на шею?! Это получается для одних анархистов свобода, а другим - кукиш!
        - Плевать я хотел на других!
        - Гляди, доплюешься!
        - Ни черта не будет до самой смерти! - усмехнулся Колька и достал из кармана портсигар, набитый папиросами. - Налетай, подешевело! Хватит собачиться, курите, братишки!
        Федя неумело вытащил длинную папиросу. Григорий Орехов неодобрительно покосился на портсигар и вынул из-за пазухи кисет с махоркой.
        Затянулись по нескольку раз и услышали команду Железнякова.
        Всем свободным от дежурства он велел идти в зал, на хоры, и оставаться там до особого распоряжения вместе с гостями-рабочими.
        - Раньше здесь Государственная дума заседала, - сказал Григорий Орехов, когда они очутились в большом зале с высокими сводами.
        - Ух ты! Просторно как! - Федя перегнулся через барьер, посмотрел вниз. - А людей-то сколько! Головы большие, а ноги короткие... Как с колокольни на базарную площадь...
        - Не упади, любопытный, - придержал его за ремень Орехов.
        Федор опустился на скамью. Только сел и сразу же вскочил:
        - Вон Калинин идет! По проходу к сцене. И Ев-сеич с ним! И еще рабочий вроде какой-то.
        - Не маши, - остановил Орехов. - Внизу свидимся. А по другому-то проходу, смотри, Шрейдер плывет.
        - Ишь ты, горделивый навроде линкора.
        - Надеется опять до власти дорваться.
        - А как решат-то?
        - Откуда я знаю.
        Матросам, мало искушенным в политических тонкостях, нелегко было разобраться в том, какие страсти кипят сейчас в Таврическом дворце, какие непримиримые противоречия сталкиваются. Все правое крыло зала, где в недавнем прошлом сидели монархисты и черносотенцы, теперь заполнили эсеровские делегаты. Они, как один, явились во дворец одетые торжественно и строго: черный сюртук и красная розетка в петлице. Эти сюртуки мельтешили повсюду, их было много.
        В центре зала занимали места левые эсеры и национальные группы. На левом крыле - большевики.
        За сценой, в кулуарах, заканчивались заседания фракций. Большевики обсудили порядок работы Учредительного собрания и поручили Якову Михайловичу Свердлову открыть заседание от имени ВЦИК. После этого Свердлов должен огласить «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», поставить ее на голосование. Почти наверняка Учредительное собрание выскажется против декларации. В таком случае большевики покинут зал.
        Между тем правые эсеры решили использовать численный перевес и взять инициативу в свои руки. Они закончили фракционное заседание несколько раньше большевиков и сразу принялись осуществлять свой план. Матросы сверху, с хоров, увидели, как в правом крыле зала, среди черных сюртуков, вскочил смуглый делегат, замахал руками, требуя внимания. Заговорил громко, с восточным акцентом:
        - Граждане! Предлагаю предоставить честь открытия заседания старейшему из членов Учредительного собрания!
        Глотнул побольше воздуха, крикнул:
        - Старейшему делегату Швецову! - И еще раз: - Швецову!
        К председательскому месту прошел седовласый человек, повернулся лицом к публике. Выглядел он внушительно. Широкая бородища - почти до пояса. Правая сторона зала и центр встретили его аплодисментами. Левая - протестующими выкриками.
        Большевиков поддержали рабочие, матросы, солдаты, теснившиеся на хорах. Когда шум начал стихать, Григорий Орехов басовито, как шестидюймовка, ахнул только одно слово:
        - Долой!
        Швецов напрасно пытался говорить - его не было слышно. Долго тряс колокольчиком - никакой пользы.
        В это время появился Свердлов. Быстро подошел к трибуне, взял колокольчик. Зал замер, пораженный столь решительной переменой, потом забушевал с удвоенной силой. Но теперь уже аплодировала левая сторона, а возмущались черные сюртуки. В центре делегаты растерянно переговаривались.
        Свердлов дождался полной тишины и лишь тогда объявил:
        - Центральный Исполнительный Комитет Советов рабочих и крестьянских депутатов поручил мне открыть заседание Учредительного собрания. Исполнительный Комитет выражает надежду на полное признание Учредительным собранием всех декретов и постановлений Совета Народных Комиссаров. Октябрьская революция зажгла пожар социалистической революции не только в России, но и во всех странах. Мы не сомневаемся, что искры нашего пожара разлетятся по всему миру, и недалек тот день, когда трудящиеся классы всех стран восстанут против своих эксплуататоров. Мы не сомневаемся в том, - продолжал Свердлов, - что истинные представители трудящегося народа, заседающие в Учредительном собрании, должны помочь Советам покончить с классовыми привилегиями.
        Яков Михайлович посмотрел туда, где пестрели на черных сюртуках красные розетки, и холодно усмехнулся:
        - Центральный Исполнительный Комитет выражает надежду, что Учредительное собрание, поскольку оно правильно выражает интересы народа, присоединится к декларации, которую я буду иметь честь сейчас огласить.
        Пока Свердлов развертывал лист, на хорах обменивались мнениями:
        - Ни черта они не присоединятся!
        - Должны присоединиться, народ послал.
        - Народ их в глаза не видел.
        Свердлов откашлялся и начал читать пункт за пунктом, делая это отчетливо, громко: давал слушателям возможность оценить каждую фразу.
        Казалось, все в этой декларации настолько ясно и верно, что нужно утвердить документ без споров-разговоров да поскорее напечатать в газетах, чтобы узнала вся Россия. Но одобрить декларацию - значит одобрить позицию партии, которая выдвинула ее. А это никак не входило в планы правых эсеров, и едва смолк голос Свердлова, вскочил все тот же юркий человек, который пытался выдвинуть в председатели Швецова.
        - К порядку ведения заседания! - крикнул он, пробираясь к трибуне. - У меня заявление!
        - Слово гражданину Лордкипанидзе, - в голосе Свердлова звучала ирония, он явно не ожидал от этого делегата чего-либо дельного и полезного.
        - Учредительное собрание само призвано установить в стране власть! - гортанно выкрикнул Лордкипанидзе. - Его не может открывать представитель какой-то власти, - пренебрежительно указал он на Свердлова.
        Больше эсер не смог произнести ни слова. Бушевала левая сторона, бушевал народ на хорах, возмущались и те, кто сидел в центре. Что же это такое: заседание открыто, сделано заявление от имени органов власти, зачитана декларация - надо обсуждать и принимать решение, а не вести дело к срыву заседания. Так все проблемы можно утопить в бесконечных словопрениях «по поводу» и «к порядку ведения»...
        Свердлов предложил не заниматься разговорами, а высказать свое отношение к декларации. Кто поддерживает ее?
        146 депутатов проголосовали «за». 237 - «против». Ленин был прав: Советскую власть, завоевания Октябрьской революции Учредительное собрание не признало.
        Большевикам незачем было теперь оставаться в зале.

        3

        - Пошли, - сказал Сила Семенович Штырев своим товарищам. - Хватит, погостевали на чужом подворье. Все равно здесь толку не будет.
        - Подожди, - остановил его подошедший Калинин. - Давай с делегатами потолкуем.
        - Что с ними толковать, с эсерами да националистами?!
        - Эсеры ведь разные, - улыбнулся Михаил Иванович. - Есть правые, есть левые, а есть и просто случайные, сами еще не знают, к какому берегу надежней прибиться.
        - Голосование-то уже кончилось.
        - А революция продолжается.
        - Убедил, Калиныч. Только не с буржуями, с ними беседовать бесполезно.
        - С мужичками поговорим.
        Они подошли к крестьянам, курившим возле парадной лестницы.
        Один из крестьян, пожилой, остриженный в скобку, глянул недружелюбно, другой - помоложе - с любопытством.
        - Здравствуй, земляк, - обратился Калинин.
        - Кому земляк, а кому и так! - хмуро ответил пожилой. Михаил Иванович увидел: нет у него левой кисти, торчит из рукава морщинистая розовая культя.
        - Я-то тверской буду.
        Мужик с культей промолчал, а молодой пояснил охотно:
        - Издалека мы. Почти что от теплого моря ехали.
        - Поделили землицу-то?
        - Это мы сразу, - смягчился тот, что с культей.
        - Нынче на своей сеять будем, - подтвердил молодой.
        - На своей? - переспросил Калинин. - Которую Советская власть дала?
        - На этой самой.
        - Да вы же небось против декларации сейчас голосовали?
        - Ну и что? - опять насторожился сердитый.
        - Декларацию вы не одобрили, декреты Советской власти не подтвердили? Значит, и декрет о земле фактически отвергли, и раздел ваш не действительный.
        - Но-но! - забеспокоился пожилой.
        - Я не шучу. Я - большевик, все декреты Советской власти своими считаю, а вот вы, получается, сами против себя голосовали вместе с эсерами.
        - Как же так, дядя Гриш? - в глазах молодого появилась растерянность.
        - Погоди, дай скумекаю, - нахмурился тот. Глубоко затянулся несколько раз самосадом. - А ить верно, против ветра мы с тобою плевали-то... Декларация да хренация - путают мужиков басурманским речением! Нет того, чтобы прямо сказать!
        - Как же теперь! Неужто назад землю-то?
        - Не знаю, - пожал плечами Калинин. - Вы решали, не мы. Эсеры сейчас свой закон о земле обсуждать хотят.
        - - Пускай, - твердо сказал пожилой мужик. - Пускай обсуждают, рассуждают, а землю мы не отдадим, земля наша.
        - Ишь ты! - удивился Сила Семенович. - Не отдашь?
        - А ты не ахай, не ахай! - набросился на него культяпистый. - Мы так порешили: создать у себя свою республику со своими законами. Народ у нас работящий, грамотные тоже есть, без посторонних нахлебников управимся.
        - Ну, а насчет одежды, насчет обуви или там платочков для баб - у вас тоже своя фабрика?
        - Зачем фабрика? Будем пшеницу продавать, арбузы, мясо. А на деньги все купишь.
        - За границей, значит, покупать будете? - не удержался от улыбки Михаил Иванович. - В Полтаве? Или в Царицыне? А если каждый уезд или каждая губерния себя независимой республикой объявит, это через сколько же границ товар-то везти придется, сколько пошлин платить?
        - Уж как-нибудь договоримся промеж собой, - надменно поджал губы крестьянин. - Когда товара много - обменять, продать можно. Бывал на ярмарках, знаю.
        - А с машинами как же? - очень заинтересовался Сила Семенович. - С молотилками, сеялками, плугами? Или вы сохой пахать будете да цепом молотить?
        - С цепом далеко не уйдешь, - сказал молодой. А старший оценивающе глянул на Штырева, спросил:
        - Ты, вижу, мастеровой?
        - Верно.
        - Поедем с нами из твоего голодного города. Забирай семью и едем. Хату тебе миром построим, сало, хлеб и весь прочий харч - во - по горло! А ты у нас большую кузню открой!
        - В кузне, мил человек, много не наработаешь. Лемех наварить можно, подков наготовить, а трактор, к примеру, в кузне не сделаешь, для трактора завод требуется.
        - А вообще-то можешь? - уважительно спросил крестьянин.
        - Что?
        - Да трактор. Видел я у помещика такую машину. Как в сказке, за двадцать лошадей прет. Но машина-то не нашенская, за золото ее где-то купили...
        - На паровозе ты ездил? - спросил Сила Семенович.
        - Или я сюда пехом тащился?
        - А ты не обижайся, может, это мне за твое недоверие обидеться надо. Думаешь, паровоз проще трактора?
        - Наверно, не проще.
        - А мы его уже сорок лет на Брянском и на Путиловском делаем. И было бы тебе известно - самые хорошие паровозы выпускаем. У нас их разные страны покупают. Вся Америка на наших паровозах до войны ездила. И самую длинную дорогу у нас проложили нашими же рельсами. От Питера до Владивостока, на десять тысяч верст, во как махнули! Нигде и похожего ничего нет. А ты говоришь - трактор! Наши рабочие что хочешь сделают, только делать не из чего, да и от голода брюхо сводит.
        - Пошел бы у нас трактор, ох как пошел бы! - одобрительно качнул головой мужик. - А дорогу твою длинную знаю. Туда и обратно по ней проехал. Пальцы свои, видишь, в Маньчжурии посеял...
        - А прибыль от того посева другие в свой карман загребли? - сочувственно спросил Михаил Иванович.
        - Да уж не я с той войны богател. Карман набить всегда охотников много.
        - Это верно. Вот и вы пшеницу в своей уездной республике вырастите, а кто защищать вас будет? Если все по уездам, по губерниям разбредемся, нас любой враг, хоть немец, хоть японец, голой рукой возьмет, пшеничку выгребет и спасибо не скажет.
        - Договоримся с ними, - неуверенно ответил крестьянин.
        - Вряд ли. А про помещика своего забыл? Он, думаешь, смирился, что землю его поделили? Не надейся на это. Соберет он армию и к вам! Даже и армия ему не потребуется. Одним казачьим полком покорит ваш уезд, сядет, как царь на трон, и все на старый лад повернет.
        - Может, верно, дядя Гриш, а?
        - Покумекать надо.
        - Вот именно, - сказал Михаил Иванович. - Сейчас эсеры свой закон о земле обсуждать начнут так вы крепко подумайте, что к чему.

        4

        После того как большевики покинули зал, правые: эсеры дорвались наконец до трибуны. Быстро заняли места в президиуме. Их лидер Чернов начал свое выступление перечислением обид и оскорблений, которые претерпела от большевиков демократия. Но матросы не слушали эту речь. Гремя винтовками и громко переговариваясь, направились к выходу.
        - Быстрей! - торопил Железняков. - Каждый взвод занимает свой сектор. Живей, братишки!
        Примыкающие ко дворцу улицы были заполнены людьми. На перекрестке какой-то оратор размахивал зажатой в руке шапкой.
        Особенно густая толпа двигалась по Литейному. Здесь много было студенческих и чиновничьих шинелей, деловито сновали какие-то типы в полувоенной одежде, с офицерской выправкой, Ветер трепал белые и зелено-розовые знамена, лозунги, призывы. И, пожалуй, каждый второй лозунг или призыв требовал: «Вся власть Учредительному собранию!»
        Медленно накатывалась толпа на дворец, грозя затопить все подступы, смять караул, стереть тех, кто попытается остановить ее. Эсеровские делегаты в зале ожидали этой поддержки.
        Матросов было человек сто. Они цепочкой стояли за решеткой, окружавшей дворец. Стояли молча, держа винтовки «к ноге».
        На высокую тумбу вскочил Железняков:
        - Внимание! Прошу освободить улицу! Из толпы раздались крики:
        - Не имеете права!
        - Да здравствует Чернов!
        - Даешь новое правительство!
        Выбежал вперед кто-то высокий, в расстегнутом полушубке, обратился к матросам:
        - Братья, мы мирная демонстрация! Весь город с нами. Вся страна с Учредительным собранием. Бросьте оружие, братья!
        У Железнякова окаменело лицо. Кивнул Ховри-ну, и тот подал команду:
        - Товсь!
        Матросы вскинули винтовки. Толпа продолжала двигаться. Передние пытались остановиться, по на них напирали сзади.
        - Граждане! Еще раз требую разойтись! В ответ - яростно:
        - Тягай его вниз! Топчи!
        - Не бойтесь! Они не посмеют!
        Совсем близко видели моряки направленные на них трости и зонтики, поднятые кулаки и множество лиц: злых, растерянных, радостных. Григорий Орехов был внешне спокоен: пошумят и уйдут. Проверка - у кого нервы крепче!
        Колька-колосник, скрывая испуг, переводил мушку с одной головы на другую, пока не попалась какая-то фуражка с кокардой. Ее он и решил взять на прицел.
        В толпе раздалось несколько револьверных выстрелов. Это уже настоящая провокация!
        Голос Ховрина неузнаваемо высок:
        - По врагам революции! Пли!
        Услышав команду, Колька нажал спусковой крючок, и в ту же секунду винтовка вылетела из его рук, выбитая сильным ударом Орехова.
        - Куда стреляешь, гад? Сказано было поверх голов, в воздух!
        - Это я-то гад? - прохрипел Колька. Бросился на Григория, но Федор сзади крепко схватил его. Колька дернулся несколько раз, пытаясь освободиться.
        Орехов смотрел на быстро пустевшую улицу. С криками бежали люди по Литейному, сворачивали во дворы, в переулки. На мостовой валялись шапки, трости, калоши, даже шубы и полушубки. Пытался подняться человек, сбитый толпой. Железняков послал матроса помочь ему. Заметив понурого, безоружного Кольку, спросил:
        - Ты чего?
        - В людей целил, - объяснил Орехов.
        - Предупреждения не слышал? - сразу помрачнел Железняков. - Революционной дисциплины не знаешь?
        Колька промолчал.
        - Оружие не давать. Доложите комиссару, - распорядился Железняков.
        - Есть! - ответил Григорий.
        Демонстранты больше не появлялись. Стало вроде бы еще холоднее, чем утром. Наверно, к ночи окреп мороз. Оставив внешние караулы, Железняков снова повел матросов во дворец, в тепло.
        Правые эсеры продолжали заседание, и конца ему не было видно. Бранили с трибуны Советскую власть, обсуждали свой земельный закон. А моряки между тем не спали вторые сутки и были голодны. Ближе к полуночи наиболее нетерпеливые начали поговаривать о том, что пора прикрыть эту лавочку.
        Кто-то сообщил о настроении моряков в Смольный. Оттуда поступило указание:
        «Предписывается товарищам солдатам и матросам, несущим караульную службу в стенах Таврического дворца, не допускать никаких насилий по отношению к контрреволюционной части Учредительного собрания и, свободно выпуская всех из Таврического дворца, никого не впускать в него без особых приказов.
        Председатель Совета Народных Комиссаров
        В. Ульянов (Ленин)».

        Железняков прочитал записку матросам.
        - Понятно, товарищи?
        Он обошел весь дворец, проверил посты, осмотрел пустующие комнаты. Везде спокойствие и тишина. Только в огромном зале витийствовали ораторы. Щурясь от яркого света, торжественно восседал в председательском кресле Чернов.
        На хорах, утомленные бесконечными речами, подремывали гости.
        В третьем часу ночи прибыл на автомашине народный комиссар по военно-морским делам Дыбенко. Он только что объехал весь город. Повсюду в столице восстановлен порядок. Демонстранты разошлись по домам. Эсеровские «боевики» открыли было стрельбу в нескольких местах, но красногвардейские отряды быстро разогнали провокаторов.
        Дыбенко привез известие о том, что на заседании Совнаркома в эти минуты решается вопрос о роспуске Учредительного собрания.
        - И нам пора действовать, - сказал Железняков. - Матросов сдержать трудно.
        - Потерпите немного, Анатолий, дайте им выговориться. А потом разгоняйте эту контру! Но чтобы одними словами.
        - Постараюсь.
        Моряки ждали еще полтора часа.
        В половине пятого Железняков решительно сдвинул на затылок бескозырку и распахнул дверь. Неторопливо прошел через зал, поднялся по ступенькам, остановился возле Чернова. Очередной оратор поперхнулся и смолк.
        Положив руку на плечо Чернова, матрос сказал громко, с плохо скрытой усмешкой:
        - Прошу прекратить заседание. Караул устал, караул хочет спать.
        Онемевший от такой дерзости Чернов ответил не сразу. Вскочил с кресла, крикнул:
        - Как вы смеете? Кто дал право?
        - Караул хочет спать, а ваша болтовня никому не нужна.
        В зале нарастал шум.
        - Опять насилие!
        - Обойдемся без караула!
        Чернов повернулся к Железнякову:
        - Мы тоже утомлены, но нельзя же из-за этого прерывать оглашение нового земельного акта. Я протестую против вашего вмешательства!
        Рука Железнякова медленно опустилась на коробку маузера, и шум мгновенно смолк - как обрезало.
        - Повторяю последний раз: караул устал прошу очистить помещение!
        И к Чернову:
        - Вы меня поняли? Подчиняйтесь законной власти.
        - Подчиняюсь вооруженной силе. Протестую, но подчиняюсь. Перерыв до пяти вечера, - срывающимся голосом крикнул Чернов. - В пять часов мы опять соберемся здесь!
        Увидел насмешливую улыбку Железнякова, и сам не поверил в такую возможность.
        Таврический дворец быстро опустел. Матросы закрыли все двери. У главного подъезда выставили усиленную охрану. Теперь можно было и отдохнуть. Григорий Орехов прислонил к стене две винтовки, свою и Колькину, спохватился:
        - А этот... колосник, где он?
        - Не знаю, давно не видел, - пожал плечами Федор. - Может, дрыхнет где-нибудь или на тральщик ушел...
        Миновали сутки, вторые. Колька в отряде не появлялся. О фасонистом кочегаре вспомнили раз-другой, а потом начали забывать.

        5

        На прием к городскому голове пришло пятеро бывших сотрудников управы: четверо рядовых служащих и тучный, лысый, с нездоровым отечным лицом начальник отдела. Они подали коллективное прошение о восстановлении на работе.
        Михаила Ивановича новость обрадовала. Это было косвенным признанием того, что городская дума справляется со своими многотрудными обязанностями. Убедились, значит, чиновники, что Советская власть может и без них обойтись, решили явиться с повинной. Пусть не пятьсот человек, а пять, но это только первые ласточки. Вся столичная чиновничья армия следит сейчас за этой пятеркой, ждет результатов беседы.
        Городской голова встретил посетителей с холодной вежливостью, предложил сесть и, без промедления, приступил к делу.
        - Суть вам известна, - тяжело дыша заговорил начальник отдела. - Мы готовы вернуться на свои места...
        - Это конечно же большая честь для нас! - Михаил Иванович имел право иронизировать. - Но где вы раньше были, в самые трудные дни?
        - Поддались общему настроению.
        - Будем откровенны - Советская власть не пришлась по вкусу?
        - В нашей среде сильны кастовые связи, кастовые интересы, - старый чиновник был осторожен. - Мы не могли плыть против течения.
        - А теперь разве это течение ослабло? Или вы вдруг воспылали любовью к новой власти?
        - Мы осознали свой долг.
        - Приятно слышать, конечно, да что-то много времени вам на это потребовалось. Мне кажется, все проще. Надеялись, что большевики долго не продержатся, делали ставку на Учредительное собрание. Лопнули эти надежды. Тут и деньги кончились, которые прежняя управа вам вперед выдала. Вот вы и призадумались: а вдруг вообще ваши услуги не потребуются.
        - В какой-то степени так, - кивнул начальник отдела, избегая смотреть в глаза Калинину. - Но поверьте в наши добрые намерения. Если мы заблуждались, то вполне искренне.
        - А что бы вы сами, как руководитель, сделали с теми, кто покинул работу в особо напряженный момент, с дезертирами и саботажниками?
        - Между саботажем и политической забастовкой большая разница.
        - Вы называете себя забастовщиками?
        - Конечно. И, насколько я знаю, ваша партия всегда считала законной и правильной такую форму выражения неудовольствия.
        - Не согласен! - решительно возразил Калинин. - Стачка, забастовка - это волеизъявление какой-то группы населения, это протест трудящихся, вызванный какой-то несправедливостью. А саботаж - это злостный акт, дезорганизующий народное хозяйство и бьющий по интересам трудящихся. Этот акт направлен против рабочих и крестьян, против революции.
        Тучный чиновник продолжал дышать тяжело, с присвистом. Спросил тихо:
        - Ваши слова следует считать отказом?
        - Почему же? Кто действительно хочет сотрудничать в советских учреждениях, для тех всегда окажется место. Ваш бывший отдел укомплектован, но нам требуются люди в других отделах, в других учреждениях, в районных управах. Имейте в виду и передайте тем, кто намерен вернуться на службу: возрождать старую корпорацию привилегированных служащих, восстанавливать затхлые кастовые связи мы не будем. Это не приносит пользы, в чем вы убедились на собственном опыте, - улыбнулся Калинин.
        - Воля ваша.
        - Хотелось бы мне знать, на что еще надеются чиновники, которые продолжают саботаж?
        - Люди разные. Одни полностью не приемлют вас, другие колеблются, оглядываются на соседей.
        - Немцев ждут, - сердито бросил моложавый чиновник, сидевший у самой двери.
        - Есть и такие, которые на кайзера теперь молятся, - подтвердил начальник отдела. И добавил вдруг совсем другим тоном, не сумев скрыть горечи: - А у меня вот два сына... Один в Польше погиб, а младший в Галиции...
        - Сочувствую, - сказал Михаил Иванович, борясь с нахлынувшим смущением, с жалостью к этому очень больному человеку, - сердечно сочувствую и понимаю, как вам тяжело... А тем, кто кайзеру свечки ставит, можете сказать: рано в чужую веру подались. О переговорах в Бресте слышали?
        - Немцы, вероятно, только до тепла медлят, до проезжих дорог. Такие вот слухи идут.
        - На чужой роток не накинешь платок. Но Питер мы германцам не отдадим, для нас это вопрос жизни.
        Чиновники ушли успокоенные. А Михаил Иванович, оставшись один, задумался. Самое больное место ковырнули посетители. Действительно, затишье на фронте не могло продолжаться бесконечно. Угроза вражеского нашествия висела над республикой. Надо было кончать с неопределенностью. Ленин требовал подписать договор с немцами. Условия очень тяжелые, это бесспорно, однако они не посягают на главное, на Советскую власть. Будет выиграно время, чтобы окрепнуть, создать новую армию. Но большинство членов Центрального Комитета не поддержало в этом вопросе Владимира Ильича. У Троцкого своя особая позиция: объявить о прекращении войны, но мира не подписывать. Группа «левых коммунистов» во главе с Бухариным, наоборот, выдвинула лозунг «революционной войны». Бухаринцы кричат о своей готовности с высоко поднятыми знаменами погибнуть за революцию.
        Красивые фразы - вот это что. Умереть - дело не хитрое. Но для чего тогда надо было десятилетиями вести борьбу за власть, свергать Временное правительство? Чтобы через несколько месяцев загубить молодую республику?
        Сражаться с немцами сейчас некому. Старая армия развалилась. Отряды красногвардейцев и революционных солдат, редкой цепочкой растянувшиеся вдоль фронта, не способны оказать серьезного сопротивления. Не считаться с этим могут только безответственные фразеры или недальновидные люди, политические авантюристы.
        Калинин подошел к карте, висевшей возле шкафа. На карту черным карандашом была нанесена линия фронта. Она не менялась с лета, каждый изгиб ее стал привычным для глаз. Неужели эта линия дрогнет, поползет на восток и северо-восток, на Москву и Петроград?
        Вспомнился офицер, приходивший в Лесновскую управу незадолго до вооруженного восстания. Затянутый ремнями подполковник - военная косточка. Яропольцев, кажется? Как он тогда говорил: стране прежде всего нужна победа над немцами, за которую заплачено миллионами жизней. Ради этой победы он оставил семью, отправился в действующую армию.
        «Где он сейчас, этот офицер?» - подумал Михаил Иванович, всматриваясь в изгибы черной линии, пересекавшей карту.

        6

        В середине февраля рано утром пулеметчики, продрогшие за ночь в боевом охранении, сунулись было по привычке к «камрадам», погреться в землянке. Однако немцы встретили их винтовочным огнем. Палили, правда, поверх голов, но заставили солдат полежать в сугробах, а потом перебежками добираться до своих траншей.
        Узнав об этом, Яропольцев отправился на высотку и весь день наблюдал в бинокль за германцами. Сразу обратил внимание - их стало значительно больше на передовой линии. Тут уже не по взводу прикрытия на километр фронта, а по целой роте. В траншеях врага то и дело мелькали каски. Небольшие группы солдат двигались по ходам сообщений, переносили какие-то грузы: скорее всего, боеприпасы. В мелколесье дымило несколько полевых кухонь; раньше их не было, «местные» немцы готовили пищу в землянках.
        Все это обеспокоило Яропольцева. Со слов комиссара Нодиева он знал, что мирные переговоры в Бресте затягиваются и осложняются. Об этом писалось и в газетах, которые приносили от немцев бойцы его отряда: бумага для самокруток была подходящая.
        Кайзера в общем-то ничто не связывало. На Восточном фронте перед его хорошо оснащенными войсками почти не было русских подразделений. Самое время германским генералам двинуть свои дивизии вперед, обстановка для этого благоприятная. Вот ответственный участок с шоссейной дорогой на север. Справа, километров на тридцать, русских солдат вообще нет. Там леса, болотистая глухомань. Слева неприкрытая полоса простирается километров на двадцать до уездного города. И лишь в районе шоссе держит оборону полк Яропольцева. Бывший полк, так как теперь он переименован на общем собрании в «Отдельный сознательный революционный отряд имени рабочего и крестьянского пролетариата». Яропольцев не возражал против этого: пусть тешатся словесными нагромождениями, пусть радуется большевик Тенгиз Нодиев. Лишь бы не мешали ему.
        Отряд представлял собой неполный батальон из двух пехотных рот и пулеметной команды, имевшей шесть «максимов». И еще - гаубичный дивизион из восьми орудий. Яропольцев вместе с Кузьмой Голоперовым и отделением разведчиков съездил на тыловую армейскую базу, привез продовольствие, зимнее обмундирование. Люди сыты, тепло одеты, обеспечены куревом. Но и порядки установлены строгие. Подъем, отбой, дежурство, караульная служба - все точно и в срок. И никаких жалоб.
        Тенгиз Нодиев, как и условились, полностью поддерживал действия подполковника, прекрасно понимая, что на восемьдесят километров вокруг их отряд - единственная воинская часть, способная противостоять врагу...
        Яропольцев оторвался от бинокля, посмотрел на своего ординарца. Хотел послать его к начальнику пулеметной команды, но тут, за лесом, за немецкими позициями, громыхнули два орудийных выстрела. Гул прокатился над заснеженными полями и угас вдали, а возле высотки взметнулись с треском два черно-багровых конуса.
        Яропольцев быстро опустился на дно траншеи. Еще два снаряда разорвались почти на гребне высотки. И опять наступила тишина.
        Теперь исчезла всякая надежда на то, что наступления не будет, что немцы просто производят перегруппировку. Враг начал артиллерийскую пристрелку, и как раз на важнейшем участке, возле шоссе.
        Яропольцев сказал громко, чтобы слышали солдаты в траншее:
        - Какие наглецы, а? Ни в грош нас не ставят! Готовятся без маскировки, будто на полигоне... Тем хуже будет для них, верно я говорю?! - Так точно! - рявкнул Голоперов.
        Солдаты загомонили: - Гляди фрукт какой, снаряды кидает!
        - Вот тебе и брат-сват Фридрих Гансович, три месяца обнимались!
        - Будя, поиграли! Теперь он тебе свата покажет!
        - А пошто наши-то пушки молчат?
        - Тю, голова! Чего ж раньше сроку позицию раскрывать?
        Яропольцев последний раз осмотрел в бинокль вражеские позиции. Темнело. Каски в ходах сообщения больше не мелькали, зато в мелколесье горело десятка два костров. «Это хорошо, хорошо», - подумал он, спускаясь с высотки. Самоуверенность и наглость немцев были ему на руку.
        Он отдал распоряжение с наступлением темноты, незаметно для противника, оставить пристрелянные врагом окопы и переместиться в низину, в старые траншеи, покинутые осенью из-за сырости.
        В деревне, в крайней пятистенной избе, занятой штабом отряда, Яропольцева ожидал Тенгиз Нодиев, только что вернувшийся из Молодечно. Комиссар был там на заседании, которое, по его словам, прошло очень успешно: большевики наголову разгромили эсеров.
        Сообщение Яропольцева встревожило комиссара, однако видно было, что в возможность вражеского наступления он не очень-то верит.
        - Зачем волнуетесь, командир? - Нодиев порылся в полевой сумке. - Вот распоряжение из Минска, сам главнокомандующий Мясников подписал. Тут прямо сказано: «Расходятся неблагонадежные слухи о возможном наступлении немцев. Предупреждаю, что впредь буду привлекать к строжайшей ответственности, вплоть до предания военному суду лиц, распространяющих эти слухи».
        Яропольцев даже растерялся от неожиданности - настолько слова главкома шли вразрез с тем, что он видел своими глазами. Наверно, в Ставке еще ничего не знали.
        - Можете предать меня суду, но я остаюсь при своем мнении, - сухо отчеканил он и отправился в свою комнату.
        ...События развивались почти так, как предполагал Яропольцев. Огневой шквал немецкой артиллерии обрушился на пустые траншеи. А когда вражеская пехота пошла в атаку, ее встретили губительные залпы со старых позиций. Враг откатился в полном беспорядке, бросив раненых.
        Часа через два другой немецкий батальон появился на том проселке, где Яропольцев подготовил засаду. И опять враги стали жертвой собственной самоуверенности. Они не потрудились даже принять боевой порядок, шли по дороге в ротных колоннах, выслав вперед дозор. Его пропустили без выстрелов, а потом засада резанула по колонне из трех пулеметов.
        Лишь получив такую взбучку, немецкие офицеры поняли, что война идет всерьез, и взялись за дело с присущей им дотошностью и мастерством. Вероятно, приказ торопил их. Они быстро развернули цепи на широком пространстве и повели наступление сразу на двух направлениях: вдоль шоссе и вдоль проселка. Они несли потери от снарядов, от пулеметного и винтовочного огня, но упорно продвигались вперед, обходя фланги. У Яропольцева не было резервов, чтобы задержать обходившие подразделения.
        После полуночи отряд вынужден был покинуть деревню. И вот теперь Мстислав Захарович лежал в воронке на опушке леса, в котором исчезала, суживаясь, полоска шоссе.
        Справа и слева от командира укрылись среди мерзлых глыб израненные, голодные, усталые солдаты.
        Комиссар Нодиев, пригнувшись, подбежал к воронке, лег рядом с Яропольцевым.
        - Живой?
        - Как видите. А вы... Дозвонились до командующего? Поддержка будет?
        - Сегодня нет. Но о нападении немцев сообщили в Минск, в Петроград и в Москву. Уже отправляются сюда наши отряды.
        - Раньше надо было, - раздраженно произнес Яропольцев.

        7

        Пролетарский Питер готовился отразить вражеское наступление. Навстречу немцам ушел с морским отрядом комиссар Евсеев. Занял боевые позиции тяжелый артиллерийский дивизион, в котором служил Семен Штырев - сын Силы Семеновича. Спешно формировались новые красные полки, создавались рабочие отряды на всех предприятиях. Заводы выпускали оружие.
        Не осталась в стороне и городская дума. Михаил Иванович предложил организовать муниципальный отряд, зачислив в него всех работников коммунального хозяйства, способных нести военную службу. Если немцы приблизятся к городу, то и коммунальники примут участие в обороне красной столицы.
        Калинин записался рядовым красноармейцем и посещал все занятия. Винтовок у коммунальников еще не было, учились ходить строем, рассыпаться в цепь, перебегать под огнем противника. Командир взвода, бывший фельдфебель, сперва вроде бы робел перед городским головой, но вскоре привык, командовал строго, иной раз не скупясь и на соленое слово. Люди занимались старательно, фельдфебель был доволен бойцами. А фельдшер муниципального отряда старик Протоиерейский ворчливо говорил Михаилу Ивановичу:
        - Зачем вам это? Вы наш начальник по службе и в отряде руководить должны. Не вижу необходимости, чтобы вы вместе со всеми по двору бегали. Да-с, не вижу!
        - Кем же мне посоветуете? - Комиссаром.
        - Э, нет. Какой из меня комиссар, если я совершенно военного дела не знаю? Я же бойцам ни показать, ни объяснить ничего не могу. Вот хоть азы усвою, тогда видно будет.
        Фельдшер возражал. К согласию они так и не пришли, хотя во всем остальном взаимное понимание у них было полное. Протоиерейский имел те качества, которые Михаил Иванович особенно ценил в людях: выполнял порученную ему работу не только добросовестно, но и горячо, с инициативой, стараясь сделать все быстрее и лучше. Калинин уже убедился в этом, когда после нового года Петроградская дума решила создать за счет городского бюджета курсы медицинских сестер - в больницах и госпиталях ощущалась острейшая нехватка медицинского персонала. И надо сказать спасибо Протоиерейскому - не жалел он своих сил, чтобы организовать эти курсы. Ездил вместе с Калининым, подбирая помещения, советовал, каких врачей и профессоров нужно привлечь, объявление для газеты составил сам, потом сидел с утра до вечера в канцелярии, беседовал с теми, кто желал учиться на медика, проверял их документы.
        А теперь жизнь повернулась так, что курсы оказались особенно важны. Медицинский персонал требуется не только больницам, но и боевым рабочим отрядам, новым красноармейским частям.
        Михаил Иванович выкроил время, побывал на занятиях. Остался доволен. Преподаватели опытные, учеба - восемь часов в день. Слушательницы получают паек. Жаль только - совсем нет рабочих девчат. Это даже по форменным платьям видно: сидят за столами бывшие курсистки и гимназистки.
        - Да-с, - подтвердил Протоиерейский. - Почти все слушательницы из семей служащих, торговцев, мелких чиновников. Это естественно, Михаил Иванович. Какой срок вы нам дали? Сначала пять месяцев, а теперь сократили до трех.
        - Обстановка.
        - Понимаю и не возражаю. Но и вы поймите: медицинская сестра должна знать хотя бы элементарно по-латыни, чтобы не перепутать рецепты. Не говоря о всем прочем. Поэтому мы брали девиц, имеющих определенный запас знаний. И новый набор, должен вас огорчить, будет такой же.
        - А ведь мы готовим медицинских сестер для новой рабоче-крестьянской армии, для новых советских учреждений. Этих слушательниц не только учить, но и воспитывать надо, может, даже перевоспитывать.
        - Давайте введем курс...
        - Знаете что, мы выделим для вас несколько опытных пропагандистов. Из студентов. Молодых, энергичных.
        - Лучше бы постарше. Таких, знаете ли, вроде меня.
        - Почему?
        - Повлюбляются ведь в молодых-то, запутают все, потом к концы не найдешь. Среди девиц весьма озорные есть, да-с...
        - Учтем это, - улыбнулся Калинин. И спросил: - А санитаркам латынь не обязательно знать?
        - С санитарок другой спрос. Это первая ступень.
        - Ну вот, давайте на эту ступень пролетарских детей ставить. Поезжайте на заводы, на фабрики, подберите там кандидатов. За два месяца санитарок из них сделаем. Дадим толчок, а дальше сами будут решать, дальше сами пойдут, у кого есть желание и способности.
        - Так и сделаем, - заверил фельдшер.

        8

        Двое суток гуляла метелица, завывала в печных трубах, гремела листами кровельного железа. Вычистила, выбелила весь город, на старые сугробы надвинула новые кособокие шапки. Раньше любил Калинин такие предвесенние вьюги: не тоскливые и злобные, как в глухозимье, а шальные, бесшабашно-веселые. Зима, чуя свой близкий конец, торопилась вывалить поскорей запасы снега, израсходовать морозную крепь. Радовался, бывало, Михаил Иванович такому метельному буйству: быть хорошей воде, которая обернется потом сочной травой на лугах, тучным колосом на полях, грибами в лесу. А нынче смотрел, и заботы одолевали его. Опять надо расчищать трамвайные пути, подъезды к дровяным складам, тротуары. Лед надо скалывать, вывозить вместе со снегом в каналы.
        Хорошо хоть выглянуло сразу после метели забытое солнце, подрумянило синие сугробы, заиграло в заледеневших стеклах и даже щеку пригрело, обещая скорую теплынь. Выманило на улицы людей из домов, город сразу стал оживленным и шумным. Затараторили в подворотнях бабы, мальчишки швырялись снежками. Какой-то умелец, видать взрослый, вылепил возле Адмиралтейства снежного кайзера в полный рост. Вокруг толпились любопытные.
        По Невскому, возле городской думы, дефилировала осмелевшая чистая публика. Господа в шубах, дамы в манто, нагловатые молодые люди. Отсиживались зимой за надежными запорами, на старых запасах, а теперь ободрили их слухи о скором конце большевистских порядков.
        У подъезда думы, покуривая, беседовали трое: высокий мужчина в офицерской шинели со следами споротых погон, гражданин в пенсне, в шляпе, с тростью в руке, и толстяк-коротышка, утонувший в бобровой шубе, над которой торчал черный «котелок». Тот, что в пенсне, горячился:
        - Не понимаю, господа, большевиков, совершенно не понимаю! Распустили армию, открыли ворота бошам, а теперь сами же кричат: революция в опасности! А что делать германцам? Им заявили в Бресте: ни мира, ни войны, даже формальной юридической преграды не оставили перед ними. Им просто грех было не воспользоваться таким моментом. Я уж думаю: может, боши не так страшны для большевиков, как Учредительное собрание?
        - Ленин тут ни при чем, - сказал военный, - в Бресте был Троцкий.
        - Ах, дорогие мои, - вмешался толстяк в шубе. - У Ленина с кайзером договоренность подорвать Россию изнутри. Об этом еще в прошлом году все газеты писали.
        - Бред, извините за грубость!
        - Отнюдь, - упорствовал толстяк. - Это же факт, что Ленин по пути в Россию проехал через Германию. Разве во вред себе кайзер допустил бы такое?!
        - Ленин, господа, прежде всего русский, волжанин, из порядочной дворянской семьи. Отец его был интеллигентен весьма.
        - Известно это нам, дорогой, мой, - глушил собеседников толстяк в шубе. - Да ведь озлоблен Ульянов Владимир казнью брата своего Александра, дал страшную клятву мстить за него властям предержащим.
        - А между прочим, - сказал военный, - к отличительным особенностям германской нации относятся организованность и аккуратность. Германцы - народ справедливый, они установят строгий порядок.
        - Э, дорогой мой, упаси бог от их порядков! Придут да и останутся на нашей шее.
        - Не останутся. Сами германцы говорят: штыками можно делать все, только сидеть на них невозможно.
        - Остро, остро! - засмеялся тот, что в пенсне.
        Из-за углового дома появилась колонна. Шли вперемешку гражданские и солдаты, все с винтовками, с подсумками на ремнях. Замыкали колонну двуколки с пулеметами. На последней повозке сидели несколько женщин с повязками Красного Креста.
        - К вокзалу, господа. Это их новая армия.
        - Сборная солянка, - презрительно оценил военный. - С такой партизанщиной против регулярных войск...
        - Как знать, как знать, - вступил в разговор прохожий.
        Все трое посмотрели на него. Одет вполне прилично. Добротное пальто с меховым воротником, высокая шапка. Вот только на ногах сапоги - не гармонируют. Лицо худощавое, продолговатое, торчит клин бороды. Глаза под стеклами очков лукаво-спокойные.
        - Интеллигенты всегда сомневаются, - ни к кому не обращаясь, произнес военный.
        - Сомнение - сестра истины, - живо ответил ему новый собеседник. - Только что получено официальное сообщение: немцы остановлены возле Нарвы и возле Пскова.
        - Достоверно ли, дорогой мой?
        - Утром смотрите газеты.
        - А вы, извиняюсь, не журналист ли?
        - Нет, я городской голова Калинин... Куда же вы? Продолжим беседу...
        И засмеялся, довольный.

        Глава пятая

        1

        В марте Михаил Иванович все чаще стал замечать, что у него появляется свободное время: не только минуты, но порой и целые часы, не заполненные напряженной текучкой. Можно было спокойно посидеть в кабинете, подумать без спешки, взвесить намеченные решения. Дел у городского головы не убавилось, но теперь у него имелись надежные помощники, совершенствовался управленческий аппарат. От новых сотрудников, пришедших в управу с предприятий, из студенческих аудиторий, и от бывших чиновников, не первый год протиравших брюки по канцеляриям, Калинин требовал, чтобы они прежде всего осознали важность и ответственность того дела, которым занимаются. Ведь они непосредственно проводят в жизнь постановления Советской власти.
        В хорошем хозяйстве все должно быть без сучка, без задоринки. В водопроводных кранах - вода круглые сутки, трамваи ходят бесперебойно, свет не гаснет, на улицах чистота и порядок, выгребные ямы пусты, здания отапливаются и своевременно ремонтируются. Это аксиома. Коммунальники обязаны считать такой быт нормой. А граждане и подавно. Пусть жители не видят и не знают, кто и как об этом заботится.
        Конечно, за несколько месяцев запущенное хозяйство не выправишь, тем более что возникают все новые и новые трудности. Беда с домовладельцами, с хозяевами мелких предприятий. Сразу после Февральской революции, почувствовав слабость руководства, перестали они выполнять обязанности, не приносящие прямой выгоды. Ремонт в квартирах не делают, улицы и дворы не убирают, жильцов пускают без прописки, дерут с них денег, сколько вздумается. А в Петрограде около двадцати тысяч частных зданий, попробуй проконтролировать! Городская дума постановила: у злостных нарушителей дома отбирать. К тем, кто живет просторно, вселять бедноту из трущоб и подвалов.
        Михаил Иванович посмотрел сводку. Конфисковано почти четыреста домов. Дело сдвинуто с места, теперь оно пойдет. А ему нужно сосредоточить внимание на безработице - это теперь самая сложная проблема. Людей без постоянных занятий в городе не меньше ста тысяч. Огромная сила! В какое же русло направить ее, если производство продолжает свертываться, строительные работы почти прекращены, да еще из армии возвращается много здоровых мужчин!
        Мелкими заплатами не поможешь. Требуются меры в масштабе всего города. Завтра соберутся в управе руководители петроградских предприятий и учреждений, инженеры и техники, главные врачи больниц. Калинин предложит обсудить план общественных работ.
        Вот он план, перед ним - сколотые скрепкой листы. В Питере немало улиц, которые весной и осенью покрываются непролазной грязью, их давно пора замостить. Этим займутся сорок тысяч человек. Столько же рабочих будут ремонтировать канализацию, прокладывать новые бетонные стоки по Четырнадцатой и Пятнадцатой линиям Васильевского острова. Часть людей можно направить в окрестности города на заготовку торфа.
        Михаил Иванович добавил в план еще один пункт: развернуть огородничество в самом Питере и вокруг него.
        На совещании наверняка будут несогласные, начнутся упреки в разбазаривании средств. Не только в городской думе, но и в Петроградском Совете есть люди, которые считают, что у Калинина проснулась, дескать, крестьянская жилка, тянет его к земле. Столица, промышленный центр, а городской голова об огородах хлопочет. Уж как-нибудь прокормит Россия свой Петроград.
        Хорошо бы. Но при всех условиях запас продовольствия никогда не бывает лишним...

        2

        Силе Семеновичу Штыреву, как и многим другим путиловцам, поставили телефон. Это тоже городская дума распорядилась: снять телефоны у саботажников, у нетрудовых элементов и перенести в дома рабочих.
        Михаил Иванович позвонил старому приятелю, попросил приехать в управу.
        - Посоветоваться нужно.
        - Ладно, - сказал Штырев. - После работы буду. В семь.
        Пришел минута в минуту, такой уж он точный человек. Поздоровался, сел на скрипнувший стул.
        - Ну, советуйся.
        - Хотим мы при городской думе сельскохозяйственный отдел создать.
        - А я тут при чем? Сам знаешь - всю жизнь провел в городе. И деды, и прадеды мои сельским хозяйством не занимались.
        - И все-таки послушай. На деревню сейчас надежды мало. Крестьяне после войны сами и голодны, и босы, в первую очередь свои дыры затыкать будут. Вот и решили мы за огороды взяться. В крупных масштабах. Ведь к огороду русскому человеку не привыкать. И в деревне у него картошка, капуста своя, и заводской люд этим не пренебрегает. Мужчина в цеху, а баба с детишками на земляном пятачке под окном возится. Помнишь, сколько раз во время забастовок огородишки выручали?
        Штырев кивнул.
        - А теперь мы сельскохозяйственные работы широко развернуть намерились, и по двум линиям, - продолжал Михаил Иванович. - Каждая семья получит участок и хоть на несколько месяцев обеспечит себя продуктами. А главное, надо поднять огороды в общественном порядке на большой площади, чтобы к осени создать городские запасы продовольствия. Пустующих земель вокруг Петрограда много - четыре с половиной тысячи десятин. Чтобы их освоить, нужна крепкая организация. Вот мы и собираем в сель-хозотдел специалистов, энтузиастов. Я землемера привлек, с которым был еще в Лесновской управе. Он ведет переговоры со шведами о закупке семян и сельскохозяйственных орудий. Три миллиона рублей ассигнуем.
        - Это хорошо, Калиныч, но...
        - Сейчас все объясню, - улыбнулся Михаил Иванович. - Землемер - человек добросовестный, только в машинах не разбирается. Ему и негодные могут подсунуть.
        - Вот ты о чем... Дело, конечно, серьезное. Только ведь я к заводу прирос, оторваться от него не смогу.
        - И не надо отрываться, Сила Семенович. Мы тебя будем консультантом считать. Съездишь с нашей делегацией за границу, товар посмотришь. Потом здесь поглядишь, когда привезут. Вот взгляни, - достал Калинин несколько проспектов. - Какие сеялки предлагают! И плуг хорош. Только лошадь такой плуг не потянет, а тракторов у нас нет.
        - Как это нет? - Штырев с довольным видом вынул из внутреннего кармана пиджака фотографию. - Полюбуйся.
        В молодом солдате, который сидел за рулем трактора, Михаил Иванович сразу узнал Семена. Удивительно, как похож он на отца. Папаха сдвинута на затылок, через лоб, наискосок, белый бинт.
        - Ранен?
        - Осколком в бою зацепило. Но с трактора не сошел, - горделиво произнес Сила Семенович. - Тягал свою пушку, пока бой кончился. А снимок потом на память сделал. Две карточки прислал. Одну могу тебе оставить.
        - Ну, спасибо, - Михаил Иванович раскрыл чистую новую папку, положил в нее снимок. - Хранить буду.
        Подумав, ножницами вырезал из проспектов цветные литографии сельскохозяйственных машин, сунул их под фотоснимок. Сказал, улыбнувшись:
        - Папка будущего. А, Сила Семенович?!
        Тот кивнул:
        - Не купим машины, Калиныч - сами делать начнем. А Семен, между прочим, со своим тяжелым дивизионом в город на днях вернется. Тракторам-то, наверно, ремонт нужен, так я зайду, посмотрю...
        - Решено. Значит, и о тракторных плугах будем с заморскими купцами переговоры вести?
        - Сам сказал - четыре с половиной тысячи десятин вспахать требуется.
        - Надо, надо, - весело подтвердил Калинин. - Еще раз спасибо тебе, Сила Семенович. И за согласие, и за фотографию, и за очень важное предложение.

