Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Парнов Еремей: " Заговор Против Маршалов " - читать онлайн

Сохранить .
Заговор против маршалов Еремей Иудович Парнов

        Проза и публицистика Еремея Парнова хорошо известны чита­телям. Его научно-фантастические и приключенческие книги, очер­ки о странах Востока и повести на историко-революционные темы получили широкий отклик. Произведения Е. Парнова изданы во мно­гих странах Европы, Азии, Северной и Южной Америки.
        В Политиздате вышли снискавшие общественное признание книги Е. Парнова «Боги лотоса» и «Трон Люцифера»; художест­венно-документальные повести «Секретный узник» (об Э. Тельмане), «Посевы бури» (об Я. Райнисе), «Витязь чести» (о Ш. Петефи), «Под солнцем багряным» (об У. Тайлере).
        Новый роман Еремея Парнова «Заговор против маршалов» по­вествует о драматических событиях, предшествовавших Великой Отечественной войне. Речь идет о так называемом «военно-фашист- ском заговоре» в РККА, о процессе над выдающимися военачаль­никами, уничтоженными по указанию Сталина. Большое внимание уделено и фальшивке, сфабрикованной нацистской службой безо­пасности, кровно заинтересованной в политической дискредитации М. Н. Тухачевского, других советских маршалов и командиров, став­ших в скором времени жертвами репрессий. В романе исполь­зованы многочисленные, подчас неизвестные широкой общественно­сти документы…

        Еремей Иудович Парнов
        Заговор против маршалов

        Маршал Советского Союза ТУХАЧЕВСКИЙ МИХАИЛ НИКОЛАЕВИЧ
        Командарм 2-го ранга КОРК АВГУСТ ИВАНОВИЧ
        Командарм 1-го ранга ЯКИР ИОНА ЭММАНУИЛОВИЧ
        Командарм 1-го ранга УБОРЕВИЧ ИЕРОНИМ ПЕТРОВИЧ
        Комкор ПУТНА ВИТОВТ КАЗИМИРОВИЧ
        Комкор ЭИДЕМАН РОБЕРТ ПЕТРОВИЧ
        Комкор ПРИМАКОВ ВИТАЛИИ МАРКОВИЧ
        Комкор ФЕЛЬДМАН БОРИС МИРОНОВИЧ
        Армейский комиссар 1-го ранга ГАМАРНИК ЯН БОРИСОВИЧ
         

         

        1

        Небывалое в человеческой жизни равенство мнится в чахлом свете неких хранилищ, почти надмирных в своем режимном таинстве. Стынет кровь при одном только взгляде на бесконечные полки и сейфы, на ярусы папок неисчислимых. Как плотно втиснуты они в правильный строй потустороннего воинства, как не- движимо-безмолвны до срока... И расписаны номера, и проштемпелеваны секретные грифы, и мерещится, что где-то там, далеко-далеко, охряной с волоконцами дре­весины картон обернулся сукном солдатских шинелей. Неисчислимая рать полегла в деревянных гробах и бронированных саркофагах задолго до первого боя.
        Личное дело, досье, наблюдательное производство — названия, право, условны. Материал, согласно общему распорядку, аккуратно подшивается, размножаясь по мере надобности в машинописных копиях, и перетекает из одного ведомства в другое, из папки в точно такую же папку, как ее ни называй.
        И мерещится в регламенте скрытного перетока упор­ное просачивание грунтовых вод. Непреклонность сти­хии угадывается. Неотвратимость конечного уравнения.
        Артузов поднялся в лифте на третий этаж и пошел по длинному, ярко освещенному коридору, устланному красной дорожкой. Войдя в приемную наркома, он об­ратил внимание на незнакомого молодого человека за секретарским столом. Всесильный Буланов, видимо, куда-то отлучился.
        Артур Христианович коротко кивнул и пря­миком направился к дверям кабинета.
        — Обождите, пожалуйста, — остановил его незна­комец с тремя шпалами на малиновых петлицах. — Товарищ нарком просил не беспокоить.
        Артур Христианович опустился в глубокое кожаное кресло, положив на колени тонкую папку с докумен­тами. Ягода либо принимал кого-то очень ответствен­ного, либо разговаривал по телефону с Кремлем. Режим на эти вещи последнее время ужесточился до крайно­сти. Бывало, что нарком выставлял из кабинета даже своих заместителей. Артузов пришел в точно назна­ченный час. Непредвиденная отсрочка лишь усугубила гнетущее ощущение роковой, непоправимой ошибки, которую, сам того не ведая, он вовремя не заметил, и плывет теперь по течению, раз за разом отрезая до­рогу назад.
        Ближайший сотрудник Дзержинского, много лет проработавший с Вячеславом Рудольфовичем Менжин­ским, Артузов впервые поймал себя на том, что просто- напросто неспособен или, того хуже, не решается про­думать ситуацию до логического конца. Первоначаль­ная вспышка тревоги осознавалась поразительно верно, даже провидчески. Он именно плыл по течению вместе со всеми. С товарищами по работе, с толпой на вечер­ней улице, где вроде бы не наблюдалось никаких суще­ственных перемен, со всей необъятной от края до края страной. Тут-то и скрывалась очевидная абберация его внутреннего видения. Страна, ее заводы и пашни, марширующие колонны, летящие эскадрильи — все это различалось как бы отдельно от сумрачных лабирин­тов, где денно и нощно кипела потаенная работа. Он не только знал о ней много больше любого из тех, кто склонялся к станку или долбил лаву, но мог охватить масштабы, предугадать замах. И странно, это тяжкое преимущество ничуть не прибавляло ему уверенности и прозорливости. Скорее напротив, оно порождало ка- кую-то беспокойную суетность. Справиться с ней уда­валось лишь ценой постоянного напряжения,
жесто­чайшего самоконтроля. Стоило на секунду расслабить­ся, и он ощущал себя одиноким и беззащитным. Почти нагим в продуваемом всеми ветрами заснеженном поле. В один год ушли и Менжинский, и Киров, сразу ла ними — Куйбышев...
        Много лет Артур Христианович возглавлял отдел контрразведки, слишком многое видел и понимал, о еще большем догадывался, но не решался, трудно по­верить, не решался объять мыслью ситуацию в целом. Даже наедине с собой. Несся куда-то, подхваченный стремниной, не успевая следить, с какой неправдопо­добной стремительностью сближаются стены высочен­ного шлюза, откуда не выбраться уже никому. Гори­зонт закрывали стальные ворота последнего створа, за которым ревел водопад. Мозг рвался от нечеловече­ского напряжения додумать все разом и до конца, да сердце отказывалось гнать кровь, как только взгляд упирался в непроглядную черноту вороненой про­клепанной стали. Словно в адские врата, подозритель­но напоминающие Лефортово, но только до самого не­ба. Злокачественная стремительность перемен отчет­ливее всего проступала в каменеющих лицах и еще в голосе, обретавшем вдруг несвойственные оттенки. Реак­ция на внутреннюю ломку у тех, кто ее, конечно, пере­живал, проявлялась то визгливой ноткой, то раздра­жением, ничем вроде бы не вызванным, но чаще — гру­бым ожесточением. Себя не видишь со стороны, обычно не
видишь, но за других было стыдно, особенно пона­чалу, а после все вытеснил страх.
        Артузов учился в Петербургском политехническом, где химию читал знаменитый чудак Каблуков, а физи­ку — Скобельцын. Понимание мироустройства на самом тонком — спектральном, вероятностном уровне давало редкое преимущество. Не только в оперативном смысле, когда порядок действий просчитывался чуть ли не с математической строгостью, но в самом широком. Ме­ханизм, превращавший человека в послушного испол­нителя, был понятен до мельчайших деталей, но это никак не снимало постоянно вспыхивающего, словно сигнал тревоги, вопроса: «Зачем?» И потому, наверное, ему было труднее приспособиться, чем прочим, не об­ремененным излишним знанием.
        — Пройдите, товарищ Артузов, — пригласил вре­менный секретарь, сообразуясь с одному ему понятным треньканьем на телефонном столике.
        Нарком был один в необъятном своем кабинете. Горела настольная лампа с жестяными листьями по ободу абажура, бросая отсвет на застекленный порт­рет вождя. Ворсистый ковер заглушал шаги. Словом, все, как обычно. Разве что сам Ягода выглядел несколь­ко возбужденным. Его и без того красные щеки пят­нали багровые тени, и мушка усов, заметно поседев­ших, непривычно топорщилась, как бы придавая лицу обиженный вид. Он поднял воспаленные, отмеченные печалью глаза и указал на стул.
        —      Из Германии поступила информация, — без лиш­них предисловий начал Артузов, — о якобы существую­щем в Красной Армии заговоре. Возглавляет его гене­рал Тургуев. — Раскрыв папку, он бережно опустил ее перед наркомом и взял стул.
        —      В РККА нет генеральских чинов, — буркнул Яго­да и потянулся за очками.
        —      Всяк зовет на свой лад, Генрих Григорьевич.
        —      Да, конечно, — нарком надел очки, поморщился и полез в карман галифе за платком. Дохнув на стек­ла, небрежно протер и вновь водрузил на место. — Что- то не знаю я такого генерала... Тургуев? — он при­близил к глазам скрепленные листки.
        —      Мы навели справки. Под этой фамилией в 1931 го­ду в Германию командировался Михаил Николаевич Тухачевский.
        —      Вот как?.. А что за источник? — Ягода пробе­жал глазами документ. — Мутноватый источник, вам лично не кажется?
        —      Так точно, Генрих Григорьевич, источник подоз­рительный. Видно, кому-то очень хочется...
        —      А вы не делайте выводов, товарищ Артузов! — нарком раздраженно вздернул подбородок. — Вернее, не очень спешите с выводами, — поправился он, не от­рываясь от бумаги, и вдруг закашлялся, роняя капель­ки слюны на петлицы со звездами генерального ко­миссара.
        Артузов деликатно отвернулся, но краем глаза сле­дил за движением очков вниз по строчкам. Ягода вни­мательно прочитал оба листка и сразу же вернулся к началу. Но тут горящие под лампой ободки стекол замерли. Генрих Григорьевич думал.
        Перечитывать информацию было ни к чему. Требо­валось совершенно иное: восстановить нарушенное рав­новесие. С документом, каким бы он ни был, не считать­ся нельзя. Его наличие уже само по себе требует полной переоценки. Значит, необходимо переосмыслить взаимо­действие разнонаправленных сил, подвести под них новую составляющую. Как и Артузов, Ягода не чуж­дался абстракций. Навыки статистика помогли ему свести информацию в некое подобие таблицы. Общий баланс подбивался чисто качественно со знаком плюс пли минус. Причем без личностных нюансов и полу­тонов. Старый большевик, подпольщик, он виртуозно ориентировался в сложных перипетиях внутри­партийной борьбы и хорошо знал очень многих людей. Военных — тем более, потому что сам прошел граж­данскую на Южном и Восточном фронтах. Став в двад­цатом членом Президиума ВЧК, он за четыре года достиг зампредовского поста в ОГПУ. Отсюда и кругозор, позволявший быстро найти наилучший ва­риант, чему немало способствовала и безотказная память.
        Тухачевский, конечно, личность знаменитая — нар­ком подобрался, сосредоточась, — и с ним куда как не­просто... Хозяин его откровенно не любит, и это, в сущ­ности, могло бы решить все. Но, с другой стороны, «победитель и завоеватель Сибири» — кстати, отзыв хозяина — исправно продвигается на высшие посты в партии и государстве. Шутка ли — замнаркома оборо­ны! И это несмотря на все драчки вокруг истории с похо­дом за Вислу. Как же он был опрометчив, что пересек дорогу самому Сталину! Молод, горяч, совершенно не­способен предвидеть. Да и кто бы мог угадать тогда будущего вождя?..
        Ягода метнул мгновенный взгляд на Артузова.
        Л ведь угадали, когда пришлось делать выбор. В двадцать втором уже многое определилось. А вот в двадцатом... И Ленин был полон энергии, и Троцкий на недосягаемой высоте. Тухачевский, кстати, не раз выступал против Троцкого и не примыкал к оппози­ции. Пока это явный плюс. Смотря в чьих глазах, ко­нечно. Бели хозяин не любит, то не любит за все, даже за добродетели. Они особенно раздражают. Тем более в человеке, который вынудил тебя пойти на отчаянный шаг — дважды не выполнить категорические директи­вы Москвы. Сталин — Ягода даже усмехнулся про себя, поскольку знал эту пикантную историю в мельчайших подробностях с обеих сторон, — едва не потерял голову. Пока Тухачевский ждал подкреплений, Первая Кон­ная повернула на Львов. А в результате и наступление на Варшаву сорвали, и сами с носом остались под Льво­вом. Можно понять Егорова, которому никак не улы­балось идти под крыло Тухачевского, но Сталин... В том- то и суть, что он гениально все рассчитал. Новый Бо­напарт его никак не устраивал. Странно, что многие этого так и не поняли. А корень проблемы именно тут. Вряд ли комвойсками Юго-Западного фронта
Егоров единолично решился на саботаж важнейшего постанов­ления ЦК, к тому же принятого по предложению Ле­нина. Но членом РВС у него был Сталин, и это решило дело. Вся история Европы могла бы сложиться совсем по-иному. Тысячу раз прав Ильич: от Версальского ми­ра [1 - «Вопрос стоял так, что еще несколько дней победоносного на­ступления Красной Армии, и не только Варшава взята (это не так важно было бы), но разрушен Версальский мир»{Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 325).] остались бы рожки да ножки. А это значит, что бес­новатый германский фюрер и вся его шайка не про­двинулись бы дальше ближайшей пивной. Вот где глав­ный урок похода за Вислу. Беда Тухачевского в том, что он все преотличненько понимает и, главное, не мол­чит. Разве такое можно простить? Нет, хозяин никогда не забудет. Вот и Егоров книгу свою «Львов — Варша­ва» в соответственном духе написал. Разбор операции в ЦДКА определенно показал, кто стоит за Егоровым и Буденным. Герой вроде бы понял, приумолк, да не тут-то было.... Не прошло и двух лет, как, на тебе, новая дискуссия, в Академии Тухачевскому уже виселицей грозят. А такими
вещами не шутят... Даже друзья от­ступились. Эйдемана Ворошилов проинструктировал, Ян Гамарник вообще ушел, когда запахло жареным. Не в пользу героя арифметика складывается. Вороши­лов опять же, Первая Конная, старые кавалеристы во­обще... Ловко отбрил тогда Михаил Николаевич, смелый человек: «Вам ведь не все и объяснить можно...» Сов­сем иначе мыслит. За ним новое поколение. Якир, Уборевич, наши великолепные летчики... Аэропланы, тан­ки, моторы — все это на нем, Тухачевском. Именно та­кой и будет война: химия, электричество... Он, конечно, не без грешков, как и все, впрочем. Особенно по дамской линии. О его похождениях книгу написать можно. Осо­бенно в ленинградский период. Одна комната для ново­брачных в Петергофском дворце чего стоит! Великие князья себе такого не позволяли. А Свечина кто сож­рал? И, главное, зачем? Чтобы через несколько лет убе­диться в правильности свечинской теории стратеги­ческой обороны? Да и то благодаря Якиру. Но, как говорится, не будь счастья, так несчастье помогло. Хозяин не выносит чистеньких херувимов. Не первый материал идет на Тухачевского. Пока все оставалось без
заметных последствий. Правда, находились влия­тельные защитники, которых нынче не густо, но вряд ли хозяину нужна сейчас именно эта светлая голова. Не тем он занят, высоту набирает, совсем иная кампания. Ми­хаила Николаевича она вряд ли коснется. Нет, ему еще предстоит хорошенько поработать на благо родины, развернуться во всем, так сказать, блеске^ Пока он будет идти только вверх, иначе никак не складывается...
        Ягода размышлял не дольше, чем это требовалось для второго прочтения.
        —       Значит, считаете, что кому-то неймется скомпро­метировать видного советского военачальника? — он сложил бумаги обратно в папку и разгладил ее рукой.
        —      Создается такое впечатление, — осторожно под­твердил Артузов.
        —      Это несерьезный материал. Сдайте его в архив, — заключил нарком, возвращая папку.
        Артузов испытал мгновенное облегчение. Он никак не ждал, что Генрих Григорьевич так легко и уверен­но возьмет все на себя. Тем более в нынешней обстанов­ке. Но первая реакция вскоре изгладилась, сменив­шись нарастающим беспокойством. Муторное ощущение совершенной ошибки вновь обдало едкой кислотой.
        Опасный остался документ, хоть и не было в нем ни грана правды. Опасный для каждого, кто к нему прикоснулся.

        2

        Время проявляет причинную взаимосвязь событий, которые зачастую выглядят разрозненными клочками действительности, вечно текучей, изменчивой и непо­стижимой в целостной полноте. Все проходит, но ничто не проходит бесследно. Слово, брошенное министром с трибуны, неощутимая подвижка осадочных толщ, стре­коза, покинувшая личинку, — все оставляет свой след в четырехмерном континууме пространства — времени. Физики называют его мировой линией. И, быть может, самое изумительное свойство создавшего нас мира заключается именно в том, что в соприкосновение при­ходят никак не причастные друг к другу вещи. Порой через много-много лет. Дальними ответвлениями ми­ровых линий. Так пересекаются круговые волны от двух брошенных в воду камней. Так переплетаются корни растений. Листы и не ведают, какая борьба вершится во мгле перегноя.
        Склеивая черепки критской или этрусской вазы, ар­хеолог с превеликим тщанием восстанавливает прихот­ливый рисунок. Но неосторожный владелец, столкнув­ший свой антик с каминной доски, помнит узор.
        Перед рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером стояли четыре вазы, вернее, урны с прахом его людей. Проследить последовательность событий не составляло труда.
        В ходе чистки, известной как «ночь длинных ножей», когда были ликвидированы главари штурмовых отря­дов, показалось целесообразным убрать еще кое-каких деятелей, никак не причастных к СА, но неугодных фюреру. В их число попали генералы Шлейхер и Бредау. Германия и остальной мир в целом отнеслись к акции с пониманием. В уничтожении Рема и его бан­ды многие увидели долгожданный знак поворота к более умеренной политике. Труды министерства пропаганды, таким образом, увенчались успехом. А вот с генералами вышло маленькое осложнение.
        Руководство рейхсвера потребовало их недвусмыс­ленной реабилитации, чуть ли не извинений. Министр обороны фон Бломберг и командующий сухопутными войсками фон Фрич лично посетили фюрера в Бертехсгадене и весьма энергично дали понять, что армии нанесено оскорбление. «Неслыханное», как позволил выразиться Бломберг, этот «Резиновый лев».
        Гитлер был поставлен в трудное положение. Ссора с генералитетом менее всего входила в его планы, но и осудить СС — главное орудие партии — он никак не мог. Уж тут-то Гиммлер и Гейдрих постарались, как могли. Сошлись на компромиссном варианте. На широ­ком совещании, где были представлены все виды воору­женных сил, фюрер и рейхсканцлер выразили подобаю­щее сожаление по поводу «досадного недоразумения». На сем конфликт, казалось, себя исчерпал, хотя в печа­ти, вопреки обещаниям, не появилось ни слова.
        У армейской аристократии не было повода для недо­вольства. Возрождение военной мощи рейха шло неви­данными в истории темпами. Принятый 21 мая 1935 го­да «Закон о вооруженных силах» еще более укрепил ее влияние. Фон Бломберг был назначен главнокомандую­щим, подчиненным лишь фюреру, а возглавляемое им министерство стало именоваться военным. Недвусмыс­ленный знак! Сухопутные силы возглавил конечно же Фрич, флот — адмирал Редер, авиацию — генерал-полковник Геринг. Второй человек в государстве оказал­ся в формальном подчинении у «Резинового льва». Впрочем, Геринг сразу же показал зубы.
        —      Все, что летает, принадлежит нам! — заявил он с присущим ему апломбом и отобрал у Редера морскую авиацию.
        Последнее обстоятельство никак не нарушило общую атмосферу полного взаимопонимания. Честь корпу­са СС тоже не пострадала. Гиммлер, согласно личному указанию фюрера, передал военному министерству до­кументы, касающиеся всех обстоятельств дела, включая прискорбное происшествие в доме Шлейхера, где за­одно с генералом застрелили и его жену. «Для озна­комления», как значилось в сопроводительной записке. Вроде бы поставлена последняя точка.
        Однако досадная история получила неожиданное продолжение. Рейхсвер наотрез отказался возвратить документы, а родственники Шлейхера по наущению фон Фрича возбудили судебное дело о возмещении убытков в связи с убийством прославленного генерала.
        Положение существенно осложнялось. Гиммлер го­тов был на любую крайность, только бы не выносить на суд, даже закрытый, секретные документы СС. Бог с ними, с подробностями чистки, опасен, недопустим был сам прецедент.
        Не оставалось ничего иного, как вновь обратиться к фюреру, благо на сей раз он находился рядом, в рейхс­канцелярии. Гиммлер поручил столь деликатную мис­сию Рейнгарду Гейдриху, шефу секретной службы, лично ответственному за события тридцатого июня, в особенности за их берлинскую часть. Верховный вер­дикт был краток:
        —      У вас теперь более чем достаточно сил и средств, группенфюрер, чтобы найти достойный выход.
        Средства действительно были отпущены щедрой дланью. Аппарат СС, куда только что вошли службы тайной и уголовной полиции[2 - Соответственно гестапо и крипо.] достиг пятидесяти семи тысяч сотрудников, но это не облегчало задачу.
        «Я никому не позволю встать между мною и ар­мией», — бросил однажды фюрер, и Гиммлер навсегда запомнил эти слова. Он не смеет связать себя личной причастностью к инциденту. Пусть Гейдрих выпуты­вается, как может.
        —      Фюрер дал совершенно ясное указание, дорогой Рейнгард, — с обычной мягкостью посоветовал рейхсфюрер СС. — Я уверен, что нам следует действовать именно в этом духе.
        А далее события развивались следующим образом. Четыре офицера, причем гестапо, а не СД, явились в военное министерство на Бендлерштрассе и, найдя соответствующее управление, потребовали немедлен­ной выдачи документов СС.
        Майор рейхсвера, дежуривший в отделе докумен­тации, под дулом пистолета вынужден был открыть ящик письменного стола. Но вместо того чтобы выдать требуемую папку, он надавил кнопку тревоги и стал с нарочитой медлительностью перебирать бумаги.
        Вбежала вооруженная охрана и в два счета разо­ружила эсэсовцев. Армия действовала решительно, бы­стро и не без тайного удовольствия. Арестованных уве­ли в подвал и, ничтоже сумняшеся, расстреляли из ав­томатов, только что принятых на вооружение. Тела кремировали за счет военного министерства, а пепел наложенным платежом отослали на Вильгельмштрассе, 102, в штаб-квартиру рейхсфюрера СС. В этом за­вершающем штрихе Гиммлер ощутил откровенную из­девку. Ведь именно так было заведено в его собствен­ном ведомстве, которое тем же самым манером высыла­ло родственникам урны экзекутированных преступни­ков и заключенных концлагерей.
        Какое, казалось, могло быть сравнение? Гнусная, кощунственная антинациональная выходка!
        Гиммлер позвонил на Принц Альбрехтштрассе, где в угрюмом здании школы прикладных искусств раз­мещались основные службы, но Гейдриха в кабинете не оказалось. Он находился в одном из разбросанных по тихим уголкам столицы особняков секретной служ­бы. Не успел Гиммлер послать за личными делами столь огорчивших его генералов, как прозвучал ответ­ный звонок Гейдриха.
        —      Мне хотелось бы побеседовать с вами, дорогой Рейнгард. Бели можно, то прямо сейчас.
        Дожидаясь секретаря, рейхсфюрер прошел в при­мыкавшую к кабинету туалетную комнату. Остановился перед зеркалом, сдул пылинку с рукава черного, шитого серебром кителя, поправил алую повязку со свастикой.
        Огладив бледные, выбритые до глянца щеки, специаль­ной щеточкой тронул тщательно подстриженные вис­ки, затем занялся усиками. Секретарь застал его уже за рабочим столом.
        Ввязываться в борьбу что называется с ходу он и не собирался. Но освежить в памяти кое-какие детали было полезно. На некоторых бумагах обнаружились собственные пометки, сделанные тончайшим острием графита, — крестики или краткие «lag»[3 - Читал (нем.).]. Более опреде­ленных резолюций он по возможности избегал, рав­но как и конкретных указаний.
        Материалов оказалось негусто. Но у Гейдриха есть своя, надо полагать, более подробная картотека. Кое- что любопытное обязательно выскочит и у Небе, в крипо. И конечно же нужно поднять все, что только есть на этих несносных родственников.
        Гейдрих прибыл через двенадцать минут, как всегда подтянутый, с холодной улыбкой на длинном, как у породистого жеребца, лице.
        Никак не комментируя происшествие, рейхсфюрер показал ему бланки почтовых отправлений.
        —       Какой цинизм! — кратко отреагировал Гейдрих. О расстреле офицеров он уже знал, но фокус с посылкой и для него явился сюрпризом. — Счет мы, конеч­но, оплатим, — добавил с продуманной двусмысленно­стью.
        —      Разумеется, — Гиммлер ушел от продолжения темы. — Боюсь, что в создавшихся обстоятельствах нам придется удовлетворить и притязания родственников. Дело необходимо закрыть раз и навсегда. Но сумма выйдет большая.
        —      С этим я бы еще кое-как примирился, рейхсфю­рер... Во всяком случае, на данный момент. Но стоит нам провести платежные документы через бухгалте­рию, как это тут же будет недвусмысленно воспри­нято.
        —      Юридическое признание ответственности? — Скрывая досаду, Гиммлер мизинцем поправил пенсне. — Вручить приватно, видимо, затруднительно? — вопро­сительная интонация едва различалась в приглушен- но-размеренном рокоте речи. — Могут встретиться не­предвиденные осложнения.
        —      Эмоциональные всплески, — понимающе кивнул
        Гейдрих, уводя косящие к переносице глаза. — Прочие эксцессы.
        —       Как же нам быть? — уже впрямую поинтере­совался рейхсфюрер, хотя прекрасно знал, что возмож­ны обходные пути. Через Министерство внутренних дел, которому пока чисто номинально подчинялось геста­по, наконец, через партийную кассу или лучше всего личную канцелярию фюрера. Уж тут-то все быстро по­закрывают рты.
        —      Мы уже пробовали обращаться к Шварцу... — Гейдрих намеренно не договаривал.
        —      Помню, — кивнул рейхсфюрер.
        Пробный шар действительно был запущен, но попыт­ка не удалась. Казначей партии Ксавер Шварц наотрез отказался выделить фонды на содержание секретной службы. Больше того, он позволил себе назвать СД «частным предприятием» рейхсфюрера.
        —      Очень трудно работать, — пожаловался Гейд­рих. — Не успеваем штопать заплаты. Нечем платить.
        —       Собственно, я пригласил вас совсем по другому поводу, — Гиммлер переменил разговор. — Фюрер весь­ма озабочен состоянием дел с франко-советским до­говором от 2 мая 1935 года. Ратификация, правда, затягивается, но есть сведения, что на ближайшем за­седании палата депутатов примет его к слушанию. Нейрат сомневается в исходе голосования.
        —      Там работает абвер. «Боевые кресты» их люди.
        —      Вам, я имею в виду СД, тоже следует подклю­читься. Войдите в контакт с бюро Риббентропа. Можно даже непосредственно с Абецем. Он разворачивает в Париже большие дела.
        —      Они готовы к такому сотрудничеству?
        —       Тут многое будет зависеть лично от вас, Рейнгард, от вашего искусства, в коем я абсолютно уверен.
        —      Благодарю, рейхсфюрер!
        —      Что же касается Риббентропа, то, как вы знаете, я имел честь поздравить его с присвоением звания штан­дартенфюрера СС. Вот, собственно, и все. В остальном вы с присущим вам блеском разберетесь сами... Да, чтобы окончательно развязаться с текущими делами, вернемся к этим... родственникам. Подошлите мне все, что есть. И вообще не выпускайте их из поля зрения. Я имею в виду дальнейшую перспективу. Торопиться не стоит. Пока примиримся с тем, что не мы ведем в счете.
        —       Один — один, — сжав тонкие губы, возразил Гейдрих. — Фон Бредау и Шлейхер все-таки попали в Вальхаллу. Посмотрим, каков будет следующий сет.
        —       Не шутите с Вальхаллой, Гейдрих, — брови рейхсфюрера предостерегающе дрогнули, — это святое.
        —       Простите, рейхсфюрер. Я просто неловко выра­зился.
        Мимолетная ассоциация напомнила Гиммлеру Грегора Штрассера, которого в ту роковую, тридцатого июня, ночь аккуратно доставили во внутреннюю тюрь­му на Принц Альбрехтштрассе. Отвели самую простор­ную камеру, шестнадцатую, даже принесли кофе и си­гарет, стоило ему лишь заикнуться. А ведь должны были пристрелить на месте, как прочих, по списку. Но в комнату, где ночевал со своим «мальчиком» Рэм, ворвался сам фюрер, и вообще почти все шишки рабо­тали в Бад-Висзее. Штрассер же достался соплякам, которые почему-то спасовали перед «великим челове­ком». В сущности, покончить с ним должен был он, Гиммлер. Но не поднялась рука на бывшего шефа и благодетеля. Бедняга Грегор ведь так полагался на своего верного секретаря: «Хайни все сделает, Хайни устроит...» Дело закончили Гейдрих и Эйке. Открыли стрельбу через глазок. Бедный Штрассер попытался укрыться в углу. Но они ворвались в камеру и доби­ли его. Теперь он тоже в Вальхалле, в обители героев. Такая вот судьба...
        Расставшись с шефом, Гейдрих прошелся по каби­нетам проведать друзей. Все служебные помещения на Вильгельмштрассе, за исключением тюрьмы для особо важных преступников, картотеки, хранившейся за семью запорами в броневых сейфах, и, конечно, му­зея со скелетами и прочей атрибутикой черной магии, были меблированы на один лад: огромный стол, на ко­тором, будь на то надобность, можно хоть штабные игры проводить, где-нибудь у стены круглый столик с графином, два больших кресла и насупротив —ди­ван. Двери тоже одинаковые и без табличек. Немудре­но было и заблудиться. Но Гейдрих превосходно ориен­тировался в коридорах, где у каждого поворота засты­ли, как манекены, охранники, и ни разу не ошибся дверью.
        Генералы никуда не денутся. Рано или поздно вылезут лбом под мушку. Нужно сосредоточиться на Париже. Разбиться в кровь, но не проиграть, если лягу­шатники проголосуют не так, как нам хочется. Глав­ное — не подставляться.