        3

        Бесшумно открыв дверь, в кабинет вошел секретарь в потертом зеленом мундире с серыми пуговицами. Раньше этот пожилой худощавый человек был швейцаром. Михаил Иванович с первых дней в думе приметил его: вежливый, рассудительный и грамотный - то газеты читает, то книгу. Вот и предложил поработать вместо женщины-саботажницы.
        - Там инженер к вам какой-то со стороны. Говорит, что знакомый ваш.
        - Пусть войдет.
        Обычно Михаил Иванович заранее готовился к разговору со специалистами. Просматривал соответствующую литературу, чтобы беседовать по-деловому, не выглядеть профаном. Даже библиотеку завел в управе. Тысячи книг по вопросам ведения коммунального хозяйства были собраны в ней за три месяца.
        - Прошу, - сказал Михаил Иванович и, еще не разглядев лица посетителя, по фигуре, по наклону головы узнал человека, которого не видел многие годы. - Неужели? Саша?! Простите, Александр Дмитриевич?!
        - Саша, Михаил Иванович. Конечно, Саша! - засмеялся вошедший, протягивая Калинину обе руки.
        - Вот это неожиданность! Каким ветром! Живете где? Да садитесь, садитесь же!
        - Живем все там же, на углу Рыночной площади. Отца схоронили, а мама здорова, велела кланяться. С гордостью она о вас говорит...
        - Она всегда тепло ко мне относилась.
        - И отец тоже.
        - Да, Мария Ивановна и Дмитрий Петрович много для меня сделали... Очень ценю это.
        - Вы только не подумайте, - насторожился Александр Дмитриевич, - не подумайте, что мы хотим воспользоваться...
        Калинин улыбнулся... Милый Саша, тебе под сорок, а ты не меняешься. Все та же обостренная щепетильность, боязнь показаться навязчивым...
        - Рад видеть вас, - сказал Михаил Иванович. Александр Дмитриевич почувствовал, что это действительно так.
        - Сколько уж лет пронеслось, - в голосе Калинина звучала грусть. - Не раз хотелось зайти к вам, да все опасался. То на нелегальном положении был, то «хвост» мог за собой притащить. Но и вы тоже хороши! Могли бы и раньше завернуть.
        - Неудобно, Михаил Иванович.
        - Это почему?
        - Стали вы начальником и сразу с просьбой к вам. Будто только того и ждали. Возьмите, мол, безработного.
        - Погоди, а у тебя какая квалификация?
        - Инженер, специалист городского хозяйства.
        - Нет, только посмотрите на него! - развел руками Калинин. - У нас голод на специалистов, а он дома сидит! - Спросил, нахмурившись: - Может, новая власть не по нутру, сотрудничать не хотел?
        - Ищу, Михаил Иванович, куда руки приложить, - обезоруживающе улыбнулся Александр Дмитриевич. - Нигде работы нет по душе, с самой осени пытаюсь устроиться. А к вам неловко было обращаться, ей-богу!
        - Да уж помню характер твой, потому только и не обижаюсь. Завтра с утра выходи на службу, выбирай дело, которое тебе ближе. Договорились?
        - Спасибо, Михаил Иванович!
        Проводив гостя до двери, Калинин вернулся к столу, взял бумаги, но работать больше не смог. Выбил его неожиданный посетитель из колеи, нахлынули воспоминания, неудержимо потянуло домой, на речку Медведицу, на опушку бора, где под лучами солнца появляются сейчас из-под снега блеклые прошлогодние травы, а золотистые стволы сосен пахнут смолой.
        Он не дождался конца рабочего дня, ушел раньше обычного, отказавшись от машины. Захотелось побыть одному. Шагал, сунув руки в карманы долгополого пальто, радуясь ясному небу, столь редкому над северной столицей. А дома, в Верхней Троице, глянешь, бывало, вдаль: на лазурном фоне ярко зеленеют кроны деревьев, березки, словно девушки, прогуливаются по лугу. Какие синие реки в родном Верхневолжском краю! И голубые поля - когда цветет лен. Такая красота, что задохнуться можно от восторга.
        На этой земле и жизнь должна быть красивая и счастливая. Но до счастья-то далеко было, не хватало его на всех. Не ласковой матерью, а лихой мачехой оборачивалась иной раз судьба. Случалось всякое: и засуха, и заливные дожди, и обжигающие морозы. Но не это мучило тверских мужиков - заедало их безземелье. В Верхней Троице, к примеру, сорок семь дворов. А всех угодий - четыреста семьдесят десятин. У любого из помещиков - их в волости восемь - земли было больше, чем у целой деревни. Вот и жались крестьяне на своих клочках. В хорошие годы хлеба и картошки едва хватало до весны. А грянет неурожай - к рождеству оставались без еды. Чтобы прокормить семью, мужики занимались отхожим промыслом. Кончат полевые работы и отправляются артелями плотничать в Кашин, в Тверь, а то и в Москву и даже в Петербург.
        С самого детства поражала Калинина такая несообразность: природа - не налюбуешься, земля щедрая, а жизнь у крестьян трудная, с вечной тревогой о завтрашнем дне. Почему барские угодья пустуют, а крестьянам негде скот пасти? Почему у помещика дом, как дворец, а мужику крышу починить нечем? У старого солдата, жившего бобылем на краю деревни, изба топилась по-черному. Ребятишки, ходившие к нему за рубль в зиму зубрить азбуку, то дрожали от холода, то чихали и кашляли, когда солдат разжигал печь и изба наполнялась дымом.
        Михаил Иванович усмехнулся, вспомнив солдата. Упрямый это был человек, терпеливый и добросовестный. Честно отрабатывал полученные рубли. Сам едва грамоте разумел, а ребятишек учил строго. Без устали заставлял их твердить: «Аз, буки, веди...» И твердить как можно громче, чтобы слышали в деревне родители, чтобы сознавали: не зря платят старику, не зря по очереди кормят его.
        Плохо ли, хорошо ли, а к весне научил солдат ребятишек читать по слогам. На этом для большинства Мишиных сверстников образование закончилось. Калинину же помог случай. А может, и не случай: на ловца, как говорят, и зверь бежит. Очень он мечтал грамоту одолеть, очень завидовал тем, кто свободно книжки читает.
        Примерно в версте от деревни - барская усадьба Тетьково. Просторный дом с шестью белыми колоннами, пристройки для дворни. Вокруг большой сад, клумбы с цветами. Сюда каждое лето приезжал из столицы толстый генерал с женой и детьми. Фамилия у него грозная и непонятная: Мордухай-Болтовский. В деревне о нем говорили с почтением: важный господин, строгий, однако справедливый, зря никого не обидит. А генеральскую жену Марию Ивановну крестьяне уважали за простоту и добрый нрав. У нее было шестеро детей, по себе знала, каково быть матерью. Прослышит, бывало, что в деревне ребенок болен, обязательно придет, посоветует, как лечить, принесет лекарство.
        Местные ребятишки с барчуками почти не встречались. Господским детям все бы гулять да играть, а деревенские пареньки с малых лет при деле. То корову в стадо отогнать надо, то коня отвести в ночное, то с меньшой сестренкой заняться. В лес ходили не попусту, а за ягодами, за грибами.
        Однажды собирал Миша землянику на прогретом солнцем косогоре и вдруг увидел господских детей. Нянька-гувернантка вела их, как гусыня свой выводок: одного за другим, мал мала меньше. День теплый, а они все в ботинках, на всех одинаковые костюмчики, все постриженные, чистенькие. Миша хотел убежать, но барчуки окружили его, стали расспрашивать, много ли ягод, какие съедобные, а какими можно отравиться. Миша начал рассказывать, да так разговорился, что и про стеснение забыл. Повел мальчиков на опушку, где земляника всюду краснела в траве. Когда наелись, решили играть в прятки. Нянька-гувернантка была довольна - помощник нашелся.
        Вернувшись в имение, гувернантка рассказала барыне: вот, мол, мальчик скромный, дурного слова не скажет, вокруг каждую тропку знает... Может, так, а может, просто по доброте своей обласкала Мария Ивановна босоногого худенького паренька, который внимательно и удивленно разглядывал убранство барского дома. Посадила обедать, задавала вопросы о семье, о деревенских знакомых. Миша сразу легко почувствовал себя с ней.
        Да и барчуки были простые, ничем не хвастались, не задирались. Наоборот, искренне радовались, когда Миша приходил к ним. А Мария Ивановна доверяла ему, словно взрослому. С ним отпускала детей и в лес, и на луг, и на реку. Знала, что Миша не заблудится, не бросит малышей в опасности.
        Привыкли в генеральской семье к Мише Калинину. И ему очень интересно там было. Только не мог он приходить часто - работал дома и в поле, помогал взрослым.
        Мать посоветовала: попросись мальчиком для услуг. Он так и сделал. Барыня не отказала.
        Целые дни Миша проводил с барчуками. Они много читали. И Миша тоже старался, с трудом складывая буквы в слова. Учат стихотворение - и Миша с ними. Запоминал быстрее генеральских детишек. А те радовались за него. Видели, с какой жадностью тянется он к знаниям. И надо же так смекнуть: уговорили отца, чтобы определил он Мишу на дальнейшую учебу. Для генерала это было нетрудно: он состоял попечителем земского училища в волостном селе Яковлевском, что в двенадцати верстах от Верхней Троицы.
        Дмитрий Петрович Мордухай-Болтовский побеседовал с Мишей, посоветовал ему заниматься прилежно, чтобы вступить на широкую жизненную дорогу. С тем и уехал в столицу, забрав семью. А Миша с отцом отправился в Яковлевское. День был по-осеннему прохладный, но солнце светило ярко и празднично. Простирались вокруг знакомые, тронутые позолотой, поля, ярко пестрела листва в перелесках, летала в прозрачном воздухе тонкая паутина. И жутковато было из этого родного привычного мира войти в чужое село, переступить порог высокого казенного дома под железной крышей...
        Сколько ему стукнуло тогда? Одиннадцать. Но такими сильными были впечатления тех дней, что навсегда врезались в память. Старые березы возле школьного крыльца. Черная классная доска с трещиной в правом нижнем углу. Длинная парта - усаживались сразу шесть человек.
        Миша сел с Любой Головиной. Он был тощий, кожа да кости, а Любаша - что твой колобок, и румянец во всю щеку. Она смотрела-смотрела на пего да и ахнула: «Ой, глаза-то какие! Как небушко ясное!» И подвинулась, давая ему места побольше. Он обрадовался этому и спрятал ноги под парту: стеснялся. У всех ребят были либо сапоги, либо башмаки, лишь у него - самодельные веревочные чуни.
        Напряженно ждал Миша учителя. Какой он? Столь же сердитый, щедрый на оплеухи, каким был старый солдат? Или еще строже?
        Послышался мелодичный звон колокольчика, дверь отворилась... и в класс вошла молодая, горделиво-красивая женщина в ослепительной белой кофточке, с большими радостными глазами.
        Анна Алексеевна Боброва - его первая настоящая учительница, изумительной души человек! Это благодаря ей он поверил в свои силы, понял, что способен на многое. Ему не давалось чистописание. Трудно было держать огрубевшими от работы пальцами тонкую легкую ручку. По вечерам, когда товарищи отдыхали, приготовив уроки, Михаил один сидел за столом. Выводил букву за буквой. Сотни букв. Тысячи букв! Немели пальцы, в глазах темнело от напряжения, а он писал и писал. И это - каждый вечер, пока не выработал четкий каллиграфический почерк.
        Учился он жадно, опережая своих сверстников. С осени до рождества одолел два класса - младший и полусредний. Его перевели в средний. Никто в училище не знал столько стихов, сколько он. Никто, пожалуй, не читал столько книг. Анна Алексеевна приносила ему книжки из дома, из своей маленькой библиотеки. Давала то, что не предусмотрено было программой.
        А вот с одеждой у него тогда было совсем плохо, хуже, чем у всех других. Рубашка единственная и штаны тоже. Когда прибегал на воскресенье домой, мать устраивала стирку, а он голышом сидел на печи, дожидаясь, пока высохнет одежонка. И хоть одна у него была рубашка, зато всегда чистая и отглаженная. Он не принял бы ни от кого подарка - подачки на бедность. А от Анны Алексеевны принял без колебаний, потому что понял: это от сердца. Из скромной своей получки несколько месяцев откладывала она деньги, чтобы купить лучшему ученику валенки, рубашку-косоворотку и поясок. Тревожилась: возьмет ли? А он тогда вспыхнул от радости и даже слов не нашел, чтобы поблагодарить ее. Счастлив он был от такой заботы. И она, кажется, тоже.
        Через некоторое время Анна Алексеевна стала единственной свидетельницей его слез. Он давно не плакал, даже запамятовал, когда это было последний раз. И расплакался в тот день, когда надо было бы плясать от восторга. 1 мая 1889 года он окончил земское училище. За два года вместо четырех. Ему выдали похвальный лист за примерное поведение, прилежание и успехи. Товарищи завидовали Михаилу, а он, прощаясь с Анной Алексеевной, не смог сдержать слез. Ему было тринадцать лет, и он уже понимал: светлая полоса осталась за спиной. Он жаждал знаний, как голодный еды, но впереди его ожидала крестьянская доля - клочок земли да отхожий промысел.
        Потом, в тюрьме и ссылке, Михаил Иванович часто вспоминал свою учительницу и думал о том, что судьба его сложилась бы совсем по-другому, не окажись рядом с ним такие заботливые чуткие люди, как Анна Алексеевна Боброва, как Дмитрий Петрович и Мария Ивановна Мордухай-Болтовские.
        Только одно лето пробыл Михаил в родной деревне. Осенью семья генерала увезла его с собой в Петербург. Взяли его, как и прежде, мальчиком для услуг. Работой не перегружали. Рано утром он должен был почистить одежду и обувь детей, сбегать в булочную. Затем будил гимназистов Митю и Сашу, заботился об их завтраке. Проводив их, прибирал комнату и отправлялся гулять с пуделем Марии Ивановны.
        Вся вторая половина дня была обычно свободной. Михаил не терял времени даром. У Мордухай-Болтовских имелась изрядная библиотека, и Калинину было позволено пользоваться ею. Он читал все подряд: «Жизнь животных» Брема, энциклопедию Брокгауза и Эфрона, историю Пугачевского бунта. Если что непонятно - вечером расспрашивал гимназистов. Они же охотно давали ему уроки по математике, географии и истории. Каждый советовал прочитать то, что самому нравилось, и Михаил читал, читал... Особенно он прислушивался к советам Мити, который относился к нему совсем по-братски. Это Митя предложил Михаилу книги Белинского и Писарева, дал толстый том Герцена.
        Прошел год, другой. Длительное пребывание в культурной семье, среди воспитанных, образованных людей, накладывало все более глубокий отпечаток на Михаила. Он привык держаться скромно и с достоинством. Начал понимать музыку, живопись. Ежедневно читал газеты, следил за политическими новостями. У Мордухай-Болтовских он стал своим человеком. Жаловаться вроде было не на что. Однако Михаил все чаще задумывался о дальнейшем.
        Он уже оценил радость интеллектуальной жизни, почувствовал, что такая жизнь вполне доступна ему. Чем он хуже барчуков, в чем уступает им? Но у них ясные горизонты: образование, интересная работа, государственная или военная служба. А Михаил так и должен прислуживать господам?! До самой смерти?!
        Конечно, приложив усилия, затратив колоссальное количество энергии на учебу, на преодоление сословных барьеров, он мог бы в конце концов чего-то достичь. Но это только оп сам. По случайным обстоятельствам. А многие тысячи, многие миллионы его сверстников из крестьянских и рабочих семей - они обречены прозябать без всякой надежды на лучшее будущее?! Они так никогда и не приобщатся к тем духовным ценностям, которые накоплены человечеством?!
        Время идет, а положение крестьян не улучшается. Даже наоборот. Из Верхней Троицы сообщали: тот по миру пошел, тот в город подался, надеясь поступить на завод. В семье Калининых умерли малолетние Ванюша и Акулина. Хворал отец.
        И каждый раз, когда приходили из дома горькие известия, вспоминал Михаил о том, что у любого помещика в их волости земли больше, чем у целой деревни. Кто же в этом виноват? Сами помещики? Среди них есть разные люди: и плохие, и даже очень хорошие, как, например, Мордухай-Болтовские. Но дело, вероятно, не в том, какие они, дело во всем укладе, во всей системе, которая породила такое неравенство, которая дает возможность одним богатеть за счет других. А устройство общества, течение жизни, взаимоотношения между людьми - это дано свыше, это от бога и, значит, бороться с этим нельзя?!
        Круг замыкался.
        Мысль о том, что все предопределено, все неизменно, сковывала Михаила, заводила в тупик. А ведь он прочитал уже много книг, авторы которых отрицали существование высшей божественной силы и признавали только одно божество - человеческий разум. Эти авторы логично, убедительно доказывали свою правоту. Михаил понимал: они верно пишут. И все-таки в глубине души сомневался - страшно было отринуть всесильного заступника и покровителя, остаться один на один с природой, с людьми, с жизнью и смертью.
        В бога верили отец с матерью. И любимая учительница. И Мордухай-Болтовские. Бог как-то объединял, сближал их всех, независимо от возраста и положения. И трудно, очень трудно было Михаилу свернуть с общей стези в простор нехоженый, неизведанный.
        Ко всему прочему, ученые авторы, отрицавшие бога, были либо иностранцами, либо аристократами, далекими от деревенской жизни. Их доводы, даже самые разумные, в чем-то казались Михаилу чужеродными. У этих сочинителей, рассуждал он, свое счастье, свои надежды.
        Всей душой поверил Михаил только писателю Шелгунову. Книга его попала в руки случайно. И с первых страниц - не мог оторваться. Книга рассказывала как раз о том, что Михаил давно стремился осмыслить.
        Шелгунов превосходно знал нужды русского мужика, с гневом и болью писал, что жизнь большинства крестьян страшная, что хлеба им хватает лишь до нового года, что они вынуждены идти в наемные работники. Михаилу казалось: Шелгунов у них в Верхней Троице побывал. В словах его - настоящая правда. И насчет кулаков он не ошибся, кулачество для крестьян действительно безжалостный пресс, мертвая петля, из которой мужик не выберется.
        Три тома сочинений Шелгунова осилил Михаил за несколько дней, ища ответы на мучившие его вопросы. И нашел. Повествуя о том, как тормозила церковь развитие цивилизации, каким гонениям подверглись великие открытия Галилея, Коперника, Джордано Бруно, писатель делал решительный вывод: окружающий нас мир можно не только познать, но и изменить; не бог, а сами люди - хозяева и созидатели своей жизни.
        Когда последняя страница была прочитана, Михаил уже не верил в существование высшей силы. Не верил, и все тут! Свершилось то, что исподволь назревало в нем - Шелгунов дал последний толчок.
        Теперь Михаил готов был вступить в борьбу. Оп уразумел, против кого и против чего надо сражаться. Но этого оказалось недостаточно. Он еще не знал, как бороться с противником, вместе с кем идти на врага. Где та сила, которая способна сокрушить сложившийся веками и выглядевший незыблемым самодержавный строй? Где те люди, которые способны воевать с царизмом? Ни в Верхней Троице, ни в городе таких людей Михаил не встречал.
        Но и на этот вопрос ответил ему все тот же славный русский публицист. Ответил в день своих похорон. Когда это было? Да, в девяносто первом году. Митя пришел однажды задумчивый, грустный и сказал, что Шелгунова не стало. Мите очень хотелось проводить писателя в последний путь, но гимназистам было запрещено участвовать в траурной процессии.
        Наутро Михаил отпросился в город: к сапожнику, дескать, нужно. Шагал торопливо, боясь опоздать. Свернул на проспект и увидел похоронное шествие: черный катафалк, а за ним толпа людей, такая огромная, что конец ее терялся где-то вдали.
        Несколько человек несли венок, на ленте которого было написано: «Н. В. Шелгунову, указателю пути к свободе и братству, от петербургских рабочих». И в процессии, как заметил Михаил, были почти одни мастеровые.
        В переулках, в подворотнях, в подъездах - повсюду виднелись полицейские, жандармы, множество шпиков и сыщиков. Но колонна, следовавшая за катафалком, была столь монолитной и грозной, что никто не посмел преградить ей путь. Было ясно: эти тысячи рабочих сметут любой заслон. Глядя на них с тротуара, Михаил остро завидовал тем, кто шел в общем строю.
        Спустя некоторое время Калинин узнал, что это была первая открытая демонстрация петербургского пролетариата. Рабочие столицы показали всем свою сплоченность, свою силу. И Михаил понял: вот те люди, которые способны вести борьбу, способны добиться победы. Его место - среди них.
        ...Дмитрий Петрович Мордухай-Болтовский внимательно выслушал Михаила, произнес с огорчением: «Что же, значит, наступила твоя пора. Помни: всегда посодействую, чем могу».
        Мария Ивановна поцеловала и перекрестила его. Гимназисты Митя и Саша проводили до дома, где Калинин снял себе угол.
        За неделю Михаил побывал на четырех заводах и везде получил отказ. Не так-то просто устроиться работать, не имея специальности. С утра возле проходных выстраивались длинные очереди просителей. В основном это были крестьяне, покинувшие свои деревни.
        Деньги у Михаила скоро кончились. Возвращаться к Мордухай-Болтовским было неловко: только начал самостоятельную жизнь - и сразу на попятную. Но ведь есть-пить надо?..
        Пошел по объявлению в дом баронессы Брудберг. Та взяла его на неопределенную должность «прислуги за все». С утра помогал кухарке. В обед и вечером, когда приезжали гости, Михаил накрывал стол, откупоривал бутылки, бегал с подносами.
        Собирались у баронессы люди пожилые, в чинах. Разговаривали в своем кругу откровенно. На прислугу не обращали внимания, просто не замечали ее. А Михаил, слушая, думал: насколько же пусты и чванливы эти напыщенные выходцы из прибалтийских княжеств! Они ничего не умеют делать, многие из них просто полуграмотны, обучены только языкам да танцам. От них нет никакой пользы, они паразиты на теле общества. Но эти паразиты владеют богатством, полученным по наследству, на них работает государственный аппарат, их защищает армия. Они не хотят никаких перемен. Их цель - сохранить существующее положение навсегда. Они не пойдут на уступки, борьба с ними предстоит жестокая.
        Пребывание в доме баронессы тяготило Михаила, и он очень обрадовался, когда Дмитрий Петрович помог ему наконец устроиться на завод «Старый Арсенал». Произошло это осенью 1893 года.
        Михаил не рассчитывал, что его встретят с распростертыми объятиями и сразу поставят к станку. Сперва, конечно, будешь на побегушках у тех, кто постарше, разве что дозволят инструмент или деталь подержать. И за чаем пошлют, и брань стерпишь - на то и ученик. Хорошо хоть, что учитель попался ему степенный, спокойный, даже голоса не повышал. Да и надобности такой не было. Михаил старательно приобщался к совершенно новому для него делу - к обработке металла.
        На своего наставника Калинин не обижался, но обстановка на «Старом Арсенале» не пришлась ему но душе. Ведь он искал бурлящий, революционно настроенный рабочий коллектив, а оказался в тихой заводи.
        Здесь трудились мастера и пожилые рабочие, имевшие высокую квалификацию. Они получали приличную плату, почтительно относились к начальству и требовали того же от всех других. Будешь, мол, послушным и добросовестным - тебя оценят. И многие верили в это. Работали с раннего утра до позднего вечера, жили в бараке, но не роптали, надеясь на лучшее. А кто начинал роптать, того сразу осаживали мастера или их приспешники.
        Нужно было подыскивать другое место. Тут как раз перешел на Путиловский завод наставник Михаила - заработок был выше. Месяца через три заглянул в цех к старым знакомым. Спросил своего недавнего ученика: «Помощник мне нужен, хочешь?» Калинин сразу же согласился.
        Он много слышал о предприятии, которое считалось одним из самых крупных в России. Двенадцать тысяч рабочих было тогда на Путиловском. Но одно дело слышать, и совсем другое - увидеть собственными глазами, пройти по огромной заводской территории. Размах был широкий. Делали здесь станки, вагоны, паровозы, артиллерийские орудия, прокатывали рельсы, отливали инструментальную сталь. И почти все - вручную. Рабочий день длился десять с половиной часов, но очень часто людей задерживали в цехах гораздо дольше. Бывали случаи, когда мастеровые теряли сознание от усталости или падали на месте и засыпали.
        Начальство стремилось получить побольше, а заплатить' поменьше. Рабочие недовольны были тяжелыми условиями, низкой оплатой. Страсти кипели в каждом цехе, в каждой мастерской, не то что на «Старом Арсенале».
        Михаил теперь управлялся с токарным станком не хуже, чем его наставник. А может быть, даже и лучше. Наставнику трудно давались новые детали, а Михаил схватывал все, как говорится, «на лету», свободно читал чертежи. Сказывались знания, накопленные у Мордухай-Болтовских.
        Довольно скоро он стал одним из лучших рабочих пушечной мастерской. Оп понял это, когда Сила Семенович Штырев осмотрел сложную деталь, выточенную Калининым, и сказал: «Ишь, ты! Красиво!» Более высокой похвалы от него никто не слыхал.
        Штырев был лет на десять старше Калинина, считался виртуозом в своем деле, его мнение было весомым. Михаилу начали доверять самую тонкую работу. Ответственности прибавилось, но и заработную плату ему повысили. Теперь он имел возможность регулярно помогать семье. Каждую получку отправлял часть денег матери. И себе оставалось. Впервые он смог хорошо одеться.
        Как и прежде, много времени Михаил проводил над книгами, много размышлял, а главное - искал единомышленников, пытался нащупать связь с подпольной организацией. В том, что такая организация существует, он не сомневался. Ведь нашел же однажды в своем кармане листовку, которая начиналась словами: «Союз борьбы за освобождение рабочего класса...» Не этот ли «Союз» провел стачку на соседней ткацкой фабрике, собирал рабочих на тайные сходки, о которых Калинину довелось слышать?
        Михаил еще не знал тогда, что царская охранка, использовав провокаторов, бросила за решетку и отправила в ссылку многих активных участников «Союза борьбы», в том числе Владимира Ильича Ульянова. Были арестованы почти все социал-демократы Путиловского завода. А те немногие, которые остались, ушли в глубокое подполье, установить с ними контакт было очень трудно.
        По существу, революционную работу на заводе требовалось налаживать заново.
        У Михаила постепенно появилось много знакомых. Особенно хорошие ребята встретились ему в Нарвском вечернем техническом училище для взрослых. Сюда приходили заниматься наиболее квалифицированные, наиболее грамотные путиловские рабочие, тянувшиеся к знаниям. С новыми друзьями Михаил часто заводил разговоры о положении на заводе, о борьбе рабочего класса за свои права и о том, как лучше вести эту борьбу. Но дальше разговоров дело не двигалось.
        Поступив в училище, Калинин перешел из пушечной мастерской в механическую - там меньше загружали сверхурочной работой. Однажды при нем молодой токарь поспорил с мастером по поводу расценок. Токарь был прав, и Калинин поддержал его. Мастеру это не понравилось. «Два сапога - пара!» - бросил он, удаляясь.
        Ну, насчет сапог еще не известно, кому такое прозвище больше подходит, а что пара - тут старый ворчун как в воду смотрел! Если Михаил искал связь с подпольной организацией, то его сосед по мастерской Иван Кушников пытался найти людей, с которыми можно вести работу, создать подпольный кружок. Связь с городским революционным центром у Кушникова была, он установил ее окольным путем, через своих земляков в Туле.
        Принялись действовать вместе. Без спешки, по одному подбирали товарищей, которые казались надежными. И вот в начале 1898 года образовался на Путиловском заводе марксистский рабочий кружок, возникла новая ячейка «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».
        На первое занятие кружка пришли шесть человек: Кушников с двумя туляками - Коньковым и Татариновым, два Ивана - Смирнов и Иванов - и Калинин. «Союз борьбы» прислал руководителя: рослого, красивого юношу в студенческой форме. Фамилия его Фоминых, подпольная кличка - Николай Петрович. Сразу начали чтение и разбор «Эрфуртской программы».
        Через две недели собрались опять, теперь уже вдесятером.
        Михаилу занятия в кружке принесли большую пользу. Знакомство с марксизмом помогло связать воедино, прочно скрепить все те разрозненные знания и впечатления, которые были получены прежде.
        Кружковцы часто встречались и без руководителя, читали вместе художественные произведения, обсуждали заводские новости, намечали планы. Михаил не заметил, как выдвинулся среди товарищей, стал вроде бы старшим среди них. Наверно, сказались его образованность, жизненный опыт и то уважение, которым он пользовался среди товарищей, как хороший токарь и как человек, всегда готовый помочь советом и делом.
        С той поры сохранилась у него тетрадь, вроде бы дневник со сценками жизни кружковцев. Для конспирации Кушникова он называл в своих записях Ку-шневым, Татаринова - Тариновым, себя - Каниным. Любопытно было теперь перелистывать пожелтевшие страницы. Молодостью, задором веяло от выцветших строк:
        «Юлий Петрович Юловский, двадцати лет, работал тоже в заводе, любитель литературы и специально интересовался политической экономикой. При его приходе обыкновенно все разговоры о барышнях прекращались, а открывались прения о литературе, о писателях, пока наконец он незаметно не садился на своего конька: определение слова «пролетарий» по Марксу. Тут всегда выступал оппонентом Таринов.
        - Я не знаю, Таринов, как вы до сих пор не можете понять, - говорит Юловский, - что, по Марксу, пролетарий тот, кто не имеет собственности и производит прибавочную стоимость, а вы конторщика называете пролетарием, это уж совсем несообразно. Ну, подумайте сами, разве не верно мое определение?..
        - Нет, я с вами не согласен! - кричит Таринов. - Конторщик - настоящий пролетарий. Тогда и сторожа можно не считать пролетарием, и подметалу, и смазчика, и так далее.
        Обе стороны спорят горячо и долго. Бывают моменты, когда кажется: стой, вот сговорились, остался один будочник, которого каждому хочется отвоевать на свою сторону. Но тут, как назло, ввертывает свое слово Кушнев:
        - А что, Ваня, пристав тоже пролетарий? Он тоже не имеет собственного орудия производства, кроме своей тупой шашки, а в разнимании драки она почти не употребляется, для этого нужны мускулы, шашкой за шиворот не возьмешь...
        - Да, по-моему, пристав есть пролетарий, - сразу, не подумав, отвечает Таринов.
        Тут спор снова разгорается.
        - Как! - вскакивает Юловский. - Тогда и градоначальник и министр - все пролетарии, по-вашему? Наконец-то вы проговорились и теперь видите свой абсурд. Если же вы все продолжаете стоять на своем, то я прекращаю наш спор до более благоприятного времени. Я вижу, нам с вами сегодня не сговориться.
        На этом спор и прекращается, чтобы в другой раз возобновиться с новой силой.
        В конце вечера Кушнев подает совет, что пора разогревать щи, другие собираются домой, но всегда бывают удержаны трапезой, ибо спор еще не совсем окончен...»
        Михаил стал задумываться над тем, как расширить работу. Он подготовил план, суть которого была такова: установить связи с надежными рабочими соседних предприятий и организовать там марксистские кружки. Каждый член путиловской группы (Михаил называл ее центральной группой) должен создать кружок либо у себя в цехе, либо на какой-нибудь фабрике, на заводе Нарвской заставы. От всех кружков, от всех заводских и фабричных групп в центральную группу вводятся представители, чтобы согласовывать общие действия.
        Для кружковцев-путиловцев эта работа явилась серьезным экзаменом. Марксистские кружки удалось создать на Резиновой мануфактуре, на текстильной и конфетной фабриках, в экспедиции заготовления государственных бумаг, и даже на двух предприятиях, расположенных за Московской заставой.
        Получилось, что группа Калинина распространила свое влияние на два самых крупных пролетарских района столицы. В революционную работу были втянуты сотни трудящихся. Скрывать деятельность такой большой и разветвленной организации становилось все труднее. Надо было соблюдать строгую конспирацию. Калинину пришлось сосредоточить в своих руках все связи с городским центром и кружками других предприятий. Члены центральной группы отвечали каждый за свой участок работы. Даже и они не знали, где и от кого получает Калинин листовки, нелегальную литературу.
        Предлагая кому-нибудь из товарищей отправиться с ним по делу, Михаил не объяснял, куда они пойдут, а говорил шутливо, на моряцкий манер (одно время он действительно мечтал стать моряком): «Снимайся с якоря, друг, направление в открытом море получишь».
        Чаще всего шли они на Невский- проспект. В условленном месте возле Александрийского театра брали у связного прокламации, книги или встречались около памятника Екатерине со студентом по кличке Интеллигент. Он рассказывал о новостях «Союза борьбы», о том, что происходит в заграничных революционных кругах.
        Тайные встречи эти были не только романтичны и волнующи, но и опасны. Малейший промах, малейшая ошибка - и провал неизбежен. Окажешься в застенке, в «каменном мешке».
        Теперь, два десятилетия спустя, удивительным казалось, как это ему хватало времени на все?! На подпольные дела, на работу, учебу. Еще и в гости ходить успевал, и на праздниках веселился не хуже других. Вот что значит молодость! Лишь коснется, бывало, щекой подушки, вскочит - и снова бодр.
        Трудно даже перечислить все, что сделали они тогда на Путиловском. Затеяла, к примеру, администрация церковь строить. За счет рабочих, конечно. А Калинин и его друзья деньги вносить отказались. Сами не заплатили, да еще и других сагитировали. Это, пожалуй, была их первая победа. Маленькая, по победа. От нее остался радостный след в душе да еще казенная запись в расчетной книжке: «На храм жертвовать не желает».
        Были маевки, была борьба с «экономистами», которых в центральной группе называли не иначе как крохоборами, копеечниками. Особенно горячился Иван Кушников: «Пошехонцы! В трех соснах заблудились. Просят каши, о масле и не спрашивают, считают это политическим делом. Слепороды!..»
        Осенью 1898 года положение путиловских рабочих резко ухудшилось. Хозяевам показалось, что люди мало трудятся на них, решили прибавить еще полчаса. Одновременно подскочили штрафы. За малейшее опоздание, нарушение правил - плати.
        Как только администрация объявила об этом, группа Калинина сразу выступила против таких нововведений. Агитаторы пошли по всем цехам и мастерским. Говорили рабочим - надо действовать. Если смолчим на этот раз, хозяева еще усилят притеснения. За свои права нужно бороться.
        Рабочие собрались возле конторы. Требовали администрацию. К ним никто не вышел. Люди пошумели, повозмущались и возвратились на свои места.
        Нельзя было допустить, чтобы накал борьбы снизился. И снова Калинин и его товарищи ходили из цеха в цех, убеждали: надо требовать справедливости!
        Путиловцы опять двинулись к конторе. На этот раз собралось несколько тысяч человек, и завод фактически остановился.
        Угрозы, увещевания начальства на рабочих не действовали. Толпа росла. Стачка грозила стать общей, и это напугало администрацию. Появился на крыльце окружной фабричный инспектор, дал твердое обещание все уладить.
        Вскоре у ворот были расклеены объявления: новые правила о штрафах и рабочем времени полностью отменены.
        Дня через три после удачного завершения стачки Михаил возвращался вечером с завода в деревню Волынкину, где жили многие путиловцы. Рядом с ним степенно шагал постоянный попутчик Сила Семенович Штырев. Обычно они расставались на перекрестке, но теперь Сила Семенович предложил: «Зайди, чайком побалуемся. Первенца моего, Семена, посмотришь».
        Первенцу Штырева было тогда месяца три. Он лежал в деревянной люльке и кричал настолько пронзительно, что у Михаила заложило уши. А неулыбчивый, молчаливый Сила Семенович так и расцвел от радости: «Ишь, на руки хочет, разбойник!» Чай пили с пирогами, неторопливо. Когда хозяйка унесла дите, Штырев произнес веско: «Хорошее дело ты с ребятами делаешь. Раньше бунтовал рабочий люд очертя голову, без правильного соображения. А теперь вы вроде в самую точку нацелились».
        «Иди к нам», - без обиняков предложил Калинин, зная, что Штырев - человек надежный.
        «Нет, возраст не тот, чтобы по кружкам бегать. А если что нужно - помогу».
        Михаил остался доволен: слово у Силы Семеновича полновесное, твердое.
        Вот тогда и зародилась их дружба, с годами не ослабевшая, а, наоборот, окрепшая. Калинин приезжал к Штыреву из Ревеля, по нескольку дней нелегально жил в его доме. К нему первому зашел осенью девятьсот пятого, когда вновь решил поступить на Путиловский завод после северной ссылки...
        Михаил догадывался, что деятельность его центральной группы не дает покоя петербургской охранке. Во время массовки в лесу дозорные сообщили - лес окружает полиция. Рабочим удалось разойтись, никто не попал врагу в лапы, но Калинин понял: охранка держит подпольщиков под наблюдением.
        Может, надо было на время прекратить всякую деятельность, отсидеться, переждать. Но как раз в это время на Путиловском заводе созрела почва для новой стачки: администрация подготавливала общее снижение расценок. Нельзя было не дать бой хозяевам, не вступиться за рабочих.
        Вспыхнули волнения на заводе Речкипа, где был кружок, связанный с группой Калинина. Пришлось срочно писать для этого завода листовку. Затем - прокламацию для своих путиловцев. Кроме призыва к стачке и экономических требований в прокламации содержались требования политические. Говорилось, что полиция не имеет права вмешиваться во взаимные отношения между рабочими и капиталистами-хозяевами, что должна быть уничтожена административная высылка. А заканчивалась прокламация такими словами: «Помните, что мы - сила, которую признает и которую боится правительство. Терять нам нечего, а завоевать мы можем весь мир».
        Удалось напечатать почти полторы тысячи таких листовок и распространить по всему заводу. Осталось па квартире Татаринова штук пятьдесят. Вечером их сожгли. Татаринов и Калинин с часу на час ждали ареста и не хотели оставлять улик. Едва успели сунуть бумаги в огонь - за окном раздался шум: пришла полиция.
        В ночь на 4 июля 1899 года Михаил Калинин впервые перешагнул порог царской тюрьмы. Тогда же были арестованы еще шестьдесят человек - почти все кружковцы, связанные с центральной путиловской группой.

        4

        За зиму отвык Михаил Иванович от физической работы. И земля была торфяная, податливая, и лопата легкая, а через полчаса ощутил усталость, поясница начала ныть. Скрутил «козью ножку» и, затягиваясь, смотрел, как ловко, быстро копает жена. Катерина больше его сделать успела. И вид у нее моложавый, бодрый. В голодные месяцы сильно похудела, волосы пострижены коротко.
        - Ты у меня прямо девица красная! Не будь женат - тебя бы посватал.
        - А я еще подумала бы, - повела плечами Екатерина Ивановна. - Что это за мужчина: чуть копнет и за куревом тянется. Разве такой семейство прокормит?
        - Э, Катя, в хорошем доме баба три угла держит, а мужик - четвертый.
        - Без четвертого-то изба не стоит.
        - Один уголок удержу.
        - Да еще город впридачу, - засмеялась жена, невольно оглянувшись туда, где виднелись серые громады построек и жидко коптили высокие трубы.
        Поправила волосы и вновь принялась копать умело, азартно.
        Вокруг, на обширном поле, повсюду трудились люди. Погода в выходной день выдалась хорошая, самое время картошку сажать. Многие сотрудники управы пришли с семьями. На соседнем участке, согнувшись под прямым углом, старательно вгонял лопату на полный штык долговязый землемер. А жена и теща у него толстые, коротконогие - наверно, чухонки. Детишек не сосчитать: прыгают, визжат, ошалев на просторе от радости.
        Рядом с землемером работает фельдшер Протоиерейский. Этот первым долгом вбил на краю участка суковатый кол, на него аккуратно повесил пальто жены и свое, затем пиджак. Остался в черной жилетке, из-под которой виднелась чистейшая белая рубашка. Копал фельдшер неумело и без особой охоты - все советовался с землемером.
        Кто-то разжег костер из сухой травы и листьев. Потянуло горьковатым дымком: теплый дым перемежался волнами прохладного, опьяняюще-чистого воздуха. Калинин вдохнул поглубже, даже голова закружилась. Славно-то как! Это и работа, и отдых для тех, кто месяцами находится в помещении, в духоте.
        - Иван Ефимыч, а Иван Ефимыч! - окликнул он своего соседа. Тот живо оглянулся.
        - А?
        - Очень уж ты стараешься, - пошутил Михаил Иванович. - Небось мозоли набил. Пойдем прогуляемся малость.
        Иван Ефимович Котляков с сожалением глянул на забурьяненный, невскопанный еще клин; резким движением воткнул лопату.
        - Раз руководство велит...
        - То-то и оно, что руководство, - Калинин пропустил его вперед по тропинке. - Есть окончательное решение насчет нас, на днях обнародуют. Городская дума считается распущенной. Петроградский Совет будет отныне не только политическим, но и хозяйственным органом. Единый центр.
        - А мы?
        - Как и предполагали. При Совете создается Комиссариат городского хозяйства Петроградской городской коммуны. Меня назначили комиссаром, а тебя заместителем комиссара городского хозяйства.
        - За доверие спасибо, а насчет перестройки не знаю, радоваться или пока подождать.
        - Радуйся, Иван Ефимыч. Мы ведь, если строго судить, все равно работали, как отдел Петросовета. Так для чего же два разных учреждения, пусть один орган диктатуру пролетариата проводит.
        - Ответственности нам меньше?
        - Не скажи. За все хозяйство, как и прежде, с пас спрос. К тому же по всей Северной области и в Новгородской губернии будем отделы городского хозяйства при местных Советах налаживать.
        - Это что-то новое.
        - - Будем тон задавать, а как же иначе?!
        - Не пойму, Михаил Иванович, понизили нас или повысили?
        - Какая разница, Иван Ефимыч? На какой должности нужны мы партии, на такой и будем. И есть еще у меня идея насчет нашего домашнего быта. Давай в своем доме коммуну организуем. Чтобы все жильцы сообща хозяйство вели, продукты в один котел, обеды готовить по очереди.
        - Мысль вроде бы правильная, - неуверенно произнес Котляков. - За коммуну я всегда голосую. А как женщины наши с их мисками-ложками?
        - Твоя с моей уживется?
        - Наши сознательные, но ведь кроме них сколько...
        - А мы не сразу, мы с малого и начнем. У нас получится - другим наглядный пример будет.
        - Их и примером не прошибешь, цепко за свое держатся, - осторожничал Котляков.
        - Поагитируем, убедим.
        Участки, отведенные под огороды, остались позади. Калинин и Котляков шли теперь по краю мелколесья, тянувшегося вдоль ручья. Дальше лежала выемка, формой напоминавшая корыто. Здесь раньше было стрельбище. Дно выемки, боковые скаты, высокий, сажени в три, вал-пулеулавливатель давно уже заросли травой, покрылись дерниной. Только на валу, за щитами для мишеней, дерн был снят, желтел в ямках песок. Там работал человек в солдатской гимнастерке.
        Вот он отложил в сторону кирку, распрямился и совковой лопатой начал бросать песок в большое, с проволочной сеткой сито.
        - День добрый! - поприветствовал его Михаил Иванович. Солдат хмуро покосился на пришельцев. Одна щека его, со шрамом, казалась совсем безжизненной, неприятно даже смотреть на нее. Но Михаил Иванович подавил это чувство и сказал еще раз: - День добрый! Под огород землю готовишь?
        - А ты что за спрос?
        - На огороды нынче народ вышел.
        - А мне без надобности.
        - Ты не груби, - вступил в разговор Котляков. - Уважительность иметь надо.
        - А чего мне вас уважать? - дерзко ответил солдат. - Может, вы образованные господа, ученые, дворяне? Такая же деревня-матушка, только в огородах и ковыряться.
        - Язык у тебя хорошо работает, - примирительно произнес Калинин. - Но петушишься зря. Огороды людей кормят, на них покопаться не грех. А ты сам-то что, клад ищешь?
        - Нешто я дурак с балалайкой клад среди бела дня искать? Клад в лунную ночь ищут. А я полезную ископаемую добываю.
        - Ископаемое? Полезное? - удивился Калинин.
        - В эту землю солдаты десять лет пули всаживали, нашпиговали ее свинцом, как колбасу салом. Колбасы при новой жизни не добудешь, а свинец - вот он.
        - Ну и промысел, - засмеялся Михаил Иванович. - Это же сообразить надо!
        - Сообразишь, когда жрать нечего.
        - И доходное дело?
        - На свинец желающие всегда найдутся.
        - Конечно, - кивнул Калинин. - И ремесленнику свинец нужен, и крестьянину, не говоря уж про охотников да рыбаков. Шустрый ты!
        - А что, нельзя, что ли? Земля теперь общая!
        - Копай, мы тебе конкуренцию не составим. Только ненадежное это занятие, надолго ли его хватит!
        Они пошли назад вдоль ручья, навстречу веселому гомону, доносившемуся с огородов. Котляков сорвал ветку, похлопал по сапогу, сказал задумчиво:
        - Туманный какой-то человек.
        - Остатки прошлого подбирает, - ответил Калинин.

        5

        - Алло, Сила Семенович? Узнал?.. Есть у тебя охота посмотреть, как твой сын для Петроградской городской коммуны работает? Ну, я так и думал. Заеду за тобой, жди.
        Уж кому-кому, а Штыреву особенно интересно побывать на общественном поле. Это ведь он организовал на заводе ремонт тракторов тяжелого артдивизиона, он принимал доставленные из Швеции тракторные плуги.
        Солнце светило с чистого неба по-летнему горячо. Сила Семенович снял пиджак, засучил рукава, обнажив мускулистые руки. Старенькая рубашка плотно облегала литые плечи. Михаил Иванович дружески толкнул его - тот даже не качнулся.
        - Ну и крепок ты! - восхищенно произнес Калинин. - И годы тебя не берут.
        - Возле металла будешь крепким, - усмехнулся Штырев.
        Поле начиналось сразу за домами заводского поселка и тянулось очень далеко, до самого леса. С краю копались огородники. Какой-то крестьянин распахивал свою делянку. Трудился, наверно, с раннего утра, и сам устал, и конь спотыкался в борозде, но вспахать успел меньше половины участка. А дальше и правее пролегла широченная полоса поднятой тракторными плугами земли. В конце этой полосы, возле леса, уступом ползли три машины, казавшиеся издалека черными жуками.
        Они приближались, нарастал гул моторов, и вскоре видны стали сверкающие лемехи, ровно и сильно вспарывавшие твердую землю. Плуги сравнивали межу за межой, срезали заросшие бурьяном бугорки, засыпали канавки, промытые ручьями. За тракторами оставалась чистая пашня, готовая принять семена.
        - Вот так бы повсюду, Сила Семенович! - восторженно произнес Калинин. - Железный конь сразу на четверть века деревню вперед двинет.
        - Когда это еще будет...
        - Тракторная колонна уже перед глазами у нас!
        - Одна на всю Россию.
        - Важен первый пример, первый опыт.
        Головная машина остановилась. С нее спрыгнул тракторист в солдатской фуражке, в гимнастерке без пояса.
        - Отец! Дядя Миша! Видите?
        - Видим, видим, - скрывая улыбку, сдержанно ответил Сила Семенович.
        - Получается, верно? Я даже не думал, что наворочаем столько!
        - А вот Калиныч посмотрит сейчас, нет ли огрехов.
        - Ладно уж, ради первого раза, ради такого праздника не буду я огрехи искать, - засмеялся Михаил Иванович, обнимая молодого тракториста. - Молодцы, товарищи, вот и весь мой сказ!

        6

        Галина Георгиевна осунулась, подурнела, потемнела лицом. В квартире холод, водопровод не работает по нескольку дней. У соседей, в их же подъезде, только на другом этаже, побывали грабители, унесли все ценности.
        Ко всему прочему, изрядно помучил муж - месяца два не было от него ни слуху ни духу. Где он? Может, немцы убили, может, растерзали свои же солдаты? Лишь в конце марта привез его, раненного, Кузьма Голоперов.
        С их приездом стало все-таки легче. Признавая над собой только власть Яропольцевых, Кузьма со всеми остальными был дерзок и груб, держал в прихожей возле вешалки винтовку и спустил с лестницы уполномоченного, явившегося проверить, сколько комнат занимает семья.
        Слава богу, холода остались позади, муж поднялся на ноги, теперь можно подумать и о дальнейшей жизни.
        Они сидели в гостиной. За окном ярко и просторно - вполнеба - горел закат, в углах комнаты накапливались сумерки. Галина Георгиевна повернулась спиной к окну, темный силуэт ее четко обрисовывался на багровом фоне. Мстислав Захарович смотрел на жену и думал, что сейчас, в скромном, домашнем платье, утомленная заботами, она нравится ему ничуть не меньше, чем в день свадьбы. Он с удовольствием сказал бы об этом, но не хотел перебивать ее.
        - Я не предлагаю ехать в Стокгольм или Париж, хотя это идеально, - говорила Галина Георгиевна. - Мальчики там учились бы, ты поправил бы здоровье... Нет, я не настаиваю, - усмехнулась она, заметив нетерпеливое движение его пальцев. - Ты говоришь, что история осуждает тех, кто в годы испытаний покидает Родину. Пусть так. Но из Петербурга надо уехать. Жизнь здесь становится невыносимой. Магазины закрыты, рынки пусты. Бандиты обнаглели, грабят квартиры среди дня. Хорошо бы перебраться в провинцию, в плодородные места. Хоть в тот же Новочеркасск, к моей тете.
        - В Новочеркасске, по слухам, уже немцы
        - Тогда в Тамбов или Воронеж.
        - Мне надо подумать.
        - Милый, ты думаешь уже целый месяц. У нас отнято все, что мы имели. От земли до твоих офицерских погон! Какая же еще истина тебе требуется? Даже телефон сняли, - зло произнесла Галина Георгиевна. - Скоро они доберутся до наших комнат и поселят здесь своего люмпена. Этого ты дожидаешься?
        - Я не хочу спешить, - мягко сказал Мстислав Захарович, успокаивая жену. - Не будем спорить и волноваться.
        - Хорошо, - устало кивнула она. - Тем более, что в аптеках нет валериановых капель.
        - Где же ты берешь лекарства?
        - У того же аптекаря, только с черного хода и в три раза дороже. Причем ассигнации он не принимает. Вовремя напомнил: надо послать к нему. Позвони, пожалуйста.
        - Я здесь, ваше высокоблагородие, - вошел Голоперов.
        - Кузьма, - прищурившись, сказал Яропольцев, - разве тебе не известно, что теперь есть только граждане и товарищи, а господа и благородия отменены?
        - Для кого отменены, а для кого нет.
        - Для тебя, значит, нет?
        - Так точно! Барин остается барином, отменяй его или не отменяй. Это уж самим богом заведено. Какого крестьянина или рабочего на господское место ни поставь, сразу видно, что мужик, а не господни. Вот Калинин, к примеру, всему городу голова, а на общем огороде картошку сажает.
        - Калинин? - оживился Мстислав Захарович. - Это ты верно знаешь?
        - Сам видел, когда полезную ископаемую добывал.
        - Так, так... А ты, значит, еще не оставил ископаемые свои?
        - Никак нет, ваше высокоблагородие. Свинец - не бумажка, за него хлеб дают.
        - Ну, как знаешь... Только все же обращайся ко мне по имени-отчеству, хотя бы на людях.
        Галина Георгиевна напомнила:
        - Кузьма, сегодня аптекарь ждет.
        - Так точно. Разрешите отбыть, ваше высокоблагородие?
        - Иди, Кузьма, неисправимый ты человек.
        - Он верный человек, - Галина Георгиевна проводила Голоперова взглядом. - Когда установится порядок, надо будет отблагодарить его. Хороший управляющий из него получится. Ты не слышишь меня?
        - Прости, задумался. Знаешь, что я предприму? Я пойду к Калинину и поговорю с ним. Постараюсь выяснить, какое будущее нам уготовано.

        7

        - А ведь мы сделали тогда все, что вы просили, - сказал Калинин, поздоровавшись. - Навели порядок в казарме.
        - Не забыли еще? - удивился Яропольцев.
        - На память не жалуюсь, - Михаил Иванович, жестом пригласив гостя сесть, хотел добавить, что бывшие офицеры-дворяне приходят на прием не часто, но сдержался. Ничем не выдал своего любопытства, заинтересованности.
        - На этот раз у меня не просьба, вопросы.
        - Если смогу...
        - Хочется понять в конце концов, что же творится... Начну с малого. У меня и у моего знакомого сняли телефоны. По вашей терминологии мы эксплуататоры и телефонов недостойны. Их передали неимущим. Хотя человек, владеющий персональным телефоном, это уж, извините, не пролетарий... Но не в этом суть. Я вне службы, как-нибудь обойдусь и без телефона. Но мой знакомый - инженер, крупный специалист по добыче торфа. От вас же, из управы, звонили ему, консультировались - он не отказывал. Теперь он вообще отрезан от мира, от дел.
        - Почему он не работает? Саботирует?
        - Он выше этого. Его не приглашают, и он, естественно, не идет. Раньше его ценили, а теперь он никому не нужен и хочет уехать в Норвегию. Его туда усиленно зовут. В Норвегии, вероятно, не хватает торфа, а в Петрограде избыток топлива.
        Калинин ответил спокойно и серьезно:
        - Запасы топлива на исходе. С большой тревогой ждем следующую зиму. А этот господин инженер не понимает, значит, что торф нужен не мне лично, а всем людям, всему городу! Об этом ваш инженер думает?
        - В первую очередь об этом должны думать и заботиться вы, поскольку вы взяли власть.
        - Мы брали ее, когда город имел хлеба на одни сутки. Топливо распределяли по крохам. Вот какое наследство мы получили.
        - Понимаю, насколько вам трудно, однако сочувствовать не могу.
        - В сочувствии мы не нуждаемся... Но как же ваш специалист по торфу? Тревожит ли его что-нибудь, кроме самолюбия и личных интересов?
        - Не знаю. Я бы на его месте так не поступил.
        - То есть?
        - Проще всего уехать и наблюдать за событиями со стороны, из уютного уголка. Это не делает ему чести.
        - Согласен с вами. А своему знакомому передайте: если вся загвоздка в телефоне, то телефон ему возвратят. Но шли вы сюда не только для того, чтобы поговорить о телефонах? Это, по-вашему, по-военному, только разведка боем... Удачная ли?
        - Вполне, - бледное лицо Яропольцева оживилось. Он откинулся на спинку стула. - Жена просила меня быть осторожным, чтобы не угодить отсюда прямо в чека. Но я, с вашего позволения, не воспользуюсь ее советом. Хочу говорить откровенно.
        - Иначе будет пустая трата времени.
        - Именно так... Простите, но я не могу понять, зачем вы, большевики, распустили армию, лишили государство главной опоры?
        - Это была старая армия, она не могла служить интересам народа, интересам революции.
        - Она защищала страну от немцев, а вы разрушили эту защиту, открыли дорогу врагу.
        - Нет, - сказал Калинин. - И еще раз нет. Старая армия сама изжила себя, как изжил себя тот строй, который ее создал. Революция лишь ускорила процесс. Армия начала разлагаться давно, еще при Романове, а при Временном правительстве разложение пошло особенно быстро. Вам, человеку военному, должны быть известны такие факты: летом семнадцатого года в русской армии насчитывалось около десяти миллионов человек, включая тылы, земсоюз, Красный Крест и все другие ведомства. Десять миллионов - весьма внушительно, не правда ли? Но из этого числа непосредственно на фронте, под ружьем, находилось чуть больше двух миллионов. Пятая часть. Подавляющее же большинство остальных лишь паразитировало на воинском организме. Это ли не свидетельство распада?
        - Организм можно было оздоровить.
        - Зачем латать прогнившее? Гораздо надежнее создать совершенно новую, народную армию. Из революционных солдат и матросов, из тех красногвардейских отрядов, которые уже доказали в боях свою способность защищать Родину и революцию.
        - Доказали? - усмехнулся Яропольцев. - Немцы захватили всю Украину, германская кавалерия поит своих коней не в Висле, не в Днепре, а в самом Дону. И в Польше немцы, и в Латвии... Финляндия отделилась. Турки зарятся на Кавказ. Нас расклюют, растащат на кровоточащие куски, вот что самое страшное.
        - Много ли времени требуется, чтобы обучить и закалить армию? - тихо спросил Калинин. - Недели? Месяцы?
        - Может быть, даже годы.
        - Вот видите, а мы только начали ее строить... И коль скоро речь зашла о новой армии, позвольте спросить: почему вы здесь, в Петрограде?
        - А где же мне быть? - удивился Яропольцев.
        - Помню, как вы рвались на фронт осенью, как стремились сразиться с немцами. Почему же теперь, когда положение гораздо хуже, вы находитесь дома, а не в штабе Западной завесы в Смоленске? Не в тех казармах, где формируются новые полки? Тоже сошлетесь на то, что вас не пригласили?
        - Дело не в приглашении.
        - Вот именно, - кивнул Калинин. - И я догадываюсь, что немцы вовсе не кажутся вам такими опасными, как осенью. Вы теперь думаете не столько о них, сколько о привилегиях, которых лишились.
        - Все это поправимо.
        - Как вы сказали? Поправимо? - подался к нему Калинин.
        - Пройдет время, улягутся страсти, вызванные войной и переворотом, можно будет спокойно обсудить вопрос о наших землях, поместьях, фабриках и найти решение, приемлемое для всех.
        - Оно уже найдено, - сказал Михаил Иванович. - Зачем же искать его еще раз?!
        - Вспомните историю, - возразил Яропольцев. - Ваша революция не первая, они были и раньше, но в конечном счете все возвращалось к незыблемым принципам.
        - В том-то и суть, что наша революция в корне отличается от всех прошлых! Наша революция социалистическая, вот что надо понять, она не заменяет одних эксплуататоров и угнетателей другими, а полностью ликвидирует всякую эксплуатацию и всякое угнетение. Власть перешла к хозяевам государства, к рабочим и крестьянам.
        - Нельзя нарушать основополагающие законы, а вы отбрасываете их.
        - Наоборот, - улыбнулся Калинин. - Мы как раз восстанавливаем историческую справедливость. И к прошлому возврата не будет!
        - Вы абсолютно уверены в этом? - осведомился Яропольцев.
        - Абсолютно. Скажите мне искренне, положа руку на сердце: хорошо ли жили крестьяне в тех губерниях, где находились ваши поместья?
        - Бедно. Кое-где даже очень бедно, если по европейским понятиям.
        - А велика ли была разница между положением рабочих и капиталистов, хозяев?
        - Значительная, - осторожно ответил Яропольцев.
        - А ведь крестьяне и рабочие - это девять десятых населения, если не больше. И они такие же люди, как и все прочие. Но глупого помещичьего сына учили, вдалбливали в него науку силком, а талант из крестьян с великими трудностями пробивался на поверхность. Помещик и капиталист жили в роскоши, рабочий и крестьянин - в нищете. Вот мы и покончили с этим. Народ сразу распрямился, как только настоящую волю почувствовал. И теперь его не согнуть ни голодом, ни холодом, ни силой!
        - Спасибо за разъяснение, - сказал, поднимаясь, Яропольцев. - Теперь я полностью утвердился в мысли: надо ехать на юг. Оставлю семью в Воронеже, а сам дальше, на нижний Дон. Там немцы, там главный фронт.
        Михаил Иванович пристально посмотрел на него:
        - Туда сейчас стремятся многие офицеры, туда сбежал генерал Краснов, Нарушил свое слово не выступать против Советов и сбежал. Там теперь два фронта.

        8

        Тоскливо протекало у Кольки лето. Никакой воли - отсиживался, будто зверюга в норе. Питерские чекисты крепко взялись за дело. Еще в апреле разгромили организацию анархистов, забрали самых фартовых ребят. Потом вроде дали передышку, а в июле опять прошлись по городу частым гребнем. Арестовали больше двух тысяч всяких там бывших: буржуев, офицеров, чиновников. Ну и шпана влипла заодно с ними. Опасно стало выходить на улицу по ночам, да и ночи летом с гулькин нос. Ленька Чикин велел затихнуть и дышать через раз. Вот и коротал Колька нудные дни в трактире, на хозяйской половине. Если в зале начинался шухер, лез в погреб, люк которого был под печкой.
        Однажды Чикин сказал: «По мелочам теперь рисковать не будем. Новых хозяев нашел. Фирма крупная, работа серьезная». - «Хрен с ней, с фирмой, как платить будут?» - «Говорю, не хозяева, а клад! Заграничное золотишко дают, понял?!»
        После этого разговора, оставив деньги, Чикин исчез надолго. Без него Колька скучал. И еще мучила его Зойка. Так терзала, что измордовал бы ее, да не мог. Все равно что себя бить - настолько прирос к ней. А она понимала это. Вскочит утром бодрая, свежая, покрасуется перед зеркалом, нарядится - и в дверь. Только ее и видели до самой темноты. Сперва была подавальщицей в столовой у большевиков. А потом записалась на медицинские курсы, организованные городской управой. Пролетаркой заделалась, красную косынку носит, юбку выше колен.
        Колька места себе не находил: черт их знает, чему обучают на этих курсах, какие примеры показывают!
        - Э-э, не говори так! - убеждал его старый трактирщик. - Слава богу, моя честная дочь может учиться! У нее будет хорошая работа - ставить пиявки или рвать зубы, на это всегда есть спрос и всегда есть кусок хлеба при любой власти!
        В душный августовский вечер с черного хода постучался наконец Чикин. Бросил на стол фуражку с лакированным козырьком, велел женщинам выйти. Спросил Кольку:
        - Газеты читаешь?
        - Надо мне, брехню всякую...
        - Надо. В газетах теперь не только баланду льют. Вот взгляни - последняя новость. Чрезвычайная комиссия расстреляла группу заговорщиков - офицеров Михайловского артиллерийского училища. С эсерами связаны были, с англичанами. Кое-кого из этих офицеров я знал. А под сообщением видишь чья фамилия?
        - Урицкий.
        - Не щадит белую кость, под корень косит. Ну, ничего: на этот раз он сам себе смертный приговор подписал!
        - Кто? - встрепенулся Колька. - Кто решку ему наведет?
        - Не трясись, не ты. Урицким офицеры займутся. Кровь за кровь - свою честь защищают. А для нас другая работенка имеется.
        Чикин несколько секунд колебался, потом шепнул в самое ухо:
        - Калинин... Знаешь такого?
        Кольке сразу полегчало, почувствовал себя увереннее.
        - Этот тихий. Близко видел его. Он небось и оружия при себе не держит. А охрана у него есть?
        - Сперва все выведаю, тогда план разработаем. Не торопись. Спешка полезна только при ловле блох... - сострил Чпкин. - И чтобы ни слова, понял? Скоро к хозяину пойдем, тогда все узнаешь.
        С этого вечера Колька повеселел: большими деньгами запахло, есть за что рисковать. При удаче - Зойке сразу бриллиант. На, живи барыней! А то - ишь чем расхвастался старый хрен: зубы будет лечить, кусок хлеба всегда обеспечен...
        Через несколько дней Чикин подкатил к трактиру на извозчике. Поторопил Кольку, чтобы скорей одевался, и взял винтовку с патронами. Сказал, двинув на лоб фуражку:
        - К хозяину.
        - Прямо в открытую?
        - Чекистам не до нас, - хмыкнул Чикин, но голос все же понизил. - В Москве в Ленина пульнули... Рвутся у большевиков все кружева, в клочки рвутся... - И, оглянувшись, перешел на шепот: - В английское посольство едем, к военно-морскому атташе. Он тобой особенно интересовался, и по нашему делу и вообще...
        За два квартала до посольства Чикин из предосторожности отпустил извозчика. Пошли медленно, чтобы явиться точно в указанный срок. Колька думал о том, что с англичанином надо обязательно столковаться. Работать на него самостоятельно, деньги получать не через Леньку, а прямо в собственные руки.
        Людей на улице было немного. Встречные сходили с тротуара, уступая дорогу вооруженному матросу и его спутнику в полувоенной форме. Какая-то дамочка так шарахнулась, что едва не упала. Колька оглянулся и увидел на перекрестке, который они миновали, знакомого человека. По крепкой фигуре, по уверенной осанке, по кожаной куртке сразу узнал Евсеева. Широко расставив ноги, комиссар стоял на повороте и глядел им вслед.
        У Кольки спина взмокла: вспомнил ли его Евсеев? Не встречались вроде давно... Сам с ним на особые задания ходил. Где горячо, там и комиссар - на ерунду его не пошлют. Нет, не зря он сейчас возле посольства!
        - Хвост за нами, - процедил сквозь зубы Колька. - Большевик, нашим отрядом командовал. Враз колосник на шею привяжет. Влево крути, в переулок.
        Они свернули, не доходя до посольства, и сразу заметили троих штатских под аркой каких-то ворот. Двое в зеленых фуражках, а третий - низкорослый - без головного убора, в черном бушлате. Чикин замедлил шаги, но Колька подтолкнул его. Назад пути не было, а тут вроде свой, флотский. Ишь, руку из кармана не вынимает.
        - Стой! - хрипло скомандовал Колька. - Мордой к стене, гад!
        Чикин сообразил, повернулся безропотно.
        - Прикурить есть, браток? - обратился Колька к флотскому. Тот настороженно, не мигая, смотрел круглыми маленькими глазами. Недоверчиво спросил:
        - Куда топаешь?
        - Приказано доставить по назначению.
        - Кто приказал?
        - Товарищ Евсеев. Иван Евсеевич.
        - А-а-а, - сразу потеплели глаза флотского. Вытащил из кармана зажигалку. - Началось, что ли?
        - Пока тихо.
        - А этот?
        - Влип, офицерик, как муха в варенье. - Колька, стараясь быть спокойным, неторопливо прикурил, двинул Чикина прикладом: - Шагай, контра!
        И флотскому:
        - Бывай, браток!
        Пошел, как по скользкой палубе, твердо ставя одеревеневшие ноги. Поводил плечами, сдерживая озноб: все тело стало вроде бы ледяным. А когда сквозь шум в ушах донесся голос Чикина, благодарившего за спасение, Кольку будто облили горячей водой: весь покрылся потом и сразу так ослаб, что его пришлось заталкивать в пролетку, словно пьяного. С пролетки - в трамвай. На Лиговке долго стояли в подворотне: нет ли слежки?
        В трактире выпили по стакану самогона. Чикин велел Зойке принести еще. Она с удивлением смотрела на них, не зная, что и подумать. В свои дела они Зойку не посвящали.
        - И жратвы давай. Побольше, - сказал Колька. Ему мучительно, до рези в желудке, захотелось вдруг есть.
        Молча выхлестали две бутылки и, не раздеваясь, завалились на постель. Зойка с руганью разула их, накрыла старым одеялом и погасила свет.
        Утром Колька проснулся поздно. Зойки уже не было. Чикин тоже ушел. Матрос опохмелился, почувствовал себя лучше и, как всегда, сел играть со старухой в карты.
        Чикин заявился лишь в сумерках. Он сменил одежду и теперь был похож на заводского рабочего. Сказал с усмешкой:
        - Водопроводчиком устраиваюсь. Хозяин велел.
        - Цел, стало быть, хозяин-то?
        - Он высоко, надежно сидит. А вчерашней выручки я тебе век не забуду. Там, говорят, мамаево побоище было. Трех чекистов наши ухлопали: Янсона, Шейкмана и еще кого-то. Обыскали чекисты посольство с подвала до чердака, оружие взяли, арестовали тех, которые раньше нас пришли.
        - А этот твой атташе?
        - Убили в перестрелке... Другой раз иначе надо...
        - Насчет другого раза еще подумаю.
        - А это видел? - Чикин бросил на стол тяжелую длинную колбаску в черной бумаге.
        Колька развернул: блеснули золотые кругляши. Губы растянулись в довольной улыбке.
        - Жить можно. А работа теперь какая? Прежнюю-то отменили?
        - Новый заход начнем. Тебе приказано сидеть и ждать. Форму свою в шкаф пока спрячь. Дай срок - клеши еще пригодятся.

        Глава шестая

        1

        Готовясь к разговору с председателем Совнаркома Союза коммун Северной области, Михаил Иванович понимал: мирной беседы не будет. Председатель Зиновьев чрезвычайно самолюбив, считает себя выдающимся теоретиком и политическим ясновидцем, болезненно реагирует на критику, на возражения. Знает, что Калинин всегда твердо проводит ленинскую линию, относится к нему с плохо скрытым недружелюбием.
        На этот раз он принял Михаила Ивановича особенно холодно, даже с оттенком высокомерия, подчеркнув, что Калинин для него лишь один из многочисленных служащих.
        «При случае надо одернуть зазнайку, - подумал Михаил Иванович. - Но прежде всего о деле».
        - Недавно я объехал целый ряд уездов Новгородской губернии и нашей Северной области. И вынес убеждение, что политическая обстановка в деревне теперь особенно сложная. Средний крестьянин не верит больше эсерам и меньшевикам. Он тянется к нам, но его отпугивает хлебная монополия, запрет свободной торговли, неправильные, непродуманные действия местных исполкомов.
        - С каких это пор комиссар городского хозяйства занимается вопросами, которые его не касаются? - холодно усмехнулся Зиновьев.
        - Меня все касается, тем более - политические промахи. Сам я в прошлом крестьянин, и родня крестьянствует. Положение в деревне меня волнует итревожит.
        - И какие промахи вы узрели?
        Зиновьев задал свой вопрос, почти отвернувшись от Калинина. Смотрел на зашторенное окно, по которому барабанили снаружи капли дождя. И Михаил Иванович поглядел туда же. Шторы точно такие, как в Лесновской думе... Поздний ноябрьский вечер, холодный дождь. Будто год назад, когда Центральный Комитет принял самое ответственное решение - о вооруженном восстании. Зиновьев выступал тогда против ленинской резолюции. И, помнится, вздрогнул: по стеклу пулеметной очередью простучала ветка. У него было такое же выражение лица, как сейчас: недовольное и настороженное. Вот ведь сколько времени прошло с Октября, а он вроде бы нисколько не изменился. Нет, изменился - барства прибавилось.
        - Какие же политические промахи? - нетерпеливо повторил Зиновьев. - В чем они?
        - В неправильном понимании роли среднего крестьянина. Нельзя противопоставлять середняков беднякам.
        - Мы проводим в жизнь линию партии: союз рабочего класса с беднотой, при нейтрализации середняка.
        - Но партия нигде, ни в одном документе не говорит о том, что бедняка и середняка надо сталкивать между собой. Наоборот, партия всегда говорила и говорит о соглашении со средним крестьянством. Особенно теперь, когда середняк составляет основную массу в деревне.
        - Это мелкобуржуазная масса, ей нельзя доверять.
        - Товарищ Ленин в своей последней статье на фактах доказывает, что поворот середняка в сторону Советской власти вызван глубокими изменениями внутри страны и за рубежом. В ходе борьбы с внешней и внутренней контрреволюцией среднее крестьянство убедилось: только Советская власть может спасти трудящихся от империалистической кабалы.
        - Ленина я читал.
        - Но ведь он достаточно ясно пишет: «Уметь достигать соглашения с средним крестьянином - ни на минуту не отказываясь от борьбы с кулаком и прочно опираясь только на бедноту...» Не о нейтрализации середняка идет теперь речь, а о прочном союзе с ним при руководящей роли рабочего класса.
        - Это только личное мнение Ленина. Установка на нейтрализацию никакими решениями не отменена.
        - Будет отменена. Жизнь идет вперед, жизнь подсказывает...
        - Я уже слышал, что она вам подсказывает, - перебил Зиновьев, - но я по вашей подсказке действовать не намерен.
        - Каламбур не из блестящих... - спокойно заметил Калинин. - Обстановка требует нового подхода, а вы, насколько я знаю, предлагаете создать в деревне Советы депутатов крестьянской бедноты. Значит, речь идет не о Советах, где участвовали бы бедняки и средние крестьяне, а о Советах типа комбедов, так вас понимать?
        - Экая проницательность!
        - Создание таких Советов противоречит принятым законоположениям. Это раз. А второе - куда же вы отпихиваете среднего крестьянина? На сторону наших врагов? Заведомо записываете в стан противника основную крестьянскую массу?! Это уже не каламбур!
        - Я не желаю говорить в таком тоне!
        - Конечно, куда приятней, если слушают и поддакивают. Но я не за тем пришел.
        - Общего языка мы не найдем...
        - Вижу, что позиции у нас совсем разные, - сказал Калинин. - А дело такое серьезное, что нельзя оставлять его нерешенным. Буду писать в Центральный Комитет.
        - Как хотите. Как вам угодно.
        Зиновьев вновь отвернулся, всем своим видом давая понять: разговор окончен.
        Возвратившись домой, Михаил Иванович сразу сел к письменному столу. Екатерина Ивановна, глянув на сосредоточенное лицо мужа, поставила ему стакан чая и ушла, чтобы не мешать.
        Придвинув лист бумаги, Михаил Иванович написал сверху, размашисто: «Товарищу Ленину».