        3

        Ранним утром в Народный комиссариат по иностран­ным делам зашел товарищ в габардиновом пальто. Предъявил удостоверение и прямиком проследовал в Третий западный отдел. Пробыв некоторое время за закрытой дверью, он вышел, но не один, а вместе с заместителем заведующего, и все, кто видел, как они спускались по лестнице, сразу поняли, что это значит.
        Часам к четырем тусклый день без остатка истаял в купоросном растворе. Каменные вазы на безликом фронтоне наркомата едва посверкивали ворсистым инеем. Почти отвесно сыпались лохматые клочья, мо­тыльками мятущиеся под фонарем.
        Литвинов взглянул на часы и принялся собирать бумаги для вечерних занятий. Жил он неподалеку, на Спиридоновке, в одном из крыльев представитель­ского особняка, построенного в стиле модерн, но с неого­тическими изысками: переходы, соединительные арки, остроконечные башенки. Нарком обычно обедал с семь­ей, а после уходил в кабинет, где застревал далеко за полночь. Поутру же, что-нибудь около десяти, вновь выезжал на Кузнецкий.
        Сходный распорядок установился и в Наркомтяжпроме, и в Наркомюсте, и в Наркомпросе — везде. Аппа­рат гибко приспособился к биологическому ритму вождя и принял его за эталон.
        Сталин, конечно, мог и не позвонить, но если звонил, то, как правило, среди ночи. Этих звонков ожидали с замиранием сердца. К глубоко затаенной опаске при­мешивалось лестное ощущение особой значимости именно твоей отрасли, твоего участка, непреложное свидетельство личной принадлежности к высшим эта­жам власти. Вместе с наркомами бодрствовали их замы, дежурили начальники управлений, отделов. Ма­ло ли какая справка понадобится?
        Литвинов вызвал по внутреннему телефону замнаркома Крестинского, старого товарища по большевист­скому подполью.
        —      Николай Николаевич, приглашаю разделить ве­черний досуг!.. Так сказать, на чашку чая.
        —      Ох, знаю я эти чаи... Впрочем, какая разница, где сидеть? Так оно даже лучше: спокойнее... Ты, ко­нечно, в курсе?
        —      Вот и славно, — Литвинов проигнорировал воп­рос. — Тогда как обычно.
        —      Какие-нибудь материалы понадобятся? — после долгой паузы поинтересовался Крестинский.
        —      Нет, я все беру с собой... Разве что по Германии? Федор, наверное, тоже будет.
        Они понимали друг друга с полуслова.
        Максим Максимович положил трубку и по город­скому позвонил в Институт красной профессуры, где преподавал историк Ротштейн, тоже старый партиец, верный, испытанный друг.
        —      Я опять, как снег на голову... Не откажешь, го­лубчик?
        Вопрос был данью вежливости, не более. С каждым днем их становилось все меньше, твердокаменных, спа­янных общей памятью о царской каторге, эмиграции, тюрьмах, побегах. Отдав революции тело и душу, они уцелели чудом, словно смерти назло. Теперь она с удесятеренным рвением прибирала своих данников. И никогда еще им, презиравшим страх, не было так страшно, как в эти долгие зимние ночи. Из терпеливой сиделицы свирепой охотницей стала смерть. Словно подстегнутая нагайкой. Как заноза застряло в памяти это беспокойное слово «подстегнутая»! Ассоциативно оно как-то связано с закрытием общества политка­торжан и ссыльнопоселенцев. Дурной знак, «подстеги­вающий».
        Набив до отказа вместительный добротный порт­фель, Литвинов с торопливым испугом, словно его заста­ли врасплох, похлопал себя по карманам, ища ключи от несгораемого шкафа. И тут же перевел дух, увидев связку в стаканчике для скрепок, рядом с бронзовым пресс-папье.
        Он запер стальную дверцу, наложил пластилиновую печать. Потом застегнул карманы темно-синего кителя и вышел в приемную. Внизу заглянул к главному се­кретарю Гершельману:
        —      Спокойной ночи, счастливого вам дежурства.
        Подойдя к автомобилю, Максим Максимович смах­нул тающие на ресницах снежинки. Ряды бессонных окон напротив косо подсвечивали их молчаливый ис­ход. Низринуты с небес: все вместе и все-таки каждая в отдельности, подумал он и вдруг различил слитный шелест падения. Максим Максимович с болью припоми­нал тех, кому уже никто не смел, да, в сущности, и не мог, протянуть руку помощи. И еще гвоздила забота о Крестинском, который пока стоял рядом, бок о бок, хоть ощущались глубинные подвижки и настороженное ухо ловило дальний скрежет разлома.
        В кинохронике о героях-полярниках почему-то особо запомнилась отколовшаяся льдина, медленно уносимая течением. Казалось бы, что тут такого? Узенькая лента открытой воды! А уже конец, уже ничего не подела­ешь. В действие пришли неподвластные тебе силы. Собственная беспомощность — вот что страшнее всего. И видишь, и понимаешь, но даже пальцем не смеешь пошевелить.
        Когда после убийства Кирова прошла первая волна арестов, краем затронувшая и НКИД, он пытался вступаться в чуть ли не каждого, и порой не совсем безуспешно. И за других тоже потом просил, с кем не­посредственно не был связан, но кого знал и помнил как кристальных большевиков. Только это уже не действо­вало. Мельница раскручивалась на полный ход. И как проявление неумолимого абсолюта, утверждалось пра­вило отколотой льдины. Кого уносило, о тех даже не спрашивали. Они уже не принадлежали к миру живых. Пустота — всепоглощающая, глухая. Страх оставался страхом. Но неведомо как родилась и новая этика, заступившая место прежней, новый хороший тон: не видеть, не говорить, даже не думать. Так «принято», так «полагалось».
        Литвинов постоял, держась за приоткрытую двер­цу, — все не мог продышаться. Наконец тяжело сту­пил на подножку, бросил впереди себя портфель и опус­тился на сиденье.
        Шофер тут же нажал стартер. Постовой на пере­крестке Кузнецкого моста и Лубянки приложил рука­вицу к заснеженному капюшону.
        И поплыли за мутными стеклами улицы с вечно спешащий куда-то толпой, витрины продуктовых мага­зинов, кумачовые транспаранты, пивные ларьки. Все как всегда: жгучий зрак светофора, янтарное полно­луние циферблата, мрак кривых переулков, разлет пло­щадей. И сутолока возле метро, и случайный обры­вок мелодии из уличных репродукторов, и знакомый портрет в скрещении лучей.
        Обманчивая мозаика вечера, раздерганного на фраг­менты. Вопреки всему не умирала надежда на высший смысл. Без нее невозможно было работать, а значит, и жить.
        Кремлевский телефон зазвонил, когда Максим Мак­симович, переодевшись в толстовку, вдохнул аромат куриного бульона с клецками и выдернул туго накрах­маленную салфетку из мельхиорового кольца.
        —     Мы обсудили ваше предложение, товарищ Лит­винов, — Сталин говорил неторопливо, размеренно, выделяя значение каждого слова. — На церемонию по­хорон английского короля Георга Пятого съедутся мно­гие видные деятели. Такую возможность необходимо использовать, это верно... Вы меня хорошо слышите?
        —      Да-да, товарищ Сталин!
        —      Есть мнение, что Красную Армию должен пред­ставлять заместитель наркома. Как вы считаете, това­рищ Литвинов?
        —      Мне кажется, что это произведет весьма благо­приятное впечатление, причем не только на английские круги.
        —      Значит, не возражаете? — В глуховатом голосе вождя Литвинову почудилась скрытая усмешка. — Договор с Францией до сих пор не ратифицирован. Это нас никак не устраивает. Будет полезно, если военная делегация прямо из Лондона направится в Париж.
        —      Понятно, товарищ Сталин.
        —      В вопросах ратификации позиция французского генштаба может оказаться решающей. Стоит немножеч­ко подхлестнуть господ депутатов.
        «Партия как бы подхлестывает страну», — вспомнил Литвинов, опуская трубку. Ему ли было не знать, как раздражают Сталина проволочки с ратификацией под­писанного еще второго мая франко-советского договора. В сложной парламентской процедуре вообще не было нужды. Конституция позволяла обойти все эти беско­нечные дебаты в комиссии по иностранным делам и предстоящее голосование в палате депутатов, сенате. Вполне достаточно простого утверждения президентом республики. Но Лаваль решил пустить документ по полному кругу. Якобы для придания акту большей тор­жественности, как он заявил пятнадцатого мая в Москве. Сталин, как мог, обласкал тогда французского министpa, но ничего конкретного так и не добился. Он правда, сорвал досаду на нем, Литвинове, но хоть перестал упрекать в благодушии, и на том спасибо. Мнение НКИД полностью подтвердилось. В руках Лаваля договор был лишь средством давления на Германию. Недаром газеты писали, что Лаваль заручился согласием Гитлера на «тур вальса с СССР». Сталин заподозрил и более даль­нюю цель: вывести Советский Союз лицом к лицу с Гитлером, который недвусмысленно заявил о
своих притязаниях в Европе: Эльзас и Лотарингия, Данциг, литовский Мемель, Судеты. Взаимное опасение задеть потенциального противника получило отражение и в коммюнике...
        Литвинов дождался конца трапезы и, пригубив ста­кан чая, унес его в кабинет. Все тексты были у него под рукой.
        «Представители обоих государств установили, что заключение договора о взаимной помощи между СССР и Францией отнюдь не уменьшило значения безотлага­тельного осуществления регионального восточноевро­пейского пакта в составе ранее намечавшихся госу­дарств и содержащего обстоятельства ненападения, консультации и неоказания помощи агрессору. Оба правительства решили продолжать свои совместные усилия по изысканию наиболее соответствующих этой цели дипломатических путей».
        Более чем осторожно.
        К числу «ранее намечавшихся государств» принад­лежали, естественно, и Германия и Италия. Это выте­кало из общей концепции коллективной безопасности, но выхолащивало конкретную направленность догово­ра. Тем более что понятие «агрессор» обрело вполне конкретное лицо. Германия попрала Версальский дого­вор, вышла из Лиги Наций, ввела войска в Саарскую область, где прошел инсценированный нацистами пле­бисцит. Италия же вообще развязала войну/ послав экспедиционный корпус в далекую Абиссинию. Но на конференции в Стрезе эта вопиющая акция не только не встретила противодействия, но вообще практически не обсуждалась.
        Литвинов понимал опасения вождя, но не мог разде­лить его колебаний. Альтернативы не было. Приходи­лось делать недвусмысленный выбор между блоком фа­шистских государств, а он отчетливо вырисовывался, и западными демократиями. Да, последние вели двойную игру и вообще были в глазах Сталина ничуть не лучше, если не хуже, фашизма. Однако серьезность положения не позволяла оставаться в плену умозрительных схем. Советско-французское сближение было продиктовано очевидным совпадением интересов. С советской стороны было отмечено, что «товарищ Сталин высказал полное понимание и одобрение политики государственной обо­роны, проводимой Францией в целях поддержания своих вооруженных сил на уровне, соответствующем нуждам ее безопасности».
        Пожалуй, это вполне взвешенная позиция. Преуве­личивать риск подобного аванса явно не следует, ибо задержка с ратификацией существенно ослабляет его значимость.
        Если уж говорить о «подстегивании», то действи­тельно существенным прорывом на дипломатическом фронте явился советско-чехословацкий договор от шестнадцатого мая. Текст его, по существу, воспроиз­водит статьи франко-советского соглашения. За исклю­чением примечательной оговорки, внесенной во второй пункт протокола:
        «Одновременно оба правительства признают, что обязательства взаимной помощи будут действовать лишь... при наличии условий, предусмотренных в настоящем договоре, помощь стороне — жертве напа­дения — будет оказана Францией».
        С одной стороны, это фактически придавало трехсто­ронний характер обоим документам, а с другой — дава­ло Советскому Союзу свободу маневра в том случае, если Франция уклонится от помощи. В Чехословакии восприняли договор с радостью и облегчением. Недаром он был немедленно ратифицирован. Обмен грамотами состоялся уже восьмого июня, во время пребывания Бенеша в Москве. Тут все прошло с блеском.
        На встрече со Сталиным и Молотовым было очень верно подчеркнуто, что стороны придают исключитель­ное значение «действительному осуществлению все­объемлющей коллективной организации безопасности на основе неделимости мира».
        Союз с Чехословакией, а за ней стояла малая Антан­та, и прежде всего Румыния, означал уже недвусмыс­ленный вызов экспансионистским планам Гитлера. Отсюда и характерные нюансы в формулировке: «дейст­вительное осуществление». В таком контексте и упоми­нание «неделимости мира» определенно бросало вызов фашистской пропаганде, где расхожим выражением были как раз слова о «переделе мира». Естественно, что вокруг ратификации франко-советского договора завя­залась, такая борьба. Гитлер и профашистские силы в самой Франции пойдут на любую крайность.
        Нельзя исключить и инциденты, вроде убийства Луи Барту. Вот уж кто ненавидел фашизм и понимал всю его подноготную! Тонкого ума был человек, высочайшей культуры... После него осталась невосполнимая брешь. Рейно, Блюм, Мандель не идут ни в какое сравнение. Лава ль вообще малограмотный: ни с того ни с сего отнес Персию к средиземноморским державам. Смех, да и только. А главное, все время оглядывается на Берлин, целиком погряз в самом низкопробном политиканстве. Отрезвить Париж способна либо хорошая встряска, но это война, либо освежающее дуновение с Уайт Холла.
        Но его не так скоро дождешься...
        Момент для визита в Москву лорда-хранителя печати Антони Идена, яркого представителя влиятельной груп­пы «молодых консерваторов», был выбран с тонким расчетом. Вместе с Саймоном он участвовал в перегово­рах в Берлине. И вообще Иден — фигура перспективная. Не каждому дано в тридцать четыре года стать замести­телем министра иностранных дел. Он явно идет в рост. Уже лорд-хранитель печати. Москва давала шанс добить­ся положительных результатов, и он его не упустил. Ста­лин и Молотов предпочли бы партнера более высокого ранга, но уж что есть. Зато итог обнадеживающий: «дру­жественное сотрудничество обеих стран в общем деле коллективной организации мира и безопасности пред­ставляет первостепенную важность для дальнейшей ак­тивизации международных усилий в этом направлении».
        На большее у молодого лорда, к сожалению, недоста­вало полномочий.
        Словом, задел получается крепкий. Усилия, порой непомерные, принесли кое-какие плоды.
        Теперь, когда дано «добро», можно потихоньку дви­гаться дальше. А Тухачевский — кандидатура отлич­ная. И языки знает блестяще. Доверительная беседа с глазу на глаз порой выводит из тупика самую запутан­ную проблему.
        Гости приехали почти одновременно. Домработница сервировала в кабинете круглый стол с самоваром. Были поданы традиционные французские булочки, маковые баранки, чайная колбаса и тонко нарезанный лимон.
        Максим Максимович разлил чай и коротко ознако­мил с поручением Сталина.
        Крестинский удовлетворенно кивнул, мимолетным жестом огладил залысины и принялся размешивать сахар.
        —      Я помню покойного короля еще молодым офице­ром флота, — покачав головой, Ротштейн улыбнулся давним воспоминаниям. Он много лет прожил в Англии, организовал комитет «Руки прочь от России», затем вошел в состав советской мирной делегации. После поездки в Москву правительство Ллойд Джорджа отка­зало ему в обратном въезде. Он был полпредом в Персии, до тридцатого года — членом коллегии НКИД.
        Литвинов никогда не торопил собеседников. Отставив подстаканник, задумчиво катал хлебные шарики.
        —      Я хочу сказать, что похороны слишком прото­кольная процедура для серьезных бесед. Все расписано по минутам. И до, и после.
        —      Политика тонкая вещь, — Литвинов промокнул губы салфеткой. — Когда есть обоюдное желание, все так или иначе устраивается.
        —      И оно действительно есть, Макс? На Уайт Холле дуют разные ветры.
        —      Сейчас, как никогда, важно мобилизовать об­щественное мнение, но мы сами себе напортили, так все перекорежили, что впору черепки собирать. — Николай Николаевич Крестинский пожал плечами. — И зачем, спрашивается? Так, за здорово живешь, расколоть рабочее движение. Оскорбить преданных нам людей, оттолкнуть от себя! Кому это было нужно?
        —      Будем реалистами, — Литвинов успокоительно коснулся его плеча. — Линия меняется.
        —       И только-то? А не поздно ли, дорогие товарищи? Стыдно-то как! Социал-демократия, видите ли, левое крыло фашизма! Чего мы достигли таким, извините, вкладом в марксистскую теорию? Расчистили путь злейшему врагу рабочего класса? Отдали в руки пала­чей лучших борцов?.. Уверяю вас, Гитлер смеялся, кру­ша налево, направо. И коммунистов, и социал-демократов...
        —      Оставим это, Николай Николаевич, — Литвинов в сердцах скомкал салфетку. Его мясистое лицо нали­лось кровью. — Прошу запомнить: прежняя концепция категорически отброшена, — он резко взмахнул кула­ком. — Исполком Коминтерна в своей практической деятельности руководствуется прямо противоположны­ми принципами. Неужели вы так ничего и не поняли?
        —      Нет, почему? — смешался Крестинский. — Я всей душой приветствую курс на единство левых сил, но, прежде чем всерьез говорить о практических шагах, необходимо сделать самые серьезные выводы из наших просчетов. И, главное, открыто и недвусмысленно приз­нать их.
        —       Боюсь, что это нас слишком далеко заведет, — словно бы вскользь заметил Литвинов. Откровенничать стало опасно. Сталин определенно стремился столкнуть его с Крестинским. Николай Николаевич достойный, порядочный человек, но многого не понимает или не желает понимать. Член ленинского Политбюро, бывший секретарь ЦК, он уязвлен и слишком замкнут на личных переживаниях.
        —       Прошу прощения, Максим Максимович... Такой уж день нынче выдался. Одно слово: лиха беда — на­чало. Никак в себя не могу прийти.
        —      Давайте работать, товарищи.

        4

        Знак движения, солнечный знак, знак мирового огня.
        За окнами буйствует зимнее солнце. Пробиваясь сквозь занавеси, ласкает теплыми зайчиками бронзовый бюст фюрера, радужно расслаивается в хрустальных гранях чернильниц.
        Поерзав на подушечке, Гиммлер наклонился к столу и раскрыл кожаный с металлическими уголками бювар. Поверх утренней почты лежал голубой конвертик. Адъютант оставил письмо нераспечатанным. Глянув на обратный адрес, рейхсфюрер взялся за разрезальный нож с массивной рукояткой оленьего рога, но тут же от­дернул руку. Запах! Какой неприятный запах! Рот наполнила густая слюна, руки ожгло зудящим кома­риным ядом.
        Гиммлер гадливо отбросил конверт.
        Поочередно оглядев каждый палец, затем оба рука­ва — алая повязка с хагенкройцем, острый угол шевро­на, — сдул с локтей воображаемые пылинки. Десять лет минуло с той поры, как они с Маргарет продали злосчастную птицеферму, а болезнь так и не прошла. Странная, унизительная болезнь. Она могла годами дремать, затаившись в клетках, пока ее не будил какой- нибудь посторонний запах. А если не запах, то внезап­ное касание или неожиданно резкий звук. Предугадать, когда и как отзовется отравленная кровь, было никак не возможно, а значит, и уберечься от приступа. Тошнотворно-неотвязного, словно пляшущий на сквозняке пух. Идеализм артаманов [4 - Националистическое движение в Германии, позднее слив­шееся с национал-социализмом.] обернулся сплошным муче­нием. Загаженные клетки, битые яйца, свалявшееся перо. Пачкалась не только одежда. Под угрозой оказа­лась душа, взлелеянные в сердце грезы, сама идея чистоты. Мечты о духовном оздоровлении обернулись коварным недугом. Крестьянское хозяйство, труд на своей земле, естественная пища, зачатие на природе — все, что так притягательно рисовалось воображению,
обернулось засасывающей трясиной.
        Обратив в наличность принадлежавшую Маргарет клинику, приносившую весьма солидный доход, они меньше всего думали о меркантильных материях. Здо­ровый инстинкт властно звал прильнуть к живительно­му источнику, отмыться в кристальных струях от раз­лагающей скверны больших городов.
        Они обманулись в своих надеждах? Нет, тысячу раз нет! Магия проявляется в символическом жесте. Зачем, спрашивается, ему, как и всем старым борцам, потребо­валось порвать связи с церковью? Казалось бы, интим­ный акт чистого волеизъявления, но партия строго сле­дила за тем, чтобы идеальное подкреплялось веществен­ным — полицейской справкой о выходе из прихода. Великая идея всегда имеет две ипостаси: небесную и земную. Вера артаманов позвала его окунуться в навоз­ную жижу. Пусть затея с выведением чистопородной линии саксонских леггорнов не увенчалась успехом. Не о жалких несушках были помыслы, но о поколениях немецких мужчин и немецких женщин. Не в яйценоскости смысл — в действии. Мир — это воля и представле­ние. Реальная действительность далека от философско­го совершенства. Вечная борьба льда и огня, материи и духа рождает великое и омерзительное. Иначе откуда это тошнотворное дуновение? Изнурительный зуд? Паленые перья, перетопленный жир, хруст скорлупы — мерзость, ставшая памятью плоти. Охранная память, трижды целительный недуг. При мысли о бетонных склепах там, внизу, где заживо разлагается
истерзанное мясо, пульс остается ровным. Мгновенное ощущение дурноты вызывают испарения крови и экскрементов. У каждого явления свои побудительные причины. Когда в ящик с опилками падает отделенное от головы тело и, содрогаясь, вздымает древесную пыль, может начаться кожный зуд. Нервная реакция, конечно, сказывается, особенно на первых порах, но основная причина — ув­лажненные частицы дерева.
        Вождь всегда приносит себя в жертву идее, ибо он есть воплощенная воля. Оперировать следует лишь от­влеченными числами, лишенными каких бы то ни было личностных качеств. Дахау — столько-то, гильотина в Платцензее — столько-то. А если имя, то как энтомоло­гический термин, характеризующий особь. Индиви­дуальное неизбежно растворится в массовом. Это залог не только психической, но и физической гигиены.
        Гиммлер вынул похожий на карманные часы пульве­ризатор и, опрыскав руки, тщательно оросил злопо­лучный конверт. Освежающее дуновение фиалки по­могло преодолеть рвотную спазму.
        «Самый уважаемый из всех полицай-президентов!
        У Вас весьма похвальная привычка следить за проис­ками врагов отечества, например, с помощью телефона. Но почему Вы, глубокоуважаемый король всех сыщи­ков, распространяете слежку на разговоры жен бравых министров, благодаря чему их домашние слышат по телефону сплошной треск? Может быть, стоило бы Ва­шим чиновникам прекратить подслушивание, хотя бы тогда, когда речь идет о рецептах рождественских кор­жиков и когда госпожа жена имперского министра ве­дет абсолютно невинную беседу со своей больной ма­тушкой??! Если же по каким-то причинам, непостижи­мым для простой смертной, неискушенной супруги министра, такое подслушивание совершенно необходи­мо, то, может быть, его можно было проводить как-то более незаметно? Разговоры по телефону превратились для нас в мучение, ибо, когда Ваши усердные и стара­тельные комиссары подключают нас к сети подслуши­вания, мы слышим одни лишь помехи. И только тогда, когда супруга имперского министра начинает пользо­ваться выражениями, которые она, собственно говоря, не должна была бы знать, Ваши чиновники прекращают свое дурацкое дело. Повторяю, разговоры мои касались
рецептов рождественского печенья, которые, видимо, особенно интересуют Ваших сотрудников... Но шутки в сторону, милый господин Гиммлер, может быть, вовсе не Вы тот злодей, который нас подслушивает... Тогда прошу выяснить, кто же в этом повинен? Покорнейше прошу также, чтобы нас не охраняли постоянно, иными словами, не охраняли круглые сутки, а только по ночам.
        С сердечным приветом и пожеланием счастливого рождества всей Вашей семье от нашей семьи. Привет жене. Приходите к нам в гости.
        Ильза Гесс»
        Гиммлер внимательно прочитал письмо, затем еще раз пробежал глазами по строчкам, задерживаясь на особо язвительных пассажах. Крепко, крепенько, ничего не скажешь... Разыгрывает невинную барышню, чертовка! Но смела. В этом ей не откажешь: смела до дерзости. Чувствует свою силу. Он конечно же знал, что его люди прослушивают телефон заместителя фюрера по делам партии. Очевидно, этим занимается и Гейдрих, и, надо полагать, еще кое-кто.
        Но самое забавное заключалось в том, что праведный гнев фрау Гесс направлен не по адресу. Постоянные по­мехи проистекали от работы иных служб. Рейхсфюрер догадывался, каких именно. Вместо того чтобы упраж­няться в колкостях, «госпоже министерше» следовало бы зачислить Генриха Гиммлера в друзья по несчастью.
        Рейхсфюрера СС тоже подслушивали. Это выясни­лось чисто случайно через несколько дней после того, как гауляйтер Берлина Иоахим Геббельс предоставил в распоряжение центрального аппарата СС несколько новых зданий, составивших на Вильгельмштрассе це­лый квартал. Церемонии новоселья, как и положено, предшествовал детальный осмотр помещений. Тут-то и выяснился весьма тревожный факт. Телефонные аппа­раты оказались подключенными к постороннему источ­нику.
        СД не составило особого труда установить, что ино­странная агентура — по соседству располагались по­сольства — совершенно ни при чем. Столь рискованным делом, как подслушивание разговоров секретнейшего из учреждений рейха, занималась служба криптогра­фического анализа и радиоразведки при министерстве авиации. В официальной переписке она фигурировала под названием Форшунгсамт — «Исследовательская служба», или, пуще того, «Институт имени Германа Геринга». Почтенное учреждение с солидным штатом в три тысячи квалифицированных специалистов, не чу­раясь теоретических разработок в области связи, основ­ное внимание уделяло сугубо практической деятель­ности. Именно здесь были разработаны детали совмест­ной с абвером операции «Тевтонский меч», иначе го­воря, убийства министра иностранных дел Франции Луи Барту и югославского короля Александра. Причем настолько тонко, что военная разведка вышла из дела в белоснежных одеждах. Непосредственных исполни­телей — усташей из хорватской националистической организации Павелича — европейская печать почему-то связывала с происками гестапо. Гиммлера, отличавше­гося
крайней чувствительностью, подобная предвзятость глубоко огорчила. Следующий теракт — убийство ав­стрийского канцлера Дольфуса — осуществили уже СС. Терять было нечего. Зато в Форшунгсамт с удвоенным рвением взялись за радиоперехват, телефонные и теле­графные линии.
        В осведомленных кругах считалось, что контролю подлежат в первую очередь заграничные депеши, равно как и всякого рода информация, исходящая от прожи­вающих в рейхе иностранцев. Однако вскоре сюда же были причислены и всякого рода «неблагонадежные», что напрямую затрагивало прерогативы гестапо. Но даже с таким соперничеством рейхсфюрер СС мог бы скрепя сердце смириться. Как-никак Геринг еще в быт­ность его министром внутренних дел Пруссии куриро­вал тайную полицию. Наивно было бы надеяться, что он так, за здорово живешь, расстанется со знаменитой картотекой, заведенной еще при кайзере Вильгельме. Передаст ее в чужие руки, притом целиком, да не сняв предварительно копий!
        Гиммлер не питал на сей счет никаких иллюзий. Стремление Геринга распространить свой контроль и на мало-мальски значительных функционеров — на кого выборочно, на кого постоянно — тоже не вызывало особых эмоций.
        Со времен Наполеона, создавшего трехслойную систему сыска, где одна служба тайно следила за дея­тельностью другой, такое было в порядке вещей. Под имперским орлом со свастикой тоже уживались при­чудливые ответвления самых разнообразных ведомств: «Иностранный отдел» министерства пропаганды и «Третий отдел» МИДа, «Бюро Риббентропа», являюще­еся по сути внешнеполитическим органом партии, и «Внешнеполитическое бюро Розенберга», «Заграничные организации НСДАП» гауляйтера Боле и «Колониаль­ный отдел», также входящий в партийный аппарат.
        Свое особое место занимало и «Фольксдойче Миттельштелле» («ФОМИ») — «Центральное бюро зару­бежных немцев», находившееся под патронажем Ру­дольфа Гесса. Однако наиболее могущественным сопер­ником черного корпуса оставался конечно же абвер. Объединивший под своим крылом разведки трех родов войск особняк на Тирпицуфер помимо широко развет­вленной агентуры располагал дивизией специального назначения «Бранденбург». О таком Гиммлеру приходи­лось пока только мечтать. Эсэсовские формирования «Мертвая голова» годились на охрану концлагерей, не более. Короче говоря, партнеры подобрались солидные, и каждый претендовал на тотальный контроль.
        И все же эмоции взяли верх. Чувствуя себя глубоко уязвленным, шеф СС встал в позу и даже попытался обратиться лично к Гитлеру, хотя на него никак не рас­пространялась подобная привилегия. Гессу пришлось вмешаться и осадить не в меру прыткого коллегу. Он сам проинформировал фюрера об инциденте с под­слушиванием, что практически провалило первоначаль­ный замысел Гиммлера. Как и следовало ожидать, фю­рер довольно прохладно отнесся к жалобе на чудовищ­ное самоуправство военно-воздушных сил — прямые на­падки на Геринга, само собой, исключались — и посове­товал не дразнить армию. Это был полный афронт. Мало того что не поняли, так еще и оговорили! Гиммлер за­подозрил даже, что Геринг и Гесс заранее сговорились у него за спиной, а теперь просто поставили на место, как нашкодившего школяра. Тайно соперничая в боль­шом и малом, они тут же объединились, едва замаячил очередной претендент. Обиднее всего, что такое можно было заранее предвидеть, как и реакцию фюрера, кото­рый слишком дорожил бесценной информацией Форшунгсамта и вообще предпочитал не полагаться на одну, даже самую резвую лошадь. Иначе бы он не
доверил Гессу общее руководство зарубежной разведкой.
        Положа руку на сердце, следовало признать, что СД пока не более чем побег могучего корневища, побочный придаток. Гейдрих совершенно прав. Стоит перекрыть питающие артерии, как все захиреет. С Гессом тягаться никак нельзя. Мало того что в кассу «ФОМИ» стекаются деньги со всего мира. В распоряжении рейхслейтера находится еще и «Фонд Адольфа Гитлера», куда беспе­ребойно поступают пожертвования ведущих банкиров и столпов индустрии. Через «ФОМИ» не только осущест­влялась связь с организациями немецких национальных меньшинств за границей, но и координация различных секретных служб внутри рейха. Потому-то и потерпела фиаско первая попытка прильнуть к живительному источнику, что казначей Шварц и пальцем не смел шевельнуть без кивка второго человека в партии. Гесс опирается на тайную власть и вполне реальные мил­лионы. В этом его сила, а не в сентиментальных воспо­минаниях фюрера о годах заточения в Ландсберге, подаривших миру библию национал-социализма. Впро­чем, одно практически неотделимо от другого. Одним словом, следовало без промедления погасить конфликт.
        Гиммлер попросил адъютанта соединить его с квар­тирой рейхслейтера.
        —      Фрау Ильза?.. Это говорит незаслуженно обижен­ный, но по-прежнему преданный вам Генрих Гиммлер.
        —      Очень мило с вашей стороны, что вы так скоро откликнулись, господин полицай-президент! — в голо­се госпожи Гесс звучала удивленная нотка. — Вы при­нимаете мое приглашение?
        —      С превеликим удовольствием, но прежде хотелось бы устранить одно маленькое недоразумение, омрачив­шее нашу дружбу.
        —      Вы считаете это недоразумением?.. Слышите треск?
        —      Безусловно, хотя, не скрою, ваши обвинения глу­боко огорчили меня... Позвольте говорить прямо, фрау Ильза, без обиняков?
        —      Сделайте одолжение, дорогой полицай-президент!
        —      Я бы предпочел, чтобы вы называли меня просто Хайни, — проворковал Гиммлер. Своим обращением она намеренно ставила его в неловкое положение. Ох уж эта игра в простушку, не различающую чинов! — Тогда я готов забыть нанесенную мне обиду.
        —      Не хотите ли вы этим сказать...
        —      Да-да! — перебил он с наигранной горячно­стью. — Ни одно из наших учреждений ни в малейшей степени не причастно к тем маленьким огорчениям, на которые вы жаловались, милая фрау. Клянусь честью!.. О себе я уж и не говорю! Надеюсь, вы не подозреваете меня лично?
        —      Вас?.. Конечно же нет, — она казалась слег­ка озадаченной. — Я лишь поделилась с вами сомне­ниями...
        —      Значит, мы реабилитированы в ваших глазах?
        —      Будем считать инцидент исчерпанным, хоть это и не снимает основного вопроса...
        —      Вас интересует источник помех?
        —      Даже очень интересует... Вам удалось выяснить, в чем тут секрет?
        —      Иначе я был бы никуда не годным полицай-президентом, как вы лестно меня называете, фрау Ильза.
        —      Я просто сгораю от любопытства.
        —      Весьма сожалею, но это не тема для телефонного разговора, — Гиммлер сменил игривую интонацию на сугубо официальный тон. — Бели ваш муж найдет для меня несколько минут, я буду рад доложить ему все обстоятельства дела. Они не столь просты, как это может показаться. Смею уверить, уважаемая госпожа.
        —      Муж? — на сей раз ее замешательство не выгля­дело притворным. — Но он даже не подозревает о моем письме. Ведь он так занят...
        —      О, мне известно, как умеет работать Рудольф Гесс! Да это все знают!.. Кстати, сам он не жаловался на неполадки?.. Или они возникают лишь в тот момент, когда речь заходит о коржиках?
        —      Право не знаю, — она отозвалась с явным про­медлением. — Я только не помню, чтобы мы обсуждали подобные темы.
        —      Тогда я вдвойне благодарю вас за доверие* фрау Ильза. Целую ручки.
        Проверив, как записалась беседа, Гиммлер распоря­дился снять номер с прослушивания. Временно.
        Вечером он увиделся с Гессом в правительственной ложе кинотеатра «Уфа Па ласт» на премьере широко разрекламированного фильма «Наш вермахт».
        Особенно эффектно выглядели танки, на полном ходу ворвавшиеся на широкий плацдарм. Нацелив стре­ляющие орудия, они надвигались гремящими гусени­цами прямо на зал. Выскакивали из окопов солдаты, па­дали, подкошенные пулеметным огнем, и рвались впе­ред сквозь проволоку и дым. Нескончаемые эскадрильи, падающие на крыло самолеты, серии бомб, разрывы, разрушенные дома. В самый кульминационный момент на экране появлялся фюрер и зрители встречали его дружными аплодисментами.
        Сидевшие рядом генералы ограничились вежливыми хлопками. Сняв фуражки с кокардами, они остались в перчатках.
        —      Какая мощь! — на всякий случай заметил Гим­млер.
        —     Прекрасная операторская работа, — похвалил Гесс, не повернув головы.
        Гиммлер не сомневался, что разговор с женой рейхслейтера не останется без последствий. Гесс конечно же все знал, и письмо было написано не без его участия. Но форсировать события явно не стоило. Молчание — тоже знак.
        На следующее утро они вновь встретились на еже­годном приеме, который Гитлер давал для дипломати­ческого корпуса. Направляясь через анфиладу комнат в зал приемов, где ему решительно нечего было делать, Гиммлер едва не столкнулся с «Пуцци», шефом партий­ного отдела внешнеполитической пропаганды.
        —      Сервус! — фамильярно, как старый бурш, при­ветствовал он приятеля.
        «Пуцци» отличался остроумием и всегда был хорошо информирован. Поболтать с ним было намного приятнее, нежели топтаться в толпе чиновников рейхсканцелярии и МИДа.
        —      Привет, «Черный герцог», — Ханфштенгль знал, что прозвище доставит удовольствие эсэсовскому гла­варю.
        —      Вы не очень торопитесь?
        —      Увы! — развел руками Ханфштенгль. — Семь минут до начала. — Он покосился на каминные часы.
        Вышел озабоченный Гесс и, стрельнув по сторонам глубоко запавшими глазками, подозвал Гиммлера.
        —      Фюрер просит вас задержаться, — объявил он.
        Гиммлер покорно кивнул и, скрывая тревогу, тихо
        отошел в сторону. Постояв у камина, он присел на ди­ванчик. Отсюда была видна как раз та часть зала, где стояли дипломаты. Явились почти все аккредитованные в Берлине послы и посланники. Многие были в треу­голках с плюмажами, бархатных камзолах или бо­гато убранных золотым позументом мундирах. Ви­зитки, а тем более смокинги явно остались в мень­шинстве.
        —     Благословенный восемнадцатый век! — пошу­тил итальянский посол Черутти. Он казался не в меру оживленным и резво перебегал от одной группы к дру­гой. — Можно подумать, что бог, устав от наших войн и революций, передвинул стрелки назад.
        —      В восемнадцатом веке хватало своих неприятнос­тей, — заметил американский посол Уильям Додд. — Вспомните хотя бы взятие Бастилии, казнь Людовика и Марии Антуанетты, Наполеона, наконец...
        —      Вы, как всегда, правы, эчеленца. Что ж, исто­рия — ваш конек. — Оглянувшись по сторонам, Черутти удостоил поклона советского полпреда Сурица, стоявше­го особняком..
        На нем была простая черная тройка, и он не без стеснения взирал на мелькающие вокруг бутоньерки, парадные шпаги, фрачные ордена. В меру оживлялся, когда кто-нибудь останавливался возле него, но едва оставался один, вновь принимал безучастно-скучающее выражение.
        Ровно в двенадцать вошел Гитлер. За ним почтитель­но следовали министр фон Нейрат, его заместитель фон Бюлов, статс-секретарь Мейснер.
        Папский нунций в красной мантии князя церкви вышел вперед. Послы, заняв подобающие рангу место, образовали полукруг. Нунций огласил витиеватое позд­равление на довольно скверном французском. Гитлер растроганно улыбнулся, хотя ничего, кроме «Христос» и «мир», не понял.
        —      Мне удалось существенно сократить безработи­цу! — поблагодарив за добрые пожелания, похвастался фюрер, сцепив пальцы внизу живота.
        —      За счет гонки вооружений, — шепнул француз­ский посол, обернувшись к стоявшему за ним амери­канцу.
        Уильям Додд молча опустил веки. Он уже знал истинную цену шпилькам Франсуа Понсе, оказавшего нацистам финансовую поддержку.
        Приблизившись к прелату, Гитлер неловко дернулся, высвобождая для пожатия руку, и пустился в витиева­тые рассуждения на темы церковной истории, потом довольно долго рассказывал о каком-то австрийском монастыре. Легат его святейшества благожелательно поддакивал, не давая иссякнуть беседе.
        Затем наступил черед живчика Франсуа Понсе, так и сиявшего жизнерадостной улыбкой.
        —      Я слышал, что на Сене ожидается высокий паво­док, не грозит ли это славному Парижу? — поинтере­совался рейхсканцлер.
        —      О, ваше превосходительство! Надеюсь, что навод­нения не случится.
        —      Что ж, очень рад. — Гитлер шагнул к Уильяму Додду.
        —      Я слышал ваш разговор с его преосвященством, — сказал посол, пожимая протянутую руку. — Надеюсь, что исторические изыскания помогают вам скрасить досуг.
        —      Да! — Гитлер принял озабоченный вид. — Я даже предпочитаю историю политике, которая меня из­нуряет... Когда вы намерены переехать во дворец Блюхера?
        —      Боюсь, что от меня это мало зависит, господин канцлер.
        —       Крайне досадно, что из-за метро это замечатель­ное строение находится в угрожающем состоянии. Того и гляди, могут обрушиться стены... Но ничего, все, на­деюсь, устроится, — не дослушав ответа, Гитлер тепло приветствовал английского амбассадора.
        И гости, и хозяева прекрасно понимали, что обмен дежурными фразами значит не больше, чем протоколь­ная любезность. Каждый, однако, стремился выказать себя с наиболее выгодной стороны. Общество несколько оживилось, когда фюрер надолго задержался возле русского дипломата. Судя по всему, беседа протекала непринужденно. Не в пример прочим. Это наводило на размышления.
        Потом начался разъезд. Машины подавались с короткими промежутками. Отъезжающие одаривали прислугу чаевыми.
        Гесс появился, когда Гиммлер, оставшись в полном одиночестве, уже начал терять терпение.
        —      Обстоятельства изменились, — скрестив на груди руки, небрежно уронил Гесс. — Фюрер сейчас очень занят.
        —      Понимаю, рейхслейтер, — Гиммлер встал, одер­нув мундир, — вы говорили, что у него есть вопросы ко мне?
        —      Вопрос.
        —      Я бы мог как следует подготовиться, если бы знал, в чем дело. Хотя бы приблизительно...
        —      Так уж и не догадываетесь! — Гесс насмешливо вздернул кустистые брови. — Хотите откровенно?
        —      Трудно выразить словами, как я дорожу вашим товарищеским отношением, рейхслейтер.
        —      Словами?.. Недурно сказано! Время требует от нас не слов, а поступков.
        —      Что я должен сделать, рейхслейтер? — смиренно, как проштрафившийся школяр, потупился Гиммлер. — Приказывайте.
        —      Приказывает фюрер, я могу лишь советовать, как товарищ по партии. — За ханжеским смирением Гесса проскользнула откровенная издевка. — Вам не кажется, что ваши парни взяли слишком резвый темп, Гиммлер? Фюреру надоели телефонные склоки. Имейте это в виду.
        —      Я не совсем понимаю вас, рейхслейтер? — про­лепетал Гиммлер, несколько успокаиваясь. — Какие склоки?.. Почему-то стало хорошим тоном валить на нас чужие грехи.
        «Неужели эта стерва так ничего и не сказала ему? — подумал он, готовясь выбросить козырную карту. Но Гесс опередил его, сразу же дав понять, что стоит выше всяких личных обид.
        —      Бедный вы, бедный... Я не спрашиваю, зачем вам понадобилось подключаться к телефонной сети военного министерства, мой кроткий Генрих! — Гесс презритель­но хмыкнул. — Но имейте в виду, что господа с Бендлерштрассе принесли официальный протест. Они жаждут крови.
        «Только этого не хватало! — внутренне обмер Гим­млер. — Не позже, не раньше».
        —      Боюсь, что я не совсем в курсе...
        —      Что ж, тем хуже для вас. Имейте в виду, что мы не намерены вмешиваться.
        —      Я понимаю, — удрученно кивнул Гиммлер. — А у них есть доказательства?
        —      Ваших засранцев, — напевно и с очевидным удо­вольствием протянул Гесс, — задержали на месте прес­тупления, так сказать... Нешуточная ситуация, Гим­млер. Как бы не повторился уже известный спектакль.
        —      Что бы вы посоветовали, рейхслейтер?
        —      Проглотить пилюлю, как бы горька она ни была. Главное, не пытайтесь выгораживать своих уголовни­ков. Их придется дезавуировать... Непосредственных начальников тоже задвиньте куда-нибудь подальше.
        —      Это все?
        —      Посмотрим, как будут развиваться события...
        —      Спасибо, рейхслейтер! — Гиммлер облегченно перевел дух.
        Он лишний раз убедился, что Гесс говорил не только от своего имени. Но зато Гейдрих хорош! Прет напролом, как танк. Министр Фрик совершенно прав: убийца.