        2

        Сразу после Нового года Владимир Ильич вызвал Калинина в Москву. Поезд, пробиваясь через снежные заносы, шел вдвое дольше обычного. Михаил Иванович едва не опоздал к назначенному времени. Хорошо, что на вокзале подвернулся извозчик с рысистой лошадкой.
        В Питере на улицах сугробы высокие, а в Москве еще выше. Иные деревянные домишки завалило до второго этажа. Против окон - вроде бы бойницы прорыты в плотном снегу. От стен не отгребают - теплее.
        - Рад видеть вас, товарищ Калинин, очень рад, - встретил его Владимир Ильич. - Мне сказали, что вы прямо с поезда. Устали? Голодны?
        - В вагоне выспался. И чаевничал недавно, после Клина.
        - Ну, раз чаевничали, то садитесь вот сюда, батенька, и рассказывайте.
        - Почти все изложено в моей записке...
        - Я прочитал ее с огромным интересом. Это сейчас архиважно. В деревне произошли серьезные классовые сдвиги.
        - Осереднячилась деревня, Владимир Ильич.
        - Как вы сказали, осереднячилась? - переспросил Ленин. Улыбнулся, подняв указательный палец. - Вот именно - осереднячилась! И это вполне естественно. В республике не стало помещиков. Кулакам мы нанесли весьма ощутимый удар. Трудовое крестьянство получило землю, значительную часть сельскохозяйственных орудий и скота, которыми раньше владели помещики и кулаки. Бывшие бедняки поднялись до середняцкого уровня. Во всяком случае - многие из них.
        - Этому только радоваться надо.
        - И учитывать, обязательно учитывать этот процесс. Ведь середняк составляет ныне больше половины всего населения, не так ли?
        - Думаю, в деревне теперь две трети хозяйств середняцкие, - подтвердил Калинин.
        - А некоторые товарищи не замечают перемен, продолжают строить свою работу по инерции. Наша первейшая задача всеми средствами, особенно через печать, раскрыть сложившееся положение.
        - Есть такие, которые и видят, и понимают, а гнут свое.
        - Постараемся убедить их. Скоро съезд партии, который займется вопросом о середняке. Теперь, когда середняк повернул в сторону Советской власти, прочность его союза с рабочим классом зависит от дальнейшей политики партии в деревне. Но до съезда предстоит еще много подумать, взвесить, вскрыть недостатки.
        - По-моему, для сближения со средним крестьянством надо прежде всего устранить на местах экономические и продовольственные рогатки. Они больно затрагивают крестьянина, - сказал Калинин.
        - Конкретно, какие рогатки?
        - Возьмите, к примеру, такую хозяйственную преграду, как запрет на вывоз продовольствия из одного уезда в другой или даже из волости в волость. Крестьянину трудно понять пользу такого запрета, установленного для борьбы со спекуляцией. Ослабление экономических заторов на деле показало бы среднему крестьянству, что Советская власть выражает и защищает его интересы. Среднее крестьянство, в сущности, целиком стоит на нашей стороне. Между средним крестьянином и Советской властью не может быть противоречий, могут быть только недоразумения.
        - Вот именно - недоразумения! - согласился Владимир Ильич. - А недоразумения всегда можно устранить при разумной политике.
        - К сожалению, власть на местах еще далеко не везде удовлетворительная. Частые реквизиции, грубое отношение в исполкомах, волокита в уездных канцеляриях, мобилизация людей и лошадей - все это плохо действует на крестьян. Вот, к примеру, в Тверской губернии, в нашей волости...
        - В вашей? - быстро переспросил Ленин. - Это хорошо, это очень хорошо. - И спохватился: - Простите, что перебил: продолжайте, пожалуйста.
        - Учет хлеба осенью провели правильно. Хоть и есть недовольные, но общий голос «поступлено правильно». А вот после учета местные коммунисты пригласили охрану и произвели проверку крестьянских хозяйств. Обыскивали, совершили целый ряд, мягко выражаясь, нетактичностей, а на протестующих против грубостей наложили штраф, в том числе и на председателя Совета деревни. Для уплаты охране штраф пошел...
        - Это безобразие! Надо пресекать, решительно пресекать такое самоуправство!
        - И при сборе чрезвычайного налога поступили довольно круто. Сажали людей десятками, грозили оружием. У крестьян, семьи которых состоят не больше чем из пяти человек, отобрали вторую и третью корову. Раздали коров по твердой цене хозяйствам, имевшим право держать их. Эти меры вызвали вражду тех, у кого отобрали, и недовольство крестьян, которым коров не досталось...
        Он вопросительно посмотрел на Ленина: не утомил ли? Рассказывать ли еще? Ведь Владимир Ильич не поправился окончательно после ранения. Это даже по лицу видно. И не такой он подвижный, как раньше. Любил, бывало, говорить стоя или быстро расхаживая по комнате, а сейчас сел и ни разу не поднялся.
        - Как вы себя чувствуете? - вырвалось у Михаила Ивановича.
        - Благодарю, вполне хорошо. Вот только Надежда Константиновна немного сдала.
        - Что с ней?
        - Выхаживала меня, переживала. А теперь старая болезнь: сердце. Не спит, задыхается. Врачи рекомендуют спокойствие и чистый воздух.
        - В деревню бы ей.
        - Не поедет. Без меня не поедет, и уговаривать бесполезно. Впрочем, все устроилось. В Сокольниках, в парке, есть лесная школа. Воздух превосходный. Надежда Константиновна теперь там. Но мы отвлеклись. Вы говорили о положении в волости, - напомнил Ленин.
        - Вот насчет сенокосов или хвороста совершенно излишняя волокита, - собравшись с мыслями, продолжал Михаил Иванович. - Если нужно получить сенокос или нарубить сучьев, требуется подать особое заявление в уезде. Шестьдесят верст - конец порядочный. Сучья же в лесу сложить, объездчик их обмеряет, оценит, только тогда можно везти домой. Стоимость леса небольшая, но, пока выполнишь все формальности, истратишь сто - двести рублей. А цена хвороста пять копеек воз. Такие хозяйственные просчеты вызывают недовольство крестьян. Они ведь превосходно во всем разбираются. Если взяли лошадь для фронта, крестьянин ворчит, охает, но мирится с этим, так как знает: для войны лошадь необходима. Но совсем иначе смотрит он, если на его лошади ездят члены исполкома и ездят безалаберно. А отделы исполкомов, к сожалению, часто реквизируют лошадей для своих нужд и сильно роняют свою репутацию в крестьянской массе. Ограничить их надо.
        - Да, на местах у нас особенно ощутима нехватка умелых руководителей.
        - Среди крестьян непочатый угол очень цепных работников. В партию они идут туго, но привлечение середняков к руководству дает огромную пользу, ведь они прекрасно знают экономику своей местности. А общественная работа идейно сближает их с коммунистами.
        - Напишите об этом, - сказал Ленин. - Обязательно напишите, и не одну, а несколько статей с фактами и выводами. То, что вы предлагаете - это конкретное претворение в жизнь нового отношения к середняку. Ни в коем случае нельзя распространять репрессивные меры, направленные против кулачества, на среднее крестьянство. Это грубейшее нарушение политики партии и основных принципов коммунизма. Насилие по отношению к среднему крестьянству представляет из себя величайший вред... Величайший!
        - Да, уж силком середняцкую массу не повернешь.
        - Работа предстоит кропотливая, трудная, длительная. Мы должны ни на минуту не забывать: от того, с кем пойдет середняк, зависит будущее нашей революции.
        - Машин бы нам, - подавив вздох, произнес Калинин. - Я вот папку завел, «папкой будущего» ее назвал. Складываю вырезки, фотоснимки, на которых новые сельскохозяйственные машины изображены. Чертежи, описания собираю. У шведов, у американцев хорошо это дело поставлено. Весной мы три трактора на общественные огороды пустили. За день такое поле вспахали, что целой деревне на неделю работы хватило бы. Крестьяне толпами шли смотреть. До сих пор по всей области говорят об этом.
        - Лучшая форма агитации за крупное социалистическое хозяйство, - оживился Владимир Ильич. - Если бы нам не три трактора, а тридцать тысяч тракторов, - он прищурился, усмехнулся. - Нет, тридцати тысяч недостаточно будет, пожалуй?
        - Мало, - подтвердил Калинин.
        - Если бы мы могли дать сто тысяч тракторов, снабдить их бензином, снабдить их машинистами, то средний крестьянин сам сказал бы: «Я за комму-нию!» Скажет он так?
        - Где их взять, машины-то, - вот вопрос?!
        - Мы с вами понимаем, что это пока фантазия. Но то, что сегодня видится только в мечте, завтра может стать явью.
        - Если труда не жалеть.
        - Вот именно! Я, конечно, широко замахнулся, но будут у нас со временем сто тысяч тракторов, обязательно будут! И самые лучшие машины, что хранятся пока в вашей папке, пойдут по артельным полям.

        3

        В январский морозный день добрался до родной смоленской деревни Кузьма Голоперов. Знакомый мужик подвез его от станции. Степенно, чуть прихрамывая, зашагал он по длинной улице к холму, где красовался близ церкви пятистенный, под железом, дом бывшего старосты.
        За плечами - туго набитый солдатский мешок. В руке - кожаный городской баул.
        Прилипли к мутным стеклам бабы и ребятишки, долго глядели вслед, судачили: откель взялся, сердешный, какие вести привез?
        Батя, Василий Васильевич, встретил единственного сына с радостью. Сам истопил баньку, приготовил березовый веник. Попарился заодно.
        Кузьма разложил гостинцы: отцу - суконный отрез, матери - шаль. И замужнюю сестру не забыл, и племянниц. Мать руками всплескивала: домовитый сынок-то, заботливый! Отец пригладил светлые, поредевшие волосы.
        - Не бедствуешь.
        - Голова на плечах, руки пока при себе. А дураков на наш век хватит.
        - И то ладно, - одобрил Василий Васильевич. Перед ужином отец достал из сундука бутылку первача. Сели за стол рядом, как ровня. Мать поставила чугунок горячей картошки, обливную миску соленых грибов.
        - Ох, соскучился по ним! - потянулся Кузьма.
        - Этого добра вволю, - сказал Василий Васильевич. - А вот с хлебушком плохо.
        - Недород?
        - Уродило средне, терпимо. Только продразверстка все загребла. Видел - сусеки пустые.
        - Так уж и все? - плутовато сощурился Кузьма.
        - Ну, припрятал кое-что, до новин дотянем с грехом пополам, - неохотно ответил отец. - Да ведь зло берет: себя не жалел, старался, ни один черт в работе не помогал. Подохни в поле - никто не почешется. А зерно привезти не успел - уже вот они, ждут с мешками. Городских трое и наши беспортошники из комбеда.
        - Повсюду так, батя.
        - Как поначалу мужик-то воспрял! - сокрушенно вздохнул Василий Васильевич. - Земля наша, паши ее, сей, хозяйствуй, как хочешь. А вышло, что зазря хребет гнули. Продать ничего нельзя, кузнецу, заплатить нечем. Собственной лошади овес украдкой даю.
        - Это цветочки, - Кузьма уверенно наполнил большие граненые рюмки. - Дальше еще хуже пойдет.
        - На суку сидят, а его же и рубят. Кто им с такой продразверсткой работать станет?
        - Мужиков много, батя, есть из кого масло давить.
        - Это что же, программа у большевиков такая?
        - Программа у них хитрая. Вроде опять басурмане на Русь пришли, только теперь не с саблей, не с боем, а незаметно влезли.
        - Ты своей головой додумался, али подсказал кто?
        - Барин растолковал, Мстислав Захарович.
        - Вот оно что! - заерзал на лавке Василий Васильевич и даже приподнялся от нетерпения. - Ну, говори, говори, когда последний раз видел?
        - А недавно, и месяца не прошло. Поскитались мы, батя, вместе со всей его семьей. Страстей натерпелись - не приведи господь. Без меня бы им верная крышка была, - похвастался начавший хмелеть Кузьма. - Мстислав Захарович на Дон рвался, а нас вместо Дона аж на Волгу занесло. Теперь ведь едешь, не куда хочешь, а куда поезда идут. Пока отдышались там, подкормились - кругом фронт объявился.
        - На Волге осели, значит?
        - Сейчас, батя, дай мосол догрызть... Обскажу все по порядку. - Кузьма ел с азартом, как молодой волк после долгой пробежки. - Народ, батя, сам знаешь, надвое разделился: одни - за белых, другие - за красных. Везде драка. А мы тихо прижились. Дом на краю города. Садик свой, речка близко. Нашелся у барина знакомец, тоже знатного рода. Без правой руки вояка. Но вскоре расклеили по городу приказ: всем бывшим офицерам явиться на регистрацию. Только регистрация ихняя известно какая: через человека - на свалку.
        - У нас многих офицеров в Красную Армию забрали...
        - Тут место тихое, - пояснил Кузьма. - А там с одной стороны казаки, с другой - белогвардейцы, с третьей - пленные чехи мятеж подняли. Такое дело! Вот и надумали мы промеж собой: никуда барину не являться. В саду стожок сена стоял, я в нем схорон сделал, погребок вырыл. И бог миловал, отсиделся Мстислав Захарович. Тут как раз белые чехи пришли. Эшелонами на вокзале стояли, в городе не ночевали, клопов опасались. А вшей у них своих дополна. Ну, однорукий сразу с мятежниками стакнулся, привез к нам ихнего полковника. Долго он с нашим хозяином толковал, уговаривал ехать к Колчаку в Сибирь. Тут и решил Мстислав Захарович послать барыню с детьми через море за границу. А мне приказал пока домой на разведку: посмотреть, как здесь. Ну, я с охотой, больно уж о вас стосковался... Выправил Мстислав Захарович через того полковника документ, будто я красноармеец и после ранения отпущен на отдых. Печатку нужную пристукнули. У них много печаток всяких...
        - Значит, надолго ты? - с надеждой спросил Василий Васильевич. - Вдвах хозяевать будем?
        - Ив уме не держи, батя, на дурноедов я работать не стану. Да и барину обещал воротиться.
        - Где ж ты его сыщешь?
        - Мстислав Захарович - фигура заметная, не затеряется. Адресок он мне дал в сибирский город Омск. Туда и подамся.
        - Через фронт попрешь?
        - А чего? Мне дорога открытая. Красным скажу, что белые меня изуродовали - изувечили, а белым обратно на красных наклепаю. Кто нонче проверит?
        Пропустив по четвертой стопке, они закусили молча, потом Василий Васильевич спросил невесело:
        - Насчет земли, насчет барского имения, что Мстислав Захарович наказывал?
        - Была об этом речь, батя. Господский дом просил оберегать, особенно картины и эти, как их, скульптуры. Которые из мрамора.
        - В барских хоромах теперь коммуния, - пояснил Василий Васильевич. - Самую голытьбу туда собрали. Федьку косого, другого Федьку, который погорелец, Аниську - вдову с пятью ртами. Земли дали с достатком, валяй обихаживай. А кому обихаживать? Только и умеют за новую власть глотки драть. Весной справные мужики отсеялись, а коммуния едва на поле выползла. Летом я, бывало, с покоса иду, а они глаза продирают... Я один больше всей этой коммунии наработал. С голоду бы им подыхать, да новая власть у нас хлебушек-то отобрала, голодранцев своих кормит, а нас же еще и ругает! - старик так двинул кулаком по столу, что подскочила и жалобно звякнула миска.
        - И я про то говорю.
        - А насчет земли как барин велел?
        - Землей приказал пользоваться пока. А когда настоящая власть заступит, тогда разберемся. Он себе имение, рощу и луг желает оставить. А поля пусть мужики выкупят в рассрочку.
        - Выкупить надежней, - кивнул старик. - Хоть и тяжело для кармана, зато уж заплатил и пользуйся по гроб жизни. Я завтра мужиков соберу, которые с понятием. Ты им обскажи подробно.
        - Так и барин советовал. Пусть, мол, разумные крестьяне все по соседним волостям объяснят. Агитировать надо, чтобы в Красную Армию никто не шел, чтобы в лесу отсиживались до поры. Три десятка парней в лесу укроются - в Красной Армии взводом меньше будет.
        - Отправим, - пообещал Василий Васильевич. - По всему уезду пройду, со стариками поговорю. И ты бы посидел возле дома, сынок. Лес большой.
        - Нет, батя, я Мстиславу Захаровичу верой и правдой. Отдохну малость и снова в дорогу.

        4

        В кабинете почти так же холодно, как и па улице. Сквозь обледеневшие стекла едва заметным розовым пятном просвечивало негреющее зимнее солнце. Сотрудники Комиссариата городского хозяйства и представители предприятий, собранные на экстренное совещание, сидели в верхней одежде. Даже самые вежливые, сняв вначале шапки, снова надели их.
        Чернила замерзли. Михаил Иванович делал пометки карандашом, отогревая пальцы дыханием. Записывал мало. Почти все цифры, приводимые выступавшими, были ему известны. Угрожающие, с каждым днем стремительно уменьшающиеся цифры! Весной и летом, привлекая безработных, удалось заготовить некоторое количество торфа и дров. Их хватило до января. Помогли городу общественные огороды, с которых было собрано овощей на сто пятьдесят миллионов рублей. Всю осень снабжались овощами заводские столовые, госпитали, приюты, больницы. Теперь запасы иссякли. Вторая послереволюционная зима в Питере оказалась гораздо страшней первой, хотя и та была не из легких.
        Город жил теперь только тем, что привозили из сельскохозяйственных губерний страны. А много ли они могли дать? Республика в кольце фронтов. Белогвардейцы и интервенты отрезали от промышленных центров сырьевые и продовольственные районы. Донецкий уголь, бакинская нефть, украинский и кубанский хлеб находились в руках врагов. Вся тяжесть продовольственной разверстки легла на крестьян Центральной России.
        Конечно, хлеб в деревне еще есть, кулак успел припрятать зерно. Только попробуй найти, попробуй взять - он ведь горло перегрызет за свое добро.
        Думая о хлебе, Михаил Иванович вдруг явственно представил каравай, только что вынутый из печи, еще горячий, с хрусткой корочкой, с тягуче-приятным запахом. И таким осязаемым был этот запах, что тошнота подкатила к горлу, закружилась голова и поплыли перед глазами голые стены, лица и шапки. Карандаш выпал из ослабевших пальцев, стукнулся о крышку стола. Выступавший товарищ смолк, вопросительно посмотрел на Калинина. Михаил Иванович сильно, до боли сжал левую руку, напрягся. Слабость прошла. Сказал спокойно, даже улыбнулся чуть-чуть:
        - Продолжайте, пожалуйста. Полуобморочное состояние, вызванное голодом, появлялось у него уже несколько раз. Нельзя, значит, думать о еде, надо гнать всякую мысль о ней.
        Кризис назрел, силы израсходованы. Некоторые товарищи близки к отчаянию. Именно поэтому Михаил Иванович созвал их сюда. Если опустить руки, катастрофа неизбежна, жизнь в большом пролетарском центре замрет, Петроград окажется во власти тьмы и анархии. Во что бы то ни стало нужно поддерживать хотя бы слабое биение пульса, бороться до последней возможности.
        Об этом он и повел речь, как только закончил выступление председатель топливной секции. Заговорил с несвойственной ему резкостью, делая большие паузы, чтобы хватило сил.
        - Дрова будут в марте. Заготовки выполняются. До марта мы обязаны дотянуть. Без ссылок и оговорок. Вся броневая группа предприятий, весь Водосвет будет работать. Водопровод, электростанции, трамвай, мельницы - вот главное. Без воды нельзя. Воду населению - круглые сутки. Остальное урежем. Трамвай будет ходить двенадцать часов. Свет в город подавать десять часов в сутки, но подавать обязательно.
        - Я только что говорил о невозможности, - обиженно вставил председатель топливной секции.
        - Знаю. Каждый пуд нефти, каждый пуд угля, каждую сажень дров будем распределять вместе. Не жалейте заборов и старых деревянных построек.
        Михаил Иванович перевел дыхание, ища глазами товарища, отвечавшего за снабжение продовольствием.
        - Как сегодня?
        - Выдали по осьмушке хлеба только рабочим, служащим и детям. Завтра такой же паек. На складах останется лишь сахар. Его раздадим послезавтра.
        - Продотряды возвращаются?
        - Ждем с часу на час.
        - Немедленно всю секцию разошлите по заводам и фабрикам. Подчеркиваю - немедленно. Создавайте и сразу же отправляйте в деревню новые продовольственные отряды. Берите со складов мануфактуру.
        - Деньги, - подсказал кто-то.
        - Деньги крестьянину сейчас не нужны, - возразил Калинин. - Скобяные товары в цене. Пилы, топоры, гвозди, - он снова передохнул. - Москва обещала помочь, но Москве тоже трудно, товарищи. Мы сами за все в ответе!

        5

        Возвращаясь домой, он каждый раз испытывал теперь какую-то неловкость. Чудился укор в детских глазах, которые на исхудавших лицах казались особенно большими и выразительными. Нет, дети не ждали от Михаила Ивановича пряников или конфет - хотя бы маленький кусок черного хлеба, это был бы для них праздник!
        При отце дети не жаловались на голод, не просили есть. Так велела им мать. Но каково было Екатерине Ивановне, когда она оставалась с ними одна! Юля в эту зиму почти не поднималась с постели, переваливала из одной болезни в другую, настолько высохла, что ручонки казались прозрачными. Мальчики развлекали ее, читали вслух книги. Но и они стали вялыми, тихими. У самой Екатерины Ивановны, как в девичью пору, резко выделялся на осунувшемся лице нос. Платья, тесные год назад, теперь свободно болтались на ней и требовали перешивки.
        Нынче жена встретила его радостной и немного смущенной улыбкой.
        - Женщина приходила из деревни, записку передала. Помнишь, землемер у тебя был, длинный такой?
        - Конечно. В уезд отпросился, мы не возражали, там он нужней.
        - Доволен он. Кланяется всем, пишет, что работы много, а на досуге охотой промышляет, зайцев силками ловит. Нам одного прислал, - опять смущенно и просительно улыбнулась она.
        Принесла из холодных сеней закоченевшую длинную тушку с обрубками вместо ног. Цепко держала ее, испытующе и даже со страхом смотрела в лицо мужа. Екатерина Ивановна не произнесла ни слова, но он понял все, что она хотела сказать сейчас, о чем молила его:
        «Не отдавай, - взглядом просила жена, - не отдавай мясо в общий котел. Ведь ты не обязан, ведь это не паек, а случайность. Это подарок. Для всей коммуны этот заяц будет почти незаметен. А для семьи два килограмма мяса - огромное богатство! В них наше здоровье, наше спасение!»
        «Нет, - качнул головой Михаил Иванович, борясь с соблазном. - Нет и нет! Все отдают то, что имеют, без остатка. Только верная дружба и взаимная выручка помогут нам пережить беду».
        «Подожди, подумай! Вспомни эту голодную неделю. Пятьдесят граммов хлеба в день, тоненький ломтик. Утром - две вареные картошки на человека. В обед - пустой суп из картофельных очисток. Вечером - стакан пустого чая. С нетом. Лишь один раз мы дали детям по крохотному кусочку сахара... Ты ведь знаешь, я забочусь не о себе. Мальчики наши, как скелеты, Юля не встает. А здесь - два килограмма!»
        «И ты пойми, Катя: не только мы, все вокруг в таком положении. Если я отступлю один раз, то не выдержу и другой, и третий. У меня городское хозяйство, у меня склады, у меня соблазны. Как я упрекну или накажу провинившегося, если сам отойду от твердой нормы?!»
        «Я очень прошу тебя!»
        «Не проси - не могу!»
        Этот разговор без слов длился не больше минуты. Михаил Иванович вздохнул, зябко повел плечами. Спросил:
        - Кто дежурит на кухне?
        - Котляковы.
        - Отнеси.
        Екатерина Ивановна, наклонив голову, вышла из комнаты.
        Минут через двадцать, успокоившись, она позвала мужа обедать. Сели за стол. Дети торопливо хлебали горячую воду, на которой сиротливо плавали несколько блесток масла, отодвигали ложками разварившиеся картофельные очистки, приберегая их под конец, вместо второго.
        Михаил Иванович машинально подносил ложку ко рту, рассеянно отвечал на вопросы. Через открытую дверь он видел на белой подушке голову Юли с такими же, как у матери, крупными чертами лица. Дочка слабо улыбалась ему, а он боялся встретиться с ней глазами и мучительно думал все о том зайце... Как нужны сейчас девочке две-три чашки хорошего бульона. Они, возможно, подняли бы ее на ноги. Но и у соседей тоже больные дети... Ах, Юлька, ты Юлька!..
        Погрузившись в свои думы, он не замечал пристального взгляда жены. Последнее время они редко виделись при дневном свете, и только сейчас Екатерина Ивановна обнаружила, как изменился, состарился муж. Он и всегда-то был щуплым, а теперь не поймешь, в чем душа держится. Поникли кончики усов. Черные, зачесанные назад волосы все еще густы, но в них, особенно на висках, появились седые пряди. А бородка стала серебристой, будто выморозила ее стужа, выкрасила в свой цвет.
        Глаза у него быстро слабеют. Поднял очки в металлической оправе на лоб, щурится беспомощно и устало.
        Чтобы скрыть волнение, Екатерина Ивановна встала, прошлась по комнате. Остановилась за спиной мужа, на несколько секунд прижалась щекой к его затылку.
        - Ты что, Катя? - спросил он.
        - Ничего, ничего, Миша. Ешь. Все уладится, все хорошо будет.

        6

        Едва пошла на убыль зима, едва ослабли морозы - снова вспыхнули эпидемии. В Москве свирепствовала невесть откуда завезенная испанка, в Питере - сыпной тиф.
        На несколько дней приехал по служебным делам в Петроград знакомый Калинина - Марк Тимофеевич Елизаров, старый коммунист, друживший еще с Александром Ульяновым. После его казни женился на сестре Александра - Анне, стал членом семьи Ульяновых. К нему с большим уважением относился Ленин. И надо же случиться такому несчастью - свалил Марка Тимофеевича сыпняк. Спасти его не удалось.
        Чтобы проводить Елизарова в последний путь, 13 марта рано утром в северную столицу прибыли Мария Ильинична и Владимир Ильич.
        В этот же день Ленин выступил на митинге перед рабочими. Говорил о том, что считал теперь особенно важным в жизни страны: о политике партии в деревне. Только вчера принимал он в Кремле делегацию крестьян Сарапульского уезда Вятской губернии. Эти крестьяне по собственной инициативе собрали хлебные излишки, отправили их трудящимся Москвы и Петрограда. А почему? Да потому, что побывали под пятой контрреволюции и убедились, как важен для них крепкий союз с рабочим классом.
        - Когда я спросил у этой делегации об отношении крестьян к Советской власти, - рассказывал Ленин, - депутация мне ответила: «Да, чехословаки нас научили, и теперь никто не отклонит нас от Советской власти».
        Михаил Иванович улыбнулся. Поняли, значит, мужики, кто друг, а кто враг. Этих уж никакая белая пропаганда не проймет!
        ...Вскоре в Москве открылся Восьмой съезд партии. Михаил Иванович участвовал в его работе как делегат коммунистов Лесновского района Петрограда. Одно из главных мест в повестке дня занимал вопрос о союзе рабочего класса со средним крестьянством. С большой речью выступил Владимир Ильич. Слушая его доклад, Калинин вспомнил многое из того, о чем беседовали они с Лениным при последних двух встречах.
        Владимир Ильич особенно подчеркнул, что по отношению к середняку ни в коем случае не следует применять насилие, ибо этим можно загубить все дело. Надо учитывать особые условия жизни середняка. «Не сметь командовать! Вот правило, которое мы себе поставили», - заявил Ленин под аплодисменты делегатов.
        23 марта 1919 года съезд избрал Михаила Ивановича Калинина членом Центрального Комитета партии. Ответственность ложилась на его плечи большая. Не случайно ведь избрали именно тогда, когда назрел вопрос об изменении политики партии по отношению к крестьянству. Калинин хорошо понимал это.

        7

        Где-то громыхнуло железо. Владимир Ильич прислушался: звук непонятный и в то же время давно знакомый, радующий. Сунув руки в карманы пальто, Ленин постоял, немного. Вокруг тихо, темно. Свет газовых фонарей, повсюду горевших в Кремле, не проникал в густо заросший и неухоженный Тайницкий сад. Владимир Ильич любил прогуливаться здесь поздно вечером или ночью, когда все спали. В тишине, на свежем воздухе легче было сосредоточиться, он старался думать в эти минуты не о текущих делах, а о главных вопросах.
        Снова странный звук - стремительный и скользящий. Ах, вот что: это сосульки срываются и летят по водосточным трубам. В Симбирске старухи говорили: домовой по крышам ходит.
        Любит он звуки весны, любит смотреть, как мартовский многоцветный закат постепенно меркнет, однотонными становятся краски, сливаются в зеленоватую полоску у горизонта, а над этой полоской все ярче разгораются звезды. Воздух с наступлением темноты делается морозно-колючим. А потом, еще позже, когда нагревшееся под весенним солнцем железо сожмется от стужи, начинают падать по трубам отскочившие льдинки - сосульки.
        Последние годы он почти не замечал ни закатов, ни теплых дождей, ни птичьего пения. На это просто не оставалось времени. А надо и замечать, и любоваться, и радоваться. Иначе ограбишь самого себя, обеднеешь чувствами.
        Владимир Ильич пошел дальше, но теперь уже гораздо медленнее обычного. Лужи были затянуты молодым льдом, он, ломаясь, тонко позванивал под каблуками. Слушать приятно, а идти трудно: того и гляди, поскользнешься.
        Ленин шагнул на тропинку, петлявшую среди елок. Мысли вернулись к недавнему разговору с Горьким. Алексей Максимович весьма встревожен пропастью, которая, по его словам, разверзлась между городом и деревней. Мужик получил землю, получил самостоятельность и теперь плевать хотел на интересы революции, государства. Он цепко держится за свое добро, ищет только свою выгоду.
        «Что сейчас может дать город деревне? - спрашивал Горький и, не дожидаясь ответа, отвечал сам: - Ничего». Деревня обставляет наилучшим образом всякого пролетария, который умеет хоть что-нибудь делать, - кузнеца, слесаря, механика, - закабаляет его хлебом и квасом для своей надобности. Городской пролетарий с радостью бежит в деревню. Чем ему прикажете заниматься, если он не сделался администратором, руководителем, а заводы и фабрики стоят? И деревня такого пролетария не отпустит. Закрепостит его. Но и это только паллиатив, временный выход из положения. Кустарь-пролетарий в деревне достаточно беспомощен. Сырья-то у него нет. Как же он даст крестьянину все необходимое? Мертвой петли, которая душит страну, такому пролетарию не снять. Вот и останется мужик лицом к лицу с заморским купцом. «Чего изволите? - скажет иностранный капитал мужику. - Орудия земледелия? Пожалуйста! Предметы обихода? Извольте, сколько угодно...» Мужик увидит, что господин иностранец своими товарами шутя затыкает все дыры крестьянского хозяйства. Увидит и возьмет власть в свои руки, обязательно возьмет. Мужик неизбежно придет к
власти, ибо он подлинное большинство, единственная действенная сила во всей России. Захватит власть и обратится к заграничному капиталу.
        Горький, конечно, преувеличивает: он человек эмоциональный, весьма восприимчивый. И мало знает деревню, крестьянина. Горожанин он, пролетарий: сия среда известна ему досконально. Но при всем том в словах Алексея Максимовича немало тяжелой и тревожной правды.
        Россия - страна крестьянская, и с этим нельзя не считаться. Особенно сейчас, когда положение осложняется многими факторами: напряженной борьбой на фронте, продразверсткой, общей разрухой, вражеской пропагандой.
        Чьи-то приближавшиеся шаги отвлекли Владимира Ильича от размышлений. Человек шел по тротуару, скрытый деревьями. Под ногами его потрескивал схваченный морозом снежок, хрустели льдинки.
        Обычно во время вечерних прогулок Ленина никто не тревожил, и он очень ценил эти немногие минуты, когда удавалось остаться наедине с собой. Были, правда, исключения. В любой момент, днем и ночью, к нему в кабинет или домой могли прийти Свердлов или Дзержинский. Они, если требовалось, обращались к нему и во время его прогулок. Но их присутствие не мешало ему думать, не отвлекало от мыслей. Вероятно, потому что их умы, их сердца всегда были настроены в унисон, все трое понимали друг друга часто даже без слов. С ними ему всегда было легко.
        На этот раз шел не Дзержинский. У Феликса Эдмундовича размеренный, четкий шаг. У Якова Михайловича, вечно спешившего, шаги быстрые, частые. Но этих шагов никто больше уже не услышит... Неделю назад сразила его испанка. Не стало давнишнего надежного соратника, неутомимого борца, добросовестного работника, знавшего лично и помнившего по фамилиям тысячи членов партии. Кто станет вместо него Председателем ВЦИК, достойно заменит его на высшем посту в государстве?
        Шаги удалились по направлению к Спасской башне. Скорее всего, это прошел комендант Кремля, недавний балтийский матрос, человек рослый, широкоплечий. Караулы, наверное, проверяет.
        Скоро состоится заседание ВЦИК, на котором Ленин от имени партии должен выдвинуть кандидата на пост Председателя Исполнительного Комитета. Кого предложить? Калинина? Пожалуй, это кандидат, отвечающий всем требованиям. Основная масса крестьян должна понять политику партии, должна пойти вместе с партией, во всем доверяя ей. А Калинин до сих пор поддерживает тесную связь с крестьянским хозяйством, хорошо знает положение в деревне. Кому же, как не ему, выходцу из крестьян, питерскому пролетарию, опытному партийному работнику, занять этот высокий пост?!
        При всех этих достоинствах у Калинина есть еще такие качества, которые помогут ему быстро освоиться на новом месте. Цепкий ясный ум и широкий кругозор, глубокая эрудиция. Ведь ему придется иметь дело не только с крестьянами и рабочими, но и с учеными, и с дипломатами. Калинин не растеряется, сумеет ответить на любой вопрос, на любой выпад.
        Владимир Ильич вспомнил встречу в Стокгольме на Четвертом съезде партии, когда стояла задача объединить в борьбе с самодержавием усилия большевиков и меньшевиков. Калинина прислала на съезд Петербургская большевистская организация. Он взял тогда на заводе отпуск якобы по болезни и нелегально приехал через Финляндию в Швецию.
        Едва открылся съезд, между большевиками и меньшевиками возникли разногласия. Калинин сразу же выступил против меньшевиков, поддержал предложение включить в порядок дня вопрос об оценке текущего момента. И включили - хотя у меньшевиков вообще-то был численный перевес.
        Острая борьба развернулась по всем коренным вопросам: об аграрной программе, о вооруженном восстании, об отношении к Государственной думе. Меньшевики одну за другой отвергали вносимые большевиками резолюции. Требовалась огромная убежденность в своей правоте и такая же твердость духа, чтобы не сойти с занятых позиций, не поддаться уговорам, увещеваниям. Все это у Калинина было.
        Любопытно и закономерно, что среди делегатов-рабочих почти не оказалось меньшевиков. Два или три человека. Меньшевики сами чувствовали эту слабость: собрались одни теоретики, а практики, приехавшие с мест, их не поддерживают. Вот и решили они распропагандировать делегатов-рабочих, перетянуть хотя бы часть на свою сторону. Сам Аксельрод, поднаторевший в словесных схватках, опытнейший оратор, решил выступить перед рабочими с докладом. «Что он, за осликов нас считает? - удивился и рассердился Калинин. - Думает нам зубы заговорить? Не пойдем!» Но Владимир Ильич рассудил иначе: «Ничего, соберитесь. Послушайте его, это полезно будет»'. Ленин всегда считал, что партийные работники не должны избегать дискуссий. Надо уметь отстаивать свое мнение перед любым противником.
        Пришли рабочие, расселись. Калинин выглядел молодо, просто. Рубашка-косоворотка с белыми пуговицами, дешевый пиджак, густые волосы бесхитростно зачесаны назад. Вроде приехал паренек из деревни, только-только пообтесался в городе. Вероятно, так и думал Аксельрод, расписывая делегатам блага парламентаризма. Красиво говорил, с энергичными жестами. Владимир Ильич видел: сам собой любуется Аксельрод, убежденный в неотразимости своих доводов. Он порицал Московское вооруженное восстание, требовал установить блок с кадетами.
        Утомила меньшевистского лидера горячая речь. Вытер платочком губы и сел, удовлетворенный. Тут и поднялся Калинин. Начал говорить вроде бы неуверенно, подбирая слова. Да как разошелся, как взялся щипать Аксельрода - только пух и перья от него полетели. Опроверг все его основные положения. Другие товарищи поддержали Калинина. Владимиру Ильичу осталось только подвести итог, что он и сделал с величайшим удовольствием.
        Аксельрод был потрясен своим поражением: «Я не знал, что эти рабочие так развиты!» - удивленно повторял он.
        Ну и сам виноват, что не знал: какой же ты после этого партийный вожак?! Рабочий рабочему рознь. На съезд прислали наиболее зрелых, наиболее образованных, проявивших себя. Тот же Калинин - за его спиной марксистский кружок на Путиловском, тюремные университеты, несколько ссылок. Вот меньшевистский лидер руками и разводит...
        Давно это было, в девятьсот шестом году, с той поры минула целая эпоха напряженной борьбы, закалились и выросли люди. Калинин - особенно. У него большой организационный и хозяйственный опыт. Со всех точек зрения он наиболее подходящий человек на пост Председателя ВЦИК.
        Владимир Ильич ощутил почти физическое облегчение. Прояснился наконец вопрос, тревоживший его последние дни. Кандидатуру Калинина он будет отстаивать в Центральном Комитете партии и на заседании ВЦИК.
        Посмотрел на темные, спящие ели, на звездное небо и по глухой тишине, царившей вокруг, понял, что уже очень поздно. Даже собаки не лаяли в Зарядье и за Москвой-рекой.
        Морозец окреп по-зимнему, изо рта вырывался пар, и Владимир Ильич почувствовал, что зябнет. Хорошо бы теперь крепкого горячего чая. Надюша спит, наверное. Ничего, он управится сам. Пройдет в кухню потихоньку, чтобы не разбудить жену, и вскипятит на примусе чайник.

        8

        Ленька Чикин, не сняв пальто, сел к столу, рывком двинул на глаза козырек фуражки:
        - Все, друг Коля, завтра шабашим! Устроим большевикам воскресный переполох. Я дежурю на Заречной водопроводной станции. Скажу охраннику, что вызвал слесаря-ремонтника. Тебя, стало быть. Придешь с чемоданом. На всякий случай поверх бомб постели ветошь, инструмент уложи.
        - Две бомбы-то? - уточнил Колька.
        - Обе, которые с часовыми механизмами. Одна трахнет вскоре после нашего ухода, а другая - часа через три.
        - Не много ли?
        - Сам прикинь. Пока охрана очухается от взрыва, пока посыльный до начальства доедет, пока начальство явится собственной персоной - это как?
        - По телефону позвонят.
        - О телефоне позабочусь, - хмыкнул Чикин. - Хозяин думает, что Калинин самолично на происшествие прикатит. Тут ему и хана! А не прикатит - его счастье. Другие руководители соберутся. Нам главней всего водопровод. Пусть почухаются большевики на пожарах.
        - А пожары откуда?
        - Это уж не наша забота, - отмахнулся Чикин. - После взрыва сразу мотай в Кронштадт. Там тебя надежные люди встретят, выправят документы и устроят на теплую службу.
        - Как бы на старых корешей не нарваться, - озабоченно произнес Колька. - Начнут душу вынать: где был, чего делал?
        - Не осталось твоих корешей, теперь весь Балтийский флот новый. Старики домой подались, а которые с большевиками пошли, тех по всей стране размотало. Воюют да комиссарят. В Кронштадте одна молодежь. Набрали тумаков из деревни, наши им мозги вправляют. Тертые калачи, вроде тебя, во как нужны! Там и увидимся.
        - Деньги! - требовательно сказал Колька. - Деньги гони. Только золото.
        - Держи.
        Колька посмотрел, скривился:
        - Мало!
        - Ты не друг, ты грабитель с большой дороги, - прикинулся обиженным Чикин, однако добавил еще несколько червонцев.
        - Все равно мало. Зойке надо оставить.
        - С Зойкой кончай. Подвести может. Чуешь, куда эта стерва поворачивает? Медицинской сестрой будет в госпитале.
        - Все свою выгоду ищут, - хмуро произнес Колька. Говорить о Зойке ему не хотелось. Знал: она не огорчится, даже обрадуется, когда он уйдет.
        Последнее время Зойка стала совсем чужой. Заявила ему: «Новая власть для людей старается, дорогу открывает, а ты сидишь, как сыч, за прежнее держишься. Ну и сиди, если хочешь, а мне не мешай. Я жить хочу, чтобы на сердце радостно было!»
        Да, у Зойки теперь другие интересы, другие заботы.

        9

        В квартире, где жил заместитель Калинина Иван Ефимович Котляков, раздался какой-то шум, громкие голоса. Михаил Иванович вышел в общий коридор. Там возбужденно переговаривались несколько человек.
        - В чем дело, товарищи?
        - Беда, Михаил Иванович. Взрыв на водопроводной станции.
        Из двери, натягивая пальто, выскочил Котляков.
        - Погоди, Иван Ефимович, - остановил Калинин. - Я с вами.
        У подъезда ожидала машина. Шофер быстро погнал старое дребезжащее авто по пустынным улицам.
        Водопроводная станция была уже оцеплена. Командир красногвардейцев Рудольф Ленник доложил Калинину: окрестности прочесаны, но преступников обнаружить не удалось. Есть подозрение, что заложена не одна бомба, а несколько - с часовыми механизмами.
        - Что делать в первую очередь? - спросил Лепник. - Устранять повреждения или искать бомбы?
        - Ищите, - распорядился Калинин. - Кто здесь из работников станции?
        - Фридрих Лийв. Вот он.
        - Здравствуйте. Как это случилось?
        - Не знаю, меня только что вызвали.
        - Надо как можно скорее ввести станцию в строй, понимаете это?
        - Да, конечно.
        Михаил Иванович сел на скамеечку возле сторожевой будки, свернул толстую самокрутку. Затягиваясь крепким табаком, думал о случившемся. Не ясно, вылазка ли это какой-то озлобленной личности или сигнал к новому всестороннему нападению белых?
        Поеживаясь от холода, сидел он у стен поврежденной станции, не подозревая, что механизм второй бомбы отсчитывает последние минуты. Вот, бросив окурок, он поднялся, намереваясь идти в машинный зал, где притаилась смерть. А в это самое время в Москве, на заседании ВЦИК, громко звучал с трибуны голос Луначарского. Поддерживая предложение, внесенное Лениным, Луначарский говорил:
        - Я встретился с товарищем Калининым впервые, когда были выборы в первую центральную думу (Петрограда) после Февральской революции, куда он был послан своим районом, потому что среди рабочих масс он считался человеком с хозяйственным направлением ума, очень солидным, уравновешенным и пользовался чрезвычайно широкой любовью своего района. Его голос был абсолютно подлинным свидетельством о настоящем настроении масс. Я именно хочу здесь подчеркнуть совершенно сознательное отношение, огромную уравновешенность, всегдашнее спокойствие, поразительную угадку, которую мог подсказывать только инстинкт настоящего пролетария, которую трудно заменить теоретическим развитием, - это делало его для нас одной из самых ярких фигур в думе. Хотя там бывали часто более блестящие ораторы, но когда товарищ Калинин с настоящим простым, добрым лицом рабочего всходил на трибуну и начинал без малейшего ораторского ухищрения выкладывать то, что ему казалось, как пролетарию, особенно важным, немедленно и правые социал-революционеры, и кадеты начинали прислушиваться к его голосу. Другого столь авторитетного голоса из числа
рабочей среды в думе не было. Когда после Октябрьской революции мы сломили эсеров и петроградский пролетариат завоевал целиком кадетскую думу... то сейчас же для всех сделалось ясным, что городским головой Петрограда не может быть никто другой, как товарищ Калинин...
        И на этом месте, где легко можно было потерять и уронить достоинство партии, которую он представлял, товарищ Калинин приобрел большую любовь не только рабочих, но и остальных жителей. Он очень хорошо умел разговаривать с выборными от рабочих, и к Калинычу шли все и знали, что он сделает все, что может.
        И если в рабоче-крестьянской республике первое место в государстве должен занимать рабочий или крестьянин, то товарищ Калинин, старый петроградский пролетарий, не порвавший связи с землей, средний крестьянин, является бесспорно самым лучшим кандидатом на это место...
        Луначарский как раз заканчивал свою речь, когда на Заречной водопроводной станции командир красногвардейского отряда Рудольф Карлович Лепник увидел на одном из агрегатов в машинном зале какой-то странный предмет. Наклонился к нему и услышал четкое, быстрое тиканье. Медлить нельзя, кругом люди. Выход один: добежать до Невы, кинуть бомбу в воду.
        - Освободить проход! Все - с дороги! - скомандовал Лепник и, взяв бомбу, быстро понес ее к двери.
        Михаил Иванович и Котляков не успели войти в зал, как к ним устремились матросы-красногвардейцы. Богатырского роста моряк, расставив руки, оттеснил Калинина к стене, тяжело дышал поверх его головы:
        - Назад, бомбу несут! Назад!
        Калинин увидел белое лицо Лепника. Выйдя из помещения, Рудольф Карлович повернул к Неве. Шаг, еще шаг... Но дойти до реки он не успел: раздался взрыв. Михаила Ивановича отшвырнуло в сторону. Моряк, заслонивший Калинина, медленно опустился на землю. К нему кинулся молодой матрос.
        - Гриша! Орехов! Гриша!
        Красногвардейцы повели контуженого Котлякова к машине.
        - В больницу? - спрашивал кто-то. - В госпиталь?
        - Ивана Ефимовича к врачу, - распорядился Калинин. - В чека сообщили? Обязательно надо удвоить охрану всех объектов.
        - Будет выполнено, - ответил ему незнакомый командир.
        Несколько минут, горестно склонив голову, стоял Михаил Иванович над телом Ленника. Потом медленно пошел к автомобилю.
        Возвратившись домой, Калинин прежде всего поговорил с женой Котлякова, успокоил ее и лишь после этого прилег на диван. Сильно болела голова.
        Он с трудом поднялся, когда Екатерина Ивановна сказала, что звонят из Петросовета и настойчиво просят его подойти к телефону.
        Голос в трубке звучал торжественно:
        - Михаил Иванович?.. Михаил Иванович, получено сообщение из Москвы. Вы избраны Председателем Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета...
        - Что? - не понял Калинин.
        - Избраны Председателем ВЦИК. Поздравляю, Михаил Иванович! Ленин просит ускорить ваш выезд.
        - Но... Завтра у меня коллегия комиссариата.
        - Вы сами будете проводить?..
        - А как же иначе, - ответил Калинин и опустил на рычаги трубку. Рука привычно потянулась за кисетом.
        Он закурил возле форточки, пуская клубы дыма на улицу.
        - Что-нибудь срочное? - спросила жена.
        - Погоди минутку, - смущенно и радостно улыбнулся он. - Соберусь с мыслями и объясню.
        - Да что случилось?
        - Председателем ВЦИК меня выдвинули.
        - О господи! - всплеснула руками Екатерина Ивановна. - Ты что, Миша, серьезно?!
        - Вполне. Собирайся, через два дня едем в Москву.

        Глава седьмая

        1

        На первое время, пока в Кремле, в Кавалерском корпусе, ремонтировали квартиру, пришлось всей семьей остановиться у давнего знакомого. Тот с женой и детьми перебрался в одну комнату, а Калинины разместились в другой, поменьше. В тесноте, да не в обиде, конечно, только поработать - или отдохнуть дома не было никакой возможности.
        Ремонт затягивался, а торопить кремлевского коменданта Михаил Иванович не хотел. Тактично ли это: едва успел вступить в должность и сразу - насчет собственного жилья?!
        Каждый день рано утром он отправлялся пешком в Кремль по раскисшим апрельским улицам. Всю зиму снег из Москвы не вывозили, и теперь огромные сугробы оседали, подтаивали, заполняя проезжую часть широкими стремительными ручьями. В ботинках с калошами не проберешься. Выручали хорошо смазанные сапоги.
        Михаил Иванович знакомился с новыми обязанностями, с новыми сотрудниками, принимал посетителей, ездил на заводы, а мысли его постоянно возвращались к главной заботе. На 9 апреля было назначено очередное заседание Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. Калинину предстояло выступить с программной речью, которую он называл «Декларацией о ближайших задачах ВЦИК». Ему хотелось, чтобы декларация эта была короткой, емкой, понятной для всех, и особенно для крестьян.
        Впервые его слова прозвучат на всю страну, станут своего рода руководством к действию для работников на местах. Учитывая это, он тщательно обдумывал каждую фразу, ни на минуту не забывая указания Владимира Ильича, который четко определил новое отношение к среднему крестьянству. Цель Михаила Ивановича - наметить систему конкретных мер, чтобы практически осуществить решения Восьмого съезда партии.
        Прежде чем начать речь, он поблагодарит членов ВЦИК за то доверие, которое ему оказали. И объяснит, что свое избрание на столь ответственный пост он рассматривает как символ тесного союза крестьян с рабочими массами: ведь в его лице объединяется рабочий Петрограда с тверским крестьянином.
        Затем - сама декларация. Он скажет о клиньях, которые стараются вбить между рабочими и крестьянами классовые враги, чтобы расколоть естественный, необходимый союз трудящихся, ослабить напор на контрреволюцию. В некоторых местах Советской республики есть недовольство крестьян. Причин для этого достаточно: многолетняя война, разрушившая наше хозяйство, полтора года борьбы с буржуазией, с остатками царизма, наша неподготовленность к управлению, наша малая работоспособность, непривычка к организации, к тому же злонамеренность некоторых лиц, преступно дискредитирующих Советскую власть, подкупы наших врагов.
        Надо сделать союз рабочих и крестьян стойким, неразрушимым, способным выдержать самые жестокие натиски буржуазных банд и наймитов. Добиться этого нетрудно, так как Советское правительство представляет одинаково рабочих и крестьян, ему одинаково дороги интересы трудящихся города и деревни. Ни в старой, ни в новой программе коммунистов не говорится, что мы должны разорять крестьян, сгонять их насильно в коммуны, насильно объединять их земли, поселять их в общие жилища. Напротив, программа обязует нас помогать безболезненному переходу крестьян к коммунистическому строю.
        Дальше следует заявить, что правительство приложит все усилия к сохранению благосостояния крестьян. И назвать меры, которые следует провести в самое ближайшее время.
        Местные исполкомы обязаны не чинить препятствий в купле-продаже между крестьянами разных волостей и уездов. Пусть люди торгуют сеном, дровами и другими предметами обихода.
        Ни в коем случае не разрушать благоустроенных крестьянских хозяйств, а, наоборот, оказывать им всестороннее содействие. Способствовать улучшению скотоводства, огородничества и пчеловодства вплоть до поощрения в этом направлении индивидуальных хозяйств.
        Не мешать развитию домашних ремесел и кустарничества. Стране нужны и дровни, и лопаты, и мебель, и веревки с рогожами. Кустарный промысел следует охранять так же, как рабочий класс охраняет свои фабрики и заводы.
        Освободить из заключения рабочих, крестьян, красноармейцев и граждан, злонамеренность и явная контрреволюционность которых не будет доказана следственными властями.
        Планомерно взыскивать чрезвычайный налог, невыходя за установленные пределы.
        Привлечь в исполкомы беспартийных средних крестьян, хорошо знакомых с местной жизнью и условиями.
        Все эти предложения внести на утверждение Совета Народных Комиссаров и ВЦИК, чтобы они получили законную силу.
        Снова и снова возвращался Михаил Иванович к своей декларации. Кое-что вычеркивал, некоторые положения развивал, формулировал более точно. А едва закончил работу - сразу пошел к Ленину.
        Владимир Ильич читал рукопись медленно, вникая в каждую фразу. Иногда задумывался, машинально постукивая о стол кончиком карандаша. Сделал несколько поправок, всякий раз спрашивая:
        - Вы согласны?
        Весело посмотрел на Калинина - морщинки сбежались к уголкам глаз. Видно было, что он очень доволен.
        - Своевременный документ. Весьма своевременный.
        Потом, возвращая бумаги Михаилу Ивановичу, спросил:
        - Помните разговор о вашей папке? Как, бишь, вы ее называете?
        - Папка будущего.
        - Очень хотелось бы ее посмотреть.
        - Она со мной...
        - Покажите, пожалуйста!
        Михаил Иванович раскрыл папку, ставшую уже довольно увесистой. Ленин перевернул лист, другой.
        - Любопытно... Весьма любопытно. Это пригодилось бы нам. И это тоже... А это что? Обыкновенная жнейка? Почему она здесь?
        - Очень легкая на ходу и прочная. Владимир Ильич отложил рекламный рисунок жнейки, принялся разглядывать фотоснимок трактора.
        - Это один из тех, которые доставили в октябре тяжелые орудия к Смольному, - пояснил Калинин.
        - Вот что! А кто на нем?
        - Сын путиловца Штырева, моего старого знакомого. Он еще в девяностых годах с нами в стачке участвовал. Подпольная явка на его квартире была.
        - А сын что же? Солдат?
        - Был солдатом, красногвардейцем был. После ранения работает на заводе вместе с отцом. Технику хорошо понимает, руки у него золотые. Он первую тракторную борозду на общественном поле провел.
        - Вот это действительно наше будущее, товарищ Калинин! - улыбнулся Владимир Ильич. - Преданный революции молодой пролетарий с опытом борьбы, с глубокими знаниями.
        - Он мечтает автомашины водить. Строить их и водить, - уточнил Калинин. - Хочет в Москву переехать, здесь возможности больше.
        - Хорошая мысль, - одобрил Ленин. - Минутку, - остановил он Калинина, закрывавшего папку. Достал из ящика стола лист плотной бумаги. - Возьмите-ка вот это. Электроплуг. Думаю, что скоро, даже весьма скоро, электричество станет играть ведущую роль и в промышленности, и в сельском хозяйстве. Так что приобщите к материалам о будущем и этот чертеж.

        2

        Владимир Ильич предложил отправить в длительные поездки по всей России наиболее подготовленных пропагандистов и агитаторов из числа руководящих работников партии и правительства. Чтобы побывали они в далеких уездах, разъяснили народу, какую политику проводят большевики после Восьмого съезда, каково положение республики, помогли бы местным товарищам разобраться в сложных вопросах. Для этой цели следует создать специальные агитпоезда и агитпароходы, снабдив их необходимыми материалами.
        Особое значение придавал Ленин поездкам представителя самой высокой власти - Председателя ВЦИК. В своей записке «К плану спешных мер за середняка» Владимир Ильич специально отметил: «План поездок Калинина выработать и утвердить. Опубликовать даты, места, приемы просителей и пр.».
        Михаил Иванович без промедления начал собираться в дорогу, думая о том, что руководитель просто обязан досконально знать свое «хозяйство», каким бы обширным оно ни было. Для этого следует посмотреть прежде всего те районы страны, в которых ему не доводилось бывать прежде. Надо побеседовать там с людьми, вникнуть в их жизнь, выправить палку, ежели где перегнули.
        Калинин побывал на железнодорожной станции. Там срочно оборудовали вагоны для дальних рейсов. В одном разместилась библиотека и книжный склад, в другом - кинематограф, в третьем - аудитория. Для представителей наркоматов, судебных органов и чека, которые должны были сопровождать Калинина, подготовили удобные купе: в них предстояло жить и работать неделями.
        Половину вагона Председателя ВЦИК занимал салон с рядами кресел, со столом посередине. Здесь намечалось проводить заседания и совещания. 'За салоном - кабинет с двумя столами. Следующий отсек - для отдыха. В отдельном вагоне разместились бойцы охраны.
        Стены были разрисованы снаружи яркими символическими плакатами. Новомодные художники потрудились в свое удовольствие. Фигуры получились плоские, угловатые, но зато бросались в глаза. В одном месте рабочий подает крестьянину руку помощи, в другом - кузнец разбивает цепи, которыми опутала буржуазия пролетариат, в третьем - красноармеец намертво стиснул горло жирного белогвардейского генерала.
        Название поезда возникло как-то само собой: организационно-инструкторский поезд ВЦИК «Октябрьская революция».
        29 апреля Калинин был готов в путь. Автомобиль быстро доставил его на вокзал. Едва успел Михаил Иванович положить вещи в купе, явились корреспонденты «Правды» и «Известий». Это было как нельзя кстати. Пусть газеты еще раз напомнят о предстоящей поездке, чтобы люди готовились к встрече, к откровенному разговору.
        Корреспонденты ждали его в салоне. Калинин поздоровался, сел возле окна.
        - А вы к столу, к столу, - предложил он. - Удобнее писать будет. Что конкретно интересует вас?
        - Главная цель поездки?
        - Наша главная цель - непосредственно подойти к уезду и волости, к трудящемуся народу, отдаленному от центра, и узнать его нужды, подслушать голос самой жизни. j
        - Что вы хотите особенно подчеркнуть?
        - Политическую цель поездки, вот что.
        - Разъясните подробней, пожалуйста.
        - Губернии, по которым мы намерены проехать, близки к колчаковскому фронту, и политическая агитация в этой области имеет огромное, значение...
        Корреспонденты торопливо записывали. За окном по перрону проносили тюки свежих газет и листовок. Пролязгали буфера, вагон качнуло - к составу подали паровоз. Михаил Иванович закончил свою мысль:
        - ...Самое соприкосновение с представителями центральной рабоче-крестьянской власти должно поднять настроение народа, рассеять сомнения, вносимые колчаковскими агентами-провокаторами.
        Корреспонденты попрощались, пожелав счастливого пути. Мощный гудок паровоза предупредил о скорой отправке.