        5

        Лиловая дымка над Лондоном пахла горелым кок­сом. На зеленых лужайках, слезясь, оплывала ноздрева­тая ледяная глазурь. Знобкий западный ветер трепал приспущенный флаг над Букингемским дворцом. Крепо­вые ленты жалили на лету красный крест святого Геор­гия, синие диагонали святого Андрея. Вспугнутые коло­кольным звоном сорвались с квадратных зубцов Тауэра вещие вороны.
        Почил Георг Пятый, король Великобритании и Ир­ландии, император Индии. Занавешены разделенные полуколоннами окна министерских апартаментов Уайт­холла. Улица Парламента, Трафальгарская площадь, Адмиралтейский экран — всюду черные банты, пере­витые шнурами. Траурные полотнища, дубовые листья, влажная хвоя венков.
        Над каминными трубами «Конной гвардии» беспо­койно металась чайка, затесавшаяся в голубиную стаю. Когда на Темзе вскричали гудки, она взмыла вверх и, покружив возле «Часовой башни», скрылась за Вест- министерским мостом.
        Похоронная процессия направлялась к собору. Кон­ногвардейцы в сверкающих нагрудниках и золотых шлемах с ниспадающими хвостами слегка покачива­лись в седлах. Изредка всхрапывали завитые мелким шариком вороные, прядая ушами, выдыхая горя­чий пар.
        Артиллерийский лафет осеняли знамена, расшитые гербами Соединенного Королевства и Саксен-Кобург-Готской фамилии. Вернее, Виндзорской, как она стала именоваться после семнадцатого года, перевернувшего мир. Отречение от германских корней родового древа подвело своеобразный итог эпохе, сокрушившей родст­венные династии Гогенцоллернов и Романовых. Врага и союзника.
        Окаймленные рамкой газетные полосы напоминали о деяниях покойного короля. Не посягая на прерогативы парламента и кабинета, он достойно представлял вели­кую империю, распростершуюся на бескрайних простоpax океанов и материков. Монарх и отец семейства, офицер флота и джентльмен.
        Многочисленные фотографии воспроизводили досто­памятные эпизоды. Король в детском приюте, под бал­дахином на спине слона, на палубе дредноута, ощети­нившегося жерлами плутонгов. Какая эпоха, какие просторы, какая жизнь! Доки, заводы, блестящие рауты, праздничные улицы европейских столиц. Щемящая прелесть довоенного быта и военно-полевой аскетизм. Теплые встречи в Канаде, Австралии, Новой Зеландии. Охота на тигров в Хайдарабаде. Маневры в африканс­ких песках. Парады и аудиенции. Бок о бок с монар­хами, диктаторами, президентами, улыбчивыми раджа­ми в роскошных тюрбанах и вождями племен, увешан­ными клыкастыми ожерельями.
        Не остался без внимания и трогательный жест пер­вых лет: пятьдесят гиней в пользу семей бастующих докеров. Своевременное напоминание нации, сумевшей сохранить единство перед лицом повального безумия, шквалом пронесшегося над континентом. И хоть косну­лось краем моровое поветрие, но милостью провидения не содрогнулись вековые устои. Воистину остров в бу­шующем море. Большевики, фашисты, анархисты — это не для старой доброй Англии. «Никогда, никогда, ни­когда англичанин не будет рабом!» Слава богу, перебо­лели кровавым бунтом в далеком младенчестве. Клас­совые бои, стычки с доморощенными нацистами, восста­ния на заморских территориях остались за кадром. Не стоит вспоминать, неуместно. Да и вообще нет памяти о прежнем, как учит Екклисиаст. Все суета и томление духа.
        Пред дивным порталом и непроглядным мраком отверстых дверей, куда вливается торжественно-опечаленная процессия, утихают мирские страсти. Сюда, как в вечность, вливаются реки и вытекают отсюда. Тончай­шие колонны, слитые в пучки, расходящиеся звездами нервюр, в беспредельность рвущийся свод. И таинствен­ный гул, и мрамора холодное дыхание, и вещий сумрак.
        Молодые люди с парадными аксельбантами плавно опустили венки, каменея вполоборота на карауле. Ми­нистры и генералы, расправив ленты, почтительно скло­нили головы. Кто солидно и обстоятельно, а кто и пос­пешно, словно преодолевая неловкость. Безмолвная дипломатия мимолетных касаний, призванная выразить всю глубину подобающих случаю чувств. Примиряю­щая символика взглядов, которыми обменивались даже представители соперничающих держав. И никто не за­метил, что кукловод, направлявший слаженное движе­ние фигурок во фраках, нечаянно перепутал нити. Пан­томима, призванная отобразить смирение власти земной перед властью небесной, дала осечку. В гротескных пируэтах старомодного танца a la Cranach [5 - В стиле Кранаха. Имеется в виду цикл гравюр Лукаса Кра- наха Старшего «Пляски смерти».] явственно обозначилась иррациональная аура века. Когда средст­во становится целью, общественное сознание начинает двигаться вспять. Во тьму инстинкта, где теплом ма­теринского лона дышат почва, кровь и беспамят­ство.
        С пещерных времен смерть безотказно служила политике. Мировая бойня, открыв счет на миллионы и миллионы, содрала непрочную пленку цивилизации. Фридрих Ницше оказался пророком. Бог действительно умер. Зловещая эмблема, уместная прежде разве что на кладбище или в монашеской келье, перекочевала на солдатский мундир. Как раз к сроку подросло новое бес­памятное поколение, жаждущее упиться бредом. Под­точенный неизлечимым недугом мир разлагался зажи­во, но этого никто не видел. Пророков, как обычно, побили каменьями — кто мыкается на чужбине, кто подыхает за колючей проволокой.
        Чисто внешне официальная церемония протекала без единого сбоя, в полном согласии с графиком и предпи­санным этикетом.
        Жарко пылали свечи, отуманенные влажным ды­ханием цветов. Рябило в глазах от геральдической рос­сыпи алых и белых роз. Оранжерейной духотой одурма­нивали сингапурские орхидеи и нежные, чуть тронутые увяданием фиалки Пармы.
        Фотографы, не сумевшие обзавестись пригласитель­ными билетами, приникли к пикам ограды. Дымно вспыхивал магний, высвечивая фасы и профили в раз­меренно продвигавшейся веренице высокопоставленных персон. Ордена на подушечках, вызолоченные кареты, бифитеры с алебардами — все было многократно запе­чатлено на пластинках и пленках. Люди на тротуарах. Кортеж лимузинов с флажками: «роллс-ройсы», «пак­карды», «альфа-ромео», «бьюики». Лакированные кас­кетки полиции. Августейшая вдова под белой вуалью. .
        Белое — траурный цвет королев. Тщательно подвитые усы и бородка Эдуарда — крупным планом.
        «Король умер, да здравствует король!» Жизнь про­должается.
        Вспышка за вспышкой, словно блики в потоке бытия: услужливо распахнутые дверцы, медленно распрямля­ющиеся фигуры в цилиндрах и треуголках, адмиральс­кие фуражки, импозантные лысины, почтительно скло­ненные проборы. Азартная охота, расточительная, как сама жизнь. Разве что сотая доля отснятого материала обретет вневременность застывшего мига на цинковой пластине набора. Остальное — насмарку, а всего лучше в огонь, чтоб извлечь из пепла серебро. В огне обновляет­ся природа, но заключенная в черепе вселенная, не­повторимый микрокосм исчезают бесследно. Всеведущая наука открыла, что и в человеческом теле содержатся драгоценные элементы, правда в ничтожных количест­вах. Немецкие ученые даже сумели подсчитать, сколько это будет в пересчете на пфенниги. Ничтожная сумма! Волосы, идущие на парики, намного дороже находя­щегося в них золота.
        В атмосфере разливалось растлевающее дыхание гидры, еще не готовой плюнуть огнем.
        Британия правит морями, Британией — кабинет министров, король представительствует. Минули дни официального траура. Страна отпраздновала корона­цию Эдуарда Восьмого. Сейсмограф дипломатической активности лихорадочными всплесками регистрировал назревавший разлом земной коры. Шифровальщики трудились в поте лица. По всему выходило, что тридцать шестой год станет переломным.
        Советская делегация — правительство представлял Литвинов, армию — Тухачевский — оказалась в центре всеобщего интереса. Англия как бы заново открыла для себя романтического героя, который уже однажды стоял под стенами Варшавы и вполне способен на куда бо­лее дерзкий поход. Срочно переводилась изданная во Франции биография маршала. Оказалось, что и в эпоху сплошной механизации личное обаяние кое-чего стоит.
        Особняк на Кенсингтон пэлес гарденс, 5, где разме­щалось советское полпредство, превратился в одно из наиболее притягательных мест британской столицы.
        Полпред Иван Михайлович Майский (на пригласи­тельных билетах, как и в верительных грамотах, ранг советского представителя полностью соответствовал титулу Венского регламента [6 - Ambassadeur Extraordinaire et Pleneporentiare — Чрезвычай­ный и Полномочный Посол.]) устроил прием, на кото­рый были приглашены высшие офицеры Великобри­тании.
        Специально для них прокрутили порядком исцара­панную ленту, запечатлевшую воздушный парад. Когда на небольшом экране замелькали выпрыгивающие из люков фигуры в комбинезонах и шлемах, десятки, сот­ни, может быть, тысячи раскрытых куполов, послыша­лись восхищенные возгласы. Массовость десанта и юве­лирное приземление одновременно восхитили и ошело­мили обычно сдержанных англичан. Как только зажег­ся свет, посыпались вопросы:
        —      Это солдаты или тренированные спортсмены?
        —      Сколько человек было в воздухе?
        —      Вы создаете отборные формирования?
        —      У вас есть воздушные командос?
        —      Кинотрюк исключен?
        Тухачевский и военный атташе комкор Путна едва успевали отвечать.
        —      Вы все видели собственными глазами, господа, — Михаил Николаевич кивнул на экран. — Именно в таком направлении развивается военная мысль.
        —       Не смею сомневаться в ваших словах, господин маршал, — зажав под мышкой стек, поднялся генерал Бэль. — Но, на мой взгляд, воздушные десанты не могут иметь самостоятельного значения. Эти впечатляющие сцены из области научной фантастики. Нечто вроде «Борьбы миров» Уэллса.
        —       Уэллсом я зачитывался еще в гимназии. Но, если говорить серьезно, в научной фантастике немало дельно­го. Я, например, вполне допускаю, что еще мы с вами станем свидетелями межпланетных полетов.
        —       «Из пушки на Луну»? — вызвав корректный смех, спросил генерал. — Я тоже люблю поразвлечься фантазиями.
        —       Не хочу делать дурных пророчеств, но в гряду­щей войне нам придется столкнуться с боевыми ракета­ми. Если эта тема вас занимает, мы бы могли встретить­ся на этих днях и продолжить обсуждение.
        В четверг Тухачевского принял начальник штаба военно-морских сил адмирал Четфилд.
        —      Зная, что нам предстоит увидеться, господин маршал, я не стал докучать вам расспросами, хотя до сих пор под впечатлением увиденного.
        —      Смею уверить, что это не кинотрюк.
        —      Фантазии, трюки, цирковые фокусы — боже, какая глупость. Можно подумать, что мы выращиваем своих офицеров в инкубаторе. Не стану скрывать, но мне известно, что вы уже использовали воздушный де­сант в ходе маневров. Жаль, что при этом не было наших наблюдателей. Остается лишь позавидовать французс­ким коллегам. Лично меня весьма интересует возмож­ность совместных операций авиации и флота.
        —      Это очень интересный аспект, господин адмирал. Исход многих операций был бы совершенно иным, если бы атаке с моря предшествовала выброска парашютис­тов. Я совершенно с вами согласен... Что же касается посылки наблюдателей, то, уверяю вас, мы будем только рады принять английских друзей. Считайте это офи­циальным предложением. Подробности мы можем сог­ласовать по обычным каналам.
        Тухачевский мысленно поздравил себя с успехом. До конкретных договоренностей было еще далеко, но обнаружился интерес, и это давало надежду. За Четфилдом стоял самый могучий флот на земном шаре.
        Политика Уайтхолла строилась на абсолютной уве­ренности в том, что агрессивные устремления Гитлера направлены прежде всего на Восток. Отсюда со всей ес­тественностью вытекало индифферентное отношение к самой идее коллективной безопасности. Литвинов, при всей его опытности, так и не сумел стронуть англичан с этой железобетонной позиции. Даже его доверительное свидание с Иденом не привело к сколь-нибудь сущест­венным сдвигам. Разве что стали понятнее позиции обеих сторон. И вот первая долгожданная ласточка. Она хоть и не делает весны, но, безусловно, сулит потеп­ление.
        Вечером советская делегация посетила Букингемский дворец.
        В сиянии хрустальных подвесок утонченная роскошь двора произвела впечатление даже на искушенного наркома. Стол в виде широкой подковы был сервирован в лучших традициях восемнадцатого века: массивные, пунктированные алмазом бокалы работы Гринвуда, ворчестерский фарфор с рельефным, ослепительно си­ним декором, знаменитое серебро королевы Анны, не­превзойденное по простоте и благородству форм.
        —      В прошлом у нас были кое-какие трудности, — приветствовал Литвинова Эдуард Восьмой. — Но мы можем жить в добром согласии и успешно развивать торговлю.
        Задушевный тон придал светской банальности долж­ную значимость, а намек на «трудности» не стоило принимать близко к сердцу. Если подразумевался арест английских электриков, вызвавший действительно серьезное осложнение отношений, то дело давным-давно уладилось. ЦИК досрочно освободил осужденных инже­неров. Словом, король сказал все, что положено королю, а министр ответил, как подобает министру.
        Тем более что Эдуард сразу же переключил внимание на Тухачевского:
        —       Какая строгая и вместе с тем импозантная фор­ма! — простодушно восхитился он и глазом знатока скользнул по золотым звездам на рукавах и петлицах. — Очень-очень к лицу, сэр маршал... Говорят, наши дамы без ума от вас? Поздравляю!
        Михаил Николаевич сдержанно поблагодарил за сомнительный комплимент. Он давно примирился с восторженным поклонением прекрасного пола и хлест­кой назойливостью газетчиков. Ничего хорошего это не принесло. Скорее, напротив, доставило множество огорчений, подчас серьезных. «Красавец маршал», «большевистский Александр», «военный гений револю­ции»... Эти и подобные им журналистские перлы, мягко говоря, не прибавляли друзей. С легкой руки французов, которые первыми стали трубить о «красном Бонапарте», английские журналисты с удивительным единодушием навалились на исторические параллели. С кем только из наполеоновских маршалов его не сравнивали!
        Эта навязчивая доминанта, пожалуй, была опаснее всего. Тухачевский превосходно понимал, какой сугубо специфический смысл обретает на родимой почве даже вскользь брошенное словечко — «бонапартизм».
        И года не прошло, как была перепечатана пятнадца­тилетней давности беседа со Сталиным. Зачем, спра­шивается, вновь раздувать отгоревшие уголья? Значит, ничего не забыто и каждое лыко в строку.
        Маршал почти осязал, как сгущается и растет аморф­ная липкая масса, выбрасывая то здесь, то там хищные щупальца. Это заставляло постоянно держаться насто­роже, обдумывать каждое слово, контролировать каж­дый жест. Особенно здесь, за границей, где тоже велись свои закулисные игры, чьи ходы лишь смутно угадыва­лись в общем контексте международной политики. Хотелось верить, что стрельба ведется по площадям не прицельно, но уж слишком открытой была позиция, чтобы не придавать значения даже пустяковым, слу­чайным на первый взгляд попаданиям.
        Когда закончилась, притом очень скоро, официаль­ная часть и гости налегли на закуски, маршала отыскал Бэль.
        —       Рекомендую попробовать омара под майонезом, — посоветовал генерал и, ловко орудуя пинцетами и крюч­ками, разделал клешни. — Должен заметить, что с опе­ративной стороны применение массивного десантирова­ния встречает определенные возражения... — продол­жил он вне всякой связи с гастрономическими рекомен­дациями. Но развить тему не пришлось, потому что рядом словно из-под земли возникла высокая дама в палантине из баргузинских соболей. Молодящаяся, эффектная, перегруженная бриллиантами: бальная княжеская коронка, ожерелье, браслет.
        —      Как поживаете, генерал?
        —       Спасибо, миледи, превосходно... Как вы поживае­те?.. Маршал Тухачевский, леди Астор, — с непринуж­денностью старого знакомого выполнил он лаконичный обряд представления.
        Видимо, именно этого и ждала дама, сразу же завла­дев вниманием гостя.
        —      Счастлива знакомству с вами, знаменитый мар­шал!.. Говорите по-английски?
        —      Немного. С французским дело обстоит несколько лучше.
        —      Я читала о вас в газетах. Поистине блистательная карьера! — она легко перешла на французский. — Ока­зывается, вы дворянин, маршал?..
        —      Как и Ленин, мадам.
        Она рассмеялась, давая понять, что принимает ответ за шутку, и сразу зашла с другой стороны:
        —      Надеюсь, вы не англофоб?
        —      С чего бы это?.. По убеждениям, как вы могли бы, наверное, догадаться, я интернационалист.
        —      Полностью разделяю ваши взгляды... Однако вы говорите, как истый парижанин. Впрочем, чему я удив­ляюсь? Столько лет французский был языком дворянст­ва, а для благородных людей не существует националь­ных границ... Немецкий знаете так же хорошо, господин Тухачевский?
        —      Пожалуй, — с заминкой ответил он. — Но пред­почитаю все же французский, как международный язык дипломатии.
        —      Браво, маршал! Вы действительно дипломат, и очень тонкий. Я, кажется, уже успела сказать, что наши немецкие друзья совершенно очарованы вами.
        —      О каких друзьях речь, мадам?
        —      Разве вы не останавливались в Берлине, господин Тухачевский? Прошлой осенью?
        Тухачевский внутренне подобрался. Разговор приоб­ретал подозрительную остроту.
        —      Я солдат, миледи, — он и не пытался заглушить металл в голосе. — Боюсь, что мы не поймем друг дру­га. — И уже мягче, с задумчивой улыбкой обронил: — Вряд ли у нас найдутся общие друзья. Мои — все в России.
        —       Я, очевидно, неловко выразилась, — леди Астор казалась смущенной. — В пересказах всегда возникает путаница... Виной всему впечатление, которое произвёл ваш остроумный тост... Ах, прошу прощения, сэр Генри делает мне какие-то знаки! — изящно присев, она скользнула к старому джентльмену, угрюмо вертевше­му пустой бокал.
        —      Генри Детердинг, — счел необходимым пояснить Бэль. — «Роал Детч Шелл». Второй в мире магнат нефти. Между нами говоря, ужасный мизантроп.
        —      Понятно, — кивнул Михаил Николаевич. Имя Детердинга многое говорило. — А дама?
        —      Леди Астор? Очаровательная женщина! Конечно, в своем роде... Лично я не одобряю пронацистских сим­патий.
        Ситуация прояснялась. Детердинг, щедро финанси­рующий движение Освальда Мосли, эта Астор... Конеч­но же она ввязалась в разговор с определенным намере­нием. Да и информирована превосходно. Одно слово «останавливались» чего стоит! Характерный акцент. Об «остановке» в Берлине знал очень узкий круг лиц. О краткой встрече с генералами вермахта и тосте в ответ на здравицу в честь Красной Армии — тем более. Утеч­ка, притом почти наверняка преднамеренная, могла быть только с немецкой стороны.
        «Останавливаясь» в Берлине, Тухачевский выполнил личное пожелание Сталина, озабоченного слишком рез­кой реакцией нацистской пропаганды на советско-чехословацкий договор. Изменил ли ситуацию обмен комплиментами? Едва ли. Но сейчас важно не это... На докладе в Кремле присутствовал только нарком Воро­шилов. «Кто из немецких генералов встречал вас, това­рищ Тухачевский?» — поинтересовался Сталин в самом конце. — «Фриш, Бломберг, Гальдер. Все старые знако­мые с веймарских времен». — «Это хорошо, что знако­мые. Но теперь эти знакомые — фашистские генералы. Поэтому их заверения о желании восстановить с нами добрые отношения имеют особое значение. Но мы, ко­нечно, не можем полагаться на одни добрые заверения. Добрые заверения подкрепляются делом».
        Именно так и закончил тогда Сталин, многократно варьируя по своему обыкновению одни и те же сочетания слов. Зная его манеру, легко было восстановить в па­мяти.
        О протокольном (выпили по бокалу секта) обмене тостами Михаил Николаевич не доложил, посчитав это ничего не значащей мелочью. И вот оказалось, что это вовсе не мелочь в иных глазах...
        —       Нас прервали на самом интересном месте, мой маршал, — Бэль со вкусом обыгрывал характерные нюансы французского языка. — Меня действительно живо интересуют возможности воздушных десантов. Обстановка, конечно, не самая подходящая, но тем не менее...
        —      Совершенно с вами согласен. С картой в руках мы могли бы провести маленькую штабную игру, — Туха­чевский принужденно улыбнулся. Беседа с леди Астор оставила неприятный осадок.
        —      Думаю, такая возможность представится... На­сколько мне известно, вы встречаетесь с адмиралом Четфилдом? Он любит мысленные эксперименты. Поче­му бы и нам не взять для примера какую-нибудь опера­цию минувшей войны?
        —      На ваш выбор, — маршал понял, что армия не хочет отставать от флота. — Вы хозяин.
        —      Предположим, неудачную воздушную атаку на базы германских подводных лодок в Брюгге. Должен сказать, что она вызвала разочарование в возможностях военно-воздушного флота.
        —        Я знаком с точкой зрения Морриса, даже написал предисловие к русскому переводу. Единственное преиму­щество массированных налетов он видит в преследова­нии уже разгромленного противника, причем «мало­культурного». Это не выдерживает серьезной критики. Насколько я знаю, британская военная мысль развива­лась в ином направлении. У вас есть замечательные достижения во всех областях авиации, включая де­санты.
        —      Борьба мнений не утихает, — Бэль скептически улыбнулся... — Оценить возможности парашютистов на примере операции в Брюгге будет весьма поучительно.
        —       Можете играть за любую сторону. Выбирайте сами: Антанту или немцев?
        —       Предпочитаю свою команду. Какова численность парашютистов?
        —      Допустим, тысяча. Для начала. Перед нами ставятся следующие задачи: вывести из строя храни­лища горюче-смазочных материалов, перерезать пути подвоза, создать площадки для приема подкреплений, включая тяжелую технику. В современных условиях тут нет ничего невозможного. А в будущем... Кстати, генерал, я возлагаю большие надежды на совершен­ствование автожиров и геликоптеров. Хотелось бы ознакомиться с вашим опытом в этой области.
        —      Боюсь, что вы убедили меня. — Бэль уклонился от ответа. — Я вынужден коренным образом пересмот­реть мнение о Красной Армии. Признаю свое пора­жение.
        —      Поражение? В данном случае атакующие войска одержали победу. Хотелось бы надеяться, что в союзе друг с другом наши страны сумеют предотвратить войну.
        Расстались с Бэлем почти сердечно. Тухачевский догадывался, что англичане занимаются боевыми раке­тами, и не случайно заговорил о межпланетных пере­летах. Если сегодня доступ к секретным разработкам закрыт, пусть отложится на будущее. О дальнем обна­ружении самолетов посредством отражения электро­магнитных волн он даже не заикнулся. С научной сторо­ны эта проблема была решена учеными физико-технического института еще в те годы, когда Тухачев­ский командовал Ленинградским округом.
        Утро следующего дня оказалось свободным.
        —      Не хочешь прокатиться по городу? —предложил Витовт Казимирович Путна. — Лондон того стоит, уве­ряю тебя. Когда еще доведется увидеть?
        —      Переодевшись в штатское, они удобно устроились на заднем сиденье «кросслея».
        —      Есть специальные пожелания? — Путна пред­упредительно протер запотевшие окна, поднял внутрен­нее стекло.
        —      Разве что музей музыкальных инструментов? Хотелось бы взглянуть на здешние «Страдивари», но это не обязательно.
        —      Посмотрим, где оно может быть, — Путна вынул путеводитель. — Ройал колледж оф мьюзик, наверное?.. Принц Консорт роуд. Где-то совсем рядом, у Саут Кен­сингтон.
        —      Тогда на обратном пути.
        —      По-прежнему увлекаешься скрипками?
        —      Что делать? Музыка — жизнь души. Жаль, вре­мени катастрофически не хватает.
        —      Не раскрыл еще секрета лаков?
        —      Еще не раскрыл...
        Они выехали на широкую Бейсвотер. По правую сторону проносились лужайки парков, среди темных стволов мелькала позеленевшая бронза конных статуй. Слева тянулись тесные ряды домов, удививших Туха­чевского обилием дверей, разнообразием цвета и мелких архитектурных деталей.
        —      У каждого свой вход, свой дом, пусть хоть часть дома. Оригиналы!
        —      Этого у них не отнимешь. Даже движение и то левостороннее.
        —       Не хочется верить, что и здесь фашизм пустил свои липкие побеги. Нацизм — это болезнь, парализую­щая волю к сопротивлению. Чехословакия, Франция, Австрия, Польша — всюду дает знать о себе эта ба­цилла.
        —      Верно. Только в Англии все немножко не так. Британца не заставишь орать: «Хайль!» Не тот харак­тер. Ирландское государство — разговор особый. Там действительно всякое возможно. Но здесь... У Мосли и его хулиганов нет прочной опоры в народе.
        —      А как насчет промышленников, высшей аристо­кратии?
        —      Ты имеешь в виду эту Астор? Лорда Лотиана?.. Политические симпатии налицо, и с ними нельзя не считаться. Но у доморощенных фюреров нет шанса. Наши газеты определенно перехлестывают насчет Англии. Это никому не на пользу, кроме Гитлера.
        Великобритания — могучая страна. Договор с фран­цузами, нет слов, крайне важен, но без англичан он так и останется на бумаге.
        —      Ты меня агитируешь? — уголками губ улыбнул­ся Тухачевский. — Будем надеяться, что Максим Мак­симович сумеет найти общий язык с Иденом.
        —      Иден, к сожалению, не премьер.
        —      Даже не министр иностранных дел. В основных позициях я согласен с тобой, но вся беда в том, что твои хваленые англичане попустительствуют Гитлеру. Ду­мают, что останутся в стороне... Зато они весьма чув­ствительны к разбою чернорубашечников в Африке. Понимают, что Абиссинией не ограничится. Поддержка Франции для них тут очень важна. Вот мы и попро­буем нажать на Лондон через Париж.
        —      Чертовски хочется повидать Иеронимуса!
        —      Он нас будет встречать, уверен.
        —      Судя по откликам, французы в восторге от ма­невров. Молодец Уборевич!.. Кстати, английские газеты довольно язвительно проехались на наш счет. «Фашист­ские наблюдатели на военных учениях большевиков» и далее в том же духе. Это к вопросу о принципиаль­ности. Пригласив итальянцев, мы потеряли в глазах прогрессивной общественности.
        —       Политически это был правильный шаг. Бели у меня и были какие сомнения, то здесь, в Лондоне, они окончательно отпали. Я даже рад, что англичан это задело за живое. Мы ясно дали понять, что наша система союзов преследует одну-единственную цель — коллективную безопасность. Двери открыты для всех.
        —      И для Гитлера?
        —      Гитлер никогда не откажется от своих планов, а значит, и не присоединится к европейскому сооб­ществу. Иначе бы он не порвал с Лигой Наций. Анти­советская установка Германии очевидна для всех. Но это отнюдь не значит, что, прежде чем бросить­ся на Восток, вермахт не ударит по Западной Европе. Мы были бы последними простофилями, если бы не пытались сыграть на противоречиях между импе­риалистами. Принципы не всегда совпадают с реальной политикой.
        —      Марбл Арч, — Путна показал на монументаль­ные трехпролетные ворота, напоминающие триумфаль­ную арку. — Там дальше Гайд-парк.
        Машина плавно свернула на Парк-лейн.
        —      Тот самый?
        —      Уголок ораторов... Хочешь взглянуть? — Путна постучал в стекло шофера. — Так уж устроен человек, что ему необходимо бывает выговориться.
        Они пошли по аллее, блаженно щурясь навстречу солнечной неге. Ласковый ветерок перегонял по траве лоскутки прелых листьев. Снега почти нигде не оста­лось. Тянуло прижаться щекой к платану и погладить замшевую кору. Она казалась мягкой и теплой.
        Ни ораторов, ни слушателей в парке не встретили. На скамейке, изредка покачивая коляску, дремала моло­дая мама. Тут же шуршал газетой старичок в распах­нутом пальто, а чуть поодаль две благовоспитанные девицы играли в серсо.
        —      Тут это и происходит? — оглянувшись по сторо­нам, спросил Тухачевский.
        —       Странно, что никого нет. Обычно как войдешь, так сразу же наткнешься на очередного цицерона. Каких только призывов не услышишь! Один требует немедленно уйти из Африки и заняться Европой, дру­гой — напротив, чуть ли не всем миром переселиться в Уганду. Кто претендует на роль пророка, кто защи­щает права престарелых моряков... Всего и не пере­числишь. Над этим, конечно, можно потешаться, а мож­но и нет...
        Тухачевский уловил недосказанное и ничего не от­ветил.
        Витовта он знал чуть ли не с самого детства. Вместе служили потом в лейб-гвардии Семеновском полку. В гражданскую прошли от Волги до Камы. Кротовка, Бугуруслан, Уфа, Челябинск — это ли можно забыть? Тухачевский принял армию в самый критический момент. «Штаб отбивает атаки противника», — доло­жил начштаба. Куда уж дальше... Пятая отступала, измотанная до последнего предела, обескровленная в боях. Отступала, «огрызаясь жестоко», как проникно­венно заметил Витовт. До Волги белым оставалось два, от силы три перехода. Но они не сделали их. Пятая устояла и перешла в наступление. Блюхер, Вострецов, Хаханьян, Эйхе, Борчанинов, Ермолин, Гайлит, Матиясевич, Лапин — каждый в отдельности и все вместе они совершили почти невозможное. Не верить им, сом­неваться — все равно что не верить себе, а Путна, комдив-27, витязь Витовт — самый близкий.
        Омская стрелковая сражалась и на Западном фрон­те. Ее командир знает, почему Тухачевскому пришлось отступить от Варшавы. И когда было приказано пода­вить кронштадтский мятеж, он опять оказался рядом. Доблестный всадник, как на гербе «Погоня»[7 - Литовский геральдический символ — рыцарь с мечом, пресле­дующий противника.]. Это сокровенное, устоявшееся. На всю жизнь.
        Но было и другое, пребывавшее в некой почти аб­страктной обособленности. Подобно слоям керосина и воды, сосуществующим, но не поддающимся смеше­нию. «В 1923 году состоял в троцкистской оппозиции». «Примкнул к объединенной оппозиции, от которой ото­шел в конце 1927 года». Две короткие строки в личном деле, точно крест-накрест забитые доски.
        Впервые за все эти дни, впрессованные в жесткий распорядок программы, они остались с глазу на глаз. Молчание скорее соединяло, нежели разделяло. Оба думали об одном и том же, а слово могло обернуться ложью. Скупо отмеренная недреманным, имплантированным в мозг соглядатаем, ставшим частью души, речь утратила свое исконное предназначение. Есть вещи, которые не принято обсуждать. Для них суще­ствуют готовые формулы, раз и навсегда закрываю­щие проблему. Поэтому лучше и вовсе не говорить, даже если молчание угнетает. Или переключить­ся совсем на иное, принудив смириться бунтующий разум.
        —      Что вообще происходит? — осторожно, точно пробуя тонкий лед, спросил Путна. — Какие ветры веют?
        —      Сам-то как ощущаешь, Витовт Казимирович?.. Нелегкий вопрос. И все же легче спросить, чем отве­тить.
        —      Понимаю.
        —      Чего ж тогда спрашиваешь, ежели понима­ешь? — Тухачевский снял перчатку и с нажимом обвел извилистые узоры коры. Пальцы обожгло проморо­женным наждаком. — Ну, скажу я тебе, старый това­рищ, — суровые ветры. Успокоит такой ответ? Ненуж­ный это разговор, Витусь, вокруг да около. Если есть что конкретное, давай напрямую. Увиливать не стану.
        —      Прости, Михаил Николаевич! Мы же здесь, как на необитаемом острове. Буржуазной прессе веры, ко­нечно, нет, но тут столько наверчено, так бьет по нервам... Московские газеты приходят с запозданием, радио... А что радио? Словом, тяжело.
        —      Терпи, казак. Трудное время нам выпало. Но мы солдаты: надо служить... С тобой лично, по-моему, все в полном порядке. Никаких вопросов.
        —      Пока...
        —      Вот и довольствуйся этим «пока». Человек не властен над собственным завтра. Нигде и никогда. Но есть народ, есть великая страна. Этим и нужно жить.
        —      Все так, Михаил Николаевич. В большом у меня нет и тени сомнений. Все правильно. Но как доходит до отдельно взятого человека, верного, испытанного в борьбе товарища... Вот тут — извини. Не могу понять. Хотел бы, очень хотел, но не могу. — Путна ослабил галстук, повернул вдавившуюся в кожу запон­ку. — Помнишь «Повесть о непогашенной луне»?
        —      Еще бы.
        —      С ним тоже «все в порядке», с Пильняком?
        —      Точно не знаю, но тревожных сигналов как будто нет. В свое время всыпали по первое число, потом успокоились. Тебя-то это с Какого боку затрагивает?
        —      Меня? — Путна окинул Тухачевского пустым, отрешенным взглядом и отрицательно помотал голо­вой. — Не обо мне речь, не только обо мне... Мы все, как Гаврилов. Прикажут лечь под нож, и мы безропотно ляжем. Потому что «так надо», потому что этого тре­буют «высшие интересы». Вот в чем штука.
        —      Может, и так... Но мы с тобой не пешки, Витовт. От нас очень многое зависит, и мы многое можем сделать. Столкновения с фашизмом не избежать. Это и есть «высшие интересы». Поэтому не лезь на рожон. — Тухачевский взмахнул зажатой в руке перчаткой. — И не поддавайся на провокации... Поедем?
        Они повернули к выходу, вминая листву во влаж­ный песок. Изредка похрустывали под ногой прошло­годние желуди, колючие орешки платана.
        —      В музей?
        —      Как-нибудь в другой раз.
        Проскочив перекресток, где замерли перед свето­фором два встречных потока красных автобусов и чер­ных кебов, машина вырвалась на Гросно-плейс и по­неслась по Воксхолл-бридж роад. Показалась бурая Темза, суда на приколе. На набережной свернули на Майлбэнк и, миновав парламент, влились в поток, про­двигавшийся к мосту Ватерлоо.
        Тухачевский воспринимал великий город как разор­ванную партитуру. Обрывками завораживающей ме­лодии летели навстречу колоннады и купола. Жизне­утверждающим трагизмом звучала воздушная готика. Гениальный порядок в хаосе небытия. Шостакович! Это его музыка звучала в ушах. Милый Дим Димыч, это он стоял и стоял перед глазами.
        «Правда» со статьей об опере «Леди Макбет Мценского уезда» добралась до Лондона только вчера. Гля­нув на заголовок — «Сумбур вместо музыки», Тухачев­ский ощутил резкий прилив крови к вискам. Не сразу удалось сосредоточиться, дочитать до конца. За огуль­ными обвинениями и бранью угадывалась недвусмыс­ленная угроза. Критике подвергался не только компо­зитор, создавший себе на беду гениальное творение. Раздраженный выпад насчет «наиболее отрицательных черт «мейерхольдовщины» обнаруживал куда более далекий прицел. Ради того, чтобы лишний раз заклей­мить левое искусство (в газете упоминалось «левацкое»), не стоило городить огород. Трудно было отделаться от мысли, что опера явилась лишь поводом для очеред­ного нагнетания страстей. Крушение воинского эшело­на, падеж скота, клеветнический роман, хозяйственное дело — не в отдельной личности суть и не в событии как таковом. Жертвой пропагандистской кампании с одинаковым успехом мог стать и прославленный музыкант, и безвестный доселе расточник коленчатых валов.
        Статья была без подписи, следовательно, имела директивный характер. Молнию низверг Олимп. Ос­тавалось гадать, куда именно направлен главный удар.
        Литвинов выразил опасение по поводу Мейерхольда. «Пятая годовщина РККА, — бесстрастно и коротко напомнил Максим Максимович, — премьера спектакля «Земля дыбом». Не помните?.. «Троцкому работу свою посвящает Всеволод Мейерхольд». Тогда такое счита­лось в порядке вещей, но нынче... Не знаю».
        Михаилу Николаевичу оставалось лишь подивиться сложным узлам, которые завязывала жизнь. Ничто не проходило бесследно. То, что даже мимолетная, а то и вовсе случайная близость к Троцкому могла обер­нуться крупными неприятностями, в общем было по­нятно. По крайней мере поддавалось объяснению. Но когда брошенная с широким замахом сеть накрывала «й чистых, и нечистых» и все они превращались в оди­наково виновных, трезвый разум отказывал.
        —      Через Стренд на Пиккадилли? — Путна отвлек маршала от изнурительного бега по замкнутой траек­тории. — Колонна Нельсона, Национальная галерея...
        —      Давай-ка лучше до дому, Витовт Казимирович. Могут быть телеграммы...
        —      Завтра Иван Михайлович дает завтрак. Военный министр Даф-Купер уже прислал визитку. И вообще день забит до отказа.
        —      Ну и замечательно. Я почти уверен, что англи­чане примут приглашение, а уж Якир не подкачает. У него есть на что посмотреть.
        —      Скрипочки, значит, побоку?
        —      Попробуем послезавтра, если ничего не случится.
        —       «Что день грядущий мне готовит?..» — невесело пропел Путна и расстегнул пальто. — Душновато, не находишь?.. Я почему Пильняка вспомнил... Ты читал его «Красное дерево»?..
        —       «Красное дерево»?.. Что-то такое припоминаю. По-моему, именно за это и прорабатывали?
        —      Дело знакомое. Пророков всегда побивали ка­меньями. А он определенно пророк. «Всех ленинцев и всех троцкистов прогонят»... Попробуй кто скажи такое... А он посмел.
        «По слову его», — пронеслось в голове Витовта Казимировича. С запоздалым сожалением он подумал о том, что у Тухачевского, который не только никогда не при­мыкал к оппозиции, но и не раз схлестывался с самим Троцким, тоже нет охранной грамоты.
        —      Не помню подобного «предсказания»... Это когда было? В двадцать девятом?
        —      Двадцать восьмом... Я книжку в Берлине купил.
        —      Не имеет значения. Судьба троцкизма решилась окончательно и бесповоротно еще в двадцать седьмом. Тебе ли не знать? — Тухачевский дал понять, что не желает продолжения разговора.