        3

        Перейти фронт оказалось непросто. На всех дорогах стояли заградительные отряды, вылавливали дезертиров, придирчиво проверяли документы. При малейшем подозрении - под замок. Кузьма решил не искать беды на свою голову. Лучше дождаться удобной минуты. А пока зачислился на узловой станции Рузаевка в караульную роту, чтобы получать хлебный паек с добротным приварком. Красноармейцы караульной роты часто сопровождали эшелоны, идущие на восток, иной раз к самой линии фронта. Могла подвернуться оказия.
        Майским днем прибыл на станцию состав празднично размалеванных пассажирских вагонов. Советская власть на колесах приехала! Караульную роту подняли «в ружье», вывели к вокзалу, где высился свежесколоченный деревянный помост с лесенкой. Красноармейцам приказано было оцепить площадь.
        Кузьме Голоперову не повезло. Его отделение оказалось в дальнем конце площади, за толпой, возле забора из толстых плах. Вольные люди, не только детишки, но и солидные мужики, укрепились по всему забору, как куры на насесте, а солдату с винтовкой седлать забор вроде бы не к лицу. Кузьма тянулся изо всех сил, стараясь увидеть Калинина.
        Узнал его сразу, едва он вместе с другими поднялся на помост. Начальство грудилось кучкой, а Калинин сей на край, свесил ноги в сапогах, достал кисет.
        - Где? Который? - шумели в толпе. - Высокий? Или тот, что с пузом?
        - Козью ножку клеит, этот самый и есть, - пояснил Голоперов.
        - Будя брехать! - ощерился на него с забора здоровенный мужик: рубаха расстегнута до пупа, а голову греет облезлый лисий малахай.
        - Сам брешешь! - беззлобно огрызнулся Голоперов. - Натурально Калинин, который с цигаркой... Сейчас объявят.
        Верно - объявили. Лисий малахай уважительно глянул на Кузьму:
        - Мотри, знат!
        - А ты думал, рязань косопузая!
        В толпе то и дело поднимался шум, раздавались выкрики, и тогда Калинина совсем не было слышно. Но вот народ постепенно присмирел, да и голос выступавшего зазвучал громче:
        - Затем надо обратить внимание, что в Совете часто много бывает членов. Раньше волостью управлял старшина, писарь, иногда бывал помощник писаря, а теперь у нас в Совете бывает до пятнадцати человек служащих, и ясно, что волостям трудно содержать такое количество людей; и вот надо позаботиться их уменьшить.
        - Верна! - крикнул лисий треух.
        - Еще бы не верно! - сказал Кузьма. - Хозяйственный мужик работает, а лодыри в начальство лезут.
        - Не мешай слухать!
        - Затем, - продолжал Калинин, - не бывает ли у вас каких-нибудь незаконных конфискаций, арестов, незаконных распоряжений? Может быть, члены исполкомов для собственной надобности берут продукты или занимают квартиры?
        - Сколько угодно! - крикнул кто-то в толпе.
        - Кто хошь мужика грабит! - поддакнул Голоперов.
        - Вот, товарищи, все такие заявления будут сейчас мною приняты, и сейчас же будет то или иное решение, а если дело сложное и сейчас решить нельзя, то, когда приедем в Москву, там разрешим...
        После этих слов народ разволновался и долго не утихал. Кузьма лишь урывками слышал слова Калинина про мобилизацию, про дезертиров, про твердые цены на хлеб. Постепенно шум утих.
        - Конечно, много сейчас у нас непорядков; конечно, наши люди плохо со всем справляются. Никто не станет спорить, что дворянство умнее нас: оно десятки, тысячи лет училось управлять; они учились в университетах, ездили в иностранные государства, в их распоряжении были все лучшие бухгалтеры и конторщики; они были окружены полицейскими. А бедняк чувствовал этого полицейского: он выходил из полиции с такими же помятыми боками, как теперь - гораздо реже - выходит из милиции богач. Конечно, могут сказать, что и теперь Советская власть мнет бока иногда и бедным...
        - Правда! - крикнул кто-то.
        - Всех лупит! - заорал Кузьма.
        - Оглушил, цыц! - осадил его мужик в лисьем треухе.
        Калинин поднял руку и продолжал:
        - Но мы... изживем это. И вы знайте, товарищи, что как к мешку с деньгами примазывается всякая сволочь, так примазываются и к нам: записываются в коммунисты, иные даже записываются со злым умыслом. Бывает, что Колчак посылает своих чиновников-шпионов, которые записываются к нам, поступают на службу и предают нас. В Казани, например, арестовали семьдесят человек, которые сидели и доносили все Колчаку...
        На Кузьму словно повеяло ледяным ветром. Ишь куда речь загнул! До всех добираются! Голоперов искоса оглядел соседей, людей на заборе. Никто не обращал на него внимания. Мужик в малахае слушал Калинина истово и напряженно: из-под рыжего меха текли на лоб струйки пота.
        - Ведь что такое, товарищи, коммунист? Коммунистами называются люди, которые желают лучшего будущего для крестьян и рабочих; в коммунисте крестьянин должен найти культурного и бескорыстного человека, который все свои интересы ставит на задний план, стараясь улучшить жизнь его окружающих. Коммунисты должны быть примером для всех других. Конечно, все люди грешны, и коммунист иногда выпьет, но чтобы выпивши ходить с нагайкой или заводить драку - такие вещи не допускаются, и из всех партийных ячеек такие коммунисты выбрасываются вон.
        Калинин не на шутку разгорячился. Снял пиджак, стоявший рядом военный бережно принял его.
        - Уже и теперь мы видим, как понемногу все налаживается, сама власть становится лучше и лучше, примазавшихся мы выкидываем, и общими усилиями рабочих и крестьян эту телегу - большую телегу, товарищи, - мы вытащим, и не только вытащим, а и хорошо наладим, наладим непременно, потому что крестьяне и рабочие принимают большое участие во всей этой работе.
        - А кто в ней ездить-то будет, в этой телеге?! - крикнул Кузьма.
        - Чего шипишь, змея подколодная! - гаркнул на него мужик в малахае. - Под замок захотел!
        Кузьма счел за лучшее убраться подальше. Протолкался к отделенному командиру, сказал:
        - В сортир побегу, что-то живот скрутило.
        - Поменьше бы щавеля жрал, - буркнул отделенный. - Иди уж...
        Кузьма послонялся вдоль перрона, разглядывая плакаты на вагонах. Из дальнего вагона молодые ребята в новых гимнастерках вытащили тючки, связанные бечевкой, принялись раздавать людям листовки.
        - Товарищ красноармеец, обращение возьмите!
        - Я, что ли? Это всегда с удовольствием.
        - И своим приятелям передайте.
        «Как бы не так! Помощничка подыскали!» - усмехнулся Кузьма. Однако сам прочитал листовку внимательно - она была необычная:
        «К вам обращаюсь я, кровью спаянные друзья, рабочие, крестьяне и красноармейцы!
        Мы, русское рабоче-крестьянское правительство, всегда заявляли и заявляем, что не хотим войны. Мы мирно стали строить нашу социалистическую избу, основали фундамент, возвели стены и хотим завершить крышу, а эту новую избу нашу поджигают.
        Свора приверженцев царских порядков, колчаки, Деникины и другие мобилизовали несознательных крестьян, где силой, а где обманом, и идут на нас, разрушая на пути достояние народа, отбирая землю от крестьян, ту землю, которая так обильно поливалась кровью наших дедов и прадедов.
        Они распускают всякие нелепые слухи о Красной Армии, о голоде, о разрухе, стараясь расшатать еще более истерзанную страну. Они организуют восстания крестьян.
        Но в глубине души народ чует, что рабоче-крестьянская власть - это его власть, его рубаха.
        И мы твердо стали на путь примеров, чтобы доказать это на деле рабочим и крестьянам-середнякам.
        Первое: революционный налог с них снимается (за исключением богатых).
        Второе: прощаются те, кто по несознанию пошел против Советской власти.
        Третье: мы будем покровительствовать кустарным производствам, артелям и всяким культурным начинаниям, идущим на благо народа.
        Несмотря на то, что враги наши хотят взять нас голодом, разрушить пути и отобрать плодородные местности, мы не должны терять духа, ибо мы сильны. Эта схватка есть последняя схватка.
        Всколыхнитесь же, братья, для последнего и решительного боя. Мы всегда с вами. Я обращаюсь к вам, крестьяне, как избранник ваш на пост председателя Советского правительства - Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета.
        Укрепим братский союз рабочих и крестьян!
        Разобьем злодейскую банду помещиков и капиталистов!
        Председатель Всероссийского Центрального
        Исполнительного Комитета Советов
        М. Калинин».

        С привокзальной площади расходились люди - митинг закончился. Почти у всех белели в руках такие же листки, как у Голоперова.
        Навстречу шагал мужик в лисьем малахае. Глянул на Кузьму торжествующе, спросил:
        - Ну, ты, горластый, осилил бумагу-то?
        - Нет, - соврал Кузьма, не желавший лезть в спор.
        - Ты этот лист вдоль и поперек прочитай, враз глотку драть перестанешь. Большое добро Советская власть мужику дает!
        Засмеялся и зашагал дальше, торопясь, наверно, порадовать хорошей новостью родню и друзей.
        Голоперов проводил его ненавидящим взглядом.

        4

        Согретая весенним солнцем, омытая ласковыми дождями, земля щедро дарила миру новую жизнь, новую красоту. Терпкий и тревожный запах-дурман источала черемуха. Зеленой кисеей подернулись березовые перелески, загустели кроны тополей и рябин, даже неторопливый дуб выпустил первые листики. После теплых гроз подали голоса кукушки. По вечерам усердствовал лягушиный хор.
        Услышал Михаил Иванович, как раскатисто и самозабвенно запел в ольховнике соловей, и потянуло в родные края, захотелось попить воды из речки Медведицы, увидеть рано утром седой от росы луг. Возвратившись в Москву, при первой же встрече сказал Ленину.
        - В деревню бы свою съездить надо, давно не был.
        - Очень хорошо, - одобрил Владимир Ильич. - Поезжайте, посмотрите, что там изменилось, какие вопросы стоят особенно остро. В своей деревне, среди знакомых людей это виднее. И отдохнете немного, сил наберетесь от земли-матушки, - улыбнулся Ленин.
        Собрался Михаил Иванович меньше чем за час и отправился один, не взяв никого из родных.
        От железнодорожной станции Кашин до Верхней Троицы верст тридцать. Из деревни за Калининым пригнали подводу, но он большую часть пути прошел пешком, опираясь на палочку. Сперва дорога бежала среди просторных лугов, покрытых изумрудным пологом молодой травы. Затем потянулись тенистые сырые леса, зазвенели над самым ухом наглецы комары. На поляне, под одинокой косматой елью, сорвал Михаил Иванович робкий, еще не совсем раскрывший беломраморные бутончики, ландыш.
        - Зачем ноги-то отбивать?! - сердился извозчик, молодой мужик в поношенной городской шляпе. - Чать свои ходули-то, не казенные.
        - Много ты понимаешь! - смеялся в ответ Калинин.
        Через Медведицу переправились на лодке. За рекой, на краю деревни, ждала Михаила Ивановича толпа земляков.
        Выбежала навстречу мать: сухонькая, маленькая, взволнованная. Трижды поцеловала его, рука дернулась перекрестить, да не поднялась при народе. Миша давно уж бога не жалует.
        Михаил Иванович надеялся отдохнуть с дороги, выспаться как следует за многие ночи, да не тут-то было! Народ повалил в избу валом. Каждый хотел поздравить, руку пожать, а то и просто поглазеть на большую власть. Аж из других деревень приходили любопытные.
        Много лиц промелькнуло перед ним: и радостных, и удивленных, и озабоченных, но сильнее всех запомнилось одно. Даже не лицо, а огромные наивно-восторженные глаза, синие, как цветущий лен, и такие глубокие, что казалось - всю чистую девичью душу видно сквозь них. Сама-то девчушка вроде и неприметная: худенькая, светлая, с веснушками на щеках. Забегала несколько раз, помогала Марии Васильевне по хозяйству. Босые ноги мелькали под длинной юбкой.
        В этот вечер допоздна гудела деревня. И гармошка пиликала, и пляску затеяли бабы, и песни одна за другой уплывали от крайних изб вдоль речки Медведицы. На радостях, конечно, без самогонки не обошлось. Поднесли стопку и древнему старику. Хоть и глуховат он был, но памятью крепок. Взбодрился старик, покрыл голую, как яйцо, голову картузом и выбрался на завалинку под бок к соседу, который тоже давно уж ходил с костылем.
        - Праздник ноне какой? Ась? - спросил старик, приложив к сморщенному уху ладонь.
        - Навроде того. Нашего мужика главным председателем выбрали. Старостой над Россией.
        - Кого поставили-то?
        - Михаилу Калинина.
        - Михаилу? Отец-то у него кто был?
        - Иван Калинович-младший. От чахотки помер, помнишь?
        - Ась?
        - Иван Калинович, говорю, сын Калины от второй жены. Грамотей был мужик, не хуже волостного писаря. Как из солдат возвернулся, всей деревне письма строчил. И плотник стоящий. К артели не прибивался, в одиночку на тонкую работу ходил... Ты же небось Калины ровесник?
        - Калина-то, царство ему небесное! Вместях парнями озоровали! Ох и свиреп мужик был! Сильный, вдвое супротив меня! Львом его кликали. Калина Лев - во как! Годов десять он у нас старостой был. А теперь, значит, Михаилу в старосты определили?
        - Его самого.
        У дома Калининых, на бревнах, собрались около Михаила Ивановича мужики, расспрашивают его. Одни с заметной гордостью: вот, мол, земляк-то наш куда поднялся! Другие с подковыркой и даже вроде бы с завистью:
        - Что же, Михайло, барское имение теперь себе заберешь?
        - Зачем оно мне?
        - Тоже сказанул - имение. Ему нынче губернаторский дворец подавай.
        - И губернаторский мал, к Михаиле теперь со всех концов одних гостей сколько...
        - Здороваться-то с нами будешь или шапку перед тобой скидывать?
        - Бросьте, - посмеивался Калинин. - Вот домишко свой подправить давно думаю. Горницу перегорожу, да на чердаке комнатенку оборудую. Дети-то растут, тесно становится.
        - Сам управишься или пособить-показать?
        - Нашел кому показывать, он теперь всех, нас учить зачнет. Как топором махать, как землю пахать.
        - Прежде-то ученые правили, а ты куда? Мозгов-то у тебя хватит?
        - А прежде чья власть была? - спросил Калинин. - Царя, его приспешников, богатеев. Верно?
        - Ясное дело.
        - Эта власть защищала чьи интересы? Помещиков да буржуев. Им свои люди в руководстве требовались. А теперь власть у народных масс, потому и доверие дают трудящемуся человеку. Я ведь сам и рабочий, и крестьянин, все деревенские нужды по себе знаю, вот и буду наши общие интересы отстаивать. Не богачей, не помещиков, а интересы бедняков и среднего самостоятельного крестьянина.
        - У нас тут все средние.
        - А на кого я прошлым летом батрачил, на среднего? - вставил кто-то.
        - Не лайтесь, мужики, дайте поговорить. Ты вот, Михайло, рабочих и крестьян поминаешь в одной упряжке, а у нас пути разные. Рабочие свою правду ищут, мы - свою.
        - Где это ты две правды-то углядел? - сказал Калинин. - Правда для всех трудящихся общая. Одни рабочие без крестьянской поддержки Советскую власть не удержат, против буржуев не устоят. И крестьяне тоже сами по себе от помещиков не отобьются. А если вместе - тогда нам никакой черт не страшен!
        - Оно конечно - миром всегда способнее. Только не обидели бы крестьянство. Рабочие-то в городах, к власти ближе...
        - Кто обидит? Мы никакого закона не примем, чтобы крестьянину во вред шел.
        - Обидчики-то, Михайло, найдутся. Чужая забота - чужая боль.
        - Для кого чужая? Для Советской власти? Нет, у нашей власти две руки: одна рука - рабочие, другая рука - крестьяне. Какую ни тронь, обе одинаково дороги.
        - Одинаково? А спроси тебя, какую отнять, так ты небось левую отдашь, правую пожалеешь!
        - Это верно, правая больше к делу приспособлена, - согласился Михаил Иванович. И добавил с улыбкой: - А вот ноги равноценны, что та, что другая. На обе опора. Так и считай...
        Беседа затянулась почти до полуночи.
        Мария Васильевна, дождавшись сына в избу, засветила керосиновую лампу и задернула занавески. На столе пофыркивал большой медный самовар - гордость хозяйки. Во всей деревне не сыщешь такого.
        Чаевничали не спеша, с разговором. Мария Васильевна расспрашивала о внуках. Соскучилась о них, хоть бы на лето привезли в деревню. Схлебывала с блюдца горячий чай. Выпьет, отведает селедочку из привезенных сыном гостинцев и опять нальет блюдце. Сахар вприкуску, маленькими кусочками.
        - Чудно, - удивился Михаил Иванович. - Не примечал прежде, чтобы ты чай с селедкой пила.
        - А это меня Катерина твоя научила, - улыбнулась мать. - Еще до войны, когда мы без тебя здесь хозяйничали. Женщина она молодая, повеселиться охота, особенно в праздник. Купит мне баранок да селедочку, самовар согреет - и пошла гулять с бабами. А я с внучатами чаек попиваю, сказки рассказываю, и довольны мы обе.
        - Понятно, почему меня нынче бабы вопросами засыпали: как, мол, Катерина Ивановна, почему не препожаловала?
        - Привыкли к ней. Веселая она, работящая. И лен брать, и цепом молотить - всему научилась.
        - Нужда всякого научит.
        - Да не всякий сможет. Катерина-то городская, а не хуже наших баб управлялась. В этой самой... ну, откуда она родом-то?
        - В Эстонии.
        - В этой самой Эстонии, она сказывала, бабы никогда не пашут, для них такая работа зазорная. А остались мы тут без тебя, когда в ссылке был, Катерина и пахать приноровилась. Не с огрехами, не вкривь-вкось: разделает полосу, словно подушку пуховую.
        Мария Васильевна долила в чайник кипятку, посмотрела на сына и засмеялась:
        - Помнишь, как газеты-то в самоваре этом от жандармов прятал?..
        - Как забыть!.. Чуть-чуть они тогда меня снова в ссылку не упекли. Я ведь под надзором был, нелегально за газетами в Питер ездил - даже тебе не говорил. Так что ты подробностей не знаешь... Ищейки, значит, пронюхали что-то. Сижу я как-то в чайной у Егорыча, а тут жандармы подкатывают. Я скорей в заднюю комнату. Офицер шасть к Егорычу, как, мол, до Верхней Троицы скорее добраться. А Егорыч смекнул, к кому они нацелились, мигнул своей женушке: займи гостей, попотчуй. Сам - ко мне. Бери, говорит, лошадь и скачи короткой дорогой. А стражников задержу сколько смогу и по дальней направлю. Пришлось мне в тот раз лошадку-то не жалеть. На полчаса обскакал жандармов. Забежал в избу - куда бумаги прятать? Стражники свое дело знают, весь дом, все хозяйство обшарят. Вижу, самовар стоит наготове, только зажги. Я воду вылил, угли вытряхнул, бумаги свои засунул и угольком сверху присыпал. Книжки быстрехонько возле изгороди закопал. Только управился - скачут голубчики. И с налета - обыск. Все вверх дном перевернули, а придраться не к чему. Злые уехали восвояси. А меня такая усталость разобрала - ноги не держат.
Сел к столу и задремал вроде. Только слышу, ты лучину зажгла. Тут меня и подкинуло: от жандармов газеты сберег, а в самоваре погибнут! Отстранил тебя, вынул бумаги, а ты оторопела и слова сказать не можешь.
        - Как не оторопеть, сынок? Это теперь вспоминать весело, а тогда не до смеха было.
        - Знаю, много я тебе горя доставил, - ласково произнес он. - Да уж прости, не мог иначе.
        - Что ты, что ты! - встрепенулась Мария Васильевна. - Это к слову пришлось... Заговорила я тебя нынче, отдохнуть не даю.
        - Успеем еще. Что это за красавица синеглазая тебе помогала? Не помню ее.
        - Не здешняя она, из Никулкино. У кумы гостит. Ну, гасить, что ли, лампу?
        - Укладывайся. Спокойной ночи.
        Вышел на крыльцо покурить перед сном. С реки тянуло приятной влажной прохладой. Деревня давно успокоилась и затихла. Тьма не была плотной, на востоке уже посветлело небо. У соседей в сарае хрипло прокукарекал петух. Ему ответил другой, третий - и пошла перекличка от двора к двору. Сонно промычала корова. Затем смолкли все звуки и воцарилась глубокая успокоительная тишина...
        Утром проснулся он поздно. Матери не было - ушла в поле. Но она знала, как угодить сыну: оставила на столе любимый его завтрак - крынку молока и краюшку черного мягкого хлеба.
        С хорошим настроением отправился Михаил Иванович в село Яковлевское. Шутя отмахал по знакомой дороге двенадцать верст.
        Возле школы остановился: зайти бы в свой класс, посмотреть, как теперь в нем? Да неудобно среди урока. Спросил у пробегавших мимо ребятишек:
        - Анна Алексеевна на занятиях?
        - Бобриха-то? Не, дяденька, она нонче хворая. От школы до учительского дома рукой подать.
        Михаил Иванович заметил: окна еще по-зимнему заставлены двумя рамами. А прежде-то Анна Алексеевна даже форточку редко закрывала... Летят годы. В темных сенях на ощупь разыскал железную ручку, приоткрыл дверь:
        - Хозяева есть кто?
        - Входите, - женский голос дрогнул, прервался. Учительница шагнула навстречу:
        - Мишенька! Ты ли это?
        - Я, Анна Алексеевна.
        - Миша... - на мгновение прильнула она головой к его плечу. - Здравствуй, примерный мой ученик. Садись вот сюда, к окошку, к свету, чтобы лучше видеть тебя.
        Разглядывала долго, внимательно, улыбаясь и смахивая набегавшие слезы.
        - Очень изменился? - спросил Калинин.
        - Нет, нет, все такой же!
        - Как в первом классе?
        - Ну, не как в первом... Как в выпускном! - засмеялась она.
        - Сколько с той поры воды утекло!
        - Много, Мишенька, много! По всей округе - везде теперь бывшие мои босоногие. И помню их всех. Почти всех, - уточнила она. - Иногда прихворну осенью: холод, распутица, одиночество. Тоска подступает - зачем жизнь прошла? А как подумаю о вас, о детишках своих... Ой, да что же это я тебя баснями-то кормлю!
        Накрыла стол старенькой чистой скатертью, ветхой на сгибах. Задумалась на секунду, шевеля губами. Лицо, как прежде, красивое, гордое, только морщин стало много, да белые пряди светятся в густых, гладко причесанных волосах. Кивнула Михаилу, вышла в сени. Калинин оглядел маленькую комнату. Кровать, полка с книгами, ученические тетради на этажерке. Потрескавшийся глобус...
        - Вот, Миша, - смущенно улыбнулась Анна Алексеевна, стирая пыль с большой черной бутылки. - Сливянка у меня, давно берегу для особого случая.
        - Спасибо, только ведь я капли в рот не беру.
        - Да уж причина-то больно веская: за новое назначение твое, за государственные успехи. По одной рюмке можно.
        - Куда денешься, если учительница велит, - развел руками Калинин.
        - Не сваливай, не сваливай, сам виноват. А к нам-то случайно или по делу?
        - Да как сказать... Не укоренился я еще в новом звании. Сам порой удивляюсь. Вот и захотелось к своим, в деревню. Посмотреть: наши-то мужики одобряют или сомневаются во мне?
        - Люди довольны. Знают ведь тебя, Миша.
        - Странно даже. Встретили, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло.
        - Всей жизнью своей ты подготовлен к такой работе. Поэтому люди, знающие тебя, воспринимают твое назначение как должное.
        - Спасибо, - негромко произнес он.
        - Миша, я хочу спросить тебя. Говорят по деревням, что Советская власть рабочими создана и для рабочих служит. А крестьяне для новой власти вроде бы пасынки или даже крепостные, чтобы хлебом кормить. Ко мне люди обращаются: кто, дескать, для коммунистов важнее?
        - Как раз вчера наши мужики в Верхней Троице об этом со мной толковали.
        - И до чего же вы дотолковались? У Калинина весело блеснули глаза.
        - Какая нога человеку дороже, Анна Алексеевна? Правая или левая?
        - Обе одинаково дороги, о чем тут говорить.
        - Вот так и крестьяне с рабочими для Советской власти.
        - Хорошо, Миша. Теперь я знаю, что отвечать.
        - Главное просто - каждый поймет.
        - А простое - это и есть самое трудное, самое крепкое и самое вечное, - заключила Анна Алексеевна.

        5

        В короткие ночи некогда спать соловьям. От вечерней до утренней зари без устали пели соловушки на краю затихшего леса, по берегам Медведицы, в густой непролетной чащобе, спасавшей от любопытного глаза, от крупных птиц-хищников.
        Выманили соловьи Михаила Ивановича из дома задолго до рассвета. Взял он палочку и пошел не спеша знакомыми тропками по туманному лугу, по темному таинственному лесу. Прислонившись к березе, слушал сонный лепет молодой листвы. Ухо улавливало тихий, но непрестанный шорох - это сквозь прошлогоднюю сухую листву пробивались повсюду острые травинки.
        Возле ног, сердито пофыркивая, пробежал ежик. Высоко на соседнем дереве забормотала спросонок птица - наверно, сорока. А соловьи перед рассветом возликовали с новой силой, будто хотели перещеголять друг друга. Особенно старался один в кустах над ручьем. С короткого зачина сразу рассыпался хрустальным горошком с нежными переливами, с едва приметными переходами, а кончал трель перезвоном маленького серебряного колокольчика.
        Михаил Иванович поднялся на холм. Чуть-чуть ,,, посветлело, незаметно исчез, истаял туман над рекой.
        К соловьям присоединилась варакушка, завела звонкую замысловатую песню на разные голоса, подражая то скворцу, то малиновке. Четкой, веселой руладой ответил ей с вырубки зяблик. В глухом овраге подала голос зорянка.
        Темные сосны на гребне холма вдруг посветлели все в одно мгновение, обрели краски. Кроны стали розовато-зелеными, сквозь хвою зажелтели стволы. Лучи солнца ослепительным потоком хлынули из-за горизонта, и сразу широко открылась взору родная земля: просторная, многоцветная, радостная, знакомая до каждого бугорка.
        Сколько страданий и бед видели эти милые сердцу края! Сколько преждевременных могил оставалось здесь каждый раз после отражения вражеских нашествий! Сколько было пожаров, руин! Смертоносными волнами прокатывались голодовки и эпидемии, сметая целые деревни. Надев солдатскую форму, уходили отсюда на дальние рубежи государства хлеборобы-крестьяне, которые ласкали и лелеяли эту землю и которых одаряла она своими плодами. Уходили большие тысячи, а возвращались немногие. Вместо погибших поднималась и крепла новая поросль, вскормленная неизбывными соками благословенной земли.
        Много мужиков унесла мировая война, много их гибло сейчас на войне гражданской, а жизнь шла дальше своим чередом, обновляясь вновь и вновь с неотвратимой последовательностью, спокойно, без злобы восполняя урон, залечивая раны, но не забывая о них, извлекая уроки из прошлого. И тем, кто не ощущал себя частицей этой непрерывной цепочки свершений, частицей природы, кто не имел глубоких корней, не воспринимал горе и радость своей деревни, своего города, своей страны как личное горе и личную радость, кто не был слугой и хозяином этой земли, тому трудно было обрести ясную цель, тому негде было черпать уверенность, силу и доброту, необходимые в борьбе за лучшее будущее.
        Взволнованный своими мыслями, Михаил Иванович долго еще ходил по лесу и полям. Возвращаясь домой, неподалеку от деревни, прилег отдохнуть на прогретой солнцем опушке и незаметно задремал под ровное, убаюкивающее гудение шмелей.
        Проснулся от какой-то неожиданной, неосознанной радости. Сердце забилось сильнее. Услышав шорох, открыл глаза и прямо над собой увидел глубокую удивительную синеву и только потом - улыбающееся юное лицо, а затем небо, такое же глубокое и синее, как очи склонившейся над ним девушки. От нее пахло хлебом, цветами и свежестью.
        Он боялся шевельнуться: вдруг это лишь продолжение сна и чудо исчезнет! Но девушка произнесла негромко, почти шепотом:
        - Марь Василька тревожится, я и пошла... Да рази вас сразу найдешь?! - От быстрой ходьбы или от волнения она дышала часто, прерывисто, на шее пульсировала голубая жилка. - Марь Васильна молока послала. И хлеба. А может, воды вам? Я мигом!
        Она вскочила и унеслась. Михаил Иванович едва успел приподняться на локте, как девушка снова была рядом. Осторожно опустилась возле него на примятую траву, подала полную кружку:
        - Вот... Из родника...
        Счастливый и благодарный, он до самого дна выпил чистую холодную воду.

        6

        Две пары сапог имел Василий Васильевич Голоперов. Одни - добротные, яловые - хранил для себя, надевал лишь по праздникам. Другие же - тонкие, хромовые, с блестящими новыми калошами к ним - выменял в позапрошлом году за сало у голодных беженцев и берег для Кузьмы, чтобы щегольнул сын на свадьбе.
        О сапогах подумал Василий Васильевич после разговора с мужиками. Пришли они к бывшему старосте с просьбой: в Кощинскую волость, дескать, что в соседнем уезде, приедет на днях из Москвы главный хозяин Советской власти, будет толковать насчет дезертиров и крестьянских жалоб. Желательно, чтобы и Василий Васильевич при том присутствовал, а после в деревне всех просветил. Поэтому всем селом просят его отправиться туда ходоком.
        Честь была приятна, да и самому любопытно поглядеть на главного председателя.
        Однако Василий Васильевич заартачился: трава подошла, косить пора, а он пробегает по чужим волостям золотое время. Мужики заверили: сами уберут его делянку.
        Тут бы и отправиться на важнейший разговор в хорошем пиджаке, в новом картузе да в крепких сапогах. Но жизнь настала какая-то непутевая: чем лучше одет человек, тем подозрительнее на него смотрят. Поэтому надобно держаться незаметно, в тени. Василий Васильевич надел ситцевую рубаху, выбеленную солнцем и соленым потом, а на ноги - легкие лапти, хоть и поношенные, но еще вполне аккуратные.
        По перволетью, по сухой погодке дорога показалась недлинной. В Кощинскую волость пришел он под вечер, переночевал у знакомого мужика, а утром поспешил в волостное правление, чтобы занять местечко хоть и не на виду, да получше.
        Народу в просторную избу набилось столько, что, того гляди стены не выдержат. Вдвое или втрое больше стояло на улице под открытыми окнами и возле двери.
        Калинин прибыл на тарантасе. С ним прикатили еще человек пять начальников из уезда и из Смоленска. Осмотревшись, Калинин первым вошел в избу, поздоровался с мужиками. Голос его звучал сухо. Под стеклами очков - строгие, неулыбчивые глаза. Заговорил сразу, но медленно и вроде бы без охоты:
        - Товарищи! Я приехал услышать от вас, как вы живете. Сейчас вы каждую просьбу можете сразу довести до самого центра, а когда я уеду, то сделать это будет уже труднее. Я просил бы заявлять все претензии: что, с вашей точки зрения, есть плохого в Советской власти. Я со своей стороны должен заявить вам претензию: я считаю, что крестьяне Кощинской волости ведут в высшей степени противную другим крестьянам политику. Я уже объехал много губерний, но нигде я не видел столько дезертиров, как у вас. Бывают губернии с десятью процентами, двадцатью процентами, а у вас, судя по тем сведениям, которыми я располагаю, дезертирство доходит до девяноста процентов. Я заявляю, что это - прямое издевательство над другими крестьянами. Почему-то тверское крестьянство должно жертвовать, чтобы биться с Колчаком, а вы как будто другим миром мазаны или на другой земле живете. Если вам тяжело, то и другим тоже не легче. Сохранять свою шкуру, прятаться в кустах в то время, когда другое крестьянство умирает, - это самая большая подлость, какая только может быть, и я заявляю, что центральная власть церемониться не будет.
Насколько мы идем вам на помощь во всем, что только в силах сделать, настолько мы будем жестоко расправляться с теми, кто хочет прятать свою шкуру. Вот ваш помещик Оболенский, он не сидит здесь, а участвует в войне на стороне Деникина, чтобы отвоевать опять свои земли...
        («И наш Мстислав Захарович где-то сейчас страждается, и Кузьма с ним, - подумал Василий Васильевич и вздохнул: - Ох, грехи наши тяжкие...»)
        - Возьмите Деникина: у него много денег, и он мог бы спокойно сидеть в Париже и не рисковать ничем. И другие помещики тоже не прячутся в кустах; а вы не понимаете, что если возвратятся помещики, придет Деникин, то он вытащит вас из всякого темного угла... - Калинин сделал паузу. - Я спрашиваю: какие причины заставляют вас выступать против крестьян и рабочих России? Может быть, у вас негодные люди в исполкомах, вы об этом заявите, - это можно исправить. Но ваша обязанность - притянуть каждого человека к работе. Вы помните басню, в которой лошадь не хотела помогать везти ослу, а когда осел пал, то всю кладь пришлось переложить на лошадь. И я боюсь, когда люди сейчас прячутся от работы, как бы им потом не пришлось перенести на себе всю кладь...
        Тощий, небритый крестьянин с узким лицом сказал уныло:
        - Есть нечего совсем. А если где купишь, то привезти нельзя. И земля не вся засеяна...
        Едва он умолк, выступил вперед один из тех людей, которые стояли возле Калинина. По избе пронесся одобрительный шум: «Белокопытов! Из волостного Совета... Он им выложит!»
        Белокопытов начал, заметно волнуясь:
        - Нам Председатель ВЦИК сказал, что позорный факт, что дезертирство огромное. Но ищутся ли причины, обусловливающие этот позорный факт? К нам являются представители местной власти и центральной власти в виде следствия, а причины этого факта никто не ищет. Месяц назад был представитель губернии и задавал вопросы: какие порядки, какие недочеты? Крестьянство объясняло уже не раз, почему происходит дезертирство. Люди ушли на войну, боролись и, возвратившись, увидели, что на месте все без изменения. А когда Кощинская волость написала резолюцию и эта резолюция должна была пойти в губернский земельный отдел, то эта резолюция была признана контрреволюционной. И когда приехал представитель высших сфер, то он заявил, что это резолюция дурацкая и что на ней будет поставлен крест. Бывают и такие случаи, что землю отчуждают, несмотря на то что есть постановление Совнаркома. Местная власть отчуждает землю, и тот, кто хотел работать, остается без земли. И вот дезертирство обусловливается массой причин и глубокой подкладкой. А молчание объясняется тем, что раньше люди говорили, а теперь, когда их начали
арестовывать, они боятся.
        Калинин, внимательно выслушав оратора, спросил:
        - Я хотел бы, чтобы товарищ Белокопытов перечислил те имения, земли которых он находит нужным отдать крестьянам.
        - Кощино и Карчевское.
        - Потом вы говорили насчет неправильности отчуждения. Скажите определенно: у кого это было?
        Белокопытов принялся перечислять обиды. Едва он кончил, сразу же раздался голос местного крестьянина Горохова:
        - Я заявляю свою нужду, что у меня нет ни клочка земли, а семья - восемь человек.
        Калинин обвел глазами собравшихся: не хочет ли еще кто-нибудь выступить? Желающих не оказалось. Заговорил сам:
        - Я был в таких губерниях, где крестьянство живет в ужасном положении: достаточно сказать, что есть места, где совершенно не осталось ржаной соломы, где теснота невероятная. И в таких деревнях, несмотря на все ужасное положение, дезертирства не было.
        («Жрать им нечего, вот и подались в армию», - рассудил по-своему Василий Васильевич.)
        - Один из ваших представителей, - продолжал Калинин, - заявил претензию, что нужна земля. Я выяснил, что у вас два национализированных имения, а остальное - коммуны. Но ведь в коммунах живут ваши же люди, - мы не с луны брали рабочих, а из вашей или соседней волости. Коммуны в ваших же руках: разница только та, что там живет не Иван, а Петр. А Петр разве не крестьянин? И замаскировывать, говорить, что земля не у крестьян, - это недопустимо. Я сам тоже крестьянин, и у нас в деревне есть коммуна. Конечно, в коммунах иногда живут самые неспособные крестьяне, нищие, убогие. Но куда же их деть, по-вашему? Без земли оставить? Мы всех неспособных и самых бедных должны кормить.
        В избе раздались одобрительные возгласы крестьян.
        - Но вместе с тем вы знаете, что если в коммунах земля не будет обрабатываться, то она берется. Если коммуна будет безобразничать, то ее распустят. У меня рядом с моей родиной была коммуна, и там есть башмачники и другие мастера. И вот крестьяне наши кричали: пропало дело! А они в нынешнем году и кузницу открыли, и землю всю запахали. Вот вам яркий пример, и я, как представитель власти, не могу не принимать всего этого во внимание. Иначе я не буду настоящим представителем трудящихся, которым дороги интересы как мелкого башмачника, так и других. Кроме того, я должен сказать, что земля коммунарам будет по норме так же, как и всем.
        - Хорошо бы, чтобы и совхозы, и коммуна были по норме, - со вздохом произнес худой, небритый крестьянин. Калинин повернулся в его сторону:
        - Про коммуны я уже сказал, что земля будет одинаково со всеми крестьянами по норме. Относительно советских имений - я тут вижу или просто глупость, или злонамеренное извращение крестьянских мозгов. Ведь сказать, чтобы в волости не было двух имений, может только тот крестьянин, который не задумывается о своем потомстве. В конце концов, наша бедность происходила не только от того, что нас Николай угнетал политически, а и от того, что нам негде было взять хороших семян, негде было взять хорошей племенной коровы, лошади, нам негде было сделать культурного опыта, из которого мы смогли бы научиться правильно обрабатывать землю и собирать хорошие урожаи. Говорят, что рабочие получили фабрики...
        - Совершенно верно!
        - Рабочие все получили! - загомонил сход. Калинин поднял руку, призывая к тишине.
        - А разве рабочий может взять хотя бы кусок стали, который он обрабатывает на фабрике? Фабрика является государственной собственностью, так же как и железные дороги и другие предприятия. Вот рабочие заявили, например, что они желают продавать ситец по спекулятивной цене, так же, как продается хлеб. А хлеб - сто рублей пуд. А я, как представитель власти, заявляю: «Извините, пожалуйста, фабрики не ваши, а принадлежат всему трудящемуся народу, вы - только исполнители его воли!» И ни один рабочий не заявил претензии против такого рассуждения. И как мы говорили рабочим, что Путиловский завод не ваш, вы не имеете права растащить его по частям, так мы говорим и вам про имения: коммуны - это ваше местное, а советские имения принадлежат трудящимся всего государства... Если мы разделим все советские имения, тогда рабочие прямо нам бросят упрек, что вот, мол, крестьяне кусочка земли не оставили в волости для общего пользования. А вы не забывайте, что рабочие больше вас голодают...
        Тут Василию Васильевичу очень захотелось задать вопрос, который он давно держал на уме. Вот ведь рабочие, как и крестьяне, бывают всякие. И хорошие, с золотыми руками. И так себе. И плохих хватает, которые с ленцой. Новая власть хороших рабочих ценит, о средних заботится, а плохих подхлестывает или гонит в три шеи. По-другому нельзя. Дай несамостоятельному да ленивому дорогой станок - он его в момент испортит. Здесь дело ясное, сразу видно, что к чему. А в деревне новая власть хорошего хозяина притесняет. Среднего тоже в тиски взяла и лишь в последнее время отпустила. Зато голь перекатную власть едва не за ручку водит. Мужик со своим хозяйством не справился, на чужом дворе батраком спину гнул, а его в начальство двигают, волостью или уездом управлять. Какое ему уважение от крестьян?
        Василий Васильевич даже вперед подался, но осторожность взяла верх. Ладно, если улестишь начальству своими словами. А если они поперек придутся? Нет уж, береженого бог бережет. Так решил он и попятился на свое место. Потеснил соседа, но тот даже не заметил, настолько увлечен был словами Калинина:
        - Вот я получил записку, в которой спрашивают,почему мы в начале власти говорили «Долой войну», а теперь сами ее продолжаем?.. Мы всегда говорили и будем говорить, что являемся противниками войны крестьян с крестьянами и рабочих с рабочими. Раньше наши рабочие и крестьяне защищали интересы русского капитализма, а рабочие Германии - интересы немецкого капитализма. И от этой войны ни рабочий, ни крестьянин не получали ничего, кроме разорения. А теперь идет война из-за того, что рабочие и крестьяне захватили фабрики и имения... И разве мы объявляем войну Колчаку? Колчак с помещиками идет против нас, потому что мы выгнали его из имений, лишили его привилегий...
        («Всяк за свое дерется», - рассудил Василий Васильевич.)
        - Вы думаете, что спрячетесь в кусты, когда придет Колчак? Буржуазия везде найдет вас. Когда белогвардейцы захватили власть в Финляндии, то они целые тысячи рабочих и крестьян повесили. И сейчас, если возвратятся в Смоленск Оболенский и другие помещики, то вы думаете, что они будут искать и преследовать только большевиков? У вас в Смоленске большевиков-то всего-навсего сто человек, из них пятьдесят перед приходом Колчака скроются. А вы думаете, что эти колчаковцы-помещики успокоятся пятьюдесятью большевиками? Не успокоятся! Помимо того, что они возвратят себе имения и земли, они взыщут с вас и те убытки за два года, которые потерпели, и тогда уже наверное двадцать процентов вас будет убито, а кто сейчас дезертировал, тот тоже будет расстрелян, его вовсе не пощадят. И нам нет другого выхода, как задушить их, а когда задушим, то и война сама собой кончится. Если вы объясняете дезертирство тем, что тяжело крестьянам живется, то ведь нужно помнить, что мы и власть взяли, и боремся за то, чтобы лучше жилось. Нужно помнить, что Россию мы взяли голодную, разоренную. Мы напрягаем все силы, чтобы наладить
жизнь...
        Сходка закончилась. Крестьяне, теснясь, повалили из душной прокуренной избы. Василий Васильевич вышел среди последних и сразу увидел Калинина, стоявшего возле изгороди в кольце мужиков. Кто-то спросил его:
        - Товарищ Калинин, тут люди брешут, что сам ты из рабочих, а крестьянином только прикидываешься.
        Калинин усмехнулся, посмотрел вправо, влево. Увидел бабу с косой на плече.
        - Эй, молодка, дай махну разок!
        Та охнула от удивления, но косу протянула. Калинин взял, примерился, замахнулся пошире. Негустая придорожная трава легла ровным рядком.
        Калинин потрогал пальцем жало косы, сказал недовольно:
        - Какой мастер отбивал-то?! Ему бы руки отбить. Брусок есть?
        Подали брусок. Михаил Иванович быстро и ловко провел по косе. Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь! Снова широко размахнулся: беззвучно и легко легла перед ним трава.
        Пройдя шагов десять, остановился, вернул бабе косу.
        «Крестьянин, по ухватке видать, что крестьянин, - определил Василий Васильевич. - Вроде бы щуплый, а стержень в ем прочный. Черти его принесли на нашу голову. Теперь мужики крепко задумаются...»

        Глава восьмая

        1

        В камеру Кузьму втолкнули с такой силой, что он грохнулся на пол.
        - Убивцы окаянные! - запричитал босой мужик в одном исподнем, сидевший возле стены. - И калечат нашего брата, и убивают, и все им мало... Тебя за что взяли-то? Из армии убег?
        - Убежишь тут... - неохотно процедил Кузьма, ощупывая бедро, ребра. Боль резкая, но кости вроде целы.
        - Из каких мест будешь? - допытывался босоногий. - С Урала или наш землячок сибирский?
        - Издалека.
        - А мы тут все местные, местные, - бубнил мужик, дорвавшись до нового слушателя. - Загребли нас по селам; помощники, говорят, партизанские, так-растак! Скот взяли, избу спалили, сапоги долой, одежонку долой. И стрелять уводят, - боязливо покосился он на дверь. - Каждую ночь уводят.
        Кузьма поднялся, потирая бедро. Камера была большая, напихали в нее человек пятьдесят. Кто спал на полу, кто сидел недвижимо, уставившись в грязную стенку, кто выискивал вшей в рубахе. Было душно, резко воняла в углу параша.
        Стоило ли хитрить, рисковать, переходя фронт, добираться до Омска, чтобы в конце концов попасть в эту кутузку?! Он-то было обрадовался: конец скитаниям, прибьется теперь к твердому берегу, душой воспрянет возле своего барина. Сгоряча попер прямо в колчаковский штаб, к часовому: так, мол, и так, господин подполковник требуется. Часовой вызвал начальника караула - пожилого рыжеусого вахмистра с угрюмой мордой. У него аж глаза на лоб полезли; «Их высокородие тебе нужен, быдло деревенское! А вот этого ты не нюхал?» И саданул кулаком так, что у Кузьмы в мозгах поплыло.
        Однако не растерялся, сам на вахмистра голос возвысил: «Раз ты на службе, старая шкура, значит, начальству доложить обязан, что пришел к их высокоблагородию человек по важному делу и фамилия этого человека господину подполковнику хорошо известна».
        Вахмистр матюкнулся, но бить Кузьму больше не стал, а велел отвести в каталажку. Теперь, значит, сиди и гадай: доложит эта усатая стерва начальству или из головы выбросит. Должен вроде бы доложить, коли бывалый служака и при штабе ему обретаться доверено.
        - Злые они теперь колчаки-то, шибко злые, - зудел над ухом босоногий мужик. - Сказывают, поперли их с Волги, поперли с Урала, вот они и взбеленились, всех без разбору жалят. И партизаны, опять же, им спать не дают... Ох, не выбраться нам отсюда.
        Только хотел Кузьма ругнуть надоедливого соседа, как распахнулась дверь и появился рыжеусый вахмистр. Показал пальцем:
        - Ты, колченогий, за мной!
        Кузьма повеселел: проняло, значит. И не конвойных прислал, сам явился.
        Вахмистр провел его через площадь к большому дому, у подъезда которого стояло несколько автомашин. Подкатил мотоцикл. С него соскочил офицер, быстро скрылся в парадном. А вахмистр с Кузьмой обогнули дом и направились к черному ходу.
        В чистенькой комнатке под лестницей сидел за столом поручик с повязкой на рукаве и что-то писал. Жидкие волосы его были напомажены да аккуратно расчесаны, волосок к волоску. Вахмистр щелкнул каблуками:
        - Вот этот шпынь господина полковника домогается.
        Офицер поправил повязку, с любопытством посмотрел на Голоперова. Поморщился, увидев кровь на щеке.
        - Зачем физию ему разукрасили?
        - Для порядку, - сказал вахмистр. - Чтобы чувствовал...
        - Ты это поменьше, психолог, - погрозил поручик. И арестованному: - Что тебе нужно?
        - Должен видеть их высокоблагородие господина Яропольцева Мстислава Захаровича, - бойко отрапортовал Кузьма.
        - Ишь ты, должен! - усмехнулся поручик. Однако, чувствовалось, заинтересовался не на шутку.
        - Порядка не знает, - вставил вахмистр. - Или шпиен.
        - Не суйся, - оборвал поручик. И опять Голоперову: - Какое у тебя дело к полковнику?
        - К господину подполковнику Яропольцеву.
        - Старые сведения у тебя.
        - Так точно, старые, - сообразил Кузьма. - Я при их высокоблагородии в денщиках состоял. А сейчас с той стороны пришел. Личное задание его выполнял. Вы только скажите господину Яропольцеву, что Голоперов здесь.
        - С той стороны? - поручик заволновался. Предупредил на всякий случай: - Ну смотри, если что. Семь шкур сдеру.
        Поправил ремень и, озабоченный, вышел за дверь. После таких церемоний Кузьма уж и не представлял, как примет его барин, обрадуется ли возвращению? По всему видно, что Мстислав Захарович здесь фигура.
        - Где он? Где? - услышал вдруг Голоперов возбужденный знакомый голос и, обалдев от радости, крикнул:
        - Тут я, ваше...
        Яропольцев стиснул его плечи, смотрел в лицо, будто не верил.
        - Кузьма! Я ведь ждал тебя, очень ждал! - несколько раз повторил Яропольцев, увлекая его за собой. Следом почтительно шел поручик. Вахмистр застыл, как истукан, приоткрыв рот.
        На втором этаже, в большом кабинете, Яропольцев велел Кузьме сесть в кресло. Улыбнулся, внимательно осмотрев его:
        - Оборванный, голодный, конечно... Сейчас отдыхай, поговорим вечером. Ужинаем в «Европе»... Ах, да, - спохватился он. - Поручик, распорядитесь: немедленно баня, парикмахер, обмундирование.
        - Слушаюсь.
        - Унтер-офицер Голоперов будет жить в моей квартире. Впрочем... Отныне - прапорщик Голоперов. Приказ на подпись к двенадцати часам.
        - Разрешите выполнять?
        - Да.
        - Прошу... прапорщик, - офицер жестом пригласил Голоперова следовать за собой.
        - Вызовите моего портного, пусть подгонит форму, - бросил вдогонку Яропольцев.
        В комнате под лестницей дежурный снял телефонную трубку, и Кузьма убедился, что служба в этом штабе налажена четко. Вскоре он уже парился в бане, отмывая въевшуюся в поры грязь. Сбросил свое ветхое барахло, а взамен получил заграничное шелковое белье, на котором вошь не удержится, офицерскую гимнастерку, французские брюки галифе, новые сапоги, зеленоватую английскую шинель и фуражку с кокардой. Кроме того, портупею и шашку. Револьвер обещали выдать потом.
        Кузьма остался очень доволен. Верно говорится: за хорошим хозяином служба не пропадет.
        Разместился новоявленный прапорщик в полуподвальном этаже кирпичного купеческого дома, в просторной комнате, по соседству с пожилой и вдовой купчихой. Верхний этаж занимала семья Мстислава Захаровича, так и не уехавшая за границу.
        После обеда Кузьму позвала в гостиную Галина Георгиевна. Усадила за круглый стол и беседовала любезно, как с самым доверенным человеком. Расспрашивала насчет смоленского имения. Под конец сказала:
        - Не дай бог, случится что-нибудь с мужем или со мной - за детей ты в ответе. Увози их подальше от войны. В Швеции родственники у нас.
        - Выполню, если надо, только зачем прежде времени о плохом думать?!
        - Шатко все, Кузьма, очень шатко.
        - У Колчака сил много.
        - Мстислав Захарович говорит, что две трети войска надобно в тылу держать против партизан и бунтовщиков. А у французов, чехов, у всех наших союзников - свои интересы. Никому верить нельзя. Ты это знай, Кузьма, ни во что не вмешивайся, а ходи за Мстиславом Захаровичем, словно тень. Береги его.
        - В этом будьте уверены! - Голоперов почтительно склонил голову.

        2

        Октябрь 1919 года стал переломным месяцем гражданской войны. На востоке деморализованные колчаковские дивизии откатывались от Урала в Сибирь, к Иртышу.
        Защитники Петрограда отразили наступление Юденича.
        На юге Красная Армия не только остановила продвижение деникинских войск к Москве, но и повернула их вспять, отбросила от Орла. Конный корпус Семена Буденного освободил Воронеж. Развернулась острая борьба за районы, богатые хлебом и углем. Поэтому именно туда отправился в очередной рейс «ВЦИК на колесах».
        В Воронеж, где еще виднелись следы недавних боев, поезд прибыл 3 ноября. Михаил Иванович сразу навел у местных товарищей справки - далеко ли находится корпус Буденного, как до него добраться? Выяснилось, что расстояние до корпуса не очень большое, он преследует белых где-то в районе Землянска. Однако ехать туда местные товарищи не советовали. В окрестностях города еще находились мелкие подразделения вражеской конницы, в любой деревне можно нарваться на белых. Где проходит фронт, никто точно не знал. Да и осенние дороги такие, что колесу поздно, а полозу рано. В конце октября лили дожди, вода затопила низины, проселки превратились в вязкое месиво. А за последние дни похолодало, неожиданно повалил снег, закрутила метель.
        - Мужики на базар приезжают? - спросил Михаил Иванович.
        - Осмеливаются, которые побойчее.
        - И мы с Григорием Ивановичем очень даже бойкие, - весело прищурился Калинин. - Верно, Григорий Иванович? - обратился он к Председателю ЦИК Украины Петровскому, который прибыл вместе с ним.
        - Надо повидать Буденного, пока близко.
        - Вот именно, за ним ведь не угонишься. Не прощу себе, если с ним не побеседую, - сказал Калинин. - Давайте нам знающего возницу, сани и двух лошадей. Наутро тронемся.
        - Оденьтесь потеплей, - посоветовали воронежские товарищи. - Шубы вам дадим. У купцов реквизировали.
        Еще до рассвета Калинин и Петровский отправились в путь. Погода не улучшилась, метель стала еще сильнее. Косо летел к земле густой снег, холодный ветер гнал поземку, наметая сугробы. Лошади с трудом вытягивали сани из заносов.
        - Зря все же охрану не взяли, - беспокоился Петровский.
        - Ничего, Григорий Иванович, в такое ненастье и друзья, и враги в избах отсиживаются. Ни одного встречного на дороге.
        - Заблудиться не мудрено в такой мгле. Мы не сбились? - спросил Петровский щуплого флегматичного возницу.
        - Через Дон в аккурат переправились. А теперича кто ж его знает...
        - Ты знать должен.
        - Дорога одна, авось доберемся... Михаил Иванович устроился поудобней и поднял меховой воротник. Купеческая шуба, действительно,. была хороша. Теплая, длинная, почти до пят - мороз не прохватит. Только бы возница не сплоховал. Лошади слабоваты, но лучших не нашлось, а побывать у Буденного необходимо. Его кавалеристы много раз отличались в боях. Намечено преобразовать корпус в конную армию. Однако о корпусе и о самом Буденном ходят разноречивые слухи. В сентябре у кавалеристов побывал председатель Реввоенсовета республики Троцкий. Вернувшись в Москву, он рассказывал возмущенно, что корпус - это разношерстная банда, а сам Буденный не красный командир, а атаман-предводитель. По словам Троцкого, выступление его в корпусе было встречено злобным ревом бойцов. А Буденный, стоявший рядом, только рукой махнул - и сразу воцарилась тишина. Это современный Разин. Куда он поведет свою ватагу, туда она и пойдет: сегодня за красных, а завтра за белых.
        Владимир Ильич выслушал такой отзыв с иронией. Не слишком ли упрощенно? Без дисциплины, без крепкого воинского порядка банда или ватага с белыми войсками не справится. А Буденный бьет кавалерию генерала Мамонтова, которому никак не откажешь ни в опыте, ни в мастерстве. Красные конники переносят лишения, жизнь отдают в боях за новую власть. Значит, ценят ее, принимают к сердцу. А те, которые сегодня за красных, а завтра за белых, те при первой неудаче по домам разбегаются...
        Вот и надо поглядеть все на месте, потолковать с Буденным, с людьми. Может, необходимо помочь корпусу, укрепить его коммунистами.
        Судя по времени, давно уже рассвело, но снегопад был настолько густой, что видимость почти не улучшилась. Справа расплывчато проступали какие-то темные постройки. Возница оживился, зачмокал, подгоняя лошадок.
        - Стой! - раздался вдруг громкий окрик. - Стой! Куда прешь?
        Трое всадников подскакали к саням. Один, в кубанке, держал путников под прицелом карабина. Другой, смуглый и горбоносый, бросил в ножны шашку, свесился с седла:
        - Гля, хлопцы, никак буржуи из Воронежа тикают! Или генералы переодетые. Шубы на них барские!
        - Кто будете? - строго спросил боец с карабином,
        Михаил Иванович не торопился отвечать, хотел убедиться, что это свои.
        - Чего молчишь, старый черт! - загорячился горбоносый всадник. - А ну, скидывай шубу!
        - Да ведь замерзну.
        - Ничего, на этом свете погрелся, а на том и голого примут, - хохотнул горбоносый. - Верно, хлопцы?
        - Надо бы к комиссару, - сказал боец с карабином. - Пусть товарищ комиссар их пощупает.
        - Совершенно верно, - обрадовался Калинин. - Ведите нас к комиссару или к товарищу Буденному.
        - У Буденного только и дел, что с буржуями заниматься.
        - Мы не буржуи, - возразил Михаил Иванович. - Вот товарищ Петровский, Председатель ЦИК Украины. А я - Председатель всероссийского ЦИК Калинин.
        - Ты нам мозги не крути!
        - Вот мандат, пожалуйста, - протянул документ Петровский.
        - Читать мы не обучены, а таких буржуев, как ты, не первый раз видим. Ишь бородку отпустил, очки напялил!
        - Чего трепаться, - равнодушно произнес боец с карабином. - Давай или к комиссару их, или кончать, а то от своих отстанем. Шубы бери.
        - Нет, товарищи, так не пойдет, - твердо сказал Калинин. - Вы бойцы Красной Армии или кто? Повторяю, везите нас, к Буденному, он разберется.
        Кавалеристы колебались. Наконец тот, что с карабином, сказал:
        - Черт с ними, гони их в штаб. А я пока смотаюсь, доложу комбригу.
        - Таскайся с ними по такой погоде, - буркнул горбоносый, но все же приказал возчику: - Давай направо!
        Замерзшие коняги бодро взяли с места, однако вскоре опять поплелись понуро и неохотно. Горбоносый боец хлестнул их нагайкой, они прибавили шагу, а затем пошли еще медленнее.
        - На плетке-то далеко не уедешь, - хмуро сказал возчик. И, повертев головой, добавил: - Кажись, село рядом.
        Протащившись по улице, сани свернули в открытые ворота и оказались посреди просторного двора, где рядком стояли у коновязи лошади, покрытые попонами. Возле крыльца - несколько командиров в бекешах и бурках: собрались уезжать. Среди них один кряжистый, с пышными усами. Наверно, это и есть Буденный.
        Михаил Иванович поднялся, но резкий окрик «Сидеть!» заставил его вновь опуститься в сани.
        Горбоносый всадник спрыгнул с коня, доложил:
        - Товарищ командир корпуса! Разъезд второй бригады шестой дивизии доставил в ваше распоряжение двух буржуев, а может, купцов...
        - Зачем они мне? Вел бы к командиру бригады или к начдиву.
        - Мы порядок знаем, - с достоинством ответил боец. - Сами бы управились, но попались какие-то чудные. Веди, говорят, к Буденному. Мандаты показывают.
        Головы командиров, стоявших у крыльца, враз повернулись к саням. Буденный хмыкнул:
        - Ишь ты! А ну, давай в комнату!
        Михаил Иванович вошел в теплую горницу и будто ослеп - очки запотели с мороза. Снял их, принялся протирать стекла концом шарфа. Буденный смотрел сверху вниз, удивленно и недоверчиво. Взгляд у него такой, что никто не выдерживает, а этот гость глаза не отводит, даже вроде бы улыбается.
        - Ха! - вырвалось у Семена Михайловича. - Документы!
        Сам, однако, протянутые ему бумаги не принял, кивнул на безусого, моложавого человека с высоким лбом и большими залысинами:
        - Комиссару.
        Тот взял документы и вдруг изменился в лице, шагнул к Буденному, пальцем показал подпись на мандате.
        - Ульянов, Ленин, - вслух прочитал Семен Михайлович.
        В комнате стало тихо. Несколько секунд Буденный стоял неподвижно, потом привычно оправил бекешу, вытянулся:
        - Командир кавалерийского корпуса. Прошу извинить за недоразумение!
        - Ничего, ничего, - успокоил его Калинин. - Теперь мы с Григорием Ивановичем спасены и от мороза, и от твоих молодцов. Кончить ведь с нами хотели, как с контрой.
        - Еще раз извините. Виновные будут строго наказаны.
        - Нет, дорогой мой! - возразил Калинин. - Мы сами во всем виноваты. Понесло же нас в такую-то погоду из Воронежа... Мы этих бойцов должны благодарить. Так ведь к белым не мудрено попасть...
        Расторопный вестовой скрылся с хозяйкой на кухне, выскочил оттуда со скатертью. На столе появились тарелки и старый, толстостенный графин.
        Обед был как нельзя кстати для проголодавшихся путников. К тому же застолье быстро сближает людей. Разговор пошел веселее, откровеннее. Едва управились с густым борщом, вестовой принес большую скворчащую сковороду: жареную картошку с салом. Михаил Иванович ел по-крестьянски аккуратно, маленькими кусочками откусывал хлеб от ломтя. Со вздохом сказал хозяевам, что в городах сейчас голодно. Нет топлива, нет керосина. Очень трудный период переживает страна. Но все же рабочие и крестьяне полны решимости до конца стоять за свою власть.
        - Вот мы с Григорием Ивановичем и приехали к вам, чтобы еще раз убедиться в этом. Много хорошего слышали о вашем корпусе.
        Буденный воспринял слова Калинина как начало деловой беседы. Глазами показал вестовому: стол сразу же опустел, вместо скатерти появилась военная карта, испещренная карандашными пометками. Семен Михайлович объяснил, где находятся вверенные ему части, на какой рубеж вышли передовые отряды. Сделав паузу, напомнил гостю о своем предложении развернуть корпус в конную армию. Как в столице смотрят на это? Михаил Иванович ответил, что он поддерживает такую идею.
        Просьбы Семена Михайловича Калинин записал, чтобы потом, в Москве, ничего не забыть. При решении вопросов, связанных с корпусом, наверняка придется преодолевать недоброжелательное отношение Троцкого. Он ведь просто бледнеет от негодования, слыша фамилию Буденного.
        - Не так давно у вас побывал председатель Реввоенсовета? - дипломатично поинтересовался Михаил Иванович.
        Командир и комиссар корпуса переглянулись.
        - Приезжал, - неохотно ответил Семен Михайлович.
        - Перед людьми выступил? С бойцами поговорил?
        - Было. Весь корпус перед ним строили. Только слова у него непонятные. Вроде русские, а вроде и нет.
        - Как это?
        - А вот пусть комиссар обрисует.
        Комиссар Кивгела потер высокий лоб, подумал, заговорил не спеша:
        - Бойцы у нас в основном малограмотные. Крестьяне, казаки. Они правду душой чуют, а слово не всякое до них доходит. Политическую работу мы с ними проводим постоянно, несмотря на бои, на беспрерывные марши. Но люди меняются. Много добровольцев приходит. Беляки к тому же всякие басни распространяют о коммуне. Под одним, мол, одеялом все спать будут и все прочее. Ну, бойцы спорят между собой: что такое Советская власть, кто такие большевики или коммунисты? Вот мы и попросили председателя Реввоенсовета разъяснить. Он согласился, вышел к строю.
        - С бойцами и командирами не поздоровался, - хмуро вставил Буденный.
        - Может, воинских порядков не знает, - сказал комиссар.
        - Обязан знать на такой должности. Любой солдат знает.
        - Не о том сейчас речь, - продолжал Кивгела. - Вышел он, значит, к строю, люди замерли, каждое слово ловят. Из Москвы человек, по-старому вроде бы верховный главнокомандующий. А он так примерно. В наших рядах есть элементы, извращающие наши понятия о формах устройства общества, за которое мы воюем. Я имею в виду коммуну с ее обобществленными средствами производства и равными условиями пользования общими благами труда... Ничего не скажешь, образованный, конечно, он человек...
        - Дюже образованный, - не сдержался Буденный.
        - Очень образованный, да не там, где надо, грамотность свою показывает. Ну и не поняли его люди. Шуметь начали. Кричат: «Не нужна нам коммуна! Мы за большевиков, а не за коммунистов!» Пришлось Семену Михайловичу вмешаться. Поднял руку. А в ней коробок спичечный. Спрашивает: «Что у меня в руке?» Отвечают: «Ясно что: коробка». - «Так вот» на одной стороне коробки мы напишем «большевик», на другой - «коммунист». Поверну я эту коробку одной или второй стороной, вниз или вверх, от этого ничего не изменится: коробка останется коробкой. Тоже самое: назовите вы меня большевиком или коммунистом - будет одно и то же». Вот тут люди поняли. А Троцкий вроде обиделся, стоит и губы покусывает.
        - Не столковались, значит? - весело прищурился Михаил Иванович.
        - Не получилось... - сокрушенно ответил Кивгела.
        - Это чувствуется. Мы вот с Григорием Ивановичем тоже сегодня того, - почесал затылок Калинин. - Не смогли с бойцами договориться.
        - Тут дело совсем другое.
        - Ясно, что другое, - улыбнулся Калинин, - А если вести речь серьезно, то мы, Семен Михайлович, очень хотим побывать на самой передовой линии, посмотреть своими глазами, как воюют ваши бойцы.
        - Нельзя, Михаил Иванович.
        - Невозможно! - поддержал комиссар.
        - Почему?
        - Сплошной линии фронта нет, - принялся убеждать Буденный. - Обстановка быстро меняется. Трудно определить точно, где свои, где противник. Да еще непогода, видимость плохая. Ничего не стоит потерять ориентировку.
        - А сами вы как же?
        - Мы привычные. Да и не собирались сегодня в полки.
        - Жаль... - огорчился Калинин.
        - Семен Михайлович, - осторожно вмешался начальник штаба корпуса Погребов. - Примерную атаку мы можем показать товарищам и без риска для жизни. Как раз выводим на тактическое учение особый резервный кавдивизион...
        - Верно! - заулыбался Буденный, обрадованный словами начгптаба. - Организуй!
        Погребов вышел.
        - Вы находите время для обучения бойцов? - заинтересовался Михаил Иванович. - Расскажите нам, как у вас готовят молодежь. Кто проводит занятия?
        Буденный охотно и подробно принялся докладывать. В корпус приходит большое количество людей, не державших в руках ни винтовку, ни шашку. Даже такие, что в седло не умеют сесть. Всю эту премудрость они осваивают под руководством опытных кавалеристов, многие из которых были унтерами в старой армии, прошли всю германскую войну. Уж кто-кто, а эти служаки научат новичков и конем управлять в бою, и шашкой владеть, и маскироваться, и правильно использовать местность в любое время года. Особенно большое внимание уделяется огневой подготовке. С боеприпасами всегда туго, добывать их приходится главным образом у противника, поэтому стрелять бойцы должны прицельно, наверняка. Ну и, конечно, смекалка в бою, товарищеская взаимовыручка, тактика мелких подразделений...
        - Удивительно! - кивал Михаил Иванович. - Удивительно и замечательно, честное слово! Не ожидал, что у вас в таких неимоверно тяжелых условиях ведутся военные занятия. К могучему революционному порыву наших бойцов прибавить знания - это же здорово! Это же один из секретов нашего успеха!
        Буденный предложил одеться. Калинин и Петровский опять закутались в теплые долгополые шубы и сели в сани. Сопровождаемые отрядом всадников, поехали на окраину села. Метель за то время, пока они находились в доме, разыгралась еще пуще. Снег то валил сплошной стеной, то, подхваченный ветром, почти горизонтально летел над землей, больно хлеща по лицам.
        Особенно ярилась метелица в открытом поле. Михаил Иванович недоумевал: какая уж тут атака, па-правление не определишь, куда требуется скакать, затеряешься в белой однообразной мгле.
        Где-то далеко затрещали выстрелы, будто сухие ветки ломались под ветром. Треск усиливался, приближался, мерзлая земля чугунно загудела от какой-то невидимой тяжести. Из мглы вынеслось несколько стремительных всадников. За ними слитной черной массой выкатилась гудящая лавина, мгновенно надвинулась, взметая клубы снега. Тускло и страшно блестели сотни вскинутых для удара клинков. И вдруг ошеломляющее, дерзкое и ликующее «ур-р-ра-а-а!» заглушило все остальное: и гул катившейся лавины, и свист ветра, и треск пальбы.
        Вихрем пронеслись эскадроны и скрылись за белой стеной, а гости все еще стояли молча, потрясенные увиденным. Наконец Калинин спросил:
        - Семен Михайлович, это и есть ваш корпус?
        - Нет, Михаил Иванович, это не корпус и даже не бригада, не полк. Это только резервный кавдивизион.
        - Такая махина, такая лава...
        Со стороны села гурьбой повалили спешившиеся бойцы, только что участвовавшие в показательной атаке. Завязалась беседа. Укрывшись от ветра за стеной сарая, Михаил Иванович потягивал самокрутку, отвечал на вопросы, делая вид, что не замечает нетерпения Буденного. Тот беспокоился: не простыли бы гости на таком дьявольском холоде. Да и ужин готов был в штабном доме.
        Назад, в Воронеж, гости отправились, когда было уже совсем темно. Прощаясь с Буденным, Михаил Иванович пообещал:
        - Все просьбы поддержу. И говорю от души, меня радуют не только победы, но и то, что простой крестьянин наносит поражения старым царским генералам, которые из поколения в поколение изучали военное дело. В этом и есть сила Советской власти!
        Расстались по-дружески.
        Сопровождать двух председателей Семен Михайлович отрядил усиленный взвод.
        Удобно разместившись в санях, Калинин и Петровский обменивались впечатлениями.
        - Молодцы, - говорил Петровский. - Настоящие воины: и смелые, и дело свое превосходно знают.
        - Вот какие разные могут быть мнения, - ответил Михаил Иванович. - Мы считаем, что это красные орлы, а кое-кто именует их бандитами.
        - Значит, не может или не хочет понять.
        - Когда ему нужно, он все понимает...
        За разговором не заметили, как доехали до реки Дон, а там уж и город был рядом. Хотели отпустить охрану, но всадники сослались на строгий приказ: сопровождать до самого поезда.
        В вагоне, обогревшись с дороги, Михаил Иванович принялся за газеты и письма. Особенно порадовала его поступившая из Москвы телеграмма, в которой сообщалось, что части Красной Армии подошли к Омску.
        Успех на одном фронте мог быть и случайным. Но одновременные успехи на разных фронтах - это прочная закономерность. Боевые действия все больше удалялись от центра страны.