        6

        Самолет Люфтганзы, прибывший из Лондона, встре­чал в Темпельгофе майор Остер. Получив из рук пило­та запечатанный конверт, он сел в «опель», поджидав­ший с работающим мотором прямо на летном поле, и поехал в управление военной разведки и контрраз­ведки.
        Германское посольство и разведывательные службы тщательно собирали любую информацию о визите военной делегации СССР: газетные вырезки, радио­перехват, светские сплетни, слухи. Все материалы, включая фотографии Тухачевского и Путны, где они были запечатлены рядом с самыми разными, порой совершенно случайными людьми, спешно переправля­лись в Берлин. Судя по всему, не приходилось, по край­ней мере в обозримом будущем, опасаться существен­ных изменений британской позиции.
        Стало известно, что руководитель экономического департамента Форин оффиса Эштон-Гуэткин и советник Чемберлена Лейт-Росс готовят записку, в которой высказываются в пользу таможенного союза с Герма­нией. В руки агента абвера попал обрывок копироваль­ной бумаги с фрагментом текста чрезвычайной важ­ности:
        «Германская экспансия в плане растущего экспорта была жизненно необходимой, естественным направле­нием для нее явилась Центральная и Юго-Восточная Европа, и в обмен на прежние германские коло­нии ей могли предоставить компенсацию в виде суб­сидий».
        Нетрудно было прийти к успокоительному заклю­чению, что Великобритания с пониманием относится к восточной политике рейха и, следовательно, едва ли пойдет на сближение с Москвой. Предложение субсидий означало не только согласие с программой вооружений, но и недвусмысленную ее поддержку. Но в отношениях между странами нет раз и навсегда завоеванных рубежей, а ветры над Темзой отличаются особым непостоянством. Коварство Альбиона вошло в пословицу.
        Глагол «мочь», употребленный в прошедшем вре­мени, явно не способствовал безудержному оптимизму. Мало ли какие похлебки варятся во всякого рода кан­целяриях? Куда важнее, что подадут на стол.
        Миссия Тухачевского определенно повлияла на на­строения в высших военных кругах, что так или иначе скажется на ситуации во Франции. В будущем подоб­ное развитие событий может привести к значительным осложнениям.
        Рудольф Гесс потребовал предложений.
        Получив секретный пакет из партийной канцелярии, Гейдрих позвонил Канарису. Условились встретиться с глазу на глаз. Интересы рейха превыше симпатий и антипатий. Фридрих Вильгельм Канарис, возгла­вивший абвер всего несколько месяцев назад, ни на йоту не сомневался в том, что Гейдрих подслушивал и его телефоны. Благо, штаб-квартира абвера находилась в непосредственной близости от военного министерства.
        Случай любит выкидывать забавные коленца.
        Шефа СД Канарис помнил еще лейтенантом воен­ного флота: оба служили на одном корабле. Как стар­ший офицер крейсера «Берлин», он даже входил в со­став «суда чести», разбиравшего скандальное дело Гейдриха.
        Внешнюю канву составляли похождения по женской линии: адюльтер в своем (морских офицеров) кругу. Было и еще кое-что, слегка напоминавшее брачную аферу, прикрытую скоропалительной женитьбой. Но все это так, зыбь на поверхности, каемка прибоя. Истинная причина лежала много глубже, в сфере политики. Весной 1931 года это еще считалось несов­местимым со службой. Особенно на флоте, где чуть ли не каждый второй мог похвастаться дворянской приставкой «фон». Генералам-аристократам, даже от­прыскам коронованных фамилий, вовсе не возбраня­лось поддерживать национальное движение господина Гитлера, но формальная принадлежность к партии была несовместима с присягой. Офицер не мог позволить себе якшаться с нацистами, тем более эсэсовцами, уже успевшими снискать дурную славу. Для этого надо было выйти в отставку, как Рем или Геринг. Иное дело абвер: работа в военной разведке считалась по­четной. Но такого субъекта, как Гейдрих, полковник Николаи никогда бы не взял к себе в штат.
        Одним словом, оскандалившегося героя пришлось выкинуть за борт. Национальная революция помогла ему вновь выплыть на поверхность. Менее чем через два года о нем упоминали уже с опаской. Он составляет списки противников режима, обеспечивает прикрытие поджигателям рейхстага, а затем их же и убирает. Не в пример флоту черный корпус уготовил своему любимцу феноменальный взлет. В двадцать девять лет — бригаденфюрер, эсэсовский генерал. Затем лик­видация Рема и его шайки, тесные связи с Герингом, организация концлагерей.
        Канарис располагал подробным досье на Гейдриха. По нынешним временам, там не было темных пятен. Пороки проклятого прошлого обернулись несомнен­ными достоинствами. Даже неумение деликатно рабо­тать. Вернее, нежелание: Гейдрих способен по-медвежьи ополчиться даже на очень серьезного противника, но он ничего не делает по наитию, под влиянием чувств. Все заранее продумано. Канарис колебался лишь в оценке его аналитических возможностей. Для того чтобы просчитать комбинацию на много ходов вперед, требуется полная свобода воображения. Грубой силой ее не заменишь. Это все равно что лупить по клавишам молотком. Звук громкий, а мелодия не вы­танцовывается. А ведь Гейдрих прилично играет на скрипке, и вообще из музыкальной семьи. Люди подоб­ного склада обычно прибегают к более утонченным методам.
        Болванов, вырядившихся в комбинезоны телефо­нистов, сразу же засекла контрразведка, хотя сам Канарис предусмотрительно постарался остаться в тени. За провокационной эскападой скрывалось нечто более значительное, чем простое соперничество. Гейдрих проводил волю диктатора. Возможно, прямо и не выска­занную, угодливо предугаданную, но волю.
        В докладе фон Бломбергу Канарис воздержался от неуместных домыслов, но постарался покрепче науськать «Резинового льва».
        Заваруха вышла на славу. Фюрер, как и следовало ожидать, занял беспристрастную позицию. Пойманных на месте преступления головорезов отправили в Дахау. Скорее всего, они уже на свободе.
        Канарис принял Гейдриха в салоне, отделанном темным резным деревом. С рогами оленей удачно со­четался мейсенский фарфор — вазы на камине, тарел­ки с пейзажным рисунком, чубук кайзера Вильгельма Первого.
        —       Я получил сведения, что маршал Тухачевский в середине февраля прибудет в Париж, — удобно устро­ившись в гобеленовом кресле, Гейдрих с хрустом раз­мял пальцы.
        —       Предположительно тринадцатого, — ласково кив­нул Канарис.
        —       Туда же направляется и генерал армии Уборевич. В Чехословакии он развил поразительную активность. Военные заводы уже начинают работать на русских.
        Кажется, достигнуто соглашение о сотрудничестве разведок.
        —      Даже так? — равнодушно удивился Канарис. — Бенеш взял резвый темп.
        По данным абвера, вопрос о миссии разведуправления Красной Армии еще не вышел из стадии об­суждения.
        —      Если славяне так быстро смогли договориться, то что мешает нам, немцам? — пошутил Гейдрих. — Знакомая картинка! — он показал на блюдо, запечат­левшее старый замок в лесистых горах.
        —      В самом деле? — Канарис обернулся, словно не помнил, где и что у него висит. — Кажется, это ваш Вевельсбург? Господин Гиммлер затеял грандиозную перестройку?
        —      Обычный ремонт. Строения очень запущены, и некоторая реконструкция, конечно, понадобится.
        —      Еще бы! Такая древность. Со времен Аттилы, можно сказать.
        В глубине души Канарис потешался над этой макабрической чепухой: гунны, рыцарь-висельник Вевель и прочее. Но коль скоро кровавая романтика стала составной частью нацизма, с ней приходилось считать­ся. Арендовав за одну марку в год поместье, принад­лежавшее когда-то падерборнскому епископату, Гим­млер намеревался основать там духовный центр СС. Словно школьник, начитавшийся готических романов, он жил грезами об орденском государстве, безбожно перемешав иезуитскую иерархию с тевтонским ритуа­лом. Все валил в одну кучу: рыцарей «круглого стола», катаров и нибелунгов. Кошмарное месиво! Но даже оно превосходно вписывалось в бюрократические струк­туры.
        В штаб-квартире на Вильгельмштрассе существо­вало особое ведомство «Вевельсбург», возглавляемое штандартенфюрером Таубертом, который исправно подписывал умопомрачительные счета главного архи­тектора Бартельса.
        Канарис отдавал должное деловитости нацистов. Они умели воплощать в реальность любой бред. Это даже нравилось. Пропустив мимо ушей намек на со­трудничество, он задал несколько вопросов на темы древней истории, столь своеобразно понимаемой рейхсфюрером, и, описав полный мистический круг, возвра­тился к началу беседы, к английским новостям.
        —      Не будем забывать, досточтимый коллега, что король Артур, столь почитаемый вашим патроном, был предводителем бриттов. В книге фюрера о нашем английском партнере тоже говорится вполне уважи­тельно, как о потенциальном союзнике. В отличие от французов, этих легкомысленных представителей вы­рождающейся латинской расы, к тому же переме­шавшихся с неграми. Я правильно излагаю? — В бе­седах с людьми типа Гейдриха Канарис придержи­вался удобной роли несколько усталого, слегка цинич­ного шутника. В последующем пересказе интонации ускользают и доносчик предстает чуть ли не идиотом. — Итак, насколько я представляю, нам предстоит пора­ботать во Франции. Что вы предлагаете?
        —      Обратиться к французам. С ними все же проще, чем с русскими, — почти в тон ответил Гейдрих, доско­нально изучивший повадки партнера. — Начнем с ли­деров?
        —      Если удастся помешать ратификации, то совет­ско-чешское соглашение потеряет практическую цен­ность. Это очевидно. Ключевой фигурой, безусловно, является Леон Блюм. Но я бы поостерегся от повто­рения заманчивого опыта с Луи Барту. Нет, вы не думайте, я не испытываю к Блюму особых симпатий. Он же из Моисеева племени... Кстати, почему господин Штрайхер упорно именует их всех Исидорами? Это так принято?
        —      Думаете, устранение Блюма ничего не даст?
        —      При нынешних настроениях французы могут еще больше качнуться влево. Но это мое мнение. Решать вам.
        —      Вы же знаете, что я ничего не решаю. Нужны новые идеи. А тут вся надежда на вас.
        —      Спасибо за доверие. Всегда рад служить.
        —      Значит, можно надеяться на помощь? Я имею в виду парижские связи.
        —      Это я должен просить вас о помощи. В Париже вы обскакали абвер на целый корпус. Но все, что в наших силах, мы сделаем.
        —      Если дело только за Блюмом, то я не вижу осо­бых препятствий. Хороший посредник или даже цепь посредников... Вас волнуют следы?
        —      Меня уже мало что волнует в этой жизни. Перед лицом крупного общественного возмущения никто в мелочах копаться не станет. Достаточно молвы. Нетруд­но предугадать, какие адреса будут названы. Очень уж ограничены возможности... Опять усташи? Поли­тика мстит за шаблонный подход.
        —      А если сами французы?
        —       «Боевые кресты» полковника де ля Рока?.. Мы, конечно, не вправе удерживать французских пат­риотов от проявления праведного гнева. Почему бы и нет? И все же я остаюсь при своем мнении. Нем­ножечко пугнуть, пожалуй, не вредно. — Канарис при­нял на колени большую персидскую кошку. — Но не больше.
        —      Хорошо. Тут не будет проблем.
        —      Гора родила мышь. Если так пойдет дальше, нас обоих просто уволят, вытолкают взашей... Выкла­дывайте, что у вас на уме, дорогой коллега. — Кошка заурчала и выпустила когти. Пришлось согнать. — Вы же знаете, с какой готовностью я иду вам на­встречу.
        —      Никакой задней мысли... Просто я подумал, что всякий двусторонний договор предполагает, есте­ственно, две сферы влияния. Пока мы обсуждали только одну.
        —      В России становится неимоверно трудно рабо­тать, — с полуслова понял Канарис. — НКВД имеет ты­сячи добровольных помощников. Все следят за всеми. Выезд и въезд под строгим контролем, обмен людьми сведен до минимума. У нас очень мало достоверной информации. Едва ли я сумею сообщить вам что-либо новое.
        —      Однако у вас на руках вся колода. Это я пришел на пустое место, — посетовал Гейдрих. — Судя по газе­там, в Советском Союзе разворачиваются любопыт­нейшие процессы. Режим явно не обладает всей полнотой власти. То, чего мы достигли в считанные дни, у них растягивается на годы.
        —      Поверьте, что я с неослабным интересом слежу за московскими событиями. Вы совершенно правы, там еще много неясного. Однако я почти уверен, что в самом ближайшем будущем у нас появится возмож­ность проводить более активную политику.
        —      Французы и особенно чехи одобрительно отзы­ваются об их армии. Теперь к общему хору присоеди­нились и англичане. Особенно лейбористская печать. Ваше мнение?
        —       Это, безусловно, серьезная, причем быстро расту­щая сила. У нас в генштабе тоже придерживаются такой точки зрения. Вам это, конечно, известно...
        —      Однако в среде высших офицеров имеются суще­ственные разногласия?
        —       Как и всюду, коллега, и это нормальный про­цесс. Я в курсе дискуссий, которые временами выпле­скиваются на страницы печати, но не склонен к поспеш­ным выводам. Споры между новаторами и традициона­листами неизбежны в генеральской среде. Вы знаете, какой это замкнутый, разъедаемый завистью мирок. Тухачевский и этот Иероним Уборевич определенно принадлежат к лагерю твердых реформаторов. Круп­ные танковые формирования, ударная авиация, мас­сированные десанты — это их конек. Кстати, здесь эти люди близки к воззрениям германской школы.
        —      Что делает их особенно опасными.
        —      Несомненно.
        —      Было бы интересно ознакомиться с имеющими­ся на них материалами. У нас почти ничего нет, я имею в виду существенное. Вы же знаете, что я вынужден был начинать с нуля.
        —      Вы знакомы с нашими традициями, старый друг. — Канарис взял бронзовый колокольчик. — Такие вопросы решают на высшем уровне... Чашечку кофе?

        7

        Как призраки ночи, летят со всех концов Берлина фургоны с теплой надписью «Хлеб». Разрозненной эскадрой летучих голландцев плывут навстречу фур­гоны с уютным названием «Мебель». По пустым ули­цам, погруженным в предутренний сумрак, мимо опущенных жалюзи и закрытых ставнями окон. От голых лип Унтер-ден-Линдена и обледенелых каналов, от Александерплац и Шарлоттенбурга, от Грюнвальда и Штеттинского вокзала. Темны витрины Вертгейма, заперты двери кафе-автоматов Ашингера.
        Не ящики с румяными булочками потряхивает на поворотах, не штабеля полуторных матрасов для молодоженов качает на переездах трамвайных путей. Унижением, болью, бедой провоняли глухие фургоны. Кого вытащили из теплой постели, кого отвозят с ноч­ного допроса в тюрьму. Лучше не думать, не знать, не спрашивать. Мертвенный свет фар обливает над­менный лик Беролины, но в медных очах богини незря­чая пустота, и синие искры первых трамваев просвер­кивают на медных ее губах.
        В резиденции посла Соединенных Штатов наполь­ные часы отбили восьмой удар.
        Едва Уильям Додд вошел к себе в кабинет, как ему передали личную телеграмму Кордела Хэлла. Государственный секретарь требовал ответа, суще­ствует ли непосредственная угроза войны. Видимо, в том и заключается смысл дипломатии, что постоянно приходится подкреплять очевидные факты.
        —      Свяжитесь с канцелярией Нейрата на предмет аудиенции, — распорядился посол.
        С угрозой вообщегоспода в Вашингтоне, очевидно, смирились. Теперь их волнует«непосредственная».
        Вспомнилась поездка в Прагу и конфиденциальная встреча с Бенешем. «Немцы ненавидели нас в течение многих столетий, — сказал президент. — Сейчас они преисполнены решимости аннексировать Чехию. Сна­чала частично, затем полностью».
        Доказательств было предостаточно, но кто мог на­звать тогда точные сроки? Чехословакия, Польша, Литва, Франция, Нидерланды — где, когда начнется война?
        Подвинув кресло к журнальному столику, Додд взял пачку обандероленных газет и наскоро прогля­дел политические новости. Немецкая печать дружно обрушивалась на Рузвельта. «Бёрзен цайтунг» назы­вала американского президента новым Вудро Виль­соном, пытающимся подавить и предать несчастный германский народ. В геббельсовской газете «Ангриф» проскальзывали особенно раздраженные, скорее даже бранчливые нотки. Замалчивая существо президент­ского обращения, нацистская пропаганда дружно ата­ковала близоруких пацифистов, плутократов и, конечно, евреев. Лишь более сдержанная в оценках «Берлинер цайтунг» своими словами пересказала президентское послание о предотвращении войн.
        —      Ты чем-нибудь огорчен, дорогой? — озабоченно спросила миссис Додд. Она вошла в халате, держа в руках поднос со стаканом апельсинового сока. На блюдечке были рассыпаны гомеопатические крупинки.
        —       «Толпа, как женщина», — миссис Додд распра­вила салфетку. — Вероятно, господин Гитлер знает, как надо обращаться со своим народом... Прими, по­жалуйста.
        Додд покорно проглотил лекарство.
        —      Марта уже встала?
        —      Наводит красоту, — улыбнулась жена. — Крон­принц с супругой пригласили ее на прогулку.
        —      Значит, она занята? Жаль.
        —      Тебе что-нибудь нужно? Луи Фердинанд обещал заехать после одиннадцати.
        —      Тогда сделай милость, попроси ее отвезти запис­ку в русское посольство. Мне необходимо повидаться с Сурицем. Звонить, по понятным причинам, я бы не хотел.
        Додд подошел к конторке и, набросав несколько слов на бланке, вложил его в конверт. Затем достал визитную карточку.
        —      Опять этот большевик! — миссис Додд была неприятно удивлена. — Ничего, кроме огорчений, это не принесет. Попомни мои слова... Ты же отдал ему ответ­ный визит?
        —      Что делать: протокол. Притом это было в про­шлом году.
        —      Подумай хорошенько, Уилл. Если не о нас, то хотя бы о президенте.
        —      Так надо, детка, поверь мне...
        —      Ну если ты уверен... — состроив выразительную гримасу, она взяла письмо. — Сказать, чтоб отдала в собственные руки?
        —      Если возможно, дорогая, но не обязательно. Спасибо тебе. Это действительно важно.
        Марта Додд доехала до отеля «Адлон» и отпустила машину. Не стоило лишний раз привлекать внимание. Советское полпредство находилось в соседнем квартале, и спокойнее было пройтись пешком. Жизнь в Берлине многому научила.
        —      Полпред в настоящее время отсутствует, — рас­сматривая карточку чуть ли не на просвет, сказал де­журный и вызвал советника.
        —      Я дочь американского посла, — отрекомендо­валась она, отдавая письмо.
        —      На словах ваш отец ничего не просил передать?
        —      Нет, здесь все сказано. Он не хотел звонить.
        —      Все ясно, мисс Додд, — понимающе улыбнулся русский дипломат. — Скажите вашему отцу, что его будут ждать к семи часам. При всех обстоятель­ствах. Спасибо за вашу любезность.
        —      И вам спасибо.
        Марта прошлась по аллее маркграфов. На зимнем фоне каменные фигуры выглядели довольно-таки нека­зисто. Особенно смешон был толстый господин в парике, горделиво попиравший корзину, наполненную сельско­хозяйственными плодами. Пришлось нагнуться, чтобы разобрать имя славного властителя Бранденбургской марки, олицетворявшего богиню изобилия.
        В начале одиннадцатого приехал Липский. Додд поздравил его с присвоением посольского ранга. Когда было покончено со светскими любезностями, поляк попытался прозондировать почву.
        —      Опять пошли разговоры, будто бы Гитлер втихомолку готовит политический и военный договор с Советами. Вам ничего не известно?
        —      Я давно не виделся с господином Сурицем. В последний раз он с жаром высказывался в пользу советско-германских торговых связей, и у меня дейст­вительно возникло подозрение, что это неспроста. Но договоры с Францией и Чехословакией развеяли сомне­ния. В крайнем случае речь может идти о пакте в рамках коллективной безопасности, но Гитлер вряд ли на это пойдет. Мне приятно, господин Липский, что в Варшаве по достоинству оценили ваши усилия, — американский посол обдуманно намекнул на германо-польскую декла­рацию о «прочной дружбе».
        —      Это дело временное. Германия намерена аннек­сировать часть моей страны. Об этом ясно свидетель­ствуют карты, развешанные повсюду. Несколько дней назад я заявил новый протест, но так и не получил удовлетворительного ответа. Начав переговоры о тор­говле, русские и немцы были близки к военному союзу. Цель Гитлера — изолировать Францию. Если ратифи­кация сорвется, возможен любой сюрприз. Нечто вроде второго Рапалло.
        —      Не будем гадать, — тонко улыбнулся Додд. — Надеюсь, что полковник Бек сумеет вовремя сориенти­роваться.
        Липский принужденно пожал плечами. Конечно, в глазах Америки позиция его страны выглядит ничуть не лучше, чем той же Франции или даже России. Все в конце концов преследуют собственные интересы. Но Соединенным Штатам с их высокомерным изоляцио­низмом едва ли пристало играть роль мирового блю­стителя нравственности. Светский человек, тем более посол, не должен позволять себе подобных намеков. Впрочем, что взять с профессора истории? Эти замше­лые интеллигенты мыслят абстрактными категория­ми прошедших веков.
        Догадываясь, о чем примерно думает собеседник, Додд не спешил заполнить затянувшуюся паузу. Наблю­дая за поведением Липского, он пришел к заключению, что поляк не слишком сочувствует диктатуре полков- киков, хотя и не выказывает осуждения. Карьерный дипломат, он повинуется своему правительству и со­храняет внешнее беспристрастие, когда затрагиваются даже самые щекотливые вопросы.
        Липский заерзал под изучающим, до неприличия пристальным взглядом американца.
        —       Почему люди так слепы, мистер Додд? — с непритворной горечью молвил польский посол. — Просто-таки не умеют видеть очевидных вещей или трусли­во отворачиваются. Да, у нас есть договор с Гитлером на десять лет, только я не поручусь даже за ближайшие два-три года. Мы значительно слабее Германии. Нам никогда за ней не угнаться. Они угрожают не только нам. Германия не ограничится тем, что вновь аннекси­рует большую часть Польши. Следом пойдут Эльзас-Лотарингия, Австрия и Чехословакия. И тогда рейх сможет контролировать Балканскую зону и всю Балтику. Если Гитлеру это удастся, вся Европа окажется в его власти. Что будет потом, знает только бог.
        —      По-моему, все было ясно еще в тридцать третьем году.
        —      У нас не оставалось другого выхода. Когда Герман Геринг охотился с моим министром в Беловеж­ской пуще, то без обиняков предложил совместно ударить по России.
        —      Чистейший блеф, особенно в то время.
        —      Откровенная провокация. Бек так это и расценил.
        —      Вы читали вчерашний выпуск «Фелькишер Беобахтер», господин Липский?
        —      Признаться, нет, еще не успел.
        —        Напрасно. Это газета самого Гитлера... Мое вни­мание привлекла корреспонденция из Будапешта. В ней говорится о притязаниях Венгрии и Польши на приграничные части Чехословакии. Что вы думаете по этому поводу? Немецкий журналист ссылается на заяв­ления компетентных лиц.
        —      Мне решительно ничего не известно, — Липский удивленно пожал плечами. — С чехами мы как-нибудь договоримся, а вот Советы, рейх... Трудно выбирать, что хуже, мистер Додд: Сцилла или Харибда. У Гер­мании нет общих границ с СССР. Путь на Москву снова пройдет по нашим костям.
        —      На Москву? Но только что вы выражали обеспо­коенность по поводу советско-германского сближения.
        —      Дружба хищников опаснее вражды. В Польше не забыли разделов. Для нас одинаково чреваты оба ва­рианта. Возьмите, к примеру, договор с чехами. Каким образом Красная Армия сможет прийти к ним на по­мощь? Мы никого не пропустим через свою территорию! Тухачевский уже однажды стоял под Варшавой, но господь бог и маршал Пилсудский сотворили чудо. Маршала, увы, с нами нет, а бог... Нет, мы не само­убийцы, чтоб позволить большевикам пройти через Польшу.
        —      Зачем заранее сжигать за собой мосты? — успо­коительно заметил Додд. Он сочувствовал Липскому, но не настолько, чтобы позволить водить себя за нос. — Жаль, что вы не успеваете следить за газетами. В се­годняшней «Берлинер цайтунг» есть сообщение о визите в Варшаву русского генерала.
        —      Как же! Иеронимус Уборевич! Персона очень нам хорошо известная. Его армия стоит у наших гра­ниц. Вооружены до зубов.
        —      В чем цель визита, если не секрет?
        —      Какие секреты от вас, господин посол?.. Он едет к чехам, у них же теперь такая дружба. У нас только гостит. Конечно, генеральный штаб его принимает. Сосед все-таки. Как у них говорится, худой мир лучше доброй ссоры.
        Часы в гостиной пробили вторую четверть. Скоро должны были приехать Гогенцоллерны. Пожалуй, не стоит им встречаться здесь с польским послом.
        —      Теперь я значительно лучше понимаю ситуа­цию, — сказал Додд на прощание.
        Липский не сообщил ему ничего нового. Но было любопытно выслушать человека, который содейство­вал заключению унизительного для Франции пакта. Додд записал разговор по свежим следам! Не столько для отчета, сколько для истории. Ведь все рано или поздно становится историей, даже собственная жизнь.
        Чета Гогенцоллернов прибыла точно в назначенный час. Луи Фердинанд и его жена, приходившаяся родной сестрой королеве Дании, и, конечно, свергнутый кайзер Вильгельм тоже вызывали живейший интерес профес­сора-дипломата.
        —      Не уделите мне пять минут, ваше превосходи­тельство? — попросил кронпринц.
        —      Всегда к вашим услугам, — поклонился посол.
        —      Все эти дни я находился под впечатлением нашего разговора. Помните, мы говорили о франко- русском союзе и перспективах объединения балкан­ских стран?..
        —      В контексте внешней и внутренней политики Гер­мании, — уточнил Додд. — Включая преследование ев­реев.
        —       Совершенно верно, — с готовностью согласился Луи Фердинанд. — Рассматривался весь комплекс. Но я не вижу пока реальной альтернативы режиму, зато окружение Германии почти наверняка приведет к новой войне. — Он казался подавленным. — Неужели у нас нет никакого выхода?
        —      Вообще-то наша беседа носила академический характер, но если вы хотите знать мое мнение, я готов. Разумеется, строго конфиденциально, — Додд не сомне­вался, что кронпринц все перескажет отцу. — Более прогрессивное правительство, свобода религии и свобода печати. Иного не дано. Немецкий народ заслуживает лучшей участи, — провожая Луи Фердинанда, он уже сожалел о вырвавшихся словах. Откровенничать было совершенно ни к чему.
        Слух об особой преданности рейхсвера и лично Бломберга императорской фамилии оказался пустыш­кой. Военный министр даже не упомянул экс-кайзера в последней речи.
        Вскоре позвонили из канцелярии, и неприятный осадок забылся. Нейрат любезно назначил время.
        Додд мысленно похвалил жену, догадавшуюся сменить ставший притчей во языцех старенький «шевроле» на «бьюик».
        —      На Вильгельмштрассе, — сказал шоферу.
        В полдень он уже сидел в кабинете Нейрата. Окна по обыкновению были плотно зашторены. Многочислен­ные бра и настольные лампы дышали душным жаром театральных кулис.
        —      Для начала позвольте вручить, ваше превосхо­дительство, эту книгу, — Додд передал первый том дневника, подготовленного Хантером Миллером. — Помнится, она вас заинтересовала.
        —      Благодарю от всего сердца, уважаемый господин профессор. Как вам живется в Берлине?
        —      Замечательно, господин министр. Я успел полю­бить Германию, хотя, не скрою, здесь нелегко выпол­нять обязанности посла.
        —      Долг есть долг, — Нейрат выжидательно накло­нился. — Я знаю только один способ покончить с труд­ностями.
        —      Какой же?
        —      Сделать вид, что лично нас они не касаются.
        —      Замечательно, — Додд вежливо улыбнулся. — К сожалению, этот превосходный рецепт не подходит для данного случая... В Соединенных Штатах убеж­дены в намерении Германии начать войну, а это, как вы понимаете, затрагивает каждого американца.
        —      Досадное недоразумение, господин профессор, смею заверить. Никаких шагов в этом направлении Германия не предпринимала. Мы, как и все, конечно, вынуждены заботиться о своей обороне. Вы только по­смотрите, что делают итальянцы! За каких-нибудь три месяца Муссолини удвоил свои вооруженные силы. А как вам нравится его недавнее заявление? Он же призывает окружить нас враждебным кольцом госу­дарств! — в голосе Нейрата звучало почти непритвор­ное возмущение. — Обвиняет Англию и Францию в том, что они медлят объединиться с Италией в антигерман­ском блоке.
        —      В самом деле? — Додд выразил слабое удив­ление. — Я, признаться, полагал, что увеличение италь­янской армии связано с операциями в Африке. При­зывы к войне в Европе исходят из другого источника.
        —      Я догадываюсь, на что вы намекаете, но это ошибка. Как бы там ни было, в ближайшие несколько недель будет достигнуто общее мирное соглашение.
        Додд понял, что Нейрат подразумевает предстоящую конференцию Лиги Наций.
        —      И уже имеется проект? Хотя бы приблизитель­ный?
        —      Мы стремимся к прочному миру, — ушел от пря­мого ответа министр.
        —       Но позвольте, ваше превосходительство, — реши­тельно возразил посол. — Пока создается впечатление, что все немцы только и думают о войне. Я не говорю о парадах. Но любые публичные демонстрации про­ходят в полном военном снаряжении. Только и слышно, что об аннексии Австрии, Нидерландов. Вы претендуе­те на некоторые районы Чехословакии, Швейцарии, наконец, Польский коридор. Широкое распространение получили карты, которые недвусмысленно свидетель­ствуют о территориальных претензиях. Согласитесь, что это внушает серьезные опасения и никак не вя­жется с мирными заверениями.
        —      Подобную продукцию производят совершенно безответственные лица.
        —      Но она распространяется по всей Германии. Такие карты можно увидеть повсюду: в гостиницах, на вокзалах, в витринах магазинов...
        —       Вот вам лишнее доказательство, господин про­фессор, что правительство не вмешивается в волеизъяв­ление граждан. Каждый имеет право отстаивать свои взгляды. К официальной политике это не имеет от­ношения.
        —      Однако на картах значится имя господина Ге­ринга. Разве он не входит в правительство?
        —      Вы, безусловно, правы, — Нейрат устало провел рукой по лицу. — И все же, поверьте, приведенные нами факты не имеют ничего общего с нашей внешней политикой.
        —       Не смею сомневаться в ваших добрых намере­ниях, господин министр. К сожалению, благие поже­лания слишком часто расходятся с очевидностью. Весь цивилизованный мир убежден в том, что Гер­мания намерена вернуться к своей старой захватни­ческой политике. Откровенные притязания на погранич­ные области, где живут люди, говорящие по-немецки, красноречиво свидетельствуют об агрессивных наме­рениях.
        —      Меня самого тревожат воинственные разговоры и настроения, — озабоченно закивал Нейрат. — Лично я не состою в партии. Вам это, конечно, известно.
        Очевидное смущение министра, его виновато-проси­тельный тон словно бы взывали о пощаде. Додд счел возможным снять напряжение.
        —      К этому тому, — он показал глазами на подарен­ную книгу, — следовало бы добавить еще двадцать, но я, признаюсь, побоялся взять с собой такой груз. Поз­волите прислать в вашу канцелярию?
        —      Вы очень любезны. Я с удовольствием прочитаю. Не зная прошлого, трудно планировать завтрашний день.
        —      Совершенно с вами согласен. Исторический опыт позволяет предвидеть опасности. Человеческая природа остается неизменной, господин министр.
        Додд с горечью лишний раз убедился в том, что ничего, в сущности, нельзя изменить. Нейрат, как, на- верное, и другие чиновники старой школы, превосходно понимает, чем чреват авантюристический курс Гитлера. Возможно, они и пытались на первых порах отстаивать более умеренную точку зрения, но в конце концов капи­тулировали перед маниакальной волей.
        Посол откланялся, так и не получив никаких разъ­яснений.
        Без четверти семь Додд надел шляпу и собрался спуститься вниз, чтобы тем же манером доехать до «Ад- лона», но вынужден был вернуться на телефонный звонок.
        —      Я уже на месте, — сообщил Яков Суриц, — и буду рад видеть вас