        3

        Сыпной тиф выкашивал колчаковскую армию, беженцев, жителей прифронтовых городов и железнодорожных станций. В Омске были переполнены больными все лечебницы, лазареты, общественные здания, школы. За больными некому было ухаживать, они сотнями замерзали в нетопленных помещениях, на лестничных клетках и в коридорах. Трупы валялись на улице, их оттаскивали с проезжей части к заборам. На вокзале, где скопилось множество эшелонов и было особенно людно, мертвецов собирали с путей и платформ, укладывали штабелями.
        В семье Яропольцевых тиф не миновал никого.В лазарет Кузьма больных не повез. Бесполезно. Там быстрей, чем дома, богу душу отдашь. И хозяйка-купчиха отсоветовала. Сами, мол, позаботимся.
        Врача удалось привезти только один раз, поэтому купчиха и Кузьма лечили Яропольцевых, как могли: и святой водой, и наговором, и настоем целебных трав. Толк в этом купчиха знала. Утром и вечером пила густо-коричневый от какой-то травы самогон, и Голоперову выдавала в день пять стаканов этой отравы. А на закуску - лук и чеснок.
        - Пей! Через силу, но пей, - говорила хозяйка, сама не протрезвлявшаяся ни на час, переставшая готовить обед, нечесаная и грязная, похожая на косматую ведьму. Только и делала, что возилась со своей настойкой.
        Может, помогло зелье купчихи или так уж на роду было написано, только ни она, ни Кузьма тифом не заболели, хотя заразная вошь кусала их не меньше других. И Яропольцев перемог хворобу. А Галина Георгиевна и оба сына, как слегли вместе, так и померли в один день 13 ноября.
        - Успокоились, - перекрестила их купчиха. Кузьма разыскал в сарае доски, взял инструмент.
        Намерился гроб сколотить. Работа непривычная, да кого же попросишь? Только успел пилой провести - прибежал из штаба рыжеусый вахмистр Остапчук:
        - Приказано господина полковника вакуировать.
        - А что так приспичило?
        - Красная разведка в десяти верстах.
        - Чеши язык-то!
        - Стрельбу слышишь? Это рабочие на заводе бунтуют. Наши бегут все. Арестантов постреляли, а сами за чемоданами. Дежурный к вам послал. Ежели до вечера не вакуируем - каюк!
        - На чем ехать-то?
        - Как смогем. Шевелись веселей!
        С горя хватил Кузьма еще стакан коричневого хозяйкиного зелья. Угостил вахмистра и начал соображать, что делать. Гробы сколачивать некогда.
        Распахнул ворота, встал у столба. Брели по улице женщины с узлами. Прошел взвод офицеров-каппелевцев, вооруженных винтовками. Над крышами розовато светилось небо, широким пологом наплывал дым с пожарищ.
        Появилась зеленая двуконная повозка. Голоперов, ни слова не говоря, взял коня под уздцы, повел во двор. Пожилой солдат-возчик в грязной мятой шинели нехотя слез на землю.
        - Господин прапорщик, не дозволено.
        - Что здесь у тебя?
        - Энти... Боеприпасы.
        - Сваливай к чертовой матери! Бери сено в сарае, стели, - распорядился Голоперов.
        Сам - бегом на второй этаж.
        Мстислав Захарович Яропольцев был настолько обессилен болезнью, что почти не стонал, когда Голоперов и вахмистр одевали его, натягивали сапоги, китель и полушубок. Кузьма порадовался: лоб у Яропольцева не горячий, на спад хворь пошла...
        - Голову ему забинтуй али шею, - посоветовал вахмистр. - Скажешь, что раненый. С тифом в вагон не возьмут.
        Голоперов достал марлю, закрутил ее вместо шарфа, опластал голову. Сверху насунул ушанку.
        До вокзала доехали без помех, но на железной дороге творилось такое, что Кузьма растерялся. Тысячи людей пытались пролезть, протолкаться, пробиться к вагонам. Перрон был оцеплен плотным строем солдат. Возле вагонов мельтешили белочехи, еще какие-то чужаки и почти не было русских.
        - Эти смоются, а нас шашками посекут, - уныло сказал вахмистр. Слова его будто подхлестнули Кузьму. Не пропадать же, действительно, здесь вместе с барином!
        - Жди! - велел он, а сам отправился разыскивать кого-нибудь из начальства.
        В дальнем конце станции ему удалось незаметно нырнуть под вагон и миновать оцепление. Приглядывался, к кому обратиться, чтобы наверняка. Наконец увидел двух офицеров. Один иностранец - высокий и тощий. У второго на рукаве бекеши выделялась нашивка: красное поле и скрещенные пистолеты. Отличительный знак боевой Ижевской дивизии.
        - Господин капитан, я от полковника Яропольцева.
        - Отстань! - махнул рукой ижевец.
        - Полковника нельзя бросить...
        Ижевец шагал, не слушая. Высокий иностранец повернулся к прапорщику.
        - Господин Яропольцев? Мстислав э-э-э...
        - Мстислав Захарович, так точно! - заторопился Кузьма. - • В повозке он. Вакуировать надо.
        - Что с ним?
        - Ранен. В шею и в голову. Но уже поправляется, - самозабвенно врал Голоперов.
        - Полковника оставить не можно, - четко произнес иностранец. Капитан неохотно козырнул ему.
        Два солдата-ижевца растолкали толпу, помогли перенести Яропольцева к эшелону.
        В пассажирском вагоне было не холодно и не очень тесно. Здесь лежали раненые офицеры, приходили греться те, кто озяб в оцеплении. Для полковника нашлось место на нижней полке. Голоперов и вахмистр, обрадованные удачей, устроились возле него на полу. Когда поезд тронулся, Яропольцев приоткрыл глаза:
        - Где я?
        - Все в порядке, ваше высокоблагородие, - успокоил Кузьма. - Вот водички испейте.
        Яропольцев сделал несколько глотков и вновь погрузился в глубокий сон.
        Поезд с ижевцами за ночь отмахал километров сто. Это был один из последних эшелонов, ушедших из Омска. На рассвете город заняли передовые подразделения 5-й армии, которую вел молодой командарм Михаил Тухачевский.

        4

        Два года молодая республика вела непрерывную борьбу с внутренней контрреволюцией и зарубежными интервентами. Два года истощались экономические ресурсы, и без того подорванные мировой войной. Самые преданные революции рабочие и крестьяне, самые сознательные, закаленные в политических схватках, уходили на фронт и многие не возвращались оттуда. На заводах и фабриках почти не осталось старых кадров, в деревнях - сельских большевиков, активистов. Их места занимала молодежь, не имевшая опыта, а иногда люди случайные, карьеристы и даже противники новой власти. В некоторых городах и уездах вновь подняли головы эсеры и меньшевики, вели свою пропаганду, спекулируя на трудностях, которые переживала страна.
        Особенно остро почувствовал это Калинин, когда приехал в Иваново-Вознесенск. Казалось бы: пролетарский город, пролетарская губерния, так много сделавшая для революции! Месяц за месяцем одевали ивановские ткачи Красную Армию. Отправили на фронт многие тысячи добровольцев. В самые трудные моменты по партийной мобилизации посылали в бой своих коммунистов. И вот, наверное, все это, вместе взятое: и голод, и длительное перенапряжение, и отсутствие испытанных кадров - все сказалось теперь, в феврале двадцатого года.
        Знакомясь с постановкой советской работы, Михаил Иванович почувствовал у руководящих товарищей на местах какую-то вялость, усталость. И выступление на собрании трудящихся не принесло Ка-липину удовлетворения. Выслушали его без особого интереса, похлопали и разошлись.
        Михаил Иванович насторожился: почему не оказалось контакта с людьми? Уже не допустил ли какую-нибудь промашку? На следующий день он должен был выступить на губернской конференции беспартийных крестьян. Решил подготовиться особенно тщательно. Совсем недавно, на Первом Всероссийском совещании по партийной работе в деревне, Владимир Ильич Ленин отметил деятельность Михаила Ивановича по укреплению союза рабочего класса и крестьянства. Он так и сказал: «Выбор товарища Калинина Председателем ВЦИК исходил из того расчета, что мы должны непосредственно сблизить Советскую власть с крестьянством. И благодаря товарищу Калинину работа в деревне получила значительный толчок. Крестьянин, несомненно, получил возможность более непосредственного сношения с Советской властью, обращаясь к товарищу Калинину, который представляет в своем лице высшую власть Советской республики».
        Приятно было Михаилу Ивановичу узнать о такой оценке, она окрылила его. Хотелось работать еще лучше, еще энергичнее.
        На этот раз Калинин пришел в зал до открытия заседания, когда появились: лишь самые первые делегаты. Послушал, о чем толкуют крестьяне. Сразу уловил эсеровские настроения. Вот, дескать, в Советах одни большевики позасели, всех мужиков хотят в коммунию согнать. Душат крестьян продразверсткой, чтобы рабочих кормить, а мужику-то от этого какая выгода?!
        Свернул самокрутку, чиркнул спичкой. Рядом остановился крестьянин с курчавой черной бородой. Хитроватые глаза глубоко запрятаны под густыми бровями.
        - Эй, земляк, не пожалей серника. - И, прикуривая у Калинина, добавил: - Богато живешь. У нас в деревне этого чуда с самой революции нет. Как в старину, кресалом огонь добываем. Вот какая жизнь в Совдепии. Без спичек, без соли, без керосина теперь сидим.
        - Трудно, - сказал Михаил Иванович. - Война. . - А на кой ляд она, война эта?
        - А ты что, ждешь, чтобы белые воротились?
        - По мне, хоть белые, хоть красные, хоть зеленые - один черт. Ярмо нам на шею.
        - Так какая же тебе власть требуется? Ты сам-то инаешь?
        - Почему не знаю, - обиделся бородатый. - Справедливая власть нужна, чтобы без всякого грабежа. Земля крестьянская? Крестьянская. Нашей кровью и нашим потом политая. Мы на ней будем хлеб растить, леи, овощ всякую. Мы свой товар в город, а город нам ткани, машины. И электричеству можно. Баш на баш, без обиды. А бездельников, которые на мужицкой шее сидят, нам не надобно. И чтобы никто порядок этот не нарушал, в хозяйство крестьянское не лез. Сами управимся. Умные люди пущай наукой интересуются, учителя наших детей учат, фельдшера от болезней лечат, милиция воров за решеткой держит. Вот и пойдет равная жизнь у всех мужиков.
        - Да ведь мужик мужику рознь.
        - Слыхали мы эту песню. Есть мужик работящий, а есть лодырь. Вот и весь сказ. Лодырь пущай в город подается, в городе бесталанным всегда дело есть. Дороги мести, ящики таскать, мусор выгребать. А хочет в деревне остаться, пущай справному мужику помогает.
        - Батрачит? На кулака шею гнет? Какая уж тут равная жизнь! Нет, Советская власть с этим не согласится.
        - Ишь ты, - сердито блеснули глубоко посаженные глаза. - Тогда на кой ляд хозяйственному мужику такая власть?
        - Верно. Кулаку наша власть поперек горла. Он ведь как хотел? До революции помещик и кулак среднего мужика грабили, а теперь кулак за двоих грабить нацелился. И за себя, и за помещика. А Советская власть ему говорит: стой, эксплуатировать не позволим!
        - Советская власть сперва бы о спичках позаботилась, о керосине.
        - Спички рабочий делает. Его накормить надо, потом и спрашивать...
        Разговор этот заставил Михаила Ивановича несколько перестроить свой доклад. О международном положении можно и поменьше, это сейчас не первостепенное. Основной упор на обстановку в стране. Главный удар нанести по эсерам, по эсеровским настроениям.
        Открыл конференцию председатель Ивановского горсовета. Человек уважаемый, старый рабочий. Но сразу после него поднялся на трибуну тот самый крестьянин, с которым спорил Калинин, бойко зачитал список кандидатов в президиум. Ни председателя горсовета, ни Калинина в списке не оказалось. Это был явный выпад против Советской власти. И только после того как президиум был избран и занял свое место за столом, в первом ряду поднялся кто-то и начал говорить, что в зале сидит Председатель ВЦИК, что избрать его надо было первым, а так получается непорядок и безобразие.
        Делегаты зашумели, оглядываясь, поднимались с мест.
        - Калинина просим!
        - На сцену его!
        - Чего сразу-то не объявили!
        Дружно взметнулись руки: Председателя ВЦИК единогласно выбрали в президиум.
        Михаил Иванович остановился возле трибуны, поправил очки, спросил, обращаясь к делегатам:
        - Как же это получается так? Ваш съезд происходит в губернии, где по крайней мере семьдесят процентов населения составляют рабочие и крестьяне, работающие на фабриках. Да и собрались-то вы в помещении, которое вам гостеприимно предоставили рабочие организации. А вы не избрали представителя ивановских рабочих в свой президиум.
        Из зала донеслось:
        - Мы сами по себе!
        - На кой ляд!
        - А ты чего учишь?! Чего учишь?! - орал кто-то, размахивая руками.
        Михаил Иванович чувствовал: конференция эта готовилась тщательно и отнюдь не сторонниками Советской власти. Но все же основную массу делегатов составляют середняки, такие же, как в его родной деревне, - неужели он не найдет с ними общегоязыка?!
        - Крестьянин и рабочий - два родных брата, - продолжал Калинин. - Я сам являюсь крестьянином, но я не боюсь никаких «ужасов» коммунизма, о которых нашептывают вам враги народа. А мое хозяйство, пожалуй, не хуже, чем хозяйство многих из вас. И все-таки я за коммунизм, за прочный и нерушимый союз крестьян с рабочими. А вы вдруг чего-то испугались и выразили черную неблагодарность, грубое неуважение к одному из лучших отрядов российского пролетариата... Я думаю, товарищи, вы пересмотрите свое глубоко ошибочное решение!
        Что оставалось делать эсеру, который вел заседание? Только одно - поставить внесенное предложение на голосование. Он и поставил, хоть и с явным нежеланием, заметно нервничая.
        Значительное большинство делегатов поддержало Калинина. Представители рабочих заняли места за столом президиума рядом с крестьянами. Первая цель была достигнута. Но Михаил Иванович видел: перелом в настроении делегатов еще не наступил. Длинными речами их не переубедишь, надо сказать что-то простое, понятное всем. Он искал эту емкую фразу, отвечая на многочисленные записки, на острые, иногда провокационные вопросы. Отвечал спокойно и вроде бы убедительно. И все же это было еще не то.
        Новая записка: «А кто дороже для Советской власти - рабочий или крестьянин?»
        Сразу вспомнился вечерний разговор на бревнах с мужиками в Верхней Троице... И с Анной Алексеевной Бобровой.
        Михаил Иванович улыбнулся впервые за все заседание. Люди смолкли, насторожились, удивленные этой улыбкой, столь необычной в напряженной атмосфере, среди резких споров и злобных выкриков.
        - Вот тут задают вопрос, кто дороже Советской власти - рабочий или крестьянин? Это очень важно, товарищи, И вот я в свою очередь хочу спросить: а что дороже для человека, для каждого из нас - правая нога или левая?
        Сказал и умолк выжидающе. Секунду, другую в зале было тихо. Потом раздались одобрительные возгласы. Кто-то громко и неумело захлопал в ладоши...
        Впереди была еще большая работа, требовалось убедить сомневающихся, опрокинуть доводы врагов, рассказать людям о планах Советской власти. Труда предстояло еще приложить много, однако главное, пожалуй, было уже сделано: взаимное понимание достигнуто.

        Глава девятая

        1

        Узнав, что Михаил Иванович отправляется в Петроград, жена сказала:
        - Поеду с тобой. Давно там не была. Родню навестить надо.
        - Может, в другой раз?
        - Почему?
        - Время неудачное выбрала. В Питере на заводах неспокойно, В Кронштадте тоже.
        - Конечно, - повела плечами Екатерина Ивановна, - сейчас ты начнешь объяснять мне, что в эти дни перед самым съездом Троцкий и Шляпников навязали партии дискуссию. Силы и нервы на это тратятся. Троцкий даже требует военные методы на производстве ввести...
        - Зачем же объяснять, сама все знаешь. И должна понять: поездка предстоит трудная.
        - Тем более, глядишь, и помогу в чем.
        - Ладно! - улыбнулся Михаил Иванович.
        Все естественно: соскучилась Екатерина Ивановна по родственникам и знакомым. Собиралась в дорогу, словно на праздник. И первые дни в Петрограде так была занята, что Михаил Иванович почти не видел ее, тем более что и у самого время было распределено но минутам.
        26 февраля он выступил с речью на расширенном пленуме Петроградского Совета. На следующий день сделал доклад о текущем моменте в Петроградской морской базе. Затем - выступление перед рабочими завода «Новый Лесснер». И каждый раз Михаил Иванович не только говорил сам, но и внимательно слушал других ораторов, беседовал с рабочими, с партийными руководителями, с военморами. Эти беседы еще и еще раз убеждали его в том, что республика переживает переломный момент.
        Гражданская война закончилась почти всюду. Настало время заняться экономикой, которая пришла в полный упадок. Специалисты подсчитали, что промышленность в 1920 году дала продукции почти в семь раз меньше, чем в довоенные годы. Наполовину снизилось поступление сельскохозяйственных продуктов.
        Один рабочий на заводе Лесснера сказал Калинину: «Может быть, лучше жить по-старому, старое было вовсе не так плохо - в царское время я все-таки мог получить белую булку, а теперь мы и этого не получаем...» Понятно, люди устали в долгой и трудной борьбе, настолько устали, что иные начали терять веру в свои силы. Это в городе. А в деревне до крайности обострилось недовольство продразверсткой.
        Надо искать выход из трудного положения, прокладывать новые пути развития экономики. Этим озабочен сейчас Владимир Ильич. А «рабочая оппозиция» и «левые коммунисты» осложняют выработку новой экономической линии, накаляют и без того напряженную обстановку.
        Из Кронштадта пришло сообщение, что 28 февраля общее собрание команды линкора «Петропавловск» приняло резолюцию, призывающую переизбрать Советы. И не только переизбрать, но не допустить в них коммунистов. Кроме того, разрешить свободную торговлю.
        Хитро было задумано. Против Советов народ не поднимешь, так давай выхолостим их суть, вынем, так сказать, сердцевину и наполним своей начинкой. Тут действовали не столько матросы, сколько опытные политиканы, стоявшие за их спинами.
        Михаил Иванович велел сообщить в Кронштадтский Совет, что 1 марта он приедет в крепость на митинг. Чтобы лучше познакомиться с положением дел, пригласил к себе вечером Ивана Евсеевича Евсеева и Федора Демидочкина.
        Последний раз видел их Калинин давно, в день взрыва на Заречной водопроводной станции, однако Евсеич за минувшее время нисколько не изменился: та же неторопливость, основательность. Даже одежда прежняя: длинная кожаная тужурка, кепка, хорошо начищенные сапоги.
        А вот Федора трудно было узнать. Калинин помнил его долговязым, сутулым, с короткими волосами. А теперь - высокий военный моряк с хорошей выправкой, с уверенными движениями.
        - Ишь, молодежь-то растет, - улыбнулся Михаил Иванович. - Помощники нам. Ну, садись, рассказывай, где был, что делал?
        - Служил, - скупо ответил Федор. - С Юденичем воевал.
        - А сейчас?
        - Сдал в машинной школе экзамен.
        - Учиться успеваешь - это похвально. А в Кронштадт часто наведываешься?
        - Нет. С рождества не ездил. Не тянет туда. Дружки мои по всей стране разлетелись, на фронтах полегли. В крепости одни новички последних лет, которые ни моря, ни революции по-настоящему не видели. Жоржики там, клешники, шантрапа всякая.
        - Откуда такие?
        - Раньше, Михаил Иванович, на флот либо грамотных брали, либо со специальностью. К тому же еще обучали целый год. Народ был сообразительный, с содержанием, поэтому и революцию сразу понял. А с восемнадцатого года на корабли добровольцы пошли, кто хочет, тот и лезет. Лишь бы формой покрасоваться. Вот и заполнилась крепость шелухой. И неграмотных много, которые из деревни. Разные агитаторы их обрабатывают, каждый в своем духе.
        - Неужто все такие?
        - Хорошие моряки есть в минном отряде. И на некоторых кораблях. Только верховодят не они. «Бывшие» там пригрелись, генерал Козловский, полковник Соловьянов, их помощнички: эсеры, меньшевики, анархисты. Но эта явная контра тихой сапой действует. В глубине скрывается, а на поверхности разный сброд по ее наущению воду мутит. Задушили, дескать, коммунисты мужика, продразверсткой страну разорили, Советскую власть губят...
        - О Советах пекутся, значит, - усмехнулся Михаил Иванович. - А партийная организация в Кронштадте куда смотрит?
        Федор пожал плечами: этого, мол, я не знаю. Вместо него ответил Евсеев:
        - Там Лазарь Брегман секретарь комитета. Вы, безусловно, знакомы с ним, он давно в крепости. Один остался из старого руководства. Влиянием пользуется, но коммунистов мало. И комсомольская организация за год дважды в полном составе уходила на фронт, потом создавалась заново.
        - Брегмана помню. А начальник политотдела Кронштадтской базы?
        - Громов теперь. Боевой товарищ, бывший подпольщик. Однако людей еще не знает. Вчера в Ораниенбауме я разговаривал с ним. Они там в Кронштадте не очень встревожены. Пошумят, дескать, военморы и успокоятся.
        - А резолюция переизбрать Советы?
        - По форме она вроде бы ничего, Михаил Иванович. За Советы, против капиталистов. За равенство, братство...
        - Вот именно, что по форме, - заволновался Калинин. - А по содержанию она мало сказать контрреволюционная, она подкапывается под самую основу революции, она против нашей партии направлена. Советы без коммунистов им нужны, понимаете? Значит, Советы с эсерами и меньшевиками. Такая резолюция всем нашим врагам лучший подарок. По существу, это открытое наступление против партии.
        - Наши товарищи в Петрограде так не считают, - возразил Евсеев.
        - Вот и скверно. Фронтов вокруг нет, бдительность притупилась. А ведь Кронштадт - ключ к Петрограду, капиталисты ничего не пожалеют, чтобы этим ключом овладеть.
        - Руки у них коротки, - сказал Федор,
        - Руки у них очень даже длинные. Лед растает, пришлют в залив свои военные корабли, а кронштадтцы по этим кораблям стрелять не станут, тогда как?
        - Плохо получится.
        - То-то и оно! Ладно, дорогие мои, завтра вместе в крепость поедем, там и посмотрим...
        Едва простился с гостями - вернулась из города Екатерина Ивановна.
        - Миша, по всему Питеру слухи ползут: в Кронштадте коммунистов бить собираются.
        - Это мне известно.
        - Может, не поедешь?
        - То есть как это не поеду?! Непременно поеду!
        - Тогда и я с тобой, - решительно сказала она.
        - А слухи-то?
        - Тем более. Разве я тебя одного на такую страсть отпущу? Ты только Советскую власть защищать умеешь, а для себя пальцем не шелохнешь!
        - Гляди, какая воительница!
        - Да уж, в обиду не дам! - Она произнесла это столь грозно, что Михаил Иванович засмеялся и подумал: а почему бы и не взять? Меньше официальности, побольше простоты - хуже не будет.
        На следующий день поезд доставил их в Ораниенбаум. Возле вокзала ожидали двое саней, присланных из Кронштадта. У возчиков под теплыми романовскими полушубками виднелась флотская форма.
        Выехали на обдутый ветрами лед Финского залива. Лошади шли осторожно. Погода последние дни держалась безморозная, лед сверху начал подтаивать. Кое-где виднелись трещины, поверх которых лежали доски или специальные щиты.
        Кронштадт грозной темной громадой высился впереди, за белесой ледовой равниной.
        Михаилу Ивановичу надоело в санях, он вылез и пошел рядом с лошадью. К нему присоединились Евсеев и Федор Демидочкин. Поснимали тулупы, прикрыли ими Екатерину Ивановну - она подремывала в тепле.
        - А помните, Михаил Иванович, как мы с вами четыре года назад встретились? - спросил Иван Евсеевич. - До этого долго не виделись. Безусловно, с самого Ревеля.
        - Да, с Ревеля, - подтвердил Калинин. - А ведь в одних и тех же тюрьмах сидели, только в разное время или на разных этажах.
        - Я вас тогда на вокзале даже не признал сперва...
        - Да и я тоже. Помнил тебя матросом, а тут солидный гражданин в кожанке, на обер-мастера смахивает, - Михаил Иванович прикурил на ходу. - Я в начале семнадцатого года на нелегальном положении был. Под фамилией Лорберг скрывался - это Екатерины Ивановны девичья фамилия. Товарищи помогли устроиться в инструментальную мастерскую около Финляндского вокзала. Двадцать седьмого февраля, хорошо помню, пришел в мастерскую, а там страсти кипят! Никто не работает, кое у кого оружие появилось... Айда, мол, вокзал захватывать. Двинулись все, и я с ними, конечно. И радостно мне, и тревожно очень. На вокзале-то охрана, перебить могут, но остановить нельзя, порыв большой... Тут как раз Волынский полк подошел. Смешались солдаты с рабочими. Охрану вокзала разоружили в два счета. А дальше что делать? Солдаты кричат: «Где вожаки? Ведите нас!» А я сам в нерешительности, еще не знаю, куда может направиться эта сила и что сейчас, вот здесь, поблизости, можно сделать? Несомненно одно: надо, не теряя ни минуты, направить людей на борьбу, ибо вся масса ждет действия. И тут меня словно осенило. Поднялся я повыше, крикнул:
«Если хотите иметь вождей, то вон рядом «Кресты». Вождей надо сначала освободить...»
        - Тут я вас и увидел, - вставил свое слово Иван Евсеевич. - Вернее, услышал. Голос показался знакомым.
        - Да, - кивнул Калинин. - Сами стареем, но голоса-то прежние остаются.
        - Через толпу к вам пробился. А тут уж начали на отряды делиться. Только парой фраз перемолвились, и сразу я с отрядом к военной тюрьме побежал.
        - А я в «Кресты». По старой памяти потянуло.
        - Четыре года всего прошло, а кажется - век миновал!
        - Это потому, Евсеич, что событий много было. Иной человек и за сто лет не переживет, не изведает столько мук и столько радостей, сколько выпало нам за короткий срок.
        - Я тем не завидую, безусловно, которые потихоньку да помаленьку...
        - Я тоже, - сказал Михаил Иванович.
        Сани со скрипом въехали на обледеневший деревянный настил, под которым парила черная вода. Калинин увидел трещину, извилисто рассекавшую ледяное поле. Сказал с тревогой:
        - Скоро залив очистится. Иван Евсеевич понял его:
        - Месяц еще, может с гаком, а потом к крепости не подступиться. Быстрее матросскую бузу кончать надо.
        - Пожар легко в самом начале тушить, пока пламя слабое.
        До Кронштадта оставалось не больше километра. Лошади, почувствовав близкий отдых, пошли веселее. Михаил Иванович боком повалился в сани.
        Возле Петроградских ворот их остановил караул - не меньше десятка матросов с пулеметом. Смуглый, цыгановатый военмор внимательно прочитал мандат Председателя ВЦИК, бросил резко:
        - Ждать!
        И скрылся в деревянной караульной будке. Матросы топтались возле саней, с любопытством разглядывали приезжих. Ребята все были молодые, мордастые, неподогнанная форма сидела на них мешковато.
        - Слыш-ка, - сказал один, показывая глазами на Екатерину Ивановну, - со своим самоваром приехал...
        - А чо? Коммунист - барин, ему все дозволено. Цыгановатый моряк хлопнул дверью будки, распорядился:
        - Валяй дальше. Матросы нехотя расступились.
        - Видели? - наклонился к Калинину Евсеев. - Парни вчера только из деревни, податливый материал. У них, безусловно, одни обиды на уме: коммунисты мужика грабят, торговать нельзя, керосина нет...
        Михаил Иванович не ответил, только поморщился: до чего же наболели эти вопросы! Решать их надо без всякой задержки. Сама жизнь требует ввести новую экономическую политику.
        - Тпру, залетная! Прикатили! - Возница осадил лошадь возле длинного трехэтажного здания, где размещался Кронштадтский Совет.

        2

        Якорная площадь - просторный треугольник, ограниченный каменной стеной портовых складов, глубоким рвом и величественным массивным зданием Морского собора. Построенный незадолго до войны, собор этот стал архитектурным центром крепости: его видно издалека, он изменил весь силуэт Кронштадта.
        Вблизи собор поражал не только красотой, но и многообразной символикой. Высоко поднятая полусфера главного купола напоминала земной шар, до половины погруженный в волны. Боковые башни похожи на крепостные: это сходство усиливалось многочисленными узкими окнами-бойницами, характерными для старинных оборонительных сооружений. А если посмотреть на собор с противоположной стороны площади, он вдруг словно бы превращался в могучий броненосец. Главный купол становился боевой рубкой, над которой, подобно мачте, высился крест.
        В царское время на Якорной площади проводились торжественные церемонии, военные и церковные. После Февральской революции тут ежедневно возникали стихийные митинги. Население в Кронштадте своеобразное, почти одни военнослужащие: молодежь, не обремененная заботами о семье. Каждому хотелось узнать новости, разобраться в событиях, понять, у какой партии какая программа. Кругом вода, новые люди приезжали не часто, газеты опаздывали. Вот и шли моряки, окончив служебные дела, на Якорную площадь слушать ораторов: большевиков, эсеров, меньшевиков, анархистов. Начинались митинги часов в пять-шесть, а кончались к десяти, когда слушателям надоедало стоять.
        На этих митингах в острых спорах оттачивали свое ораторское мастерство матросские вожаки Ховрин и Ульянцев, Рошаль и Железняков, Дыбенко и Маркин. Да и слушатели довольно скоро научились отличать деловые речи от болтовни, гнали прочь пустозвонов. Дискуссии возле Морского собора были превосходной политической школой для того поколения кронштадтцев, которое участвовало в свержении царя и Временного правительства, а потом разлетелось по всей стране, сражалось на всех фронтах, устанавливая революционный порядок и в больших городах, и в сельских уездах.
        Так уж повелось: каждый политический деятель, любого ранга и любой масти, приехавший в Кронштадт, обязательно должен был выступить на Якорной площади перед народом. К подобным ораторам относились здесь с интересом. Но, пожалуй, никому из них не довелось встретить такие трудности, какие встретил Калинин. По существу, он должен был выступать перед мятежниками, поднявшимися против Коммунистической партии.
        - Может, лучше уехать? - спросила обеспокоенная Екатерина Ивановна.
        - Ни в коем случае! Это будет только на руку врагам.
        - Но они же не дураки, они просто не дадут тебе говорить.
        - И этим самым разоблачат себя перед массой, - усмехнулся Михаил Иванович. - Они ведь, Катя, говорят, что они за Советскую власть, а я - главное лицо этой власти, вот и посмотрим, как они ко мне отнесутся. И нам полезно увидеть, и масса свои выводы сделает, а как же иначе?!
        Пора было отправляться на митинг. Екатерина Ивановна надела пальто.
        - А рукавички твои где? - спросил Михаил Иванович.
        - Не знаю. В санях, верно, забыла.
        - Как же ты так? - огорчился он. - Ветер резкий, а ты без рукавичек. Уж не вынимай руки-то из карманов.
        - Не беспокойся, не буду.
        Калинин вместе с товарищами вышел из Совета. С Якорной площади доносился гул голосов.
        - Тысяч пятнадцать собралось, - с тревогой произнес кто-то.
        - Чем больше, тем лучше, - сказал Михаил Иванович. Сейчас, когда нервы у всех были напряжены, добродушная улыбка Калинина и его спокойный голос казались странными, не совсем естественными, А между тем он действительно был спокоен и ощущал такую уверенность в своих силах, какая бывает перед сражением у закаленных, испытанных бойцов.
        От природы человек стеснительный, Михаил Иванович обычно с трудом начинал свои выступления. Никто, кроме жены, и не догадывался, пожалуй, как тяжело ему было побороть застенчивость, скованность, произнести первые фразы. Особенно, когда он выступал перед доброжелательными слушателями, ждавшими от него чего-то необычайного. Гораздо проще было вести дискуссию, отстаивать свою правоту. Тут уж не до стеснительности, все забывалось в накале спора. Словесные поединки были привычны ему, он заранее настраивался на схватку с противниками, ощущая напряженную собранность, готовность к отпору и нападению.
        Чего ждут от него люди, собравшиеся на площади, чего ждут тайные и явные подстрекатели? Они думают, что Председатель ВЦИК будет ругать их, увещевать, уговаривать. И конечно, приготовились ответить на это. А он начнет с другого...
        Калинин быстро поднялся на трибуну. Огромная толпа на мгновение затихла, а потом, как прибой в скалы, ударил грохот аплодисментов, сквозь который пробивались крики и свист. Особенно надрывались те, кто был в первых рядах. Один маленький чернявый матрос даже подпрыгивал и грозил кулаком. Но все же большинство собравшихся аплодировало, и Михаил Иванович сразу отметил это.
        Дождавшись тишины, он заговорил спокойно и буднично, деловым тоном, который быстро охлаждает разгоряченные умы. Сказал о военных победах, о разрухе, о трудностях.
        Люди слушали молча. Михаил Иванович привлек внимание даже крикунов, стоявших в первых рядах. Но едва Калинин повел речь о задачах, которые выдвигает на новом этапе большевистская партия и Советское правительство, в первых рядах, как по команде, загалдели матросы.
        Кто-то басом выкрикивал угрозы. Чернявый моряк прыгал и вертелся, словно бесноватый, его пронзительный голос сверлил уши:
        - Калина! - панибратски орал он. - Калина, сам в три горла жрешь, а мы от голода пухнем! Буржуй ты, буржуй!
        - Долой большаков!
        - Даешь Советы без коммунистов!
        - Топи их!
        - Колосник им на шею!
        Екатерина Ивановна заметно побледнела. Михаил Иванович подбодрил ее взглядом: все идет своим чередом!
        Замысел главарей мятежа был ясен: сорвать выступление Председателя ВЦИК, не допустить, чтобы слова его дошли до людей, до рядовых военморов. Ну что же, не первый раз враги пытаются заставить его молчать.
        Позволив мятежникам накричаться до хрипоты, он заговорил о главном. Партия и правительство учитывают, что часть крестьянства недовольна мерами, которые были необходимы в военное время и без которых можно теперь обойтись. Скоро будут приняты решения по этим вопросам.
        - Не трепись, слышали!
        - Калина! У тебя сколько окладов? - бесновался чернявый.
        - Хлеба давай! Хлеба давай! Хлеба давай! - как заведенный орал бас.
        - Кто это там горланит? - подался вперед Михаил Иванович, протягивая руку, будто намереваясь схватить крикуна. Бас сразу смолк. - Это ведь кричит не рабочий, не трудящийся, который делал революцию. Это кричит не хлебороб, который кормил страну. Не давайте себя обманывать, товарищи! Если только победит контрреволюция, то эти крикуны будут вырезать ремни из вашей кожи.
        - Из твоей вырежем! - раздалось в толпе. - Не пугай, мы не пужливые!
        На трибуну одним махом вскочил кто-то.
        - Братья! Товарищи! Разве мы против Советов? Мы за них и душой и телом. Но чтобы власть была не для одних коммунистов! Пусть всем партиям свободу дают!
        Незваный оратор резким движением надвинул на глаза козырек фуражки. Михаил Иванович узнал: ведь это все тот же надзиратель из «Крестов»! Как его? Чикин, что ли? Поискал глазами Евсеева - а тот уже и сам разобрался: подступил к оратору, сказал что-то. Чикина будто водой смыло, исчез в толпе.
        - Вот видите, товарищи, кто вас против власти настраивает! - крикнул Калинин. - Слова-то у него льстивые, а известно ли вам, кто он? А мы его с прошлых времен в лицо знаем. Это бывший тюремный надзиратель Чикин. Своими руками он рабочим и крестьянам в камерах ребра ломал. На себе я его зверство испробовал. А теперь он не с кулаком, теперь он по-другому действует... Массу агитирует!
        - Врешь, врешь, врешь! - снова завелся кто-то. Михаил Иванович поднял руку:
        - Вот рядом со мной бывший моряк с «Баяна», рабочий Франко-Русского завода Иван Евсеевич Евсеев. Пусть он скажет!
        - Товарищи! Это же, безусловно, Чикин! Он в старое время в «Крестах» зверствовал. Наших революционеров бил смертным боем. Он вам устроит тюрьму по всем правилам. А вы таких главарей слушаете?!
        На правом крыле помоста появился матрос с баками на висках. Мятая бескозырка чудом прилепилась к затылку, ленты до пояса.
        - Не верьте, братишки, травят они! Каждому в рот наплюют, кто не с ними. А мы тоже за Советскую власть свою кровь проливали! - рванул он бушлат на груди. - Я сам Зимний брал, юнкерам лбы сворачивал. Вот с товарищем Калининым мой кореш прибыл, соврать не даст. Вместе революцию делали. Не узнаешь, что ли, Федор?
        - Как не узнать, - громко ответил Демидочкин, обращаясь не к Кольке-колоснику, а ко всему народу: - Был ты жоржиком, жоржиком и остался. А насчет Зимнего проясню. Состоял он, балтийцы, в нашем отряде...
        - Ну вот, слышали?!
        - Состоял, говорю, в нашем отряде. Но не этажи штурмовал, а подвалы, где царские вина хранились. Не юнкерам лбы сворачивал, а горлышки у бутылок!
        По площади, как рябь по воде, прокатился смешок.
        - Выдали тогда проходимцу на судовом комитете. Он сразу же концы обрубил, смылся с корабля. Теперь вам понятно, балтийцы, кто здесь воду мутит? Тюремные надзиратели, дезертиры, царские прихлебатели!
        - Нашим дай слово, нашим! - раздалось в толпе,.
        Сразу несколько человек поднялись на помост, и среди них один пожилой, в драповом пальто и шляпе. Двое дюжих военморов сопровождали его. Калинин понял: кто-то из главарей мятежа. Судя по выправке - бывший офицер. Опередив его, Михаил Иванович сказал громко:
        - Прошу ораторов говорить, кого они представляют, от какой партии выступают.
        - Мы тут все беспартийные!
        - Этого не может быть! Вы просто боитесь выступать от имени своих партий, вы маскируетесь под сторонников Советской власти, иначе вас слушать никто не будет.
        Человек в шляпе нетерпеливо пожал плечами:
        - Мне поручено огласить резолюцию...
        С первых же слов Михаил Иванович понял, что это - чуть подправленный документ, принятый вчера под давлением меньшевиков и эсеров на линейных кораблях «Петропавловск» и «Севастополь». Те же демагогические призывы к равенству и братству, тот же лозунг «За Советы без коммунистов», то же требование свободной торговли.
        Каждый пункт резолюции моряки встречали одобрительными выкриками.
        Да, Михаил Иванович приехал в крепость слишком поздно. Пожар уже разгорелся, чтобы погасить его, требовалось время, требовались решительные крутые меры.
        Горечь и боль звучали в, заключительных словах Калинина:
        - Будущее поколение не предъявит мне счета за измену революции, а вам - предъявит. Ваши сыновья и дочери будут стыдиться вас, они никогда не простят вам сегодняшний день, этот час, когда вы своими собственными руками предаете рабочий класс!

        3

        Возле Петроградских ворот при выезде из крепости - два десятка матросов с двумя пулеметами. Часовой в тулупе повертел в руках мандат Председателя ВЦИК, вернул Калинину:
        - Пропуск нужен.
        - Какой пропуск?
        - Из штаба. Без пропуска никого приказано не выпускать.
        - Да ты что? - двинулся на часового Федор. - Ты главу Советской власти не признаешь?
        - Приказано не пускать, - твердо повторил часовой.
        Военморы настороженно придвинулись ближе, обступили часового.
        - Где находится штаб? - спросил Калинин.
        - На «Петропавловске».
        Пришлось возвратиться в Кронштадтский Совет. Там выяснилось, что мятежники действуют, не теряя времени. На линкоре они отстранили комиссаров и полностью взяли власть в свои руки.
        Евсеев связался по телефону с «Петропавловском», со штабом восставших.
        - Кто распорядился задержать товарища Калинина в крепости?
        - А чего вы торопитесь, погостюйте у нас, - ответил чей-то насмешливый голос.
        - Требую немедленно разрешить выезд Председателя Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. Иначе вы будете нести полную ответственность за противозаконные действия.
        - Ладно, разберемся, - ответили ему. - Ждите пока.
        Близилась ночь. С улицы доносилась разухабистая пьяная песня. Тревожное напряжение нарастало. Первой не выдержала Екатерина Ивановна.
        - Надо что-то предпринимать. Связаться, с Москвой...
        - Невозможно. Все под контролем мятежников.
        - Разве в Кронштадте только одни ворота? Местные товарищи оживились:
        - Верно, Михаил Иванович, ночью можно уйти по льду.
        - Сбежать? - усмехнулся Калинин. - Ни в коем случае. Какой я глава государства, если буду скрываться тайком? Это только Керенский мог позволить себе такое...
        - Но, Миша... - вздохнула Екатерина Ивановна. Он жестом остановил ее:
        - Будем требовать и добиваться. Позвоните на «Петропавловск» еще раз.
        ...«Временный революционный комитет» мятежников заседал в просторной кают-компании линейного корабля. Обсуждался вопрос: задерживать ли Калинина в качестве заложника? Председатель комитета эсер Петреченко возражал. Если сделать это, Москва примет самые решительные меры, и тогда Кронштадту не выдержать до весны, пока очистится ото льда залив и придет помощь.
        Через некоторое время с «Петропавловска» сообщили: произошла досадная ошибка. Председатель ВЦИК и сопровождающие его лица могут беспрепятственно покинуть Кронштадт.
        - Скорее! - торопила Екатерина Ивановна.
        Из крепости выехали затемно. Матрос-возница ругался сквозь зубы:
        - До ночи, стервецы, дотянули. Как раз в полынью булькнешь...
        Возле саней, держа наготове винтовку, шагал долговязый Федор. С другой стороны - Иван Евсеевич.
        Около черной трещины лошади остановились. Трещина за день стала еще шире, деревянные щиты едва перекрывали ее. Возница осторожно, под уздцы провел упиравшихся лошадей. Федор помог на скользких досках Екатерине Ивановне. Евсеев - Калинину.
        - Теперь можно и с ветерком! - повеселел возница.
        Все разместились в санях. Звонко зацокали по льду подковы.
        Минут через пять после того, как сани пересекли трещину, со стороны крепости появились двое. Остановились возле щита, переводя дыхание.
        - Эх, черт! - выругался один. - Проехали. Дальше рысью пойдут, хрен догонишь!
        - Чухаться надо поменьше, - буркнул другой. - Шуры-муры разводят... Заседают, советуются, а дело простое: колосник на шею - и в воду!
        - Ладно, замолчи ты! Такое проворонили... Потопали на коробку. Согреться-то есть чем?
        - Найдем. А потом еще работенка нам, комиссаров нынче брать будем.
        В эту ночь, с первого на второе марта, мятежники арестовали руководителей Кронштадтского Совета и политических органов флота. Первоклассная крепость, прикрывавшая подступы к Петрограду, оказалась в руках врага.

        4

        - Можешь не сомневаться, Калиныч, путиловские рабочие за нашу власть надежно стоят, - сказал Сила Семенович. - Конечно, и среди путиловцев есть крикуны, есть любители разводить эти... дискуссии. Но когда речь о главном идет, тут мы все вместе, как сжатый кулак. Вчера у нас собрание было. Постановили: долой мятежников. Сразу запись добровольцев началась. Я вот тоже свою фамилию внес. Когда прикажут, пойду этот самый Кронштадт штурмовать, будь он неладен!
        - Знаю, старая гвардия не подкачает, - Михаил Иванович положил руку на плечо друга. - Я о тех тревожусь, у которых подпольной и революционной закалки нет.
        - Чего о них тревожиться, они вслед за нами идут. Мой Семен, к примеру, вместе со мной записался. Так и стоим рядом - двое Штыревых.
        - Семен-то в Москву пускай собирается, как условились.
        - С Кронштадтом развяжемся, тогда и поедет.
        - Ладно, Сила Семенович. Жаль, короткая у нас с тобой встреча, но и то радость, что свиделись. Пора мне.
        Штырев проводил Михаила Ивановича до машины. Вернувшись в комнату, к неостывшему еще самовару, налил себе чашку. Отхлебнув несколько раз, улыбнулся:
        - Калиныч-то, а?! Среди всех своих забот нашел время, навестил.
        - Чего он так спешит? - Семен подвинул отцу солонку и тарелку с ломтиками черного хлеба.
        - У него не только наш завод, не только Кронштадт да Питер, ему о всей стране думать положено. В Москве, сам знаешь, на днях съезд начинается. Вот ведь судьба человеку выпала: всегда он в сражении, и не где-нибудь во втором или третьем ряду, а впереди, на острие. Такие руководители, как он, новый путь для нас пробивают. А мы их всей своей массой подпираем, поддерживаем. Вроде бы фундамент. И очень важно, Сема, чтобы опора была надежная, чтобы она не зыбилась, не качалась.
        - Меня, батя, агитировать нет надобности.
        - Я и не агитирую, сынок. Просто говорю о том, что самым главным в нашей жизни считаю.

        5

        Поезд торопился в Москву. Вагон покачивало, писать было трудно, зато думалось, как всегда в пути, хорошо. Михаил Иванович старался осмыслить виденное и пережитое недавно в Кронштадте. Каковы особенности мятежа, какие уроки можно извлечь? Как быстрее и лучше одолеть восставших? Об этом спросят в Центральном Комитете партии, этим обязательно заинтересуется Владимир Ильич.
        Прежде всего, пожалуй, вот что. Эсеры, меньшевики, анархисты, потерпевшие политический крах, не смеют теперь открыто выступать от имени своих партий. Все они скрываются под маской беспартийности. Врагов у Советской власти более чем достаточно, однако противников, которые смогли бы наладить промышленное производство, улучшить положение рабочих и крестьян, - таких противников нет. Не существует такой партии, кроме большевиков. На Якорной площади от имени своей партии говорили только коммунисты, все же остальные выступали как беспартийные. Разве это не характерно?
        Или вот еще что. Не далее чем полгода назад, когда контрреволюция захватывала власть в той или другой местности, через полчаса офицеры нашивали на плечи погоны. Это было всюду и везде. А в Кронштадте ни одному офицеру не пришло в голову надеть погоны. Опыт научил их: сейчас под открытым контрреволюционным знаменем бороться с рабочими и крестьянами нельзя. И враги пытаются или разложить Коммунистическую партию изнутри, или выставить очень левые, революционные с виду лозунги, привлекательные для масс. Такими именно лозунгами полна резолюция кронштадтских мятежников.
        Почему же капиталисты радуются и поддерживают восстания, где они как будто не являются руководителями, где выставляются лозунги, как будто неприемлемые для них, вроде «Долой капиталистов, да здравствует Советская власть!»? А потому, что все эти бандиты Махно, Антоновы, как и Петреченко из Кронштадта, - все они, независимо от лозунгов, продолжают работу колчаков и Юденичей: они борются с самым сильным врагом капиталистов - с большевиками. Подтачивая и экономически обессиливая своими действиями Советскую республику, они тем самым облегчают капиталистам борьбу против рабочих и крестьян.
        Жестоко ошибаются те, кто вслед за меньшевиками и эсерами повторяют, что кронштадтцы не собираются помогать восстановлению буржуазной власти. Эмигранты за рубежом пишут совсем другое.
        Михаил Иванович подвинул ближе газету, нашел в ней статью Бурцева и Милюкова с уже подчеркнутым ранее абзацем:
        «Мятежники выставляют лозунг «Советы», но нам не страшен этот лозунг; для нас важен тот факт, что в этих Советах будут играть главную роль эсеры, меньшевики, анархисты, явные или прикрывшиеся беспартийностью. Эти люди, несомненно, нам ближе и полезнее по своей ненависти к нынешней власти, и они приведут через эти Советы к Учредительному собранию. А там - остальное - доделаем мы».
        Сказано куда как откровенно: контрреволюция великолепно учитывает сложившееся положение...
        Услышав за спиной легкие шаги, Михаил Иванович оглянулся. В купе вошла Катя. Остановилась рядом, поглядела на подчеркнутые строчки, провела ладонью по волосам мужа.
        - Сколько серебра у тебя...
        - Прибавили мне кронштадтцы? - улыбнулся он.
        - А то нет? Я до сих пор спать не могу спокойно. Глаза закрою, и мерещится матрос, который прыгал, будто помешанный: «Калина! Чужую жену привез!»
        - Самое подходящее место с чужими женами ездить. Своей едва не лишился...
        - Ох, Миша, не знала я, что такие ужасы бывают. Думала, легче тебе...
        - Предупреждал ведь.
        - Сама убедилась, теперь не отпущу одного.
        - Вот и зря, - нахмурился он. - Совсем зря. Ты рассуди: если со мной что случится, это еще половина беды. А если сразу с двумя - тогда как? Зачем же детей круглыми сиротами оставлять? Если уж на то пошло, седины у меня из-за тебя прибавилось, переживал, что оба в ловушке окажемся. Поняла?
        - Умом, но не сердцем.
        - Все-таки сдвиг, - лукаво посмотрел он на жену. - А сейчас извини, пожалуйста, мне поработать надо.
        - Долго еще?
        - Часок или два.
        - До самой Москвы теперь, - безнадежно махнула она рукой и вышла, прикрыв за собой дверь купе.

        6

        8 марта открылся Десятый съезд партии, который рассмотрел вопрос о взаимоотношении рабочего класса с крестьянством на новом этапе и решил те проблемы, которые так беспокоили Михаила Ивановича. Продразверстка была заменена продналогом. Отныне у крестьян брались не все излишки продовольствия, а только часть их. Остальное крестьянин мог использовать по своему усмотрению, свободно продать на рынке. Это побуждало к быстрому развитию собственного хозяйства, что в свою очередь должно было вызвать подъем сельского хозяйства страны в целом. На этой основе можно восстановить и развить государственную промышленность, укрепить позиции социализма. Новая экономическая политика выбивала почву из-под ног врагов Советской власти, которые разжигали страсти, пользуясь недовольством крестьян.
        В день открытия съезда в Петрограде была предпринята первая попытка захватить мятежный Кронштадт. Сводный отряд красных курсантов и полк особого назначения, которым командовал начальник политотдела Кронштадтской морской базы Василий Громов, сумели ворваться в крепость. Много часов вели они неравный бой. Подкрепления не подошли, к вечеру полк и курсантский отряд понесли большие потери, были частично уничтожены и рассеяны мятежниками. Лишь нескольким сотням бойцов удалось перебраться назад через Финский залив.
        Учитывая опасность, нависшую над Петроградом, Центральный Комитет партии решил взять на себя руководство борьбой. Президиум Десятого съезда принял специальное обращение, в котором призвал трудящихся Питера твердо отстаивать завоевания революции. По предложению Ленина на борьбу с мятежниками были направлены триста двадцать военных делегатов съезда. Они возглавили политическую и военную подготовку нового штурма. Руководил этой работой Михаил Тухачевский.
        От берега до крепости - никаких укрытий. Красным бойцам надо было преодолеть это пространство под огнем врага по льду, изъеденному весенним солнцем, во многих местах покрытому талой водой. На подступах к крепости мятежники поставили фугасы, чтобы при необходимости взорвать лед, опоясали Кронштадт проволочными заграждениями. А самое главное - многочисленные форты и корабли, вооруженные крупнокалиберной артиллерией.
        Михаил Тухачевский готовил удар без спешки, наверняка. Он понимал - этот штурм будет решающим. Скоро весна взломает ледяные поля, и тогда мятежники будут почти неуязвимы, тогда хлынут в Кронштадт недобитые белогвардейцы, станут на рейде стальные дредноуты под флагами Антанты.
        На рассвете 16 марта воздух над Финским заливом содрогнулся от грохота орудий. Артиллерия открыла огонь по фортам крепости. Несколько заходов сделали самолеты. Летчики сбрасывали бомбы на проволочные заграждения, на корабли, на укрепления мятежников.
        Кронштадт ответил залпами мощных дальнобойных орудий. Снарядов у мятежников было много. Они без устали били по северному и южному берегу, по Лисьему Носу и по Ораниенбауму, где готовились к броску подразделения красноармейцев. Страшно было смотреть, как тяжелые снаряды дробят панцирь залива, взметывая сверкающие куски льда. Все новые трещины и полыньи появлялись там, где ночью должны были наступать бойцы.
        К вечеру канонада стихла. Мятежники, вероятно, успокоились: после огневого шквала красные вряд ли решатся атаковать. На всякий случай прощупывали поверхность залива прожекторами. Однако ничего угрожающего не было видно в стылом полуночном мраке.
        Между тем именно в это самое время тысячи бойцов в белых маскировочных халатах двинулись на штурм. Со стороны финского берега пошла Северная группа войск, от Ораниенбаума - Южная. Здесь вместе с бойцами 7-й армии наступал морской батальон, сформированный из военморов, покинувших Кронштадт после мятежа, из добровольцев флотского экипажа. Одним из матросских взводов командовал Иван Евсеевич Евсеев.
        Вместе со своим помощником Федором Демидочкиным он осторожно шагал по рыхлому подтаявшему снегу, огибая черные полыньи. Где-то тут, близко, пролегала дорога, по которой они недавно ехали с Калининым, но в темноте ее не было видно.
        Матросы молча шлепали по холодной воде, плескавшейся поверх льда. В некоторых местах она была выше щиколоток. Когда приближался луч прожектора, люди валились куда попало: на сырой снег, в лужи. Вскоре все были мокры с головы до ног. Свистел пронизывающий ветер.
        Холод торопил бойцов, подгонял их. Судя по времени, большая часть пути осталась за спиной, а враг все еще не обнаружил атакующих. Но вот луч прожектора полоснул совсем близко, заискрился битый лед. Голубоватое лезвие скользнуло назад и уперлось в одно место, высветив группу матросов, лежавших на снегу.
        В томительном ожидании прошла минута, другая. Луч не двигался. Матросы застыли не шевелясь. И вдруг над крепостью взметнулась ракета, за ней еще несколько, небо расцветилось ярким фейерверком. Вспыхнули сразу пять прожекторов, лучи их заскользили по ледяному полю, ослепляя бойцов.
        - Вперед! - послышался властный голос.
        Протяжно покатилось над цепями «ура-а-а!», заглушаемое грохотом стрельбы.

        7

        Кольке-колоснику казалось, что он видит сон, кошмарный и долгий. Но нет, это была страшная для него явь. Среди ночи началась вдруг сильная стрельба. Орудия и пулеметы били по заливу. Занялись пожары. Колька и Ленька Чикин, ночевавшие в офицерской каюте на плавбазе, вскочили как очумелые. Выпили для бодрости по кружке спирта. Ленька, матерясь, принялся запихивать в чемодан свои шмотки.
        С «Петропавловска» прибежал приятель Чикина, позвал его к англичанину, представителю какой-то международной организации. Этот приятель тоже выпил спирта и сказал, что англичанин хочет смотать удочки, что красные уже захватили Петроградские ворота и что половина Кронштадтского гарнизона не подчинилась приказу штаба, отсиживается в казармах, а минный отряд выступил за большевиков.
        Кольку это не удивило. Сам видел, как раскололись кронштадтцы после речи Калинина и особенно после того, как пришло известие об отмене продразверстки. А вот то, что англичанин навострил лыжи, плохо. Он вроде главным советником при штабе был. Досоветовался, выходит.
        Ленька Чикин отправился в штаб, а Кольке приказал организовать вместе с матросами оборону плавбазы. Если же красные прижмут - брать вещички и топать на линкор. Оттуда в случае чего можно махнуть через залив к финнам.
        Чикин, наверное, уже махнул. А он вот лежит, на льду с пулей в ноге и, превозмогая боль, ловит на мушку черные фигуры, перебегающие среди старых якорей, бревен, ящиков.
        Иногда его охватывала слабость, все плыло перед глазами, он словно погружался в холодный липкий туман. Приходя в себя, видел впереди закругленную, вмерзшую в лед корму плавбазы, вспышки выстрелов.
        Он замечал, что защитников плавбазы остается все меньше. Одни лежали не шевелясь, другие исчезли куда-то. Колька и сам хотел отползти, подняться на корабль, спрятаться в трюме. Но осилить крутой, трап он был уже не способен. Он мог только стрелять и ждать. И еще мысленно проклинать Чикина; так ведь и не пришел за ним, подлюга!
        Он не понял, откуда появились матросы. Они возникли вдруг плотной группой, с топотом и криками бежали прямо на него. Блеснул перед глазами штык, и Колька взвыл, цепенея от ужаса:
        - Братцы, пощадите! Братцы, не на...
        Граненый штык пронзил его.
        Матросы, не задерживаясь, устремились дальше.

        Глава десятая

        1

        Будничным летним утром торопился Михаил Иванович на работу. Левой рукой прижимал к себе изрядно потертый портфель, правой опирался на палочку. Приемная Председателя ВЦИК была недавно переведена на Моховую. Михаил Иванович хорошо помнил указания Ленина, сделанные еще в декабре восемнадцатого года в «Наброске правил об управлении советскими учреждениями». Владимир Ильич требовал: помещения для приема посетителей нужно устраивать так, чтобы они были доступны всем. Этими словами Калинин и руководствовался, когда на заседании Президиума ВЦИК заслушивали вопрос о приеме посетителей. В постановлении записали: для того чтобы сделать более доступными широким массам приемные Президиума ВЦИК и Совета Народных Комиссаров, вынести их из стен Кремля.
        На Моховой никаких формальностей от посетителей не требовалось. Узнавай время да приходи.
        Миновав Троицкие ворота, Калинин прибавил шагу: до начала работы оставалось всего пять минут. Обгоняя его, спешили служащие. Заспанные, лоснящиеся от грязи беспризорники слонялись под окнами. Увидев милиционера, юркнули в подворотню.
        Кто-то толкнул Михаила Ивановича, извинился, а он даже не посмотрел - был занят своими мыслями. Сегодня опять придется уплотнить время. Надо принять знаменитого норвежского путешественника Фритьофа Нансена. Международный Красный Крестназначил его своим верховным комиссаром по оказанию помощи жителям Поволжья. А Михаил Иванович как раз занимается этим вопросом, возглавляет Помгол - Комиссию помощи голодающим.
        У себя в кабинете он закурил, аккуратно стряхнул пепел в пепельницу и взялся за стопку бумаг. Здесь были отчеты с мест о создании комитетов Помгола в губерниях, о поступлении денег и продовольствия. Их было мало, слишком мало, чтобы предотвратить бедствие, обрушившееся на республику.
        Первые симптомы этого бедствия появились еще в минувшем тысяча девятьсот двадцатом году, когда во многих губерниях России урожай оказался таким низким, что крестьянство там едва смогло прокормить себя, а в некоторых местах даже голодало. Затем пришла малоснежная зима, на огромной территории Поволжья осадков почти совсем не было. Правительство с тревогой следило за развитием событий. Сводки, которые составлял Наркомзем по данным метеорологических станций, читались с не меньшим интересом и беспокойством, чем недавние сводки с фронтов, ибо все понимали, какая нависла опасность.
        Весной сводки Наркомзема были еще более или менее благополучные. Всходы считались средними. Но с каждой неделей виды на урожай ухудшались. Не успев окрепнуть, всходы гибли от засухи. Два месяца на небе не появлялись дождевые тучи, солнце накаляло почву, лишенную влаги, сжигало посевы, огородную зелень, луговую траву.
        Специалисты прикидывали: голодать будут двадцать миллионов человек, не меньше. Учитывая это, Центральный Комитет партии и ВЦИК забили тревогу, начали принимать меры, чтобы хоть как-то ослабить удар, нанесенный стихией. Опять придется забирать хлеб в тех губерниях, где урожай будет сносным, вызывать недовольство крестьян, но другого выхода нет.
        За рубежом некоторые передовые деятели решили собирать средства для голодающих. Вот Нансен и приехал по этому поводу.
        Вчера вечером Михаил Иванович попросил секретаря достать материалы о норвежском путешественнике. Сейчас на столе перед ним лежали несколько книг, журналы и газетные вырезки. Калинин посмотрел на портрет Нансена. Лицо продолговатое, черты крупные, резкие. Волевой подбородок. Волосы, вероятно, светлые и усы тоже. Хорошие глаза. Про такие лица говорят «открытое», нет в них ничего хитренького, затаенного.
        А исследования? Что написано о его путешествиях? По специальности зоолог, вместе с четырьмя спутниками прошел на лыжах через Гренландию и установил, что вся внутренняя часть ее покрыта ледяным куполом. Затем знаменитый дрейф на «Фраме» через Центральную Арктику. Важные океанологические наблюдения. А вот и самое главное: в марте 1895 года он с одним из своих товарищей отправился к Северному полюсу и подошел к нему ближе, чем все предыдущие исследователи.
        Нансен путешествовал по Енисею, по Сибири л Дальнему Востоку, в какой-то мере знаком с Россией. Ко всему прочему он не только ученый, но и гуманист, борец за справедливость. Был верховным комиссаром Лиги наций по делам военнопленных. Это естественно: человек, много переживший сам, способен понять горе других, готов облегчить участь страдающих...
        Нансен вошел в комнату: почти такой же, как на портретах, только постарше, солиднее и одет, разумеется, не в меховую доху, а в обычный костюм.
        Несколько слов гость произнес по-русски. Это еще больше расположило к нему Михаила Ивановича. Между ними сразу установились отношения, которые бывают у людей дружелюбно настроенных, взявшихся за общее дело.
        Фритьоф Нансен был оптимистичен и считал, что современный цивилизованный мир просто не допустит, чтобы в результате каприза природы умерли десятки тысяч жителей планеты.
        - Возможно, жертв будет гораздо больше, - сказал Михаил Иванович.
        - При таких трагических обстоятельствах следует предполагать самое худшее, - согласился норвежец. - Но вас не оставят в беде.
        - Кто? Красный Крест? Отдельные добросердечные деятели? Низкий поклон им за это. Но когда речь идет о миллионах...
        - Помогут европейские государства, Америка. Мир достаточно богат.
        - Капиталистический мир.
        - Знаете, как пишут на Западе, - усмехнулся Нансен: - Классовая ограниченность мешает большевикам мыслить всеобъемлюще и объективно.
        - Да, пишут, забывая при этом о собственных классовых шорах, о своей классовой ограниченности.
        - Возможно. И при всем том, уверяю вас, капиталисты - это самые обычные люди, им не чуждо все человеческое.
        - Но прежде всего они стараются подорвать нашу революцию, не гнушаясь ничем. Не удалась им блокада военная, стараются теперь задушить блокадой экономической. Не мытьем, так катаньем!
        Переводчик наморщил лоб, затрудняясь перевести последнюю фразу.
        - Можно по-другому, - подсказал Калинин. - Не одним, так другим, не дубьем, так рублем! По-моему, господа капиталисты радуются, глядя на наши бедствия.
        - Это справедливо лишь по отношению к какой-то части буржуазии, настроенной агрессивно. Такие есть. Но большинство людей в Европе встревожено голодом и хочет помочь вам, - казалось, что Нансен даже обиделся за неверие в благородство западного мира.
        - Ну хорошо, - примирительно произнес Калинин. - Цыплят по осени считают, время покажет. Во всяком случае, я очень высоко ценю ваши личные усилия и очень рад, что за такую трудную работу взялись именно вы, человек настойчивый и авторитетный. Это будет способствовать достижению успеха.
        - Благодарю, - склонил голову Нансен. - Мне хотелось бы самому съездить в районы, охваченные засухой, понять размер катастрофы. Тогда я сумею найти веские аргументы в разговоре на Западе.
        - Посоветую Саратовскую и Самарскую губернии, там у нас хуже всего. Я сам скоро собираюсь туда.
        Прощаясь с Нансеном, Михаил Иванович крепко пожал его руку и ощутил ответное пожатие большой сильной руки. Подумал, что норвежец из тех деятельных людей, которые умеют использовать все возможности для достижения цели. Хотелось надеяться на успех его миссии.
        Несколько минут Калинин постоял у окна, «перестраивая» себя на другой лад. Сейчас он пойдет в приемную, где его ждут посетители с жалобами и просьбами. Заранее можно сказать, что большинство этих жалоб и просьб продиктованы глубокой верой в собственную правоту. Только такая вера способна привести человека из далекой деревни в столицу. Опыт показывает, что почти все претензии бывают справедливы, их надо удовлетворять. Но нельзя при этом быть добреньким, нельзя следовать одним только чувствам. Председатель ВЦИК должен строго руководствоваться законами и тем самым давать пример другим работникам.
        Михаил Иванович гордился своей приемной. Никогда в истории ни один глава государства не имел такого тесного и непосредственного общения с посетителями, какое имел теперь он. Любой гражданин Советской республики при желании мог поговорить с Калининым, выложить все, что есть на душе, посоветоваться. За два года в приемной рассмотрено без малого полмиллиона дел. Каждый проситель ушел отсюда или с положительным решением, или - немногие - с обоснованным отказом. Ведь разбор любой просьбы - это конкретная действенная политика. О том, какие меры по тому или иному вопросу принял глава государства, узнают люди не только в деревне, откуда явился ходок, но и в волости и в уезде. Пришел на прием один человек, а за спиной его стоят десятки и сотни.
        Точно в определенное время Михаил Иванович открыл дверь в большую комнату, разделенную перегородкой. Поздоровался со всеми разом. Спросил первого в очереди:
        - Какое у вас дело ко мне?
        Первым был крестьянин в армяке и лаптях, с растрепанной клочковатой бородкой. От него резко пахло кислой овчиной: наверно, спал где-нибудь на вокзале, кутаясь в старый полушубок.
        - Прошение у меня, - протянул он засаленную бумажку. - Погорельцы мы, значит, погорельцы. Весь наш порядок слизнуло. А волость тае... Нет, говорит, лесу - и вся штука!
        - Давно погорели?
        - На Николу-вешнего... Как раз престольный праздник у нас.
        - Вот-вот, - укоризненно произнес Михаил Иванович. - Вы на престольном празднике самогон пьете, а Советская власть вам потом избы справляй!
        - Да мы сами, сами поставим! Нам бы лесу....
        - Так ведь есть же резолюция на заявлении. Вижу, помощник мой все решил. Выделят вам лес. Зачем меня-то еще дожидался?
        - А чтобы ты, батюшка, собственный подпись дал. Так мужики наказывали.
        - Ну, коли наказывали, - Калинин расписался под резолюцией. - Возьми. А насчет престола-то поскромней надо, поаккуратней.
        - Мы теперь ученые, батюшка, во как ученые! Следующим в очереди был фабричный человек,
        Калинин определил это по внешности и даже угадал, зачем он пришел. Работа ему нужна. Семья, наверно, большая - кормить надо. А пристроить его некуда. Положение таких тружеников особенно беспокоило Михаила Ивановича. Крестьянину, даже самому, бедному, легче, чем рабочему, оказавшемуся не у дел. Крестьянин хоть на одной картошке, но перебьется, перезимует. А безработному мастеровому где кусок взять?
        Открылась вот маленькая фабричка за городом, на дачном поезде надо туда ездить. Только на эту фабричку и можно направить.
        После мастерового - трое ходоков из одной деревни. Жалоба у них на соседей. У тех, мол, земли больше и лучше она, урожайней. Переделить надо. Ну, такие вопросы следует решать на месте. Послать энергичного товарища, он утрясет все в уезде, баз волокиты...
        Занятый делом, Михаил Иванович не сразу заметил новых посетителей, которые вошли осторожно, стараясь не помешать. А когда увидел - сперва даже себе не поверил: перед ним стояли Иван Евсеевич и Федор. В глазах Евсеева любопытство: вот, мол, как тут разбираются. А Федор чувствовал себя неловко, тискал в руке бескозырку.
        Михаил Иванович спросил улыбаясь:
        - И вы с жалобами?
        - Нет, повидаться, проездом. Спасибо дежурному, выслушал нас и пропустил неурочно.
        Обрадованный встречей, Михаил Иванович попросил гостей подождать немного, а сам закончил прием. Отпустив последнего посетителя, заторопился к друзьям.
        - Голодны? Может, на квартиру пойдем, у Екатерины Ивановны борщ есть, а здесь только чай.
        - С радостью бы, - Евсеев посмотрел на часы. - Да уж и без того пересидели мы, безусловно, как бы к поезду не опоздать.
        - Тогда чай, - решил Калинин. - Рассказывайте, какой ветер и куда вас несет?
        - В Дальневосточную республику. Вспомнила партия, что я три года на Тихом океане морячил, после Цусимы в японском плену побывал. Вот и направили в Народно-революционную армию на комиссарскую должность. А Федор со мной напросился. Будем вместе флот поднимать.
        - Сперва отвоеваться надо, - вздохнул Калинин. - Последнее пристанище всех недобитков там. К тому же японцы и американцы. Крепкий орех вам, друзья, разгрызать придется.
        - Людей туда много едет. Из Питера, из Москвы.
        - Знаю. Дальний Восток мы капиталистам не отдадим. Буферная республика - это на время, чтобы нам непосредственно не ввязываться в новый конфликт.
        - Мы понимаем, - солидно кивнул Федор. Вскоре друзья ушли - Михаил Иванович распорядился, чтобы их доставили к вокзалу на автомашине.
        Опять принялся за дела: совещался с представителями Наркомпрода, намечал план очередной поездки. Потом взялся за статью для «Правды». Недавно Центральный Комитет партии распространил циркулярное письмо о широком привлечении к советской работе беспартийных товарищей, и теперь правдисты попросили простыми словами раскрыть суть этого документа.
        Лишь поздно вечером Михаил Иванович взял свою палку, сунул под мышку портфель и вышел из кабинета. Народу на улице мало. Отдыхают люди после работы.
        Дома он не успел рта раскрыть - подступила с новостями жена:
        - Аню-то выпишут на днях.
        - Хорошо.
        - А из деревни письмо, - Екатерина Ивановна понизила голос, чтобы не слышали дети в соседней комнате. - Анина мать умерла, а муж ее, сам знаешь, еще на германской погиб...
        Екатерина Ивановна смотрела, ожидая решения. А что он мог сказать ей вот так сразу? Одно ясно - нельзя оставлять Анну на произвол судьбы. Да и привязались к ней все.
        Года два назад, когда семья отдыхала в Верхней Троице, из дальней деревни пришла к ним незнакомая женщина. Тридцать верст несла на руках свою дочку. У Ани от рождения была повреждена нога, девочка хромала, ребятишки на улице смеялись над ней. Слезно просила женщина помочь, показать дочь докторам. Екатерина Ивановна увезла Аню в Москву.
        Врачи определили: требуется несколько последовательных операций. Пришлось согласиться на это. Вот и лежала Аня с тех пор в больнице. Калинины поочередно навещали ее, привыкли к ней, как к своей.
        - Что же, - задумчиво сказал Михаил Иванович. - Саша-то у нас усыновленный, а растет, как все... Где четверо, там и пятерым места хватит.
        - Главное, чтобы в сердце места хватило, - ответила жена, и по каким-то едва уловимым оттенкам ее голоса он понял, что Катя уже успела подумать об атом.
        - Ты у меня очень хорошая, - сказал он. - Забирай Аню, и весь разговор.

        2

        Едва поезд «Октябрьская революция» прибыл в Самару, на железнодорожных путях сразу появились группы изможденных людей. Особенно много было крестьянок с детьми. Женщины почти все босые, из-под длинных юбок виднелись костлявые, словно усохшие, ноги. Никто не объявлял, что будут давать пособие, но люди все равно молча выстроились вдоль поезда длинной очередью. Сами установили порядок, кто за кем, и сели на землю - ждать. Подремывали от слабости. Голодные дети плакали.
        В поезде имелся небольшой запас продовольствия. Был вчерашней выпечки хлеб, разрезанный на маленькие кирпичики. Калинин велел выдать его людям.
        Члены Самарского губисполкома, приехавшие встречать Председателя ВЦИК, рассказали, что город и железнодорожная станция переполнены крестьяна­ми, пытающимися уехать в хлебные края. Некоторые отправляются целыми семьями на подводах, но боль­шая часть осаждает поезда. Особенно молодежь. Не­давние красноармейцы, повидавшие разные губернии, увозят теперь кто в Сибирь, кто на Украину своих жен и детишек. Их не задерживают.
        - Задерживать ни к чему,- согласился Михаил Иванович,- только объяснять надо, что везде сей­час тяжело.
        Работники губиснолкома старались убедить Кали­нина, чтобы он не ездил по деревням, не удалялся от железной дороги. Люди взвинчены, страсти накале­ны. Есть среди крестьян такие, которые всю вину за голодовку взваливают на Советскую власть.
        - Да ведь сельское хозяйство, особенно в этих местах, на юго-востоке России, почти всегда картеж­ная игра,- возразил Калинин.- Я знал целый ряд крупных помещиков Саратовской и Самарской губер­ний, в особенности в их восточных уездах, и эти по­мещики всегда имели про запас семена. На случай, если кряду пойдут недороды. Если урожайный год, то хозяин получает баснословные барыши, собирая с десятины по сто пудов. Но на будущий год он может ничего не получить. Поэтому крестьяне, привыкшие к опасностям, прятали известную часть хлеба в за­пас. Теперь же, разумеется, ни о каком запасе речи не могло быть. Сказались фронты граждан­ской войны, которые проходили несколько раз но этим местам, сказался неурожай прошлого года, на­конец, нынешний год. При чем же тут Советская власть? '
        - Продразверстка, Михаил Иванович. Многие крестьяне считают, что продразверстка выгребла хлеб до зернышка. Рабочие отряды забрали, мол, все подчистую, о завтрашнем дне не думали. В прошлом году семян почти не осталось, а в этом и подавно. И не проявлял мужик интереса сеять, коли у него все брали.
        - Поэтому и отменили мы продразверстку.
        - Крестьяне это очень приветствуют, да ведь отменили-то, товарищ Калинин, совсем недавно, а положение сразу не исправишь, годы требуются. Вот и спорят меж собой мужики, горячатся.
        - Тем более надо ехать к ним, помочь им понять, что к чему. А как же иначе?!
        Посоветовавшись, выбрали село Вязовая-Гай в Пугачевском уезде. Местные товарищи считали, что положение там характерно для всей губернии.
        День 16 августа опять выдался знойный, душный. Густая пыль плотной завесой поднималась над дорогой и тотчас оседала в безветрии. Михаил Иванович и сопровождавшие его представители наркоматов надели белые рубахи, а некоторые даже белые фуражки, защищавшие от палящих лучей. Все бабы, которые пришли на встречу с ними, были в белых платочках.
        Люди сидели на потрескавшейся от зноя земле среди деревьев с пожухлой, покоробившейся листвой, почти не дававшей тени. Для приехавших принесли откуда-то стулья.
        Председатель волисполкома Головин сказал коротко:
        - Так вот, граждане, прибыл к нам всероссийский староста товарищ Калинин уяснить вам кое-что.
        Отошел в сторонку, к мужикам, притулился возле дерева. Михаил Иванович поднялся, опираясь на палку. Обратился к председателю:
        - Расскажите подробней, пожалуйста.
        Головин ответил:
        - В нашей местности страшный голод и масса людей от недоедания помирает. Надежды к посеву никакой нет, кроме поддержки вашей, правительственной.
        - У вас не ездили закупать спекулятивно?
        - Ездили, - ответил Головин, - но ничего не привезли. Ездили в Петропавловский уезд, в Сибирь, с неделю назад пять человек по разрешению от нашей волости, и они привезли только для себя.
        - А на что они покупали? Головин пожал плечами и не ответил. Вместо него охотно заговорил бойкий крестьянин средних лет:
        - На деньги и товары: платье, рубашки, юбки, сапоги, брюки. Урожай у них есть старый, но только туго продают, и, кроме того, там отбирают отряды. У меня двоюродный брат в Петропавловском уезде двадцать пять пудов закупил и перепродал снова, потому что невозможно везти.
        - Да, из Сибири нельзя было вывозить. И опять тот же бойкий крестьянин пояснил рассудительно:
        - Там страшная дороговизна, и может купить только тот, кому сродники доверили какие-нибудь платья, потому что лишней одежды у наших граждан нет. У кого есть, тот и обходится хлебом. Поэтому совершенно мало привезли, на семь тысяч населения разве пять человек управятся? Надежда у нас плохая, только этот месяц протянем и следующий. Даже в настоящее время умирают с голоду... Все кости по-объедали, колосья собирали...
        - Я приехал от центрального правительства выяснить величину голода, затем, чем можно, помочь. Я должен вам сказать, что голод захватил изрядную часть России, приблизительно двенадцать губерний.
        - Батюшки! - ахнула какая-то женщина.
        - Голодают самые хлебные губернии, - продолжал Михаил Иванович. - Самарская, Саратовская, Царицынская, Астраханская, Уфимская, Оренбургская, а затем в целом ряде губерний урожай ниже среднего, и только по окраинам на западе и в таких, как Гомельская, Витебская, Смоленская, там хороший урожай, но в этих губерниях больше картофель сеют. Затем большой урожай в Киевской, Подольской и Волынской губерниях, но там слаба Советская власть, там вряд ли удастся много взять. В западной части Украины - махновщина, а та часть Украины, где Советская власть крепка, там урожай неважен. Затем на севере хороший урожай: в Тульской, в Тамбовской, Пензенской. Одним словом, если с юга протянуть к северу, то верст тысячу неурожая, а с запада на восток - верст шестьсот. Поэтому на лошади трудно ехать. Так вот, товарищи, надо выкручиваться из этого положения. Я думаю, что правительство кое в чем поможет. К пятнадцатому сентября семена будут поступать. Теперь мы уже получили известие, что тридцать вагонов идут с семенами. Вот состояние какое сейчас. Ведь у нас голодает огромное количество ребятишек, в настоящий момент около
шестидесяти тысяч ребят взято в приюты, вероятно, к осени тысяч сто будет. Их надо кормить; одним словом, сыто не накормим, но так, чтобы человек не умер... Теперь предпринимаем вывозку из Самары. За десять дней вывезено тысяч пятнадцать. Это, кажется, большая цифра, но сосчитайте все население - это мелочь. Конечно, мы сейчас вывозим лишнее население - беженцев, и то Польша задерживает, не всех принимает, затем ремесленников, которые нуждаются. А переселенцам ехать самим - тоже погибель, поэтому лучше здесь как-нибудь.
        - Тут тоже смерть!
        - До зимы не протянем!
        Михаил Иванович послушал реплики, посоветовал:
        - Если вы зарежете лошадь, то получите пятнадцать пудов мяса и можете продержаться с травой и сеном.
        - А если нет лошади?
        - Товарищи, если лошади нет, коровы нет, жены нет, то незачем сидеть! Я говорю о большинстве населения. Все зависит от нас самих, надо и голод уметь побороть.
        - Как его поборешь-то?
        - Все помрем! - резанул уши горестный бабий крик.
        - Вопрос во времени, когда помрем! - Михаил Иванович повысил голос, чтобы преодолеть нараставший шум. - Нам желательно, чтобы люди не умирали. Ведь в Самарской губернии населения три миллиона, и чем больше сохранится, тем лучше. Власть, конечно, будет делать все, что может.
        - Власть сумела взять, а дать не умеет! Калинин поискал глазами, кто крикнул столь злобно? Не нашел.
        Продолжал сдержанно:
        - Семена идут, товарищи, но не так скоро. Теперь говорят: власть сумела взять. Власти надо прокормить войска, наконец, мы сейчас берем от людей в урожайных районах для того, чтобы вам привезти... Мы много не взяли у вас хлеба. По существу говоря, очень небольшую часть. А теперь уже три месяца возим в Самарскую губернию, разумеется не в деревню, а в город... У вас полей сколько засеяно? Вероятно, в первый год войны было засеяно процентов девяносто, во втором меньше, а в третьем и четвертом - еще меньше. Крестьянство здесь не испытывало голода, оно лишь недавно начало голодать, а у нас, в центральных губерниях, с шестнадцатого, года; поэтому у нас приспособились бороться, у нас нигде не было слов, что мы для Советской власти не будем запахивать, этого у нас не услышишь. А у вас, когда я был в девятнадцатом году, я слышал: на черта мы будем пахать, паши не панш, все равно возьмут. И если бы мы ни одного пуда в девятнадцатом году не взяли, вы что же, представляете, что вы сейчас не голодали бы? Ну, конечно, может быть, пять человек не голодали на всю деревню, а остальные голодали бы так же.
        - . Нет, мы бы не все голодали, друг но дружке были бы сыты!
        - Я. ведь знаю, как в одиннадцатом году вы друг по дружке жили, - махнул рукой Михаил Иванович. - Я знаю, как умирали в девяносто первом году, старики, наверно, помнят, сколько людей умерло.
        - Это от холеры! - крикнули в ответ.
        - Оно всегда так, - нашелся Калинин, - как голод, так и холера, как война, так и тиф...
        Ему пришлось умолкнуть, пережидая, пока затихнет шум, поднявшийся после этих слов. Трудно было разобрать отдельные голоса. Какого-то крестьянина кричавшего особенно громко, подхватили под рука две высокие бабы, повели в сторону.
        Представитель губисполкома опасливо поглядывал по сторонам. Редко, знать, толкует он с.людьми. А говорить с ними надо напрямик, ничего не скрывая и ничего не боясь.
        - Правительство со своей стороны сделает все, что может, - повторил Михаил Иванович. - Я думаю, ярового даст побольше, чем озимого. Около миллиона пудов даст.
        - Это как капля в море!
        - Да, это сравнительно мало... Вам сколько требуется в Самарской губернии, миллионов шесть на губернию?
        Кто-то ответил сухо и четко:
        - Три миллиона шестьсот тысяч пудов должны везти, а остальное своими средствами.
        - Ну, если мы везем одну третью часть, то это больше, чем можно ожидать. Вам больше с вашей скотиной не засеять, чем одну треть.
        - Сейчас мы еще в состоянии посеять, - сказал председатель волостного исполкома Головин. - С осени совсем не засеем.
        - Я сам сознаю это. Поэтому у нас все внимание направлено на то, чтобы озимые семена сюда доставить. Вопрос в том, что их надо привезти, надо собрать. Время идет. Во всяком случае, надо пахать, хотя не так много, но третью часть приготовить. Я думаю, что с будущей недели начнет поступать хлеб.
        - Двадцать пять тысяч пудов семян прибыло, - подсказал представитель губернии.
        В наступившей тишине прозвучал чей-то вздох, потом тихий, безнадежный голос:
        - Все равно конец.
        - Ну да, - резко ответил Калинин, - если опустить руки, тогда лучше утопиться в вашей речке.
        - Так просто идешь, и руки у тебя, как плети, - словно сам себе жаловался человек, - и не тянутся они ни к какой работе.
        - Я это знаю... В восемнадцатом году голодал, - ответил ему Михаил Иванович. - Все как-то тебе есть хочется, спать ложишься, хочется есть, ребятишку любого спроси, только жрать хочет. Не беспокойтесь, мы тоже великолепную школу голода пережили. Когда всякую дрянь ели... Очистки картофеля и того хуже... Все это было, все это испытано. Но опускаться нельзя. Это все равно что в холодные дни, когда вы идете в метелицу, когда захватывает вьюга зимняя, у вас является желание лечь. Кто ложится, тот умирает, а кто идет, выбиваясь из сил, тот выживает... Помощь вам будет недостаточна, в особенности для прокормления. Может быть, по два пуда в год. Но я думаю, что если примешивать суррогаты, то как-нибудь продержитесь.
        Михаил Иванович смахнул пот со лба. Он понимал, что каждая его фраза, произнесенная здесь, будет известна всей округе, и хорошо, если слова его подбодрят тех, кто ослаб душой, вольют веру и силы, необходимые для борьбы за самое главное - за жизнь.
        - Товарищи, я предпочитаю меньше обещать, чем дать. Миллион пудов, думаю, будет наверное, даже при неблагоприятных обстоятельствах... Лучше поскупее быть в обещаниях. А когда даешь, попроще давать. Положение трудное, но сказать, что в августе придет продовольствие - нельзя. Не раньше конца сентября придет...
        Снова шум заставил его умолкнуть. Он терпеливо ждал, давая людям возможность излить накопившуюся горечь.
        - Хочу прямо сказать, товарищи: надо хлеб беречь, как жену муж бережет, когда любит. Надеяться на то, что привезут сколько надо, нельзя. Привезут - слава тебе господи. Рассчитывать надо на два пуда. Я ведь сам крестьянин и умею рожь на обухе молотить не хуже, чем вы. И знаю, что с двумя пудами можно прожить. Но, конечно, всегда в животе будет чувствоваться. Ну что же: голод есть голод. А может быть, по пять пудов привезем, тогда скажут, что Калинин прислал больше, чем обещал...
        Михаилу Ивановичу хотелось оставить людям маленькую надежду. Он знал: государство все сделает, чтобы добавить к минимальным двум пудам хоть немного. Но он должен быть суровым, должен настраивать людей на то, чтобы они прежде всего боролись с голодом сами.
        - Жидков скажет! Жидков говорить будет, - загомонили женщины. Видимо, знали они этого человека в старой гимнастерке как ходатая по бабьим делам. И впрямь - о женщинах и детях повел он речь.
        - Хотел бы попросить товарища Калинина, так как в настоящее время есть красноармейки, мужья которых четыре года проливают кровь за нашу Советскую республику, а семьи остаются на произвол судьбы. Действительно, в те годы они были обеспечены и им помогали дружно, но в настоящее время они оставлены на произвол судьбы, так же как и красноармейцы, которые кровь проливали на фронте и прибыли в бессрочный отпуск по демобилизации, остаются без ничего... А также у нас есть вдовы и калеки, но приюты категорически отказываются и не принимают их и говорят, что нечем кормить. Мы входим в положение, но я бы спросил товарища Калинина, какие меры будут приняты с сиротами? И также я попросил бы товарища Калинина посмотреть на этих несчастных, может, где откроют столовые, потому что в нашей волости отказали. Я неоднократно ездил в губернию, обращался, но нигде содействия не получил...
        Едва только умолк Жидков, с места горячо и быстро заговорил пожилой крестьянин:
        - Что же теперь, думает ли высшая власть Самарскую губернию хотя бы поддержать? Без Самарской губернии не может Россия никогда прожить. Всем известно, народ трудолюбивый, копошится, как жук, несмотря ни на какие тяготы, и если бы они не хотели поддержать Россию, то без Самарской губернии, я уверен, не может ни одно начальство прожить. Все погибнут без этого народа!
        Послышалось всхлипывание, плакали женщины, покряхтывали мужики.
        - Товарищи, нового вы ничего не сказали, - мягко, успокаивающе произнес Калинин. - Вы все стараетесь агитировать, как будто бы я не верю. Ведь иначе я бы не приехал к вам, если бы не было голода. Достаточно взглянуть на ваших лошадей, чтобы увидеть состояние вашего хозяйства... Правительство отлично понимает, что Самарская губерния - одна из лучших губерний. Поэтому для нас самих выгодно, чтобы побольше людей осталось.
        - Мы помираем, а вы тех кормите, которые только молоточками стучат!
        Калинин круто повернулся на голос, заговорил, сдерживая гнев:
        - Но ведь эти рабочие везут на себе огромный груз. Они четыре года голодают, но молоточком все-таки стучат... Ведь я сам на фабрике работал лет двадцать. И когда вы кричите, что с утра до ночи, как черви, роетесь, я бы посадил вас на фабрику, вы бы сказали: нет, я лучше червячком поработаю... Лучше крестьянского труда нет. Но спасти вас может только рабочий, без его помощи мы не могли бы доставить вам хлеба. Если бы даже железной дороги не было, то и тогда без рабочего вы не могли бы обойтись, ибо железо вам нужно, без железа крестьянского хозяйства не может быть. У нас на севере хоть леса есть. Черт с ним, с железом, я сделаю сошник с деревянными ножками, а на вашей земле не выедешь на деревянных, да и дерева-то нет. Поэтому мы бережем рабочего, как вы бережете хорошую лошадь. Вы думаете, слесаря, кузнеца, столяра легко найти? Вы знаете, что хорошего кузнеца труднее достать, чем хорошего попа? Вы говорите, что не надо рабочих, пока хлеба нет, но, когда хлеба достаточно появится, вы скажете: надо железа. Вы представьте себя хозяином не своей хаты, а всей деревни. Что вы требуете от своего
старосты? Чтобы он не пускал скотину в хлебные поля. Чтобы он держал общественный сараи в порядке. Те же самые обязанности и у государства - обязанность в момент невзгод прийти на помощь. Только при общей помощи можно жить, а если каждый замкнется в своей деревне, так далеко не уйдем... Вы знаете, прямая борьба кончилась только в нынешнем году; года два мирной жизни - тогда мы изживем голод. А когда мы мало-мальски подработаем, тогда приступим к улучшению крестьянской жизни.
        Кто-то подал Михаилу Ивановичу стакан тепловатой воды. Он кивнул благодарно, выпил и продолжал:
        - Снова, заканчивая, я говорю, что правительство со своей стороны сделает все, что сможет. Лицемерить нечего. Мы и золотой фонд расходуем на продовольствие. У нас около одного миллиона пудов семян закуплено в Америке, но будут ли они привезены? Одним словом, нужно продумать ту работу, которую должно проделать государство. А государство у нас рабоче-крестьянское. Вот вы, крестьяне, и начинайте, приучайтесь думать по-государственному. Это нелегко. Всегда так: когда у меня что-нибудь берут, то кажется - много, а когда дают, то кажется, что мало. Так создана человеческая натура, и в особенности крестьянская.
        Снова недовольные, обиженные голоса прервали его:
        - А городские лучше?
        - A y начальства какая натура?.. Шеи лоснятся!
        Михаил Иванович развел руками:
        - Когда вы говорите, что начальство откормлено... Да ведь вы его выбираете. Выбирайте начальство с тонкими шеями. Ведь у вас есть право выбирать каждые три месяца. Всегда крестьяне говорят: мы бедны, бедны. Но я должен сказать: так богато, как при Советской власти, крестьянство никогда не жило. И никогда такого привилегированного положения у крестьян не было, как в настоящий момент.
        - Нам видней!
        - А я думаю, вам не виднее, вы только видите свою деревню, а я сейчас вижу всю Россию, все население - я вижу бывших генералов, бывших представителей буржуазного класса, бывших помещиков, учителей и вижу докторов, инженеров, комиссаров и всех рабочих и крестьян. И что же я вижу? Учителя голодают в то время, как эти же губернии живут недурно. И вот как взгляну сверху, я вижу, что лучше крестьян никто не живет. Я беру всю Россию, а не отдельные места. Если в деревне крестьяне не имеют земли, они мученики, а средний крестьянин - он никогда лучше не жил, мясо он почти все сам съест. Как бы ни кричали о разверстке, это мелочь. Мы знаем, сколько прежде вывозили. А кто голодает? Рабочий, интеллигент, инженер, техник. - Михаил Иванович не обращал внимания на разраставшийся шум. - Вы думаете, я буду приятные речи говорить? Учителя голодают, священники стали голодать. Я не верующий в бога, но во многих местах, когда проезжал, я видел, что землю у священника брали...
        Опять кто-то закричал о разверстке, о грабеже. Калинин ответил терпеливо:
        - Этот вопрос мы расследуем. Не беспокойтесь. Если у вас действительно хлеб взяли по разверстке и не заплатили, то вам заплатят. Я сегодня же в Самаре запрошу об этом.
        Крестьяне сидели тихо, понимая, что разговор окончен, но еще вроде бы на что-то надеялись. Тот, который подавал реплики чаще других, опять выдвинулся вперед:
        - Я попросил бы товарища Калинина принять все меры к уничтожению волокиты. Собрать еще два миллиона пудов, посеять и выйти скорее из этого положения не через десять лет, а при первом урожае.
        - Целиком присоединяюсь, - сказал. Михаил Иванович.
        Под деревьями в задних рядах началось какое-тодвиженце. Там поднялся с земли согнутый годами крестьянин с седой бородой, с воспаленными глазами на темном лице. Медленно приблизился он к Калинину, поклонился в пояс. Почти по-юношески, с неожиданной силой и ясностью прозвучал его голос:
        - Благодарим и приветствуем за чистосердечное сознание, что вы не обещали того, чего нельзя сделать.
        Михаил Иванович ответил старику глубоким поклоном.

        3

        Очередное заседание Комиссии помощи голодающим Михаил Иванович решил провести в своем служебном кабинете. Стрелки часов вытянулись в одну линию - ровно шесть. Все ли на месте? Представители ВЦСПС и Красной Армии здесь. Наркомпрода, Наркомзема и других наркоматов - тоже.
        Михаил Иванович взял небольшую книжку, раскрыл ее там, где лежала закладка:
        - Вот, товарищи, письмо одно есть. Льва Толстого. Хочу прочитать.
        Члены комиссии переглядывались, удивленные столь необычным началом совещания. А Калинин будто и не заметил недоумения.
        - Думаю, полезно послушать. Еще в девятьсот восьмом году написано, когда Толстой голодающим помогал... Вот, - сощурился Михаил Иванович, отыскивая нужное место. - «Что меня беспокоит, так это то, не напрасно ли я помогаю тому населению, которое я кормлю. Я кормлю сейчас несколько деревень, но у меня не хватает материальных средств, чтобы их прокормить до июня, до нового урожая. Если я их буду кормить только до апреля, то в апреле они помрут, и вся моя работа будет бесцельна и пропадет даром. Не все ли равно тому, кому предопределена самая тяжкая, голодная смерть, помирать в марте или в апреле месяце?..» А дальше он вот что пишет: «И в соответствии с этим основная задача, когда вы беретесь прокормить население, когда вы берете его на свое иждивение, на свои плечи, заключается в том, что вы должны помощь довести до конца».
        Калинин бережно закрыл книжку и продолжал:
        - Это очень важно, товарищи. Необходимо, чтобы наша помощь была постоянной, регулярной и чтобы поддержку голодающего населения мы дотянуть могли до нового урожая - только тогда наша работа будет иметь смысл. Помощь временная, хотя внешне, может быть, более эффектная, будет иметь меньше значения, чем помощь не столь эффектная, но постоянная, настойчивая и регулярная. Это - краеугольный вопрос для всех нас... А еще вот что. Как бы ни напрягалось государство, оно вряд ли сможет увеличить то содействие, которое сейчас оказывает крестьянам. Поэтому главная задача Центральной комиссии Помгола заключается не в том, чтобы самой вести борьбу с голодом. Сами мы много не сделаем. Задача нашей комиссии настраивать, подталкивать, наставлять каждый государственный орган, в особенности экономические комиссариаты, чтобы они возможно большую часть своих средств уделяли голодающим местам. Разумеется, для того чтобы заставить комиссариат перестроить свой план, передвинуть известную часть его ресурсов в голодающие места, требуется большая работа. Комиссариаты идут на это с большими трудностями, но все же идут. Мы,
товарищи, учли, что одними государственными ресурсами не в силах справиться с огромным бедствием, которое обрушилось па нас, и обратились за помощью к населению...
        Михаил Иванович снял очки, давая глазам отдохнуть. Ему не требовалось заглядывать в бумажку. То, о чем оп говорил, было продумано и выверено не здесь, в тихом кабинете, а в далеких уездах. Он помнил цифры, за каждой из которых стояла жизнь многих людей.
        Подробно рассказал он о том, сколько хлеба отдают рабочие и красноармейцы от своих и без того полуголодных пайков, сколько зерна собрали крестьяне в тех губерниях, где урожай был хороший, как отличились труженики Курской губернии.
        - Вот, товарищи, у меня в руках удивительный по краткости отчет из Курска. Эта губерния не выделяется особыми качествами советского аппарата, это средняя губерния во всех отношениях. Но местные работники подошли к борьбе с голодом с особым вниманием. Они пишут, что использовали театры, концерты, митинги для сбора денег в пользу голодающих. Были проведены воскресники, субботники, и на средства, полученные за проведенную работу, покупались продукты. Это сверх того, что при каждом поступлении продналога производились известные отчисления в пользу голодающих.
        - Надо распространить опыт, - предложил Смидович.
        - Согласен, - кивнул Михаил Иванович, - но и это, товарищи, еще не все. Собранный в Курске съезд Советов провел соответствующее обложение всех крестьян. То же сделали и крестьянские конференции. Например, конференция одного из уездов обложила каждую душу по одной восьмой фунта хлеба ежедневно начиная с седьмого ноября вплоть до нового урожая. И результаты Курской губернии по сравнению с другими губерниями и даже с целыми республиками весьма выгодно выделяются и должны стать примером для всех других. Курская губерния, которая еще полностью не закончила сбора продналога, собрала пятьсот тысяч пудов. Регулярные поступления продолжаются. И можно смело сказать, что они дойдут до миллиона пудов. Это в высшей степени существенная помощь, и, мне кажется, нам следует эту губернию отметить... Сейчас, товарищи, очень важно ни на один день не ослаблять нашу работу, использовать все резервы, найти новые организационные формы. Желательно, чтобы присутствующие высказались об этом... Кто начнет? Петр Гермогенович? Пожалуйста.
        Калинин улыбнулся старому доброму знакомому. С Петром Гермогеновичем Смидовичем они еще в десятом году вместе работали на Миусской подстанции, вместе расклеивали листовки. Опытный организатор, надежный товарищ - ему можно доверить любое дело. Калинин был рад, что удалось привлечь Смидовича к сотрудничеству в Помголе.
        Смидович заговорил о планомерном выселении людей из районов, охваченных голодом. Перечислил трудности и предложил решить их с представителями железных дорог и ВЦСПС немедленно, на этом же совещании.
        Потом взял слово товарищ, ведавший помощью, которая поступала из-за границы. В общей сложности оттуда доставлено около полутора миллионов пудов различных продуктов. Европа и Америка могли бы, конечно, дать гораздо больше от своих обширных запасов. Могли бы, да не все там хотят этого, далеко не все смирились с фактом существования Советской республики. Кое-кто небось руки потирает, глядя на наше горе.
        «Увы, есть и такие, - подумал Михаил Иванович. - И, к глубокому сожалению, их немало».
        Вспомнился разговор с Фритьофом Нансеном несколько месяцев назад в этом же кабинете. Знаменитый норвежец был тогда полон энергии, искренней веры: Запад не оставит в беде своих страдающих братьев.
        Мужественные, сильные люди почти всегда бывают наивны в политике, в житейских делах. Нансен поехал в Поволжье, и то, что он увидел там, потрясло его. Вернувшись на родину, он писал о детях, похожих на скелеты, о женщинах, высохших будто мумии, о трупах на дорогах, на железнодорожных станциях. Он обращался с призывами к правительствам разных стран, просил миллионеров пожертвовать часть средств. Но правительства и миллионеры не очень-то прислушивались к его голосу. Ни одного фунта стерлингов не внесла богатейшая колониальная держава Великобритания. Столь же «щедрым» оказался и Совет Лиги наций. А вот сам Нансен отдал в фонд помощи голодающим почти все сбережения. Славный он человек.
        Надо сердечно поблагодарить этого великого исследователя, героически пробившего путь через вечные льды мертвого Севера, но оказавшегося бессильным перед жестокостью, своекорыстием и бездушием правящих кругов капиталистических стран.
        Скоро откроется Всероссийский съезд Советов, пусть он и отметит большую помощь Нансена, отправит ему благодарственную грамоту. Норвежцу приятно будет признание его заслуг в благородной и важной работе.

        4

        Вот уже несколько лет в Москве жила Татьяна Александровна Словатинская - давний друг семьи, но Калинины редко виделись с ней. У нее служба, дети. Да и Михаил Иванович постоянно в разъездах. А Екатерину Ивановну крестьяне Кимрского уезда выбрали председателем Печетовского волостного исполкома. Знали земляки Калинина: жена у него деловая, хозяйственная, строгая. Что нужно - потребует, но в обиду никого зря не даст.
        Екатерина Ивановна много времени проводила теперь в селе, иногда по две-три недели не приезжала в Москву.
        - Скучаю по Кате, - сказала Татьяна Александровна по телефону. - Забыла уже, когда и встречались-то.
        - Это беда поправимая, - шутливо ответил Михаил Иванович. - Собираюсь к ней. На машине. Буду рад, если вместе.
        - Договорились.
        Из Москвы выехали ночью. До города Кимры добрались без задержки, а дальше и дорога пошла хуже, и останавливаться пришлось в каждой деревне. Люди узнавали Михаила Ивановича, машину окружали ребятишки да бабы, степенно подходили мужики.
        К Калинину они обращались по-свойски, на «ты», называли его не иначе, как Михаиле И каждый раз он вылезал из автомобиля, разговаривал с крестьянами, смеялся, отвечал на их вопросы.
        - Легко вам тут, - не без зависти произнесла Татьяна Александровна, когда машина миновала околицу. - Вы тут совсем свой. С удовольствием в родные места ездите?
        - Легко, говорите? Как бы не так! - возразил Калинин. - Здесь мне гораздо трудней, чем в других волостях. Не удивляйтесь, сейчас объясню. Многие земляки меня еще мальчишкой помнят, всю родню наперечет знают. Я для них равный среди равных.
        - Это и хорошо.
        - С одной стороны. А с другой - что получается? Местные крестьяне, особенно которые постарше, считают, что я не дорос учить их, задают самые занозистые вопросы. Недаром же сказано: нет пророка в своем отечестве, - пошутил Михаил Иванович.
        - И все равно приятно в родных краях, - улыбнулась Словатинская. - Я вот даже по вашему лицу, по глазам вижу.
        - Ну, конечно, корень же мой в Верхневолжье. Машина медленно въехала в село Печетово. Здесь недавно прошел дождь. В колеях стояла вода.
        Неподалеку от избы, где помещался волостной исполком, догнали группу женщин. Мокрые, с грязными ногами, они шли с поля, с работы. Одна обернулась. Низко надвинутый платок, старенький плащ, сапоги - Словатинская не сразу узнала в ней Екатерину Ивановну. Вылезла из машины, обняла ее, радостную и удивленную.
        - Вот молодцы, что навестили меня! - весело говорила Катя. - Заходите в дом, умывайтесь, располагайтесь, а я сейчас самовар поставлю...
        Очень хорошо, спокойно провели они этот вечер, вспоминая молодые годы, встречи в Ревеле и Петербурге. Наконец Михаил Иванович отодвинул чашку, прислушался, как шумит по крыше осенний дождь, спросил жену:
        - Продналог собрали?
        - Весь.
        - А еще хоть немного сможете? Каждый пуд - это жизнь человеческая.
        - Зачем ты меня убеждаешь, Миша?
        - Знаю, как трудно, да ведь нужно. Вот в Курской губернии крестьянские конференции провели...
        - А мы не так, - улыбнулась Екатерина Ивановна. - Помнишь, ты говорил, что в хорошем доме баба три угла держит?
        - Народ так говорит.
        - Вот мы к бабам и обратились. Женщины ведь отзывчивее. Походила я по дворам со своими помощниками. Много походила. Сапоги-то, видишь, совсем сносились.
        - А прок?
        - Есть и прок, - с гордостью сказала она. - Завтра в Кимры зерно повезем.

        5

        Ноябрь выдался холодный, мороз по ночам сковывал не укрытую снегом землю, затягивал льдом стоячую воду. Пустынно и уныло было в голых полях. Потерявшие листву леса казались темными островами, лишь неувядаемая зелень ельников и сосняков радовала глаз, разнообразя пейзаж.
        Глядя в окно на мокрые деревья, на почерневшие от дождей придорожные строения, Михаил Иванович думал о том, как странно получилось в его жизни: изъездил половину России, с малолетства считает себя тверяком, а вот в «столицу» губернии собрался первый раз, да и то в унылое осеннее время.
        Раньше всегда приезжал и уезжал из Верхней Троицы либо через Кашин, либо через Кимры, губернский город оставался в стороне. И теперь не простое любопытство влекло его в Тверь, а горькая надобность добыть хлеб голодающим.
        Поезд замедлил ход. Михаил Иванович надел пальто, теплую каракулевую шапку. Взял портфель.
        Секретарь губкома партии был в отъезде. Калинина встретил заместитель секретаря Андрей Александрович Жданов: широкоплечий, осанистый, с жесткими короткими усами на смуглом лице. Кожаная фуражка, шинель, сапоги - почти военная форма. Сильно тряхнул руку Калинина, представил своих товарищей. Предложил:
        - Сюда проходите.
        Михаил Иванович оглядел красивую сверкающую машину. Такой еще не видел.
        - Это что за марка? - поздоровавшись, спросил оп водителя.
        - «Берлие».
        - Французская?
        - Выходит, так. Одна у нас на весь город. Командир полка в ней ездит.
        - Вы что, ее мобилизовали? - повернулся Михаил Иванович к Жданову.
        - Для вас, - улыбнулся тот. - По городу провезем, Тверь покажем.
        - Если останется время, - кивнул Калинин.
        Через два часа в Большом пролетарском театре начался митинг. Михаил Иванович привык к многолюдью, но тут даже он удивился. Зал был заполнен так, что ни один человек больше не вместится. Люди теснились в дверях, стояли в фойе, в коридорах. Калинин сразу заговорил о главном:
        - Я приехал к вам, дорогие мои земляки, с большой просьбой. Вы знаете, что сейчас в Поволжье страшный голод. Недавно мне пришлось побывать там. Нет слов, чтобы рассказать обо всем, что я видел. Дети пухнут от голода, вымирают целые деревни. На Волге голодает более двадцати миллионов человек. Все наши люди откликнулись на эту беду. Москва отчисляет из своих заработков часть денег на помощь голодающим. Украина и Сибирь посылают хлеб. Курская губерния дала восемьдесят вагонов зерна...
        Ему вспомнились вдруг печетовские бабы, несущие в волостной исполком зерно. В мешочках, в тряпицах, в лукошках. Сами не наедавшиеся досыта, плохо одетые, они отдавали не лишнее, отдавали кровное, отрывая от своих детей. Понимали - умирают же люди, а здесь уж как-нибудь протянем до весны на капусте, на пустых щах.
        - А ведь вы тоже волжане, - повысил голос Калинин. - И на вас, товарищи, мы очень надеемся. Нам известно, что Печетовская волость Кимрского уезда собрала для населения Поволжья вагон хлеба. Если в каждой волости будет собрано по одному вагону, мы спасем тысячи жизней. Тверская губерния не очень уж пострадала от войны. Нынче здесь вырастили в общем неплохой урожай. Нужны энтузиасты, которые развернули бы работу по сбору хлеба в каждой волости, в каждом селе. Я думаю, что мы тут с вашими руководителями договоримся обо всем. Но и город не должен стоять в стороне. И опять я обращаюсь к вам, товарищи, с той же просьбой - не забудьте, что на пашей родной Волге сейчас гуляет черная беда - голод!
        Он кончил короткую речь, и тут же, в зале, началась организационная работа, которая продолжалась потом в губкоме, на предприятиях, в учреждениях. Повсюду были созданы группы помощи голодающим Поволжья. В уезды отправлялись лучшие агитаторы.
        Лишь на следующий день смог Михаил Иванович выкроить немного времени, чтобы проехать по улицам Твери, посмотреть наконец свой губернский город.

        6

        Вскоре после того как Михаил Иванович возвратился в Москву, его пригласил к себе Владимир Ильич. Подробно расспрашивал о результатах последних поездок, о работе Помгола. Пытливо посмотрел в лицо:
        - Скажите, товарищ Калинин, вы очень устали?
        - Нет, ничего.
        - Я знал, что вы ответите именно так. Но если бы даже вы ответили по-другому, я все равно попросил бы вас отправиться в новую поездку. Это нужно, это нам просто необходимо. Я прошу поехать на Украину вместе с товарищем Петровским, побывать вот здесь, здесь и здесь, - показал он по карте. - В Полтаве, в Миргороде, в Белой Церкви, в Житомире и Одессе. Там есть хлеб, есть сахар, есть другие продукты. Постарайтесь убедить крестьян, чтобы они помогли голодным. Вы умеете это. Разберитесь с накопившимися здесь делами и отправляйтесь. Спасение голодающих - задача наиважнейшая.
        - Да, - сказал Калинин. - Я думаю, что Украина еще способна помочь.
        И опять потянулись нескончаемые пути-дороги, опять начались многочисленные митинги, собрания, сходки, беседы. День за днем, от станции к станции, от города к городу двигался поезд «Октябрьская революция», и везде, где побывал Калинин, где он выступил, оживала, усиливалась партийная и советская работа.

        Глава одиннадцатая

        1

        Не помнил Михаил Иванович, чтобы когда-нибудь второе полугодие в жизни страны отличалось от первого столь разительно, как теперь, в 1922 году. Будто разжалобилась наконец природа. Полновесно одарила она людей от своих великих щедрот.
        До самого лета выкашивал голод в Поволжье целые деревни. Опустели многие волости и уезды. Настолько там стало безжизненно, что даже волки, по словам очевидцев, покинули эти выморочные края.
        Усилия всей страны были направлены на то, чтобы спасти от гибели как можно больше народа. Михаил Иванович считал: благодаря принятым мерам удалось вырвать у смерти не менее десяти миллионов человек.
        В мае стало легче - щавель с крапивой пошли в чугунок. А потом подоспели новины, урожай везде выдался хороший и на хлеб, и на овощи. Вскоре от страшного голода осталась только черная память: избы с заколоченными окнами да великое множество крестов на деревенских погостах.
        Удивительно, как в два-три месяца изменилась жизнь. Люди могли теперь питаться если не вволю, то вполне споено. Оживилась промышленность, получившая сырье. Все ощутимее становились плоды новой экономической политики. Появилось изрядное количество ресторанов и кафе, гостиниц и пансионатов, кондитерских и булочных, магазинов галантереи, парфюмерии, трикотажа.
        Расширился товарооборот государственных предприятий. Ну и, конечно, - одно связано с другим - укрепился советский рубль. Настолько укрепился, что появилась возможность увеличить заработную плату рабочим и служащим, начать восстановление и ремонт городского хозяйства. Набирали силу тяжелая промышленность, транспорт, энергетика и другие ведущие отрасли, находившиеся непосредственно в руках Советской власти. Постепенно налаживались торговые связи с другими странами. Теперь уверенно можно было сказать, что самое трудное время осталось позади.
        Об этом размышлял Михаил Иванович, трясясь в стареньком черном «паккарде» по ухабистой гравийной дороге. Ехал в Горки - к Владимиру Ильичу.
        Сентябрь только начался, но уже ощущалась торжественная печаль осени. Поблекли некоей овражных склонов, побурела трава при дороге, зато ярким пламенем запылали клены, привлекая к себе взгляд. Червонно-золотые леса осыпали мокрую землю мелкой монетой листвы. Над опустевшими полями хороводились стаи грачей, стремительно проносились ласточки, прощаясь с родными местами.
        Как и многие крестьяне, Михаил Иванович особенно любил это время года, когда убран урожай и закончены главные сельские работы, когда полны закрома. И хлебороб, и сама мать-земля могут наконец отдохнуть от долгих трудов. Даже у обремененных неисчислимыми заботами баб появляется время, чтобы сходить за грибами, за последней ягодой. И погода благоприятствует этому - обязательно установится на неделю-другую теплая солнечная благодать, будто вернется лето, чтобы смогли деревенские труженики со спокойной душой полюбоваться красочным многоцветьем природы, вдоволь подышать пряным и прохладным воздухом лесов и полей.
        Однако самостоятельный мужик не только нынешним урожаем живет. Есть запас до следующего года - хорошо. Но уже и теперь тревожит его забота о следующем лете, и если виды на будущее неплохие, то и на сердце у крестьянина светлая радость.
        Сводки, поступавшие из губерний, говорили о том, что в стране творятся события чрезвычайной важности. Новая экономическая политика заинтересовала крестьян. Впервые за годы мировой войны и революции, после непрерывного сокращения посевных площадей, озимый клин в России не только не уменьшился, но и возрос. Это был многообещающий перелом, который обязательно отразится на всей дальнейшей жизни страны.
        До чего же приятно было смотреть на изумрудную зелень озимого поля, резко выделявшегося своей молодой яркостью среди увядающей, пожухлой растительности. Здесь крепло, наливалось соками будущее.
        Яро добрый урожай, про увеличение озимого клина, про то, как воспряло духом крестьянство, обязательно надо рассказать Владимиру Ильичу, порадовать его хорошими новостями. Ведь до сих пор из месяца в месяц были главным образом неприятности, кризисы, беды. А у Владимира Ильича здоровье подорвано и ссылками, и голодом, и отравленными нулями эсерки Канлан.
        Врачи категорически запретили беседовать с Лениным о делах, волновать его. Он должен отдохнуть, восстановить силы.
        Михаил Иванович ни в коем случае не хотел затрагивать в предстоящем разговоре трудные вопросы. И все же в глубине души надеялся, что встреча с Владимиром Ильичем поможет ему лучше разобраться в событиях. Ленин умел непостижимым образом видеть, чувствовать главное в потоке явлений, умел настолько просто вскрывать их суть, что диву даешься: как же это своим умом-то не дошел?!
        Давно не виделся Калинин с Владимиром Ильичем и испытывал ощущение, какое бывает у моряков во время долгого плавания в открытом море: очень хочется взглянуть на компас, еще раз убедиться, что судно движется правильным курсом. Сейчас это было особенно важно, так как страна вступала в совершенно неизведанную полосу развития.
        Гражданская война осталась позади. Лишь на Дальнем Востоке еще гремели бои, но и там дело приближалось к победному концу. Появилась возможность быстрыми темпами сократить армию с пяти миллионов до восьмисот тысяч человек. При этом, естественно, намного уменьшились непроизводительные расходы. Высвободились большие материальные ресурсы, рабочая сила. И люди, и средства использовались теперь для того, чтобы развить мирные отрасли промышленности. В связи с этим изменилась вся обстановка в стране. Прежние методы руководства государством и экономикой устарели, их тоже надо было менять. Для Михаила Ивановича, как для Председателя ВЦИК, одной из главных стала задача объединения советских республик.
        Как было до сей поры? Взаимоотношения РСФСР с Украинской, Белорусской республиками и с Закавказской Федерацией, в которую входили Армения, Грузия и Азербайджан, основывались на договорах о хозяйственном, политическом и военном сотрудничестве. То же самое - с народными республиками Хорезм и Бухара. Но теперь одних только договорных взаимоотношений было явно недостаточно. Это понимали люди и в центре, и на местах. Сами республики стремились к более тесному сближению. Не случайно ведь ЦК Компартии Украины настоял на том, чтобы партийные и советские органы УССР и РСФСР без промедления обсудили вопрос об укреплении дружбы и сотрудничества. Велись такие же переговоры и с Белоруссией. А руководящие органы Закавказской Федерации предложили недавно создать хозяйственный фронт всех советских республик и объединить их в одно союзное государство. Это вполне закономерно. Это диктуется общностью экономического и исторического развития, всей политической обстановкой.
        Социалистические республики окружены враждебной стихией, чем скорее и крепче они объединятся, тем легче им будет противостоять капиталистическому миру.
        Михаил Иванович улыбнулся, припомнив события, связанные с отправкой делегации на Генуэзскую конференцию. Любая республика имела право послать туда собственных дипломатов. Россия, Украина, Белоруссия, Армения, Азербайджан, Грузия, Хорезм, Бухара, Дальневосточная республика - девять мелких делегаций, каждая из которых дудела бы в свою дудку и вряд ли могла чего-нибудь добиться у двадцати восьми капиталистических государств, проводивших согласованную линию.
        Решили иначе. 22 февраля в кабинете Калинина собрались на совещание полномочные представители республик. Основательно обсудили все стороны проблемы и постановили отправить в Геную единую делегацию во главе с Лениным. Правда, Владимир Ильич выехать туда не смог. Руководил делегацией в Генуе Чичерин, дипломат опытный и дальновидный.
        Капиталистические государства требовали на конференции, чтобы советские республики выплатили царские долги, возвратили иностранцам национализированные предприятия, ликвидировали у себя монополию внешней торговли. На многое замахнулись господа, но встретили решительный отпор советской делегации. Больше того, она в свою очередь выдвинула контрпретензии, предложила возместить убытки, нанесенные советским республикам иностранной интервенцией и блокадой.
        Никакого выигрыша не добились для себя в Генуе империалисты. А советская делегация вернулась с победой, прорвав единый фронт противника подписанием Рапалльского договора с Германией. Это был успех, принципиально важный для дальнейшего развития дипломатических отношений. Немцы долго колебались, но, почувствовав в Генуе свою изоляцию, подписали документ, который испортил много крови сторонникам Антанты.
        Успех делегации подтвердил важную истину: когда республики действуют вместе, они представляют собой грозную силу...
        Автомашина свернула влево. Через несколько минут среди деревьев показался особняк с белыми колоннами - имение бывшего московского градоначальника Рейнбота. Поблизости от города много было просторных и роскошных дворцов, но Владимир Ильич категорически отказался отдыхать в них. Он и здесь-то первое время скромно жил в одном из флигелей, в комнатах с низкими потолками. Врачи еле добились, чтобы он перешел в особняк.
        «Паккард» замер возле подъезда. Михаил Иванович потоптался около машины, разминая затекшие ноги. Услышав голоса, оглянулся. По аллее шли Владимир Ильич в кепке, надвинутой на самые брови, и Надежда Константиновна в белой панаме.
        - Нуте-с, батенька, здравствуйте! - весело приветствовал гостя Ленин. - Я, знаете ли, здесь в заточении рад каждому человеку, а вам особенно. Как доехали, не растрясло?
        - Я привычный, - улыбнулся Михаил Иванович. - Все время в пути.
        Говорил, отвечал на вопросы, а сам исподволь, чтобы не выказать чрезмерного любопытства, вглядывался в похудевшее за время болезни лицо Ленина. Сдал Ильич, очень сдал. Побледнел, и от этого, вероятно, глаза его кажутся более темными, чем прежде. Седина проступила в рыжеватой бородке.
        - Мы только что погулять вышли. По расписанию эскулапов, - сказал Владимир Ильич. - Пойдемте с нами? Если не устали, конечно.
        - С удовольствием.
        - А я оставлю вас, займусь хозяйством. Не возражаете? - спросила Надежда Константиновна.
        - Хорошо, Надя. И не беспокойся, пожалуйста, о делах мы рассуждать не станем, - левый глаз Владимира Ильича лукаво прищурился. - Вы ведь знаете, товарищ Калинин, что говорить со мной о делах категорически запрещено?
        - Знаю, - чуть смутился Михаил Иванович. Помолчав, добавил твердо: - Знаю и считаю такую установку совершенно правильной. До полного выздоровления.
        - Иди, Надя, со спокойной душой. Ты обрела верного союзника, - Ленин вроде бы шутил, но в голосе его слышались грустные нотки.
        - Не очень задерживайтесь, - Надежда Константиновна поднялась на крыльцо. - Скоро обед.
        - Мы успеем, - кивнул Ленин.
        Они медленно пошли по аллее, обсаженной могучими дубами, старыми липами, и Михаил Иванович обратил внимание: листва дубов еще совсем зеленая, не тронутая осенними красками. Позже других деревьев одевается дуб зеленью, зато и держит ее потом долго.
        Впереди, залитая солнцем, приветливо светилась лужайка. Владимир Ильич спросил:
        - Чем это вы на германского посла так подействовали? Граф Ульрих Брокдорф-Ранцау в Европе одним из лучших дипломатов считается. И в решительности ему не откажешь. Помните, в восемнадцатом году он возглавлял германскую делегацию, которая была уполномочена вести переговоры с союзными державами? И вот он, посланец побежденной страны, отказался признать условия Версальского договора, демонстративно подал в отставку. Для такой акции изрядное мужество требуется. А Кольцов пишет в газете, что у вас на приеме граф волновался невероятно, что он даже старинный прусский реверанс сделал, который ныне в дипломатическом мире признан совершенно необязательным. Было такое?
        - Видит бог, я невиновен, - засмеялся Калинин. - Ума не приложу, - шутливо почесал он затылок. - Принял его просто, без всякой пышности, по-деловому. Может, он неожиданностей каких-нибудь опасался, каверз с нашей стороны. Ведь граф Брокдорф-Ранцау - первый посол из капиталистической державы в Советской стране. Ну и нервничал... Потом журналисты спросили его: почему, дескать, перед королями в мантиях не терялся, а перед Калининым спасовал?
        - Да, да, - Ленин наморщил лоб, вспоминая. - А он ответил, что с королями ему действительно приходилось встречаться и еще хуже - довелось встретиться с победившим Клемансо. Но рабочие и крестьяне, которых представляет Калинин, управляющие своей страной так смело и независимо, - это самая большая сила, перед лицом которой ему пришлось стоять впервые за всю жизнь.
        - Почти так, - подтвердил Михаил Иванович.
        - А граф не дурак, батенька! Нет, не дурак! Он понял, что вашими глазами на него смотрит завтрашний день всего мира. Да, кстати, что слышно о тех двадцати тракторах, которые присланы нам из Америки?
        - Машины отправлены в Пермскую губернию для демонстрации тракторной обработки земли.
        - Это я знаю. Но на месте ли они? Как прошли по нашим скверным дорогам?
        - Появилась у крестьян заинтересованность, и дороги стали хорошими, - улыбнулся Михаил Иванович. - В самый короткий срок их исправили, работали коллективно, целыми деревнями.
        - Рад слышать. А вы, товарищ Калинин, книгу «Обновленная земля» не читали?
        - Нет, не довелось.
        - Настоятельно рекомендую. Написал ее американец Гарвуд, а перевел Тимирязев. Речь идет об успехах сельскохозяйственной науки в Америке. Нам есть чему поучиться, что взять для себя. Хозяйствовать нам надо по-новому, особенно в деревне. Ведь от того, с какой страстью будет развиваться сельское хозяйство, зависит развитие промышленности, финансов, культуры, зависит процветание страны. Я вот попросил сестру написать Горбунову[1 - Управляющий делами Совнаркома Н. П. Горбунов находился, тогда за границей. - Прим. авт.], чтобы он связался с организаторами «Обновленной земли» и выяснил, можно ли получить от них семена. Хотелось бы некоторые растения из Канады переселить к нам. Климатические условия сходные, я думаю - приживутся.
        - А ведь мы говорим о деле! - спохватился Калинин.
        - Нет, мы беседуем о книге. Это, батенька, мне пока что не запрещено...
        В голосе Ленина Михаил Иванович опять уловил печаль и, чтобы развлечь его, начал рассказывать, о чем думал по дороге в Горки: об урожае, о росте озимого клина. Владимир Ильич слушал не очень внимательно. Вероятно, все это он уже знал. Было такое ощущение, будто он ждет чего-то от Калинина и даже сердится на него за промедление. Когда солнечная лужайка осталась позади, Ленин произнес нетерпеливо:
        - Если у вас есть ко мне что-нибудь важное, выкладывайте сейчас. Потом не позволят.
        Михаил Иванович колебался. Может, спросить Владимира Ильича о, главном, что не дает покоя ему самому и многим другим товарищам? Еще 10 августа Политбюро ЦК постановило создать комиссию для подготовки решения по назревшему вопросу - об усовершенствовании взаимоотношений между РСФСР и другими независимыми советскими республиками. Вскоре комиссия была создана. Первым делом она рассмотрела так называемый план «автономизации». По этому плану предполагалось распространить власть высших органов РСФСР на соответствующие органы других республик, включить эти республики в состав Российской Федерации па правах автономных единиц. Все вроде бы хорошо. Но почему-то некоторыереспублики, сами стремившиеся объединиться, отнеслись к такому предложению без энтузиазма. Центральное бюро КП(б) Белоруссии высказалось за то, чтобы сохранить пока существующие отношения. ЦК грузинской компартии признал выдвинутую идею преждевременной. Общей линии не получилось. Это и беспокоило Михаила Ивановича. Создание единого Советского государства должно стать торжественным праздником для всех национальностей. Поэтому надо найти
платформу, которая нн у кого не вызывала бы сомнений н колебаний.
        «Какой должна быть эта платформа?» - вот о чем спросил бы он сейчас Владимира Ильича. Но и Ленин, вероятно, не смог бы сразу, немедленно дать ответ. К тому же Ленин не знал о подготовительной работе, которая велась без его участия, не был известен ему план «автономизации».
        Владимир Ильич словно бы угадал мысли своего гостя, произнес с легким вздохом:
        - Я понимаю, Михаил Иванович, раз нельзя, так нельзя.
        Он, пожалуй, впервые за все время их долгого знакомства обратился к Калинину по имени и отчеству.
        Аллея между тем кончилась. Владимир Ильич взял Калинина за локоть:
        - Нуте-с, батенька, полюбуйтесь, каков вид!
        Они вышли к некрутому откосу. Широкий простор распахнулся впереди. Под белесо-голубым, словно выцветшим шатром осеннего неба дремали темные массивы хвойных лесов с оранжевыми свечками берез на опушках. Бездымным ровным огнем горели рощи и лиственные перелески. Холодной сталью поблескивало лезвие реки Пахры, а за ней, за исчезавшими, таявшими в лиловой дымке лесами, угадывались на самом краю горизонта какие-то постройки, очень далекие и манящие неизвестностью.
        Ленин пристально смотрел в ту сторону, лицо его оживилось и подобрело.
        - Это Подольск, представьте себе, - сказал он так, будто открыл собеседнику нечто радостное. - Я бывал там давным-давно, еще в девятисотом году. Моя мать, Мария Александровна, жила там некоторое время, и я был у нее две недели перед отъездом за границу. А с местными социал-демократами договорился о содействии нашей «Искре», которую тогда только еще создавали. Трудное было время, но все равно сколько шуток, сколько смеха...
        Владимир Ильич умолк и молчал очень долго. Калинин не решался нарушить тишину. И хотя умиротворяющая чистота сентябрьского дня располагала к спокойствию, к добродушному созерцанию, тревога все сильнее охватывала Калинина. Да, правильно он поступил, не сказав Ленину о текущих заботах, не растревожив его. Пусть отдохнет, пока есть такая возможность.
        ...Однако Владимиру Ильичу пришлось все-таки вскоре прервать свой отпуск и взяться за работу по объединению советских республик. Участие его оказалось необходимым.
        24 сентября 1922 года план «автономизации» обсуждался комиссией Оргбюро ЦК РКП (б) и был принят как основа для дальнейшей работы, приобрел значимость официального документа. В тот же день с планом и вообще с ходом подготовки к объединению республик познакомился наконец Владимир Ильич. И сразу же начался напряженный труд. Ленин просмотрел множество протоколов, резолюций, постановлений. Побеседовал с членами комиссии Центрального Комитета партии, с представителями республик. Через два дня он написал членам Политбюро ЦК письмо, в котором подверг идею «автономизации» резкой критике. Михаил Иванович прочитал письмо несколько раз, подчеркивая те места, которые казались ему самыми главными.
        Ленин предупреждал: когда решается такой архиважный вопрос, как национальный, излишняя спешка и администрирование недопустимы. И выдвигал новую основу для создания общего государства: республики не вступают в Российскую Федерацию, а объединяются с ней, образуя Союз Советских Республик Европы и Азии. При этом все они сохраняют равноправие, а не подчиняются механически высшим органам власти РСФСР, как мыслилось раньше.
        Строгое соблюдение добровольности и равноправия - вот что Владимир Ильич особенно выделял в своем письме. Надо образовать общий ЦИК, создать, общесоюзные наркоматы, то есть построить как бы новый этаж - общесоюзные органы, стоящие над РСФСР в такой же мере, как и над другими республиками. Это выбьет почву из-под ног тех, кто противится объединению и кричит о «независимости».
        Ну что же: и принципиальные вопросы, и даже некоторые конкретные задачи были теперь ясны Михаилу Ивановичу. Можно приступать к организационной работе. Не за горами, пожалуй, то время, когда молодая Советская страна станет внушительным монолитом. Но что делать с Дальневосточной республикой? Создавалась она как временный буфер и почти полностью выполнила свою роль. Не пора ли ей вернуться в состав Российской Федерации, от которой она отпочковалась в силу необходимости?!

        2

        Белогвардейцы потеряли Урал, Сибирь, Забайкалье, в их руках осталось одно Приморье: южная его часть, и только потому, что за спиной немногочисленных белых полков находились японские интервенты. Это был последний вражеский плацдарм на территории Советского государства. Белые генералы и их зарубежные покровители стремились удержаться там, чтобы со временем, накопив силы и выбрав удобный момент, начать оттуда новый поход против Советов.
        В сентябре 1922 года белогвардейцы попытались улучшить свое положение. Их приморская армия насчитывала к этому времени около девяти тысяч штыков и сабель при восьмидесяти пулеметах, двадцати четырех орудиях и четырех бронепоездах. Почти все эти силы были сосредоточены в узкой полосе возле железной дороги.
        Красные отразили натиск, а потом сами начали наносить удар за ударом. Обогнав другие наступающие подразделения Народно-революционной армии, вперед вырвались курсанты школы младших, командиров 2-й Приамурской дивизии. Возле населенного пункта Монастырище они неожиданной атакой захватили позиции, которые господствовали над окружающей местностью, преградили врагу пути отхода. Белым оставалось либо выбить курсантов с этого рубежа, либо отступать без дорог, бросив обозы со всем имуществом.
        Белое командование решило атаковать, тем более что, по данным разведки, главные силы красных были еще далеко. Сбить передовой отряд казалось делом не очень трудным.
        Белогвардейцы имели более полутора тысяч штыков. Против них лежали в окопах всего двести сорок курсантов. Но это были не просто воины народной армии, а лучшие из лучших, отличившиеся при взятии Волочаевки и Хабаровска, почти все - комсомольцы.
        Когда Иван Евсеевич Евсеев по приказанию начальника штаба дивизии приехал на передовую, чтобы выяснить обстановку, курсанты уже отбили несколько атак. Издали виден был дым, клубившийся над местом боя, докатывался оттуда непрерывный грохот. Чем ближе, тем грознее он становился, тем чаще сверкали там, в дыму, огненные вспышки разрывов.
        Над железнодорожными путями, над крышами домов то в одном, то в другом месте появлялись грязно-бурые клочья шрапнельных разрывов.
        Около кирпичного здания, похожего на склад, Евсеев увидел раненых. Человек десять или двенадцать лежали у стены на соломе. Пожилая женщина в темном монашеском одеянии бинтовала стонущего курсанта. Другого бойца, уже перевязанного, возчик и санитар несли на шинели к подводе. Боец был в бреду, рука его, свесившаяся до земли, конвульсивно дергалась. Он повторял хрипло:
        - Бронепоезд лупцует... Командир, бронепоезд лупцует!
        Еще в довоенные годы Иван Евсеевич читал, что люди, пострадавшие в бою, склонны преувеличивать опасность положения. Да и на своем опыте убедился, что у раненых лучше не спрашивать, какова обстановка - наверняка сгустят краски. Но поскольку, кроме них, узнать было не у кого, Евсеев обратился к курсанту, который выглядел бодрее других, хотя у него и рука была перевязана, и на груди, под расстегнутой гимнастеркой, белел бинт.
        - Как там? - спросил комиссар.
        - Беляка прорва, - ответил раненый, - только пулеметами и держим. А они по пулеметам из пу­шек...
        - Потери какие?
        - Кто их считал? У нас во взводе половину по­било. Которые легко ранены, те в цепи остались. А у меня, видишь, сразу две дырки.
        - Главное - перевязаться вовремя, - успокоил Иван Евсеевич.
        - Да я ничего. Там плохо, - курсант повел под­бородком в сторону, где гремел бой. - Подкрепление надо, не то прорвутся беляки на Гродеково, тогда ищи-свищи.
        Иван Евсеевич составил для штаба короткую за­писку. Сообщил, что доносит со слов раненого кур­санта, а сам отправляется в окопы. Велел одному из бойцов живее скакать к начальнику штаба.
        Местность впереди была открытая. Правда, вы­сотки, на которых закрепились курсанты, загоражи­вали ее от глаз неприятеля, но если где-нибудь сидит наблюдатель...
        - По канаве, - подсказал раненый, чуть припод­нявшись. - По канаве иди прямо в окопы. Да осто­рожней, он шрапнелью кидается.
        Канава была старая, заросшая бурьяном, теперь истоптанным и поломанным. Попадались лужицы грязной воды, она неприятно хлюпала под ногами. Одолев примерно половину пути, Иван Евсеевич уви­дел двух курсантов. Один, с черными пятнами крови на гимнастерке, лежал в бурьяне навзничь, лицо у него было не восковое, как у мертвеца, а мучнисто-белое, глаза закрыты. Второй боец, вероятно тащив­ший его, отдыхал рядом. И этот тоже был ранен: го­лова обмотана бинтом.
        - Жив? - склонился Евсеев над неподвижным курсантом.
        - Вроде дышит, - сказал его напарник и добавил, будто извиняясь: - Никак не дотяну, силов мало.
        - Помочь?
        - Не надо, не надо, - курсант замахал рукой. - Ребятам помоги, а я как-нибудь.
        Сопровождавший Евсеева боец вопросительно смотрел на него. Комиссар секунду колебался, потом сказал решительно:
        - Главное там... Пошли быстрее.
        Низина кончилась, канава стала мельче и суше. Стрельба раздавалась совсем близко. Высоко над головой посвистывали пули. Потом оглушительно загремели взрывы, взметнулись вывернутые снарядами черные глыбы. Евсеев ткнулся в бурьян и лежал долго, чувствуя, как содрогается под ним земля.
        Тяжело плюхали вокруг комья, сыпалась мелкая крошка, падали ветки деревьев. Воздушные волны хлестали по краю канавы, сметая бурьян. Пахло горелой взрывчаткой.
        Дождавшись конца артиллерийской канонады, Евсеев бегом бросился на гребень, где резко усилилась винтовочная и пулеметная трескотня.
        Вот и мелкая, на скорую руку вырытая траншея, развороченная воронками. Людей не видно. Из груды черной, еще дымившейся земли торчали ноги в обмотках. Валялся «максим», опрокинутый вверх колесами.
        Евсеев поискал глазами, увидел жестяные коробки с патронами:
        - А ну, берем!
        Боец помог установить пулемет на земляной площадке, откуда его сбросило взрывом. Иван Евсеевич заправил ленту, нажал на гашетку. Пулемет дробно затрясся в руках.
        - Работает! - обрадовался он.
        - Гляди, перебегают! - показал боец.
        - Сейчас мы их угостим, безусловно, - прищурился Евсеев, ловя в прорезь прицела мельтешившие фигурки. Плавно повел пулемет, давая длинную очередь. - Бот так! Залегли, стервецы, не понравилось!
        - За камнями спрятались!
        - Самокрутку изобрази мне, - попросил Иван Евсеевич, неотрывно следя за тем местом, где укрылись белые.
        Справа, согнувшись, грузно подбежал по траншее человек в портупее, упал рядом, заговорил отрывисто:
        - Патроны не жги... Они для броска накапливаются... Скоро пойдут...
        Осекся, удивленно разглядывая Евсеева.
        - Простите, вы кто?
        Комиссар назвал себя. Незнакомец обрадовался:
        - В штабе знают? Ну, слава богу... Начальник школы, - представился он.
        - Вас-то я и разыскиваю.
        - Разве так разыскивают? - усмехнулся тот и, согнав улыбку, спросил: - На что можно надеяться?
        Евсеев испытующе всматривался в потное лицо начальника школы. Знал, что он - офицер царской армии, с первых дней революции перешедший на сторону большевиков. Угадывалась в нем выдержка много видавшего и пережившего человека. Не случайно доверили ему подготовку красных командиров. Такого не нужно ни убеждать, ни вдохновлять, такому нужны только факты, только истина.
        - Головной отряд подойдет часа через три.В лучшем случае - через два, - сказал Иван Евсеевич. - Я послал нарочного, поторопил. Больше ничего не могу сделать.
        - Спасибо. Патроны у нас еще есть, не все бы только люди сгорели...
        Вздохнув, начальник школы вытащил из кармана мятый платок, хотел обтереть лысину, но сконфузился оттого, что платок грязный, и сунул его обратно.
        Пояснил:
        - Два раза землей меня засыпало. И в уши набилось, и на зубах скрипит.
        - Океан близко, скоро отмоемся!
        - Возможно, - согласился начальник, - вполне возможно. Только, пожалуй, вода теперь холодная. Осень. А вы, простите, пеший или на лошади?
        - У перевязочного пункта лошадь оставил.
        - Вы все-таки поторопите наших еще раз. Людей жалко. Выпускники у меня, без пяти минут командиры.
        - Пошлю бойца.
        Пока Евсеев писал донесение, начальник школы смотрел в бинокль. Сказал не оборачиваясь:
        - До чего молодцы, сукины дети! У них же там клад, а не кадры. Как на учениях действуют. Взгляните: перебежал, откатился, замер - и нет его.
        - Наши не хуже.
        - При чем тут наши? - удивился начальник. - Я о противнике говорю. Бьем мы не дураков, не новобранцев, а превосходных вояк. Тем больше чести. Вам это доступно? - В голосе начальника звучало раздражение, и весь он стал каким-то напряженно-колючим.
        - Непривычно это - врага хвалить.
        - Если он достоин - почему не воздать должное? Во всяком случае, это и полезнее и приличнее, чем хвалить самого себя. Враг умен, а ты будь умнее, тогда и слава.
        - Почти по Суворову.
        - Суворов врага не принижал, - начальник школы поднялся. - Ну, скоро встать должны. Я пойду по цепи.
        Начальник скрылся за поворотом траншеи, и почти тотчас со стороны белых грянул винтовочный залп. Пули пронеслись роем, взметнув землю бруствера, несколько штук цокнули в щиток «максима». Белогвардейцы дружно, по команде, расходовали обойму. После четвертого залпа Евсеев почувствовал острое жжение под левой лопаткой. Тронул рукой - одежда на спине будто рассечена финкой, лезвие которой полоснуло и по телу.
        Рана неглубокая, почти царапина, но кровь из нее сочилась, жжение усиливалось, а перевязать некому. И некогда: по полю уже бежали вражеские солдаты.
        Берясь за рукоятки «максима», Иван Евсеевич успел подумать, что противник действительно воюет мастерски. В ложбине, где и укрыться-то трудно, скопилось сотни три беляков. Да еще столько же, наверно, шло во второй цепи. Если их подпустить близко, они захлестнут рубеж курсантов.
        Застучали два пулемета. К ним присоединился третий, потом где-то слева поспешно забарабанил четвертый. Белые солдаты падали, переползали, делали короткие перебежки. Только перед Евсеевым они торопливо шагали в полный рост.
        Медлить больше нельзя. Иван Евсеевич нажал гашетку и вскрикнул от радости: первый ряд беляков лег под свинцовым ливнем, как ложится под острой косой луговая трава.

        3

        - Ваше высокоблагородие, к вам какой-то японец.
        - Военный?
        - Вроде бы штатский.
        - Впусти.
        Моложавый невысокий мужчина вошел, заученно улыбаясь, будто специально показывал свои крепкие белые зубы. Именно по этим ровным красивым зубам, редкостным для японцев, Яропольцев с первого взгляда узнал незваного гостя: лейтенанта флота Минодзуму.
        Их познакомили месяца два назад на приеме, который устроил для офицеров японский главнокомандующий генерал Тачибана. Лейтенант Минодзума держался тогда очень скромно, помалкивал, наблюдал, улыбался. Яропольцев отметил его аристократические манеры и быструю реакцию в разговоре.
        Лицо у Минодзумы смугло-желтое, холеное. Глаза узкие, почти невозможно заглянуть в них, понять, что они выражают. И все-таки Яропольцев присмотрелся: взгляд у самурая цепкий, ничего не пропускающий. Холодные глаза его оставались напряженно-внимательными, оценивающими даже тогда, когда Минодзума улыбался особенно приветливо.
        Лейтенант числился помощником командира броненосного крейсера «Ниссин», который серым утюгом застыл на рейде бухты Золотой Рог.
        - Прошу извинить такой неожиданный визит, но я искренне рад вас видеть, - японец говорил по-русски почти без акцента. - Мне надо беседовать с вами по важному делу.
        - Садитесь, пожалуйста, - указал Яропольцев на кресло.
        - По очень важному делу, - повторил японец, оглянувшись на Голоперова, стоявшего возле двери.
        - У меня нет секретов от подпоручика.
        - Тем лучше, - Минодзума улыбнулся так ослепительно, будто слова Яропольцева осчастливили его. - Я приехал к вам с поручением генерала Тачибана, господин полковник. Генерал просит уведомить вас, что красные войска подошли к станции Океанская, где остановлены нашими постами. Океанская, как вы знаете, совсем близко.
        Японец, смотрел на Яропольцева, желая понять, какое впечатление произвели его слова. Яропольцев молчал.
        - Между нашими войсками и войсками красных, - продолжал японец, - больше нет никаких сил. Красные предлагают нам уйти из Владивостока. Чтобы избежать кровопролития, как они утверждают. Мы начали переговоры.
        - Переговоры можно затянуть надолго, - заметил Яропольцев.
        - К сожалению, нет, - улыбка японца стала печальной. - Мы получили протест министра иностранных дел Дальневосточной республики. И такой же протест правительства РСФСР. Как видите, красного командира Уборевича поддерживают внушительные силы. А нас, японцев, здесь слишком мало. Мы сделали все, чтобы помочь русским друзьям, но эта помощь оказалась напрасной. Теперь мы уходим. Завтра начнется погрузка на корабли.
        - Уносите ноги, - в голосе Яропольцева звучала ирония.
        - Мы уходим сами, как говорят у вас, подобру-поздорову... Я понимаю, что это вам неприятно, - сочувственно склонил голову Минодзума. - Но вы не должны огорчаться. Мы будем рады видеть вас у себя на островах. Ваши деньги, ваши связи в Швеции...
        - И о них вам известно!
        - Японцы всегда знают о других больше, чем те думают. Разве не об этом говорят события девятьсот четвертого года? - Минодзума выжидающе улыбался.
        Стараясь не глядеть на него, чтобы не выдать свое раздражение, Яропольцев быстро прошел по комнате, остановился возле окна.
        - Передайте генералу Тачибана: я остаюсь во Владивостоке.
        - С красными? - уточнил Минодзума.
        - Повторяю, во Владивостоке.
        Мстислав Захарович ожидал, что японец начнет уговаривать его, но лейтенант, погасив улыбку, поднялся с кресла.
        - Я тоже остаюсь во Владивостоке, господин полковник.
        - С красными? - Яропольцев не смог отказать себе в удовольствии отплатить японцу его же монетой.
        - Служба, господин полковник, - официально ответил Минодзума. - Надеюсь скоро увидеть вас.
        Японец откланялся.
        В прихожей громко щелкнула дверная задвижка. В комнату вернулся Голоперов. Лицо его было бледным, багровой полосой выделялся шрам.
        - Ваше высокоблагородие, Мстислав Захарович, как же теперь?..
        - Война продолжается, Кузьма. Мы проиграли сражение, но это не значит, что все кончено. Впереди новые битвы, к ним надо готовиться.
        - Что же мы будем делать?
        - Обстоятельства покажут. А сейчас иди. Раздобудь мне штатский костюм и пальто. Этакое, - поморщился Яропольцев, - чтобы попроще. Ну и себе тоже.
        - До чего жаль погоны сымать! - вздохнул Голоперов.
        - Ничего. Время придет - снова наденем, - успокоил его полковник.

        4

        Жители Владивостока вышли на центральные улицы: Светланскую, Алеутскую и Китайскую. День был прохладный, сырой, но люди терпеливо ждали на тротуарах, возле домов.
        Яропольцев чувствовал себя одиноким в разномастной толпе, среди подростков, чиновников, рабочих, крикливых баб. Стоял у стены, подняв воротник серого пальто, затенив глаза широкополой шляпой. На него не обращали внимания. Люди подшучивали над высоким узколицым мужчиной приличного вида: в черном цилиндре, при галстуке и с тростью в руке. Многие обращались к нему по имени и отчеству:
        - Матвей Матвеевич, ты-то чего пришел? Нешто большевики тебе в радость? Наложат они лапу на твой магазин!
        - Наложат - так хоть свои, православные, а не косоглазы плюгавые.
        - Дык большевики против церкви.
        - Все одно - русские. Твердую власть поставят, иностранцев попрут. Осточертело: то одни, то другие на шее сидят.
        - А большевики не сядут?
        - Свои легше.
        На перекрестке развернул гармонь моряк - инвалид с деревянной ногой. Ему принесли табуретку, моряк сел, заиграл плясовую. Образовался круг, выскочила молодуха, дробно застучала каблуками по брусчатке.
        Яронольцев изрядно продрог и хотел уже пойти домой, согреться коньяком, когда со стороны Дальзавода донесся вдруг низкий могучий гудок. Набирая силу, он поплыл над бухтой, над сопками, заставив людей умолкнуть и поворотиться на звук.
        Откуда-то из пролива Босфор Восточный долетел ответный сигнал, загудел какой-то пароход, но тотчас поперхнулся и смолк.
        - Братцы! - ошалело заорал моряк с гармошкой. - Братцы, энтот адиет подумал, что ему прощальный салют дают. Во дурак, братцы!
        Мстислав Захарович посмотрел на бухту. Она была пуста. Японцы и белогвардейцы увели с собой все суда. Только два крейсера с расчехленными орудиями выжидающе замерли на рейде: американский «Сакраменто» и японский «Ниссин».
        Заводской гудок не смолкал. Был он настолько силен, что казалось, от него, а не от порывистого ветра лопнули и разошлись тучи над Золотым Рогом, открыв полосу голубого неба.
        - Видать, войска в город вступили, - предположил тот, кого звали Матвеем Матвеевичем.
        - Забастовке конец, - уверенно пояснил пожилой человек в сапогах и в солдатской шапке. - Японцев нет, значит, отбой забастовке.
        Появились какие-то энергичные расторопные люди, начали устанавливать деревянный ящик фотоаппарата на высоком штативе. Покрикивали весело:
        - Расступитесь, граждане, мы из газеты! Из «Красного знамени». Бабоньки, в сторону, в сторону!
        Далеко за Покровской церковью послышался неясный гул. Он постепенно приближался к Светланской улице. Отчетливее слышались приветственные крики, доносились обрывки песен.
        Со стороны Первой Речки в город вступила разведка.
        Яропольцев не замечал, как радуются вокруг него люди, не чувствовал толчков в тесной толпе. Он видел только красных бойцов и, как это ни странно, совсем не думал, что с их появлением отсечено его прошлое и начинается какая-то неведомая жизнь. Он с профессиональным любопытством оценивал их действия.
        Конно-пешие разведывательные отряды шли быстро, не отвлекаясь, почти не отвечая на приветствия. Первый отряд занял центр города, вокзал и почту, выставил пост на пристани. Второй свернул на мыс Эгершельда. Третий и четвертый проследовали в сторону Луговой улицы, в дальний конец бухты. Сразу угадывался продуманный план, умелое руководство. Еще бы! Красный главком Уборевич и многие его помощники - бывшие офицеры, имеют хорошую теоретическую подготовку, опыт двух войн.
        С острой тоской подумал вдруг Яропольцев, что он мог быть среди тех, кто ведет эти отряды, очищая от японцев последние метры родной земли. И как же это случилось: потомственный русский офицер бежал под натиском русских солдат через всю Сибирь к океану вместе с белочехами, японцами, американцами?! Это он носил форму, присланную из Англии, ел французские консервы, принимал вагоны с патронами и снарядами, на которых стояло зарубежное клеймо!
        Впрочем, все правильно. Он видит перед собой не просто русских солдат, а красных солдат. Они защищают власть, которую он не может признать. Власть в корне враждебную, пытавшуюся низвергнуть его до уровня простолюдина. У него одна цель: всеми средствами бороться с этой властью, вернуть свое имущество, свои привилегии. И не важно, кто будет рядом с ним в этой борьбе: японцы, англичане, французы. Важно, чтобы они помогали ему...
        Со стороны Первой Речки опять донесся приглушенный расстоянием шум, похожий на гул прибоя. Явственно прозвучало «ура!».
        - Идут, идут! - загомонили в толпе. Одноногий моряк, длинный Матвей Матвеевич, бабы и подростки ринулись вперед, едва не сбив треногу с фотоаппаратом. Газетчики принялись наводить порядок:
        - Граждане, сейчас курсанты появятся! Расступитесь, граждане, нам курсантов снять надо!
        - Каких ишшо курсантов? - крикнул моряк. - Красных героев сымай для предбудущего потомства!
        - Граждане, нам сообщили из редакции, что первыми в колонне идут курсанты, - надрывался газетчик. - Им такая честь за бой под Монастырищем. Они там сдержали белых, которых было в десять раз больше. К концу боя из двухсот сорока курсантов в цепи осталось только шестьдесят семь! Все они, вместе со своим командиром, награждены орденами Красного Знамени!
        - А ну, бабы, давай назад! - скомандовал моряк. И он, и Матвей Матвеевич, и мужчина в сапогах стали перед фотоаппаратом, не допуская любопытных загораживать улицу.
        «Ура!» вспыхнуло совсем близко, и Яропольцев увидел голову колонны. Курсанты приближались широкой шеренгой - по восемь человек в ряд. Все в длинных шинелях, с подсумками на ремнях, в ботинках с обмотками. Шли спокойно, соблюдая равнение и ступая в ногу привычно, без всяких усилий. Уже одно то, что курсанты, оставив сегодня за спиной десятки верст, все же легко, естественно держали четкий строй, говорило о том, что солдаты они бывалые, привычные к службе. Это большое счастье - иметь под своим началом таких бойцов.
        Впереди и чуть правее строя, задавая темп, шагал пожилой человек в бекеше, в фуражке с красной звездой - их командир.
        Яропольцев пошел следом.
        Колонна двигалась, никуда не сворачивая, и вскоре достигла берега. Впереди была бухта, ветер гнал небольшие волны.
        Прозвучала команда. Курсанты составили винтовки в козлы, расположились на отдых. Садились на бревна и ящики, с удовольствием закуривали, вытянув усталые ноги.
        Командир, грузно переваливаясь, подошел к краю причала, снял фуражку. Смотрел вдаль, на серую воду, на вершины сопок.
        Прискакал на коне еще один начальник: в кожаной кепке, с ярким бантом на потертой кожаной куртке. Изрытое оспой лицо сияло от радости.
        - Комиссар приехал! - крикнул кто-то. Комиссар спрыгнул с коня, обнял командира, повернулся к бойцам:
        - Товарищи! Дорогие! Дошли! До самого океана, безусловно, дошли! Вот она, последняя пядь земли нашей!

        5

        Всегда приятно сообщить людям хорошую новость, а сейчас Михаил Иванович был доволен особенно: долгожданное известие поступило в тот момент, когда заканчивала свою работу четвертая сессия ВЦИК девятого созыва. Радостный сюрприз под занавес!
        Легким быстрым шагом подошел Михаил Иванович к трибуне, улыбнулся залу, пригладил ладонью седой клин бороды.
        - Прежде чем закрыть сегодняшнее заседание, разрешите, по поручению Президиума ВЦИК, поздравить четвертую сессию с освобождением Владивостока.
        Зал ответил дружными аплодисментами.
        - Занятие Владивостока войсками Дальневосточной республики, которые являются частью войск советской Красной Армии, есть одно из звеньев длинной цепи борьбы Советской республики за свою самостоятельность. Это можно иллюстрировать вот этой картой в углу, - вытянул он руку, показывая. - Здесь черной краской отмечена белая часть бывшей Российской империи, а красной краской - Советская республика. Советская республика одно время была меньше раза в три-четыре. Но вы видите на карте, как красный цвет все увеличивается и увеличивается, стирая черный цвет. - Калинин повысил голос - Товарищи! Я прочитаю вам телеграмму, которая самым великолепным образом характеризует настоящее положение.
        Михаил Иванович протер стекла очков, заправил за уши тонкие металлические дужки. Все равно видно было неважно, буквы казались расплывчатыми. Не стекла виноваты - быстро слабеют глаза, снова надо идти к врачу.
        Он поднес листок ближе, прищурился.
        - Вот послушайте... «Войска Народно-революционной армии вошли во Владивосток. На улицы для встречи наших войск вышло все население. Во время всего движения войск было несмолкаемое «ура!». Мы засыпаны цветами, многие от радости плакали. Владивостокский богач стал гражданином великой революционной России и пламенно приветствовал рабоче-крестьянскую власть. Вообще картина была величественная и радостная. В городе полный порядок, японцы сели на транспорт и ушли в море. Главком Уборевич».
        Читая телеграмму, Михаил Иванович так ясно представил себе ликование народа, что и сам разволновался. Вытер платком лоб:
        - Товарищи, у меня нет красок для того, чтобы лучше нарисовать картину, чем в этой телеграмме. Я очень желаю, чтобы эта телеграмма для будущего служила символом победы Красной Армии и символом увеличения мощи Советской республики!

        Глава двенадцатая

        1

        - Надень новый костюм, - сказала Екатерина Ивановна.
        - Это еще по какой причине? - нахмурился Калинин.
        - Обносить нужно, - ответила жена, скрывая улыбку в уголках губ. - Седьмое ноября скоро, потом твой день рождения.
        Костюм сам по себе был хороший: черный, строгий, умело сшитый. И все же Михаил Иванович почувствовал раздражение, которое, впрочем, испытывал всякий раз, примеряя обновки.
        Врожденная крестьянская бережливость, многолетняя необходимость отказывать себе ради семьи - все это выработало в нем привязанность к «присидевшимся» вещам, которые он просто не замечал на себе. Чисто, тепло, удобно - вот и прекрасно. Зачем еще мудрить, что-то придумывать.
        Разговор о новом костюме Екатерина Ивановна начала давно. Жизнь, дескать, полегчала, люди кругом одеваются лучше. А ты всей России глава, на тебя все смотрят. Иностранные дипломаты к тебе приезжают.
        После такой подготовки умудренная опытом жена перешла к решительным действиям. Пригласила портного домой. Расчет был точный: Михаил Иванович не сможет отказать пожилому человеку, потревоженному ради него. И верно, вытерпел всю процедуру обмера, поблагодарил мастера. Но когда тот ушел, сказал все-таки несколько резких слов. «Махнул», - как называл он подобные срывы, случавшиеся у него весьма редко. А через полчаса извинился: «Ты не сердись, махнул я сегодня». Екатерина Ивановна ответила, с трудом сохранив внешнюю суровость и торжествуя в душе: «Для тебя стараюсь».
        Сейчас она стояла в простенке между окнами, чтобы Михаил Иванович не мог видеть ее в зеркале, и едва сдерживала смех. Муженек поворачивался и так и этак, поднимал руки, застегивал и расстегивал пуговицы.
        - Понимаешь, Катя, рукава вроде бы длинны.
        - Ничуть не длиннее, чем у старого пиджака. Давай смеряю.
        - Не надо... Еще вот в плечах будто тесноват?
        - Подумайте, великан какой! - Она подошла, потрогала, - Хорошо подогнан, не морщит нигде.
        - Ладно, - согласился он, - что сделано, то сделано. Пусть повисит до праздников.
        - Нет, сейчас носи, - решительно произнесла Екатерина Ивановна. - А то в праздник будешь не в своей тарелке.
        - Вот ведь какая ты!
        - Да уж такая. Сам выбирал.
        Михаил Иванович укоризненно посмотрел на жену и отправился в переднюю за пальто. Екатерина Ивановна даже удивилась: что-то очень уж он покладист нынче. А он просто выбрал из двух зол наименьшее. Привыкать к обновке все равно придется, и лучше это сделать сегодня, потому что по крайней мере до обеда не будет снимать пальто, проведет это время на улице. Работники автомобильной промышленности пригласили его посмотреть одну из первых советских автомашин, прокатиться на ней.
        ...Автомобиль Калинину очень понравился. Выглядел он внушительно и красиво. Даже бензиновая вонь не в силах была перебить запах свежей краски и кожи. А главное - эта чудо-машина своя, собранная на нашем заводе руками наших рабочих!
        Михаил Иванович расспрашивал инженеров, в чем автомобиль уступает заграничным образцам, чем превосходит их, что требуется для массового выпуска. Записал себе некоторые цифры - надо помочь товарищам.
        С довольной улыбкой сидел он на заднем сиденье: машина шла плавно, мягко подпрыгивая на колдобинах. Михаил Иванович припомнил, как трясся недавно в «паккарде», когда ехал в Горки, и подумал, что новый автомобиль прежде всего необходим товарищу Ленину. Хоть Владимир Ильич и приступил к работе, но со здоровьем у него неважно, такая машина будет для него как раз кстати.
        На Красной площади автомобиль и его пассажиров снял специально приглашенный фотограф. Пока он возился со своим аппаратом, собралась большая толпа, особенно много набежало мальчишек. Какой-то гражданин, похожий на артиста, допытывался, откуда привезли машину - из Америки или из Франции, недоверчиво покачивал головой, слушая объяснения. Слова не убедили его, сам все осмотрел, даже фары пощупал. И руками развел от удивления: «Ну, знаете!»
        Михаилу Ивановичу приятно было, что ведет новую машину шофер не из пожилых, не из тех, которые прежде возили князей да министров и по сей день не растратили своего высокомерия, а молодой, веселый и к тому же очень знакомый товарищ. Семену Штыреву была доверена эта машина.
        Потолковали с Семеном о Силе Семеновиче. Давно уж зовут его на работу в торговое представительство, покупать сельскохозяйственную технику за рубежом, а он упорно не хочет расстаться с заводом.
        Михаил Иванович положил руку на руль рядом с рукой Семена. Произнес задумчиво:
        - На новые колеса рабочий класс пересаживается, теперь быстрее вперед покатим.
        - А я взлететь хочу, - ответил Штырев.
        - Как это?
        - Аэроплан я посмотрел, вот это машина! В воздух бы подняться, сверху далеко видно!
        - Отец знает?
        - Отец говорит: сам большой, сам решай.
        - Ну, так учись, есть же летные курсы.
        - Ходил, спрашивал. Даже на комиссии проверялся. Написали, что годен. В декабре явиться велели.
        - Не раздумаешь до декабря-то?
        - Нет. Это твердо.
        Штырев-младший довез Михаила Ивановича до его приемной. В гардеробе Калинин снял пальто, пригладил перед зеркалом волосы и только тут вспомнил: костюм-то на нем новый! Посмотрел внимательно - рукава не длинные, в плечах не узок. Вроде бы даже помолодел в нем. Спасибо Кате, это ведь она позаботилась!

        2

        Несколько дней кряду ползли над Москвой тяжелые тучи, не прекращался холодный дождь. Он смыл мусор и грязь с мостовых, с тротуаров. Ручьи унесли опавшую листву, лишь редкие запоздалые листья пестрели кое-где на тусклом асфальте, на гладких булыжниках. Но и эти листья быстро набухали, теряли краску, превращались в бесформенные ошметки.
        Казалось, конца не будет пасмурному ненастью. И вдруг рано утром 7 ноября дождь перестал, как по заказу. Очистилось льдисто-голубое небо, блеснули солнечные лучи, озарив вымытый город, чистые улицы, потемневшие от влаги дома. День наступил светлый, прохладный, бодрящий.
        До начала военного парада Михаил Иванович съездил на вокзал, встретил там, вместе с другими товарищами, делегатов Всемирного конгресса Коминтерна, прибывших на праздник из Петрограда. Среди коммунистов - представителей пятидесяти восьми стран - было у Калинина немало знакомых: Марсель Кашен, Клара Цеткин, Луиджи Лонго, Сен Катаяма, Антонин Запотоцкий, Вальтер Ульбрихт, Басил Коларов. И оттого, что все они будут стоять рядом с советскими коммунистами на длинной дощатой трибуне, построенной у Кремлевской стены, Михаил Иванович испытывал особую гордость. Их присутствие на пятилетнем юбилее Советской республики подчеркивало интернациональное, всемирное значение Октябрьской революции.
        Жаль только, что Ленин не может нынче принять участие в торжестве. Он в Москве, он работает, намеревался даже выступить на бывшем заводе Михельсона, но пришлось отказаться: почувствовал недомогание. Врачи запретили ему выходить из квартиры...
        С вокзала гости и хозяева вместе направились на Красную площадь, заняли отведенные им места. Каждому, кто поднимался на трибуну, улыбающиеся девушки с почтальонскими сумками через плечо вручали праздничный номер «Правды» на шестнадцати страницах и двенадцать страниц иллюстрированного приложения. Михаил Иванович подержал на ладони - увесистая получилась газета.
        Первое, что прочитал Калинин, - воспроизведенное «Правдой» факсимиле ленинского поздравления и пожелание Владимира Ильича в следующем пятилетии завоевать, притом мирно, не меньше, чем до сих пор было завоевано вооруженной рукой. Дальше следовали статьи, очерки, корреспонденции о трудовых достижениях советских людей, призывы к новым успехам. Бросалась в глаза шапка, набранная крупным шрифтом: «Мы не старики, черт возьми! Мы только начинаем жить. Порывом, ударом - вперед!»
        Калинин улыбнулся - от такого лозунга кто хочешь взбодрится! Правильно: молодость - это не возраст, а состояние человека, которое зависит от общего хода дел, от духа эпохи.
        Начался парад. Дружно грохали сапогами молодые красноармейцы в одинаковых суконных шлемах. Шлемы эти, напоминавшие головной убор русских витязей-богатырей, так и назывались богатырками. Они очень нравились Калинину. Это совсем новая военная одежда, которая есть только в Красной Армии, отличает наших воинов от всех других солдат. И в то же время форма шлема, дошедшая из глубокой старины, символизирует наше единство с тем лучшим, что было в российских войсках прошлых веков. Мы ведь не Иваны, которые не помнят родства, у нашего народа великая история, славные традиции.
        Хорошо бы нынче вечером сесть спокойно с толстой книгой возле лампы, почитать без торопливости о скифах, о борьбе с татарским нашествием или о деяниях Петра Великого. Это для Михаила Ивановича лучший отдых, только очень уж редко выпадают свободные вечера. И сегодня отдыхать некогда. Он должен произнести приветственную речь на торжественном Заседании Московского Совета совместно с гостями - участниками конгресса Коминтерна. А потом обязательно нужно послушать радио. Будет передаваться первый большой радиоконцерт для широких масс. Недавно, в сентябре, заработала в столице центральная радиостанция. В связи с открытием четвертого конгресса Коммунистического Интернационала ей только что, перед самыми торжествами, присвоили почетное название - радиостанция имени Коминтерна.
        Сегодня она будет вести передачу для всей страны, радиоволны донесут голоса лучших московских артистов до Ташкента и Харькова, до Архангельска и Иркутска. В самой столице громкоговорители установлены на Театральной, Серпуховской и Елоховской площадях. Екатерина Ивановна предлагает поехать на Елоховскую, там послушать концерт, прогуляться. Но лучше, пожалуй, побывать на Театральной...
        Между тем военный парад закончился и началась демонстрация. Тремя потоками вливались люди на площадь, сразу ставшую нарядной и яркой от множества знамен, лозунгов и транспарантов.
        Отличились железнодорожники - провезли через площадь макет паровоза почти в натуральную величину. Из трубы валил настоящий дым. Иностранные гости аплодировали железнодорожникам особенно долго. Этот паровоз, катившийся среди радующихся людей по Красной площади, был олицетворением мирной жизни, движения вперед.
        Михаил Иванович посмеивался добродушно: надо же было соорудить такую махину и тащить ее от депо до самого Кремля! Да еще и дым раскочегарили!
        Над колонной полыхнул кумачом и развернулся широкой лентой плакат с ярко-белыми буквами: «Да здравствует единый Союз Социалистических Республик!» Калинин радостно кивнул, увидев его: да, да, это самый назревший лозунг, самая важная задача на новом этапе!
        Плакат дрогнул несколько раз под порывами ветра, потом взметнулся выше и уверенно поплыл над площадью вместе с движущейся колонной, рядом с продолжавшим дымить паровозом.

        3

        Декабрьский мороз был крепок. Но рослые красноармейцы в длинных караульных тулупах стояли неподвижно, образуя заслон, отсекавший от Большого театра шумную суетную улицу с людскими ручьями, стекавшими от Лубянки к Охотному ряду, с лихачами-извозчиками и медлительными трамваями.
        Красноармейская цепь размыкалась только перед делегатами съезда - на этот раз не Всероссийского, а Первого Всесоюзного съезда Советов.
        Михаил Иванович приехал задолго до начала заседания. По-хозяйски оглядел еще полуосвещенный зал, просторную сцену с массивным столом для президиума. Раньше всегда во время съездов на сцене были декорации из «Онегина», теперь их заменили так называемыми «венецианскими»: если смотреть из зала, словно бы открывается за президиумом звездная даль.
        Все было в полном порядке, но Михаила Ивановича не покидало волнение, которое усиливалось по мере того, как приближалось начало работы. Очень уж большая ответственность легла на его плечи. Конечно, съезд готовили долго и основательно. Еще в октябре состоялся Пленум ЦК партии, утвердивший ленинский проект объединения советских республик и создавший комиссию для разработки конституции будущего Союза. Был обсужден и проект договора об образовании СССР. Во всех республиках прошли съезды Советов, которые одобрили ленинские принципы образования нового государства, избрали делегатов на Объединительный съезд.
        Все надеялись, что руководить им будет Владимир Ильич. Во всяком случае, Ленин собирался выступить с речью. Но 16 декабря новый приступ болезни приковал его к постели. Очень обидно - Владимир Ильич проделал огромную подготовительную работу. Хорошо было бы вести съезд, чувствуя рядом Ильича, зная, что он вовремя поправит, поможет. И уверенности было бы больше, и настроение лучше.
        Стрелки часов показывали двенадцать сорок. Пора. Михаил Иванович поправил галстук.
        - Время, товарищи!
        Шагнул на сцену, щурясь от яркого света, и на миг остановился, оглушенный обвальным грохотом аплодисментов. Присел возле стола, чтобы дать залу успокоиться. Когда стало тихо, поднялся, произнес с улыбкой:
        - Слово предоставляется старейшему делегату Первого съезда Советов Союза Советских Социалистических Республик Петру Гермогеновичу Смидовичу.
        И сразу почувствовал себя легче, свободнее: внимание людей переключилось на другого.
        Смидович объявил съезд открытым. Громко звучал в затихшем зале его голос:
        - Мы сообща защищали одно дело: власть труда, власть Советов против объединенного фронта империалистических правительств, строили социалистическое хозяйство против наступающего капитала. И какую громадную силу сопротивления находили мы в этом объединении сил отдельных республик перед лицом каждой встающей опасности! Вспомним борьбу нашу на голодном фронте. Вспомним поезда из Питера в Татреспублику, из Москвы - в Чувашобласть. Вспомним пароходы из Грузии для Крыма или эшелоны с хлебом из Белоруссии и Украины в голодающее Поволжье. Этим единением сил отдельных республик были обусловлены наши победы на внешних боевых и внутренних хозяйственных фронтах. Ныне мы объединяемся в единое государство, образуем один политический и хозяйственный организм...
        Слушая Петра Гермогеновича, Михаил Иванович оглядывал зал, разыскивая знакомые лица. Более двух тысяч человек собралось здесь. Гвардия партии, гвардия революции. Делегация Белоруссии полностью состоит из большевиков. Среди собравшихся немало делегатов, принимавших участие еще в первых Всероссийских съездах Советов. Но как изменились люди! Теперь они опытные партийные бойцы, прошедшие политическую и фронтовую закалку. Они собрались здесь не для того, чтобы радоваться и восторгаться. Они приехали по-деловому, придирчиво обсудить важнейшие документы, принять ответственные решения. Приехали вершить государственные дела.
        И еще на одно обстоятельство обратил внимание Михаил Иванович. В девятнадцатом году, помнится, в зале съезда не было иностранных журналистов. И своих-то лишь несколько человек. Занимали десяток стульев в яме для оркестра. А теперь мест не хватает представителям прессы. Англичане, американцы, немцы, французы строчат в своих блокнотах. Весь мир интересуется событиями, которые происходят у нас. Дипломатическая ложа переполнена. Пусть смотрят господа, как рождается новое великое государство!
        Михаил Иванович повернулся к Смидовичу, завершавшему свою речь:
        - В этой новой ступени объединения советских республик - источник новых громадных сил сопротивления и созидания, непонятный и страшный для капиталистического мира, но радостно изумляющий и привлекающий рабочих всех стран. И громкий призыв его к рабочему классу каждой страны не может остаться без мощного ответа. Да здравствует учреждаемый ныне Союз Советских Социалистических Республик!
        Аплодируя, делегаты поднялись с мест. Где-то в центре зала родилась вдруг мелодия. Ее взметнули несколько голосов, и сразу весь зал подхватил знакомые слова. Торжественные и грозные звуки «Интернационала» наполнили театр.
        Делегаты избрали почетным председателем съезда Владимира Ильича Ленина, рабочим председателем - Калинина.
        Были прочитаны Декларация и Договор об образовании СССР, одобренные накануне делегациями всех четырех республик.
        Затем выступил представитель Украины Фрунзе, который предложил принять Декларацию и Договор за основу, но поручить ЦИК СССР, который будет избран, передать эти важнейшие документы на дополнительное обсуждение ЦИК союзных республик. Л затем, учтя все поправки и предложения, разработать окончательный текст основного закона нового государства и внести его на утверждение Второго Всесоюзного съезда Советов.
        Предложение Фрунзе было принято. Начались выборы верховного органа нового государства - Центрального Исполнительного Комитета СССР.
        Во время перерыва к Михаилу Ивановичу подошел сияющий, возбужденный Киров. Произнес весело:
        - Тесно в театре, столько народу собралось. Надо нам соорудить в Москве монументальное здание. Огромное и красивое. А назовем, - Киров задумался, - назовем его Дворцом Советов. Будем съезды в нем проводить!
        - Вот и скажите об этом в своей речи, - посоветовал Михаил Иванович, - внесите такое предложение.
        - Обязательно! - Киров поспешил к товарищам по азербайджанской делегации, которые ждали его у входа в зал.
        Время перерыва истекло. Люди заняли свои места. С приветствием к делегатам обратились представители Бухарской и Хорезмской народных советских республик. Они заверили, что горячо поддерживают образование Союза. В недалеком будущем Бухара и Хорезм тоже станут на путь социалистического развития и будут счастливы войти в состав СССР.
        Михаил Иванович вел заседание, следил за регламентом, а сам между тем обдумывал свое заключительное выступление. Оно вообще-то было подготовлено еще вчера, но сейчас, по ходу дела, следовало вносить в него некоторые дополнения.
        Вот последний оратор покинул трибуну. Люди в зале устали. Надо коротко и просто высказать им самое главное.
        От волнения, которое испытывал Михаил Иванович утром, не осталось и следа. Все шло очень хорошо, огромную работу удалось сделать за день. Подводить такие итоги - одно удовольствие.
        - Товарищи, мы, рабочие и крестьяне, особенно рады, что здесь, в Москве, происходит этот Первый Объединительный съезд всех народов, населяющих советские республики... Может быть, сейчас, в данный момент, важность этого события не вполне сознается, но оно с каждым днем будет иметь все большее и большее значение на политическом горизонте. В этом нет никакого сомнения. Во-первых, этот Объединительный съезд даст нам возможность усилить наши материальные ресурсы в противовес враждебному нам буржуазному миру. Во-вторых, объединение советских республик и в политическом отношении в огромной степени усиливает реальное значение советских республик перед всем буржуазным миром. И наконец, в-третьих, мы здесь закладываем первый камень действительного братского общежития. Целые тысячелетия прошли с тех пор, как лучшие умы человечества бьются над теоретической проблемой в поисках форм, которые дали бы народам возможность без величайших мук, без взаимной борьбы жить вдружбе и братстве. Только сейчас, в сегодняшний день, практически закладывается первый камень в этом направлении...
        И вот работа завершена. Создан Центральный Исполнительный Комитет СССР, единодушно избраны четыре его председателя: М.И. Калинин, Г.И. Петровский, А. Г. Червяков, Н.Н. Нариманов.
        Отгремели и стихли аплодисменты, опустела сцена, а делегаты не спешили расходиться. В зале, в фойе - повсюду смех, восклицания, гул голосов.
        К Михаилу Ивановичу протиснулся Буденный, остановился рядом: в светло-зеленом френче, подтянутый, крепкий. Протянул руку:
        - Поздравляю от души! Теперь вы у нас не то что всероссийский, а всесоюзный староста! Президент, можно сказать!
        Когда Калинин вышел из подъезда, была уже глубокая ночь. Оцепление давно сняли. Проносились на сытых лошадях извозчики. Откуда-то с противоположной стороны площади бил луч прожектора, ярко освещал колонны Большого театра, красное полотнище над ним.

        4

        Следующее утро - 31 декабря - началось не совсем обычно. Михаил Иванович заправил кровать, умылся и, забрав почту, вернулся в свою спальню-кабинет - небольшую комнату, где кроме койки, стола и ширмы были книжные полки. В свободные дни сразу после завтрака Калинин обычно принимался за книги, но сегодня день особенный, Михаил Иванович взялся сперва за газеты.
        Центральная пресса подробно информировала читателей о закончившемся недавно Десятом Всероссийском съезде Советов и особенно о Первом Объединительным. В «Известиях» была напечатана анкета под общим заголовком: «Итоги, перспективы и пожелания на 1923 год». Два десятка государственных деятелей и ученых ответили на вопросы анкеты. Ответ Калинина - в самом начале. И все о том же, о главном, о создании единого союза братских республик.
        В первые дни революции преобладало стремление к освобождению от государственности, - это он видел своими глазами. Каждый уезд сам хотел быть государством. А сейчас, наоборот, все сознают необходимость более тесного, общего объединения социалистических советских частей. Отсюда и задача союзных органов: умелым управлением удовлетворить объединительное настроение масс.
        Ну ладно, нечего перечитывать самого себя. Кто еще отвечает на вопросы анкеты?
        Председатель Совета Закавказской Федерации Александр Мясников: «...союз дает возможность укрепить хозяйство и военные силы, нужные народам Востока для борьбы с мировым капиталом».
        Председатель ЦИК и Совнаркома Белоруссии Александр Червяков: «...выпуск книг, учебников на белорусском языке, субсидирование белорусского театра и проч. окончательно рассеяло агитацию шовинистических элементов, усматривающих в Союзе ССР опасность для белорусской культуры».
        Конечно, эти меры выбивают почву из-под ног националистов и «независимцев». Но говорить, что все противники объединения закрыли свои рты, еще рано. Вопрос этот сложный, и решаться он, видимо, будет постепенно, годами.
        Анатолий Васильевич Луначарский пишет, конечно, о советском искусстве: «...левое искусство, которое забивало себе путь голым формализмом и беспредметностью, устами Маяковского заявляет, что оно намерено перейти от формального футуризма к остро выраженному коммунизму, эстетическому выражению образов и мыслей революции и насыщению искусством быта».
        К остро выраженному коммунизму - это хорошо. Только очень уж сложно закручено... Для широкого читателя можно бы и попроще.
        В комнату стремительно вошла Екатерина Ивановна и, вероятно, продолжая разговор, начатый с кем-то за дверью, спросила:
        - А ты? Чего бы хотел ты?
        Михаил Иванович ответил недоумевающе:
        - Я? Ну, положим, в городки хотел бы сыграть. - Он оживился. - Чтобы лежачую фигуру бац - и долой!
        - О господи, я не о том совсем. Праздничный обед хочу приготовить, чтобы всем угодить.
        - Засиделся я, Катя. Жаль, что зимой сыграть негде, - он прищурился, целясь, резко махнул рукой.
        - Хватит, вижу, - засмеялась Екатерина Ивановна. - Городошник ты отменный. А насчет обеда-то как?
        - Что хочешь, то и готовь.
        - А особенное, новогоднее?
        - Грибков бы. Соленых.
        - Есть грибы. Мария Васильевна позаботилась, прислала из деревни.
        - Наверно, те засолила, которые я последний раз принес. Полная корзина была. Превосходные грибы!
        - Ну да, - возразила, посмеиваясь, Екатерина Ивановна, - твои она почти все выбросила. Червивые.
        - Не может быть. Она ведь хвалила меня!
        - Огорчать не хотела. А когда ты на рыбалку ушел, повеселились мы с ней вволю.
        - Вот те на! Я же в очках собирал.
        - Удовольствие получил?
        - Еще какое.
        - Значит, не зря время провел. А грибов маминых поедим, у нее они чистенькие, - Екатерина Ивановна взяла газеты, положила на подоконник. - Пойдем завтракать.
        В столовой дети уже дожидались за столом. Поздоровавшись с отцом, Юля спросила:
        - Пап, разве можно считать математику самой главной наукой?
        Пять пар глаз ожидающе уставились на него. Подумав, он ответил:
        - Математика - это гимнастика ума. И практическая польза от нее очень большая.
        - Но разве она самая главная?
        - Все науки важны и нужны, и нельзя делить их на главные и неглавные. Лучше изучать их как следует, - улыбнулся Михаил Иванович.
        - А что изучать в первую очередь?
        - Если бы меня спросили, чего мне недостает, я бы ответил: мне недостает знания иностранных языков и своего родного русского языка. Крайне необходимо лучше знать русский язык. Если ты хочешь влиять на окружающих, то этого можно достигнуть только тогда, когда будешь уметь облекать свои мысли в яркие, точные и общедоступные формы. Вот почему знание родного языка крайне необходимо каждому культурному человеку.
        - Каша стынет, - негромко напомнила Екатерина Ивановна.
        За столом стало тихо, лишь ложки постукивали о тарелки. Семь ложек. У детей стук был чаще - торопились покончить с гречкой, отправиться по. своим делам. Большие они уже, рассуждают о серьезных вещах, самостоятельность проявляют. Не барчуками растут, не белоручками. Валерьян электричеством увлекается, Александр техникой. Это они, наверно, спорили с Юлькой насчет математики. Решительная, несколько замкнутая Лида мечтает стать врачом. Анна пока не заглядывает так далеко, она только еще обжилась в семье, только привыкла.
        Разбойница Юлька недавно заставила отца с матерью сильно поволноваться. Не явилась после школы домой. Это случалось и раньше, оставалась у подруги часов до семи, возвращалась к тому времени, когда приходила с работы мать. А тут девять, десять часов - Юльки нет.
        Екатерина Ивановна сама не своя, да и ему черные мысли в голову лезли.
        В полночь решил отправиться на поиски. Только рделся - и вот она, явилась девица! Румяная, довольная, короткие волосы - на косой пробор - растрепались. Оказывается, вместе с подругой и ее родителями ходила в консерваторию, на концерт.
        Михаил Иванович не стал бранить ее. Сказал только, чтобы в другой раз обязательно предупреждала заранее. Ведь не пустой болтовней занималась, в хорошем месте была...
        Управившись с кашей, Юля машинально взяла кусок хлеба, откусила, положила рядом с тарелкой.
        - Спасибо, - поднялась она.
        - А хлеб? - нахмурился Михаил Иванович, - Если не хочешь, зачем было брать?
        У Юли округлились глаза:
        - Ведь сейчас не голод, папа...
        - Я думаю, люди будут беречь хлеб даже тогда, когда настанет полное изобилие. А до этого пока еще далеко. Ты знаешь, каким трудом он достается крестьянину? Очень тяжелым трудом!
        Аккуратно придвинул к столу свой стул и ушел в комнату. Повторять одно и то же несколько раз, уговаривать, вдалбливать он не любил. Кто хочет, тот услышит и поймет. А кто не хочет, тот не уразумеет, сколько ни повторяй.

        Глава тринадцатая

        1

        Десять суток почти непрерывно стучали и стучали на стыках колеса, отсчитывая километры. Остановки были короткие. Отцеплялся паровоз, устало шипя, уходил в депо, и сразу же молодецки подкатывал другой, заправленный углем и водой. Пробегали осмотрщики, испытывая своими звонкими молоточками надежность колес. Звучал станционный колокол, и поезд плавно трогался с места.
        Михаил Иванович уже привык к покачиванию вагона, к непрерывному подрагиванию пола под ногами.
        Остались позади Волга и Урал, Иртыш и Енисей, озеро Байкал и станция с необычным названием - Ерофей Павлович, а конца пути не было видно. Впереди раскинулось обширное Приамурье, и лишь за ним начинался Уссурийский край - Приморская область.
        В Москве некоторые товарищи отговаривали Калинина от такой продолжительной поездки. Но Михайл Иванович не согласился. Представитель центральной власти обязательно должен побывать в самых далеких районах страны, недавно освобожденных от белогвардейцев.
        На больших станциях Калинин встречался с руководителями местных советских и партийных органов, беседовал с ними, решал те вопросы, которые не требовали дальнейшего изучения и обсуждения. В пути готовился к предстоящим выступлениям. И неторопливо, тщательно обдумывал речь, с которой намеревался выступить на открытии первой международной крестьянской конференции. Намечалась она на октябрь, до нее оставалось еще больше двух месяцев, но Михаил Иванович придавал ей особое значение и уже теперь, в дороге, набрасывал тезисы.
        Перед собранием тружеников, перешагнувших национальные рамки, он будет говорить прежде всего о союзе крестьян и рабочих. Надо не только констатировать факт, а исследовать историю взаимоотношений этих классов, проанализировать Опыт последних лет, наметить перспективу. Среди крестьян-делегатов будут люди не очень грамотные, поэтому речь должна быть доступной для каждого и в то же время не упрощающей сложного дела. Лучше всего построить ее из маленьких главок, в каждой из которых осветить одну определенную грань. И переводить такие главки для зарубежных делегатов будет легче...
        Вагонные колеса стремительно и гулко прогромыхали по железному мосту, а потом опять застучали размеренно, однообразно. Михаил Иванович прикоснулся лбом к прохладному стеклу. Поезд шел по краю крутого обрыва над быстрой пенистой речкой, пробившей себе извилистый путь среди сопок. Она резко виляла то вправо, то влево, и поезд послушно следовал ее изгибам, поворачивая порой так круто, что Михаил Иванович видел последние вагоны состава.
        Сопки вокруг покрыты густой тайгой: на вершинах, озаренная солнцем, тайга зеленая, веселая; по склонам зелень постепенно голубела, переходила в синеву, а в глубоких распадках, куда солнечные лучи попадали разве что в полдень, лес казался черным, дремучим, угрюмым. Легкий, едва приметный туман стлался там.
        За грядой сопок вздымались более крутые горы, каменистые вершины которых совсем не имели растительности и от этого выглядели дико и неприступно.
        Речка свернула вправо и убежала, сверкая, в просторную светлую долину. Появились деревянные дома, среди которых выделялось кирпичное здание под железной крышей. Лохматая собака понеслась рядом с вагоном, отставая. Стреноженные лошади лениво подняли головы, проводили взглядами поезд. Вот мужики с топорами возле нового сруба. Бабы в белых платочках около телеги.
        Все промелькнуло, скрылось, и вновь надвинулась лохматая стена тайги, снова встали обочь дороги крутобокие сопки с каменистыми осыпями. Михаил Иванович думал о том, как трудно было прокладывать здесь первые тропы тем отважным россиянам, которые три века назад шли на восток.
        Это ведь поездом десять суток пути, а сколько требовалось времени, чтобы добраться сюда на подводе, да не в одиночку, а с женой, с детьми, с коровой, со всем скарбом. От Архангельска, от Пензы, от , Вологды, с родного Верхневолжья двигались сюда вслед за казаками-землепроходцами упорные, смелые мужики. По нескольку лет проводили в пути. Наконец, приглядев удобное место, ставили сперва прочный крест из тяжелой лиственницы, возле него начинали рубить избы, возводить пристройки. Боролись со зверьем, с гнусом, раскорчевывали тайгу, отвоевывая у нее пашни и покосы. Страдали от морозов, от голода. Год за годом корнями врастали в эту неуютную, но щедрую землю, обихаживали ее, обстраивали. Охотники да рудознатцы проникали в самые труднодоступные уголки. И так - до самого Тихого океана. Недаром еще Ломоносов сказал в свое время, что могущество России будет прирастать Сибирью.
        На здешних просторах каждый может проявить свою сметку, молодецкую удаль, способность работать. Взять хотя бы вот эту дорогу. Транссибирская магистраль - самая длинная линия в мире. Славно потрудились тут русские люди. Жаль только, что фамилий своих не оставили для потомства. Да всех-то ведь и не перечислишь, не назовешь. В народной памяти остались только самые выдающиеся. Триста лет минуло, как Ерофей Павлович Хабаров с землепроходцами пробился на Амур, а слава его не потускнела. Наиболее крупный город на востоке носит его фамилию, большая железнодорожная станция - его имя и отчество...
        Не пройтись ли по вагонам? Размяться, посмотреть, словцом перекинуться?
        Осторожно перебрался из тамбура в соседний тамбур. Под ногами стремительно мелькали шпалы, синевато светился укатанный рельс. Дежурный боец вытянулся по уставу при виде Калинина, в глазах укоризна: разве можно ходить при такой скорости?
        В коридоре Михаил Иванович остановился передохнуть. Из полуоткрытой двери предпоследнего купе слышался громкий разговор, судя по смеху - веселый:
        - С летчиками у нас особые счеты! Их к нам словно магнитом тянет, - узнал Калинин голос представителя ГПУ, одного из ветеранов «Октябрьской революции». Этот представитель ездил, пожалуй, во все рейсы, занимался разбором судебно-карательных дел. Молчаливый товарищ, а сейчас пуще всех разошелся: - Первый раз нас возле Минска бомбили. Только подкатили к городу, только начали митинг, а уж он тут как тут! Но ничего, обошлось. А второй раз дело было весной двадцатого года...
        - В мае, - уточнил кто-то.
        - Да, в мае, когда Первая Конная на польский фронт перебрасывалась. Приехали мы в Тальное на нескольких пролетках, и начался смотр шестой кавалерийской дивизии. Буденный спешил своих конников, выстроил их плотными массами так, что в центре получился свободный четырехугольник. В нем тачанка, а на нее, как на трибуну, поднялся Михаил Иванович. А мы, соответственно, вокруг тачанки.
        - Еще женщина с нами была. Стройная, красивая.
        - Остроумова, стенографистка наша...
        - Ладно, про самолеты давай.
        - Не спеши, до Благовещенска еще далеко, все переговорим. Ну, значит, начал Михаил Иванович свою речь, и тут как раз слышим - гудит! Над самыми головами прошел, чуть-чуть кубанки с бойцов не посшибал.
        - Звезда красная на крыльях была.
        - В том-то и дело, замаскировался под нашу машину. Всем бы рассыпаться да стрелять, а от своего какая угроза? Никто и ухом не повел, а летчик этим воспользовался. Повернул - и давай из пулемета строчить! Как дождь сверху. Местные жители, которые вокруг строя толпились, такого деру дали - никакой самолет не догонит! А бойцы ни с места. Сразу команда, все вскинули винтовки и по врагу залпами...
        - А Калинин? - перебил рассказчика молодой голос.
        - Так на тачанке и остался. Пальба, дым, крики, а он хоть бы что. И мы рядом торчим...
        «Вот как это выглядело тогда со стороны», - подумал Михаил Иванович. Вообще-то он чувствовал себя в тот раз очень неважно. Дурацкое было положение. Красноармейцы на коварство врага отвечали пулями, а он был лишним человеком, в кармане нет даже револьвера. Спрятаться, кроме как под тачанку, некуда, да и кто же позволит себе прятаться на глазах целой дивизии?! Так и стоял, ожидая: или пуля попадет, или самолет отгонят.
        - Про быка, про быка расскажи...
        - Не торопи ты меня! Дай чаю хлебнуть... С этим быком тоже история. Уже и войны никакой не было, приехали мы на Украину насчет помощи голодающим. Со станции отправились в большое село. Дорога долгая, день теплый, солнечный, как сегодня. Подремываю в автомобиле. Вдруг слышно - гудит. Я уж грешным делом подумал: не из-за границы ли на нас специально послали, но до границы-то далеко.
        - Это он приветствовать нас прилетал. На бреющем несся.
        - Да уж на таком бреющем - чуть в дорогу перед нами не врезался. А тут как раз стадо шло, коровы с перепугу врассыпную. А бык здоровенный кинулся в овраг и кувырком через голову - ногу сломал. Пастух возле нас слюни распустил. Бык-то породистый, производитель, всю жизнь за такого не рассчитаешься. А кто виноват? Михаил Иванович расспросил обо всем и тут же написал записку начальнику ближнего гарнизона: прошу, мол, использовать быка на мясо для воинской части, а владельцу возместить стоимость. Вот как нам от авиации всегда доставалось...
        - Аховые ребята эти пилоты. Летать начал, от силы года два крылышками помахал - и каюк, земля ему пухом! В среднем, конечно, считается два года;
        - Ну, это кому как повезет...
        - И дело в общем-то бесполезное. На войне самолеты еще так-сяк: разведку произвести, народ попугать. А в мирное время какой от них прок?
        - Не скажи! Срочный пакет доставить. Или заболел кто, лекарство потребуется, а пути нет, как у нас на севере...
        Калинин согнутым пальцем постучал в дверь купе произнес весело:
        - Здравствуйте, товарищи. Кто это здесь байки баит?
        - Здравствуйте, Михаил Иванович, - представитель ГПУ привычным движением одернул гимнастерку, проверил, застегнуты ли пуговицы. - Не байки, чистую правду. Новичков просвещаем. Может, посидите с нами? Чайку?..
        - Не откажусь.
        - Вы бы сами чего рассказали...
        - Да ведь не вспомнишь сразу, столько всего было, - Калинин задумался, хитровато прищурил глаза. - Знакомый у меня есть, примерно вашего возраста. В Октябре, когда Зимний брали, ему еще двадцати не стукнуло. Но парень с головой, уже тогда трактор в тяжелом дивизионе водил. Пахал на тракторе. Потом за автомобиль взялся, скорость прельстила. А теперь учится, летчиком хочет стать. Узнал, что я на Дальний Восток еду, поинтересовался: сколько же времени туда поезд идет?
        - Полмесяца, - сказал представитель ГПУ.
        - Наш-то еще больше, - возразил кто-то.
        - Да, полмесяца вычеркивай, пока доедешь, - согласился Калинин. - Вот мой знакомый и говорит: погоди, дядя Миша, через несколько лет мы туда за неделю летать будем. Шесть-семь суток - и во Владивостоке.
        - Так уж и неделя? - усомнился представитель ГПУ.
        - Неделя, говорит, максимально. Еще быстрей можно.
        В купе заспорили:
        - Мечтательный товарищ!
        - Какая там мечта, он свою технику знает, по ней скорость рассчитывает.
        - Скорость, конечно, хорошая штука, но я еще и другому радуюсь, - продолжал Михаил Иванович. - Наш молодой пролетарий крылья расправил, вот что главное. Свои самолеты у нас теперь, свои летчики...
        Колеса снова гулко простучали по мосту, и все головы разом повернулись к окну. Долгий летний день кончился, солнце скрылось. Однообразно темной стала тайга, монолитной массой, словно неисчислимое войско, подступившая к самой дороге.

        2

        Полуостров Муравьев-Амурский разделяет два залива, глубоко врезавшихся в сушу: Амурский и Уссурийский. Сам полуостров столь велик, что на нем поместились и горы с глухой тайгой, и несколько поселков, и железнодорожные станции, и большой город Владивосток.
        Оконечность полуострова изрезана бухтами: самая красивая и самая большая среди них - Золотой Рог. Вход в нее охраняют высокие крутолобые мысы. Тот, который длиннее и гористее, носит имя одного из первооткрывателей этих мест - капитан-лейтенанта Эгершельда. Здесь, высоко над водой прилепилась среди каменных глыб избушка, в которой жил теперь Мстислав Захарович Яропольцев.
        Приютил его бывший вахмистр Остапчук, вместе с Голоперовьтм вывозивший когда-то полковника из Омска. В бою под Читой вахмистр был ранен. Яропольцев устроил его в санитарный поезд. И вот через два года, в самое трудное для себя время, когда скрывался без документов, на случайных квартирах, встретил Остапчука во Владивостоке.
        Бывший вахмистр очень изменился: щеки ввалились, резко выделялись скулы. Только рыжие усы оставались по-прежнему пышными.
        - Жизнь у меня тоскливая, - пояснил он Яропольцеву. - Без всякой надежды. Сижу в норе, в город только за провиантом командируюсь.
        - А нора надежная?
        - Можете не сумлеваться. Яропольцев и Голоперов пошли с ним. Остапчук сторожил заброшенный портовый склад, в котором хранилось корабельное оборудование, никому не понадобившееся даже в трудное военное время. Что можно было приспособить к делу, давно уже вывезли, остались в деревянном бараке и в подземном каземате громоздкие якоря, ржавые тяжелые цепи, броневые листы с круглыми отверстиями для иллюминаторов, какие-то баки с кранами, трубы.
        Никто в этот склад не заглядывал, неизвестно даже, кому Он принадлежит. Остапчук имел на руках удостоверение городского Совета о том, что является смотрителем склада и отвечает за сохранность имущества. С этим удостоверением он ходил раз в месяц то в порт, то к городским властям, выколачивал себе жалованье. А бывало, и не ходил: на те деньги, которые ему платили, только пачку махорки можно купить. И выгоднее и спокойнее было промышлять рыбой, благо волны Босфора Восточного плескались у самого подножия обрыва.
        Избушка и барак обнесены колючей проволокой в три кола. Сам Остапчук соорудил это фронтовое заграждение. Если нагрянут опасные гости, через проволоку одним махом не перескочат. Дверь избушки обита изнутри железом, на окнах решетка. Пока ворвутся в дом, можно уйти через другую дверь в скалу, в каземат. А там попробуй поищи в темном подземелье, в длинных коридорах недостроенного форта. Яропольцев научился без труда ориентироваться в этом лабиринте, знал прямой путь к лазу, находившемуся поодаль от берега на забурьяненной свалке.
        - Крепко укрылись! - радовался Голоперов. - Отсюда нас тяжелым снарядом не выковырнешь!
        Яропольцев постепенно привык к новому своему положению, начал помогать Остапчуку на рыбалке, ходил за провиантом. Во Владивостоке жизнь при большевиках быстро наладилась, работали предприятия, нэпманы пооткрывали магазины, рестораны, кафе. Ешь, пей, веселись - были бы деньги! Серебро или золото. А если бумажки, то лучше американские. Впрочем, оборотистые дельцы брали и франки, и английские «стервинги», и даже иены.
        В деньгах стеснения не было. Японец Минодзума, с которым Яропольцев не терял связи, предложил неограниченный кредит.
        Почти всю зиму мыс обдували холодные ветры, сметали снег с каменных глыб. А потом поползли густые липкие туманы, долго и нудно сыпался мелкий дождь. Лишь в мае по-южному горячо засветило солнце.
        У входа в Золотой Рог дымил какой-то пароход, стоявший на якоре. Дальше хорошо просматривались бухты Диамид и Улисс.
        Прямо перед глазами высился массив Русского острова. Гористый, покрытый лесами, он принимал на свои утесы удары штормовых волн, загораживая Владивосток от опасностей, надвигавшихся с моря.
        Яропольцеву запали в память прочитанные где-то строки местного стихотворца:
        Неприступно встали кручи
        Над водой, над морем синим,
        Русским островом могучим
        Начинается Россия.

        Для кого начинается, а для кого и кончается. За островом - нейтральные воды, морская граница, а дальше - Япония. Остров был последней частичкой родной земли, которую видели белогвардейцы, уходившие в чужие края на чужих кораблях. Но для тех из них, которые надумают возвратиться, остров не преграда. Они ночью минуют его и высадятся прямо на материк, на Эгершельд, неподалеку от центра города. Для них подготовлен надежный опорный пункт.
        Так рассуждал Яропольцев в жаркий августовский день, сидя на горячем камне и щурясь от солнечных бликов, которые плясали на волнах.
        - Ваше высокоблагородие! - окликнул его Остапчук.
        Яропольцев обернулся, удивленно приподняв брови. Бывший вахмистр давно звал его только по имени-отчеству.
        - Суета в городе, ваше высокоблагородие. Светланскую улицу и вокзальную площадь наяривают, как перед парадом. Главный председатель из Москвы едет!
        - Что за председатель?
        - Калинин.
        Яропольцев почувствовал вдруг какую-то слабость. Он еще не успел ни о чем подумать, не успел ничего взвесить, но подсознательно понял, что его ждут решительные перемены. Калинин здесь? Почему?..
        - Вот газеты, на вокзале давали. Как раз при мне поезд пришел, тюки из вагона выгрузили. Тут все прописано, - почтительно произнес Остапчук.
        Яропольцеву бросился в глаза незнакомый заголовок: «Амурская правда», г. Благовещенск, 4 августа 1923 года... Ниже набрано крупным шрифтом: «Речь товарища Калинина на общегородском митинге».
        Начал читать, и показалось, что Калинин обращается прямо к нему:
        «...И вот почти через шесть лет я делаю поездку, по счету, вероятно, не менее как двадцатую, в места, где белогвардейские власти держались наиболее долго, где они были наиболее сильны и упорны.
        Сюда бежали недовольные, враждебные Советской власти элементы. Несомненно, здесь, в ваших местах, ложь, клевета и ненависть, распускаемые по отношению к Советской власти, по отношению к рабочим и крестьянам всей буржуазной сворой, осаждались особенно обильно в головах впавших в панику обывателей. И я считаю своим долгом и обязанностью перед этим большим собранием опровергнуть одну из самых распространенных клевет русских белогвардейцев. Это клевета относительно того, будто русские большевики, рабочий класс и крестьяне, идущие за ними, являются разрушителями государства, что они предают интересы русского народа и в своих узкопартийных целях приносят в жертву интересы России, топчут и продают общенациональные интересы государства. А вот-де они, белогвардейцы и вдохновляющая их буржуазная клика, являются главными защитниками русского населения. Я хочу опровергнуть эту ложь и бросить врагам рабочих и крестьян России, что это они за все эти шесть лет являлись предателями, изменниками, продающими русскую кровь, продающими русские земли, русский накопленный труд в виде кораблей, имущества, приобретенного
за счет труда русского народа. Все они меняли и продавали. Нет ни одного белогвардейского вождя, который не запятнал бы себя продажей народного добра тому или другому буржуазному правительству...
        Конечно, все эти колчаки, Деникины (все чисто русские фамилии), как и ваши сибирские Меркуловы, Семеновы, не буду перечислять их всех, были патриотами до тех пор, пока рабочие и крестьяне служили им дойной коровой, пока они снимали сливки с трудового народа и жирели на патриотизме. А когда русский рабочий класс отказался быть дойной коровой для этих паразитов, тогда их патриотизм стал проявляться в удушении Родины, тогда опи немедленно перекинулись на сторону злейших противников рабоче-крестьянской страны. Те, кто еще думает, что правительство, которое сменило бы Советскую власть, поведет национальную русскую политику, те жестоко ошибаются. Нет, не может быть такого правительства в России, кроме рабоче-крестьянского, которое бы действительно повело российскую национальную политику».
        Яркая вспышка полоснула Яропольцева по глазам. Он удивленно поглядел вокруг. Было пустынно и тихо. Над камнями, нагретыми солнцем, зыбился горячий воздух, размывая очертания скал, построек. Далеко внизу работали грузчики, носили мешки с парохода, приткнувшегося к деревянному причалу. Белые барашки пестрели на воде. Но откуда свет?
        Вспышка повторилась. Вот оно что: пароход покачивается, солнечные лучи отражаются от иллюминаторов, от стекол капитанской рубки.
        Яропольцев глянул на Остапчука. Бывший вахмистр склонился над газетой, водил желтым от махры ногтем по строчкам, морщил лоб, силясь понять написанное. Рядом с ним - Кузьма Голоперов.
        Мстислав Захарович принялся читать дальше:
        «...И вот в то время, как в буржуазных странах происходит упорная и жестокая борьба между различными национальностями, как, например, в Англии между англичанами и ирландцами, у нас, в Советской России, существует ряд суверенных, независимых республик, которые объединяются в Советской федерации, и объединяются добровольно. Это что-нибудь да значит. Ведь и Англия, разве она не могла бы дать удовлетворение Ирландии? Почему ирландцы ведут жестокую борьбу, вплоть до настоящих сражений с англичанами, а мы с Украиной, Грузией и другими независимыми республиками заключаем единый союз, создаем единое государство? Только потому, что здесь объединяются рабочие и крестьяне различных национальностей, а рабочие и крестьяне свое объединение используют не для целей эксплуатации одного народа другим. Наше объединение есть братское объединение, сплочение сил Советского Союза против общих врагов, а не завоевание сильным народом более слабых. И поэтому когда мы говорим, что защищаем русские интересы, то это не значит, что мы думаем об эксплуатации русскими других национальностей, но вместе с тем мы решительно
заявляем, что не хотим, чтобы русский народ был кем-нибудь эксплуатируем...
        Этот путь, по которому идет Советское правительство, резко отличается от пути наших белогвардейцев. Если бы они, паче всякого чаяния, оказались у власти - возьмите любого претендента на власть, возьмите самого сильного, располагавшего наибольшими материальными средствами, Колчака или Врангеля, - так вот, если бы они оказались у власти, что бы произошло в теперешней Советской республике? Произошло бы то, что влияние английского и французского капиталов сказалось бы в огромных, еще небывалых размерах...
        В этом, товарищи, нет ни малейшего сомнения. И поэтому для честного гражданина нет другого выхода, как работать с Советской властью. Может быть, она топорна, груба, неотесана, еще малокультурна, ибо рабочий и мужик у власти находятся еще недавно и нельзя в год рабочего или крестьянина превратить в человека, привыкшего управлять. Но, товарищи, если мы хотим сохранить русское государство от произвола и эксплуатации со стороны иностранных капиталистов, то это возможно только под советским стягом, под руководством рабоче-крестьянской власти. Все остальные классы, которые управляли этим великим, сильным государством, эти классы ослабели, развратились, их творческая энергия истощилась, история предназначила им сойти со сцены...»
        «Надгробная эпитафия, - усмехнулся Мстислав Захарович. - Не рано ли крест ставите?!»
        Голоперов вопросительно посмотрел на барина, ожидая его слов. Остапчук в глубокой задумчивости тер кулаком подбородок. Произнес со вздохом:
        - Вернуться бы мне... Жена у меня, детишков трое.
        - Забыл, как большевикам кровь пускал?! - жестко спросил Голоперов.
        - На то война. А теперь покаюсь - может быть, и простят. Калинин-то с Советской властью работать зовет...
        «Прямое попадание, - подумал Яропольцев. - Не взрывчаткой, словом ударил». И вслух:
        - Пока я и Кузьма здесь - от нас ни шагу! Потом отправляйся на все четыре стороны.

        3

        На одной из станций за рекой Амуром поезд Калинина встретили представители Приморского губисполкома и губкома партии. Михаил Иванович обрадовался, узнав в одном из встречавших Ивана Евсеевича. Неизменность и постоянство словно бы олицетворял он. Сколько уж лет прошло с их первой встречи в Ревеле, а Евсеев будто и не постарел. Степенный, осанистый, как всегда в начищенных яловых сапогах. Потертая кожанка застегнута на все пуговицы.
        Михаил Иванович даже расчувствовался, так приятно ему было увидеть здесь, на Дальнем Востоке, своего надежного соратника. Чтобы не показаться сентиментальным, спросил весело:
        - Ну как, Евсеич, осмотрелся на новом месте?
        - Безусловно.
        - А женой наконец обзавелся?
        - Кому я нужен, перестарок рябой! - отшучивался Иван Евсеевич. - А для вас один сюрпризец имеется.
        - Приятный?
        - Наверно. Только не расспрашивайте до Владивостока.
        Поезд заторопился дальше на юг. В салоне у Калинина собрались встречавшие его товарищи: как обычно в таких случаях, завязалась беседа о местных делах.
        Любил Михаил Иванович поспрашивать, послушать, чтобы потом, когда будет выступать перед людьми, говорить с ними не с кондачка, не бросать общие фразы, а толковать о насущном, о наболевшем.
        В каждой речи, даже самой небольшой, должен быть свой гвоздь, свой стержень. Этот стержень и искал Михаил Иванович в беседах с местными представителями.
        - Итак, первым по плану у нас сход в деревне Михайловне Никольск-Уссурийской волости. Кто бывал там, что там волнует крестьянство?
        - Разрешите мне, Михаил Иванович. Я недавно ездил туда по поручению губкома. Положение в волости, безусловно, характерное для здешних мест. Сказывается длительная оторванность Приморья от остальной страны, уровень политических знаний невысок, пропаганду начинаем с азов. Народ разный: много таких, которые в сопках партизанили, но есть и такие, которые уживались и с белогвардейцами, и с интервентами... Еще вот бабы очень задиристые. Привыкли всю войну хозяйничать без мужиков и сейчас тон задают.
        - Матриархат? - с улыбкой осведомился Кали-чин.
        - Вроде того.
        - А жалобы на что будут?
        - Налог, Михаил Иванович. Первый раз обложили крестьян налогом, кажется им, что тяжело.
        - А в самом деле?
        - Трудновато, безусловно, да что поделаешь? Разрушений много, восстанавливать нужно. Одна железная дорога сколько средств требует. Центральная власть никаких сумм от нас не берет, нам оставляет, но все равно мало.
        - Об этом и поговорим, - кивнул Калинин. - Мы теперь ехали, узнали: оказывается, только от Уфы до Омска на железной дороге пятьсот мостов было разрушено за войну. Времянки ставили, менять надо. И так за что ни возьмись. Везде прорехи. - Он принялся свертывать самокрутку. - А еще расскажите мне, какое крестьянское хозяйство считается здесь средним. Какой земельный надел, какая скотина, годовой доход?
        К концу беседы он ясно представлял обстановку в Никольск-Уссурийской волости. Решил: никаких речей не нужно, пусть люди спрашивают о том, что их тревожит и интересует. А он ответит.
        Народу собралось много. Приехали, вероятно, крестьяне из соседних волостей и даже из дальних сел. Рядами стояли телеги с поднятыми оглоблями. Разноголосо гомонили бабы.
        Все принарядились, будто на праздник. И денек теплый, погожий.
        Михаил Иванович внимательно смотрел на сход с дощатой трибуны. Обычно в таких случаях первые ряды занимают мужики, бабы толпятся позади. А тут - поровну. Баб впереди даже больше, пожалуй.
        Почти возле самой трибуны стояли трое. Михаил Иванович понял: народ выдвинул их вести разговор. Один мужик - могучий, широкогрудый, с черной окладистой бородищей. Другой же, наоборот, щуплый, безбородый и даже безусый, хотя и в почтенном возрасте. Лицо у него спокойное, умное. Между этими несхожими мужиками - женщина в вышитой украинской кофте. Дородная, властная, она, вероятно, была в молодости очень красивой.
        Федора Гавриленко - назвал ее председатель волисполкома. «Бой-баба!» - подумал Михаил Иванович.
        Эта самая Федора вступила в разговор одной из первых, едва Калинин полюбопытствовал: какой считается деревня - богатой или нет?
        - Считают богатой, да богатства-то мало. Привезешь овес, покупают у нас за тридцать копеек, а на рынке торгуют за сорок.
        - А сколько раз вы пашете землю?
        На этот вопрос деловито и быстро ответил безусый крестьянин:
        - Под пшеницу раз пашем, в среднем десятин десять - двенадцать сеют. Раньше засевали по тридцати десятин. А на тот год будем вас просить помочь нам. Уж очень тяжел для нас налог.
        - Теперь и на Дальнем Востоке перейдем к единому налогу, - твердо сказал Михаил Иванович. - Это вам вначале так трудно кажется, а потом привыкните.
        Опять быстро заговорил безусый:
        - Более зажиточные уплатили общегражданский налог, остались малозажиточные и бедняки, а с каждым днем цена увеличивается; сегодня не успел заплатить, денег не было, и вместо одного рубля тебе уж завтра надо два заплатить. А где же денег взять? Нельзя ли попросить, чтобы брали по той же цене, как вначале, то есть по одному рублю?
        - Уж будьте добры, подумайте о нас, - поклонилась Калинину женщина.
        - В России пятый год берут налоги, а у вас только начали - и вы уже стонете.
        - Отдышку дайте, а про то не говорим, что совсем платить не надо.
        - Здесь не Россия, земля не так родит, - поддержал женщину пожилой крестьянин.
        А могучий бородач, молчавший до сих пор, заговорил вдруг, оглушая всех своим голосом: у него сын, дескать, в Красной Армии, и какие теперь ему положены льготы, и нельзя ли отпустить сына поскорее домой?
        Михаил Иванович обстоятельно ответил на все, что интересовало бородача.
        Крестьяне слушали с интересом. Лишь щуплый безусый мужик переминался с ноги на ногу, не терпелось ему задать вопрос:
        - Отец мой за сорок лет всего налогу сто пятьдесят рублей заплатил, а я за один год сто девяносто. Это как?
        - Давайте точнее подсчитаем, сколько приходилось прежде платить, - сказал Михаил Иванович. - Кто у вас содержал школу, например, старшину?
        - Отдельные расходы были. Содержание школы рублей тысячу в год стоило.
        - Ну то-то, ведь это тоже надо подсчитывать... Конечно, вам по новости налоги тяжелыми кажутся, выложить сто девяносто рублей при нынешнем хозяйстве нелегко. А в России целые семьи живут, имея по две десятины, и налоги платят.
        - Если бы у меня две десятины было, я пропал бы и государству пользы не дал бы, а если у меня двадцать десятин, я буду богатым и государству пользу принесу, конечно если урожай будет.
        - Вам надо научиться так же ухаживать за землей, как у нас, - ответил Калинин. - Мы пашем три раза, да и должны навоз привезти, если не привезем, то ничего не уродится, и закрывай лавочку, иди по миру. Вот у нас и считается хорошим поле в две десятины.
        - А по здешним климатическим условиям, если крестьянин посеет восемь десятин при семье в пять душ, то с голоду пропадет.
        - Нельзя землю равнять, - прогудел басом сосед безусого мужика. - Где хорошо родит, а где ничего, и все-таки если не заплатишь в срок, то берут-арестовывают.
        - При едином налоге будут даны три срока для уплаты, - пообещал Калинин. - Первый срок - в октябре, второй - в декабре и третий - в мае, чтобы крестьяне осмотрелись, собрались с духом, а остальные налоги отменяются. Мы слишком заинтересованы, чтобы крестьянское хозяйство развивалось, небось власть-то у нас рабоче-крестьянская.
        - Мануфактура почему дорогая? - крикнули из последних рядов.
        - А потому, что мы хлопок покупаем в Америке на золото, и это очень дорого стоит.
        Кто-то поинтересовался, как работают золотые прииски.
        Михаил Иванович объяснил: дохода от них пока мало, доходов больше от нефти, но и они не дают достаточно средств, чтобы восстановить разрушенные войной города и фабрики, обновить изношенные машины и механизмы, поднять запущенный транспорт.
        - Я специально это вам говорю, - подчеркнул он, - чтобы вы знали, какое в стране положение.
        - А что с церквами в России?
        - Церковь отделилась от государства, она самостоятельна.
        - А вот у вдовы одной отобрали иконы да еще хотели в суд передать.
        - Как же! - воскликнула Федора Гавриленко. - Комиссия приезжала по случаю обновления икон.
        - Что это такое - обновление икон? - не понял Михаил Иванович.
        - Здесь чудеса были, - ответил безусый крестьянин. - Была черная икона и вдруг стала белеть, заблестела. Назначалась комиссия, которая взяла такие иконы для экспертизы.
        - У меня две иконы забрали, - пожаловалась Федора. - Я одинокая, а это было благословение, думала помереть с ними.
        - В уезде две тысячи икон обновилось! Калинин нахмурился:
        - Все это выясню и полагаю, что напрасно брали иконы. Я в чудеса не верю, я предпочел бы, чтобы белые перекрашивались в красный цвет, чтобы было обновление живых людей или чтобы у вас хотя бы одежда обновилась. Я считаю лишним креститься - рукой махать, и думаю, что вредно для людей много молиться.
        - Потому что мало молимся, и пшеница пуста, - сердито возразила Федора.
        - Вот в Забайкальской области четыре года не было урожая, а сегодня урожай, так отчего же это? От обновления икон или другая какая причина? А я думаю, что хоть и не верующий, а скорее вашего в рай попаду.
        - Да ты уж и так, батюшка, в царстве небесном живешь! - позавидовал безусый. - Сам себе полный хозяин!
        - Я такой же крестьянин, как и вы, и нахожусь под строгим контролем. Каждый из вас свободно может выйти в начальство. Вот будете председателем, соберите вовремя налог, да чтобы и народ вас хвалил!
        - Правильно! - смеялись в толпе. - Вот уел, так уел!
        А Калинин продолжал, весело щурясь:
        - Если соберете хорошо, в волость попадете, затем в уезд, а затем если не Председателем ЦИК, то возле меня будете.
        - У вас и так лишних много!
        - Лишних много, а умных мало! - возразил Михаил Иванович, и слова его вновь заглушил общий хохот. - Умному человеку дорога открыта будет!
        - Насчет денег нам скажите!
        - Мы понемножку вводим червонцы, которые равняются десяти рублям. Они не падают в цене. - Калинин умолк, подождал. Вопросов больше не было. - Ну что же, теперь разрешите пожелать вам всего хорошего и надеяться, что постепенно ваше хозяйство наладится и вы полюбите Советскую власть!
        - Еще приезжайте к нам! - крикнула на прощание Федора.

        4

        В пятницу 10 августа Кузьма поднял Яропольцева на рассвете:
        - Пора. Грузчики полшестого выйти грозились.
        Мстислав Захарович собрался за несколько минут.
        Двинулись в город вместе с колонной портовиков. Остапчука тут считали за своего, Яропольцев и Голоперов тоже успели примелькаться возле причалов.
        На вокзальную площадь пришли к семи. Здесь уже скопилась густая толпа. К платформе пробиться нельзя, там стеной стояли рабочие Дальзавода, моряки, красноармейцы. Ветер колыхал над ними полотнище с надписью: «Передовой пост пролетарской революции на Тихом океане красный Владивосток приветствует главу Союза Советских Республик «всероссийского старосту» М.И. Калинина».
        Чтобы лучше видеть, Яропольцев и Голоперов забрались на штабель шпал у металлической ограды. Кто посмекалистей да помоложе, влезли на крыши трамвайных вагонов, застрявших посреди площади. Двигаться трамваям не было никакой возможности. Народ запрудил прилегающие переулки. Полна была вся Алеутская, широкая и просторная, люди стояли на ней сплошной массой вплоть до пересечения со Светланской улицей.
        Народ между тем все прибывал, толпа на площади и на улицах уплотнялась, больше появлялось знамен и транспарантов. Несколько духовых оркестров в разных концах играли каждый свое. Но вот оборвалась музыка, толпа смолкла, в тишине послышалось нарастающее пыхтение паровоза, металлическое постукивание колес. Возник султан дыма и сразу исчез за стенами вокзала.
        Вскоре высокая вокзальная дверь распахнулась, на ступенях крыльца появилась небольшая группа. Яропольцев не сразу узнал Калинина. Память сохранила худощавое лицо, живой, чуть иронический взгляд, густые волосы. Калинин представлялся ему в полувоенном кителе, полный молодого задора. А сейчас Яропольцев увидел устало-спокойного человека с острой бородкой, упиравшейся в грудь. Среди окружавших его людей Михаил Иванович выглядел самым скромным, неброским и, пожалуй, был меньше других ростом. На голове кепка-«пролетарка». Синяя блуза-косоворотка свободно спадала с плеч; он обеими руками опирался на палку, выдвинув плечи вперед, и поэтому они казались узкими.
        Калинин смущенно улыбался, ожидая, когда утихомирится площадь. Затем, передав кому-то свою палку, шагнул вперед:
        - Товарищи рабочие, красноармейцы и граждане Владивостока и Приморья! Приветствую вас от имени центра Советской власти...
        Яропольцев впервые слушал речь Калинина и поразился тому, как спокойно, без всякой аффектации он говорит, как четко и точно выражает свои мысли. У него совсем не было красивостей или каких-либо ухищрений, рассчитанных на привлечение внимания публики. Он говорил о деле, и именно это заставляло всех слушать его с большим вниманием.
        - Советская федерация имеет на западе город, который является центром, мишенью ненависти буржуазии, но вместе с тем является центром радости и восхищения всех трудящихся масс.
        Это город Петроград!
        Он является громадной, могучей крепостью нашей на западной границе. Он грозен для врагов, но вместе с тем он служит маяком для всех трудящихся мира.
        Другая наша - восточная граница также нуждается в такой же крепости, в таком же маяке, чтобы его могли видеть все, особенно угнетенные массы Востока.
        Эту задачу перед Советской властью и перед всеми трудящимися мира должны выполнить вы, рабочие, красноармейцы и молодежь. Вы должны создать здесь, во Владивостоке, такую же первоклассную крепость. Пятилетняя борьба Приморья выковала и закалила нужные для этого кадры...
        Произнося речь, Калинин заметно оживился, весь как-то расправился, и стало видно, что фигура у него ладная, крепкая, а плечи совсем не узкие.
        - Разрешите мне перед ядром Советской республики - рабочими и крестьянами - заявить, что владивостокская крепость находится в верных руках и не хватит сил у врагов, чтобы заставить вас склонить эти красные знамена. Защитники этой крепости скорее умрут, но не выпустят из рук своих знамен. Разрешите эту надежду передать ЦИК Союза Советских Республик!
        Люди дружно ответили ему: слитный гул голосов прокатился над площадью.

        5

        Слушая выступление Калинина, Яропольцев осознал горькую истину: рассчитывать больше не на что. Последнее время он, как утопающий за соломинку, хватался за любую надежду вернуть прошлое. А сегодня окончательно понял - его карта бита, ему нет места даже здесь, на самом краешке русской земли. Калинин сказал, что Владивосток нужно превратить в такую же опору Советской власти, какой является Петроград. И большевики наверняка сделают это, как делали до сих пор все, что намечали.
        Возвращаясь с вокзальной площади в свое убежище на Эгершельде, Яропольцев принял окончательное решение.
        - Кузьма, нам надо расстаться, - сказал он. - Красноармейские документы твои целы?
        - Целы, - ответил Голоперов упавшим голосом.
        - Возвращайся в свою деревню и жди, пока я дам знать о себе.
        В тот же вечер, едва стемнело, Яропольцев пробрался в дом, где располагалась японская военно-морская миссия. Лейтенант Минодзума выслушал его с вежливой улыбкой, сказал официально:
        - Хорошо, что вы обратились к нам. Мы верим, что ваша дружба окупит все неприятности и заботы.
        - Вы обещали мне каюту.
        - Мы обещали вам помощь... Но крейсер давно ушел, и отдельной каюты сейчас не найти, - в голосе Минодзумы звучала насмешка. - Сегодня уходит наша шхуна. Если вы не побрезгуете одеждой рыбака...
        - Я согласен, - поморщился Яропольцев. - Только скорее.
        - Надеюсь встретиться с вами на островах, - наклонил голову Минодзума. - Пройдут годы, и мы еще вернемся сюда хозяевами. Вернемся вместе, - подчеркнул он.
        Яропольцев терпеливо слушал рассуждения лейтенанта. Что поделаешь, сам явился к нему просителем...
        Глубокой ночью грязная, провонявшая рыбой шхуна тихо, без огней вышла из глубины залива и взяла курс на Японию. Мстислав Захарович сидел в кормовом трюме среди бочек и ящиков, поеживался от холода и прикладывался к бутылке с рисовой водкой, которую сунул ему в карман предусмотрительный Минодзума.

        6

        Владивосток пришелся Михаилу Ивановичу по душе. Увидел он морской простор, привольно раскинувшийся на сопках город, матросов в красивой форме, гудящую толпу, множество знамен, транспарантов - и праздничное настроение овладело им. Волновал Михаила Ивановича запах моря, волновали суда на рейде, отправлявшиеся в неизведанную дорогу, волновало ощущение огромности, беспредельности: величайший из океанов смыкался здесь с великим сухопутьем России.
        Хорошо бы прогуляться по улицам просто так, в одиночку, без дум и забот, посидеть возле воды, слушая плеск волн. Но времени, как всегда, в обрез. Михаил Иванович познакомился с самым крупным предприятием города - Дальзаводом. Съездил на Эгершельд к грузчикам торгового порта. Интересная была там беседа с моряками о развитии флота.
        Потом - выступление в городском театре. И только лишь после этого смог он выкроить время, чтобы поразмыслить, обобщить виденное и слышанное. Надо проанализировать положение, выяснить, что способно дать Приморье стране, какая ему требуется помощь.
        Утром, едва успел встать, принесли свежие газеты. Развернул местную - «Красное знамя». Бегло посмотрел, что пишут о приезде Председателя ЦИК на Дальний Восток, добрался до международных новостей. Бросился в глаза заголовок: «Смерть президента Гардинга». Ассошиэйтед Пресс сообщает: 5 августа в Сан-Франциско скончался от крупозного воспаления легких президент Североамериканских Соединенных Штатов Гардинг...
        Сан-Франциско - это на противоположном берегу. Первым желанием Михаила Ивановича было шагнуть к окну и посмотреть, однако он, усмехнувшись, остался за столом. Здесь не речка Медведица и даже не Волга. Другой берег океана далековато. Но ведь надо случиться такому совпадению: Сан-Франциско как раз напротив Владивостока!
        Что-то много сегодня в газете о Соединенных Штатах. Вот опять: «Бьем Америку. Америка не смогла конкурировать с российскими ценами, прекратился импорт масляных семян и жмыха в Данию».
        Молодцы товарищи! Надо нашим товарам и продуктам повсюду выходить на международный рынок. Нe случайно вчера на Эгершельде моряки так много говорили об экспорте. Стране нужна валюта для приобретения машин, оборудования. Море не преграда для торговли. Оно разделяет страны во время войны, а в мирные дни, наоборот, соединяет. В одном порту взял груз и прямым курсом в другой порт.
        Заокеанская Америка, казавшаяся такой далекой в Москве, здесь, во Владивостоке, воспринималась как нечто совсем соседское. Михаила Ивановича опять потянуло к окну. Распахнул штору и увидел ослепительно синюю воду в зеленом обрамлении сопок и большой пароход посреди бухты.

        7

        На пристани играл оркестр. Двумя шеренгами вытянулись в почетном карауле военморы. Михаил Иванович поморщился: такая торжественность сковывала его.
        Поднялись по широкому парадному трапу. Едва ступили на стальную палубу, выдраенную до зеркального блеска, командир миноносца с такой силой рявкнул «Смирно!», что у Михаила Ивановича в ушах зазвенело. Ну и голосище - на весь океан, поди, слышно! х
        Приподняв фуражку, Калинин поздоровался с командой, выстроенной на корме, и тут вдруг пошел теплый дождик. Командир корабля пригласил гостей в кают-компанию.
        Там было по-домашнему уютно. Стены отделаны под орех, на столе белая скатерть, цветы в вазе. Матовые плафоны лили мягкий, не режущий глаза электрический свет. Поблескивало лаком черное пианино возле двери. Сверкали барашки иллюминаторов, медные полосы под ногами, обитый медью высокий порог-комингс. В такой обстановке и работать и отдыхать приятно. Да ведь это, собственно, и есть дом моряцкий, ведь они неделями, месяцами не оставляют его. Ни на улицу не выйдешь, ни в лес, ни на луг - вода кругом.
        - Михаил Иванович, помните, я сюрприз обещал? - спросил Иван Евсеевич.
        - Сюрприз будет, когда на свадьбу пригласишь.
        - Говорю, не смотрят женщины на рябых, - привычно отшутился Евсеев. И, повернувшись к двери: - Товарищ механик, входи.
        Высокий моряк загородил своей фигурой весь дверной проем. Лицо затенено козырьком фуражки, блестят пуговицы кителя.
        - Не узнаете, Михаил Иванович?
        - Да, никак, Федя?
        - Он самый! Обнялись, сели рядом.
        - Экий же ты солидный! - удивлялся Калинин. - Как Гриша Орехов, такой же богатырь стал.
        - Морской волк, - улыбаясь, сказал Иван Евсеевич. - Он ведь теперь в далекие рейсы ходит. Все нарушители морской границы перед ним трепещут. Морской офицер, безусловно.
        - Может, еще и не трепещут, по силу нашу почувствовали, - с достоинством ответил Федор. - За зиму мы три миноносца в строй ввели: «Бравый», «Твердый» и «Точный». Портовый ледокол переоборудовали в канонерскую лодку «Красный Октябрь». А весной вернулся из Шанхая сторожевой корабль «Адмирал Завойко». Так что помаленьку крепнем, Михаил Иванович.
        - Рад слышать. А еще радуюсь, что ты уверенно
        по своей дороге пошел. И быстро шагаешь. Ишь, механик уже. Я ведь помню нашу первую встречу в Лесновской управе.
        Резкие звонки прервали их разговор. Залились трели боцманских дудок.
        - Что случилось? - спросил Михаил Иванович.
        - Сигнал боевой тревоги. Командир хочет провести показательные учения.
        Едва вышли на палубу - миноносец сделал крутой поворот. Позади остались горделивые утесы Эгершельда. Над водой висела серая туманная дымка, сливавшаяся со столь же серыми облаками. Навстречу кораблю, лениво выгибая глянцевитые спины, одна за другой катились пологие волны. Миноносец распарывал их острым форштевнем. Вода с сердитым шипением врывалась через якорные клюзы на палубу.
        Дождь перестал, но воздух был так насыщен водяной пылью, что одежда и лицо сразу стали влажными. Соль стягивала кожу на лбу и щеках.
        Командир корабля повел гостей к торпедному аппарату, трубы которого были развернуты на правый борт. Огромная стальная сигара, начиненная сложными механизмами и взрывчаткой, привлекла общее внимание.
        Затем командир спросил - можно ли произвести несколько артиллерийских залпов, но Михаил Иванович не посоветовал: к чему лишний шум, трата пороха и боеприпасов?! И без того видно, что корабль боевой, служба несется исправно. Лучше сказать людям, чтобы они не мокли на палубе, а шли в сухое помещение.
        - Есть! - козырнул командир.
        Михаил Иванович поднялся по крутому железному трапу на мостик. Здесь меньше качало и вид был на все стороны. Солнечные лучи, прорвавшиеся сквозь тучи, ярко освещали каменистый берег острова. Волны, набегавшие с моря, обрушивались на подножия скал и откатывались разбитые, исходя пеной в бессильной злобе. Любуясь этой картиной, Михаил Иванович заметил человеческие фигурки на самом краю откоса.
        - Что там делают?
        - Где? - Федор Демидочкин поднес к глазам бинокль. - Ясно вижу. Береговую батарею оборудуют. Чтобы подходы к городу - на замок. Как в Кронштадте.
        - Там надежно теперь, - кивнул Калинин.
        - Давно мы в Кронштадте-то не были, - мечтательно произнес Иван Евсеевич. - Тоскую по Питеру, по Неве.
        - А я вот привык, и не тянет отсюда, - сказал Демидочкин.
        - В отпуск бы съездить, безусловно, да очень уж далеко. - Евсеев смотрел на белый бурун, кипевший за кормой миноносца, на двойную дорожку, разбегавшуюся по воде от винтов. Эта дорожка напоминала борозду, проведенную плугом. - Подумать только, Михаил Иванович, ведь всю страну перепахали за эти годы. От Балтики до Тихого океана. Теперь и отдохнуть не мешает...
        - Сеять надо, - улыбнулся в ответ Калинин.

        8

        За день до отъезда из Владивостока Михаил Иванович побывал на берегу бухты.
        - Вот здесь это было, - волнуясь, говорил ему Иван Евсеевич. - Помните, я рассказывал о героях-курсантах, которые остановили белых под Монастырищем? Вот они и вышли сюда, устроили здесь привал. Расположились как обычно, ничуть не догадываясь, что это все - конец! Я прискакал к ним, крикнул: «Товарищи, это же самый край, дальше земли нет! Тихий океан впереди!» Командир их прямо-таки ахнул: «А ведь верно! Отвоевались, значит?!» Платок из кармана достал, отвернулся... А потом велел разобрать винтовки и скомандовал: «Залп!» Просто так, в воздух! Самый последний залп, Михаил Иванович!
        Калинин кивнул, замедлив шаг. Поглядел вокруг: на городские постройки, на крутой склон сопки, на просторную бухту. Сказал решительно:
        - Памятник здесь воздвигнем. Большой, красивый памятник тем, кто защитил нашу революцию от белогвардейцев и интервентов. Монумент в честь нашей трудной и великой победы!

* * *

        Он стоит теперь там, в самом центре Владивостока, такой памятник. На его мраморе высечены слова:
        Этих дней не смолкнет слава,
        Не померкнет никогда!

        От автора

        Давно сказано, что о каждом человеке можно написать книгу. А жизнь Михаила Ивановича Калинина настолько интересна и содержательна, деятельность его так важна и многогранна, что может послужить основой для целого ряда произведений различных жанров: романов, повестей, поэм.
        Удивительна судьба этого человека! Его борьба с царским самодержавием, его работа в подполье - все это так и просится на страницы книг. А напряженный труд в годы индустриализации, коллективизации, Великой Отечественной войны! А его приемная, куда обращалось, как подсчитано, до восьми миллионов человек!
        Невозможно рассказать об этом и о многом, многом другом в одном произведении. Нельзя объять необъятное. Я и не стремился к этому, выбрав лишь небольшой период жизни Калинина, который представляется мне наиболее характерным. В дни революции, в годы гражданской войны Михаил Иванович ярко проявил себя как закаленный боец ленинской гвардии, как мудрый и дальновидный государственный деятель. Поэтому я и взял отрезок времени от выстрела «Авроры» до завершающих победных залпов на Дальнем Востоке.
        И вот поставлена точка. Два противоречивых чувства охватили меня: радуюсь тому, что труд завершен, и сожалею, что расстаюсь с героями произведения, с которыми сроднился.
        А почему, собственно, расстаюсь? Разве нельзя продолжить начатое и написать о дальнейшей жизни Михаила Ивановича, его друзей и соратников?!
        Я пока не представляю, какой она будет, эта следующая книга. Надо о многом подумать, многое взвесить. Продолжить изучение материала. Не знаю, хватит ли у меня и сил и умения создать ее, эту новую книгу, но мысль о ней теперь не дает мне покоя.
        С чего начать ее? Вероятно, с того скорбного дня, когда Михаилу Ивановичу выпала тяжелая обязанность сообщить делегатам Одиннадцатого Всероссийского съезда Советов о невосполнимой утрате, о смерти Ленина.
        - Я думаю, - сказал он тогда, - самая главная и основная задача, стоящая перед нами, - это сохранить завоевания, главным творцом которых был Владимир Ильич.
        Слова Калинина прозвучали, как клятва.
        Потом была борьба с троцкистами, с «новой оппозицией», которую возглавляли Каменев и Зиновьев, выступавшие накануне революции против вооруженного восстания. Теперь же они говорили, что невозможно построить социализм в одной стране, пока западные государства находятся во власти капитала. В новой экономической политике они видели только отход назад. Государственная промышленность СССР - это, дескать, не социалистическая, а государственно-капиталистическая промышленность.
        Положение осложнялось тем, что Зиновьев возглавлял в ту пору партийную организацию северной столицы. Он и его приспешники не признали решений Четырнадцатого съезда партии, развернули активную пропаганду и агитацию, выражая недоверие Центральному Комитету.
        В Ленинград (город был только что переименован) выехала группа членов ЦК. Среди них был и Михаил Иванович. Целый месяц провел он на предприятиях, среди партийцев. Побывал на родном Путиловском заводе, на Трубочном, Металлическом, Обуховском. Встречался со старыми знакомыми и с молодыми рабочими. Спорил, доказывал, убеждал.
        Подводя итоги кропотливой работы, он говорил потом на конференции Петроградского района:
        - Центральный Комитет, вопреки воле верхушки местной организации, вопреки воле всего аппарата пошел на общение с ленинградским коммунистическим коллективом и противопоставил себя всему аппарату, всей верхушке... Это очень смелый опыт, и этот опыт характерен тем, что мы довольно безболезненно сняли эту верхушку, что пролетарская масса голосовала за нас на девяносто восемь процентов...
        «Новая оппозиция» была разгромлена окончательно.
        Михаил Иванович всегда помнил слова Ленина о том, что в неграмотной стране построить социализм нельзя. Особенно это стало очевидным, когда начался быстрый процесс индустриализации. Поднять общий культурный уровень населения стало одной из главных задач партии. Дело нешуточное, если учесть, что двенадцать миллионов рабочих и крестьян не умели ни читать, ни писать.
        Ко многим обязанностям Калинина прибавилась еще одна: он возглавил общество «Долой неграмотность!», объединявшее энтузиастов народного просвещения. И сама собой, из опыта на местах, родилась новая форма работы - ликбез. Только в деревнях создано было около одиннадцати тысяч пунктов ликвидации неграмотности, где проводились групповые занятия. Кроме того, многие кулътармейцы обучали крестьян индивидуально, в полном смысле слова несли грамотность и знания в каждый дом.
        Работа в столице по-прежнему перемежалась у Михаила Ивановича многочисленными поездками по стране, знакомством с народной жизнью. Он побывал в Сибири, в Средней Азии, в Закавказье, на Днепрогэсе...
        Наверняка включил бы я в новую книгу и такой эпизод: летней порой отдыхал Калинин в родной деревне. Занялся хозяйством - решил веялку починить. Пришли соседи: кто посмотреть, кто советом помочь. И вдруг зазвенели бубенчики-колокольчики, подкатила к дому роскошная тройка. Из экипажа выпрыгнули Сергей Есенин и его спутник - американский писатель Альберт Рис Вильяме, друг Джона Рида.
        Долго и обстоятельно беседовали они в этот день. Михаил Иванович говорил поэту, что талант - это прежде всего ответственность перед народом, талант надо использовать для борьбы за новую жизнь. А сделать это, сидя в кафе, идеализируя старый крестьянский быт, невозможно.
        Обязательно написал бы я и о том, как при участии Калинина создавался колхоз в Верхней Троице. Михаил Иванович вступил в него первым, вместе с членами правления обсуждал планы работ. До самой смерти состоял он в этой артели. Ему и трудодни начислялись, когда во время отпуска работал на колхозных полях.
        Хорошо зная положение в деревне, он предупреждал партийных и советских работников не спешить, не администрировать, не перегибать палку. Ведь вот у них в Верхней Троице даже кур хотели обобществить. А в ряде областей торопились провести коллективизацию в один год вместо трех-четырех. Много пришлось приложить усилий для устранения ошибок и недостатков.
        Часто вспоминал Калинин свою «папку будущего», возвращался мысленно к разговору с Лениным о тех днях, когда страна сможет дать крестьянам сто тысяч тракторов.
        Такое время пришло, тракторов стало даже гораздо больше. Могучие машины, созданные на отечественных заводах, повсюду сровняли межи на полях, превратив их в просторные угодья сельских кооперативов.
        Один из самых радостных дней в жизни Михаила Ивановича - 17 января 1938 года. В этот день первая сессия Верховного Совета СССР первого созыва избрала его Председателем Президиума Верховного Совета нашей страны. Трудные предвоенные годы и все военное лихолетье провел Калинин на этом высоком посту.
        Особенно много внимания уделял он в этот период идейной закалке коммунистов и беспартийных. Выступая с докладом на собрании партийного актива Москвы в октябре 1940 года, он произнес такие слова:
        - Товарищи, история возложила на нас ответственную и почетную задачу - довести нашу классовую борьбу до полной победы коммунизма... А для этого мы должны воспитывать всех трудящихся СССР в духе пламенного патриотизма, в духе безграничной любви к своей Родине...
        В первые дни войны Центральный Комитет партии распределил между членами и кандидатами в члены ЦК обязанности по руководству различными участками работы в новых условиях. Идеологическая работа была поручена Калинину.
        Воспроизводя события того сурового времени, я, конечно, рассказал бы о статьях Михаила Ивановича, которые систематически публиковались в центральной печати. О его письме председателю Государственного Комитета Обороны И.В. Сталину - очень тревожило Калинина положение Ленинграда. «Мне кажется необходимым, чтобы были выяснены и тщательно разработаны возможные пути и способы снабжения Ленинграда в условиях зимы: гужевые, автотранспортные, самолетами...» Предложения Калинина были учтены.
        Написал бы и о поездках Михаила Ивановича в действующую армию, о его беседах с бойцами, с фронтовыми агитаторами. О том, как вручал он награды отличившимся воинам, для каждого из них находил доброе теплое слово.
        Нет, пожалуй, все это не уместится и еще в одну книгу. Слишком важны и масштабны события, слишком объемен и своеобразен характер Михаила Ивановича!
        Будучи уже тяжело больным, в январе 1945 года, последний раз побывал он в городе своей юности, в городе революции. Вручил мужественному Ленинграду орден Ленина. А потом проехал по знакомым улицам, по дорогим сердцу местам. Увидел дом, где жили Мордухай-Болтовские, бывшее здание городской думы, свой первый завод «Арсенал». Прошел по цехам Путиловского завода, ставшего Кировским, прикоснулся рукой к своему токарному станку, вспомнил, как начинал здесь подпольную работу в марксистском кружке.
        Он с полным правом мог сказать, что его жизнь прошла не зря. Все силы были отданы главному - борьбе за лучшее будущее.
        3 июня 1946 года его не стало.
        Думая о Калинине, невольно вспоминаешь Герб нашей страны, где серп и молот символизируют неразрывный союз рабочих и крестьян. Михаил Иванович, воплотивший в себе лучшие черты трудового народа, был живым олицетворением такого единства!
        notes

        1

        Управляющий делами Совнаркома Н. П. Горбунов находился, тогда за границей. - Прим. авт.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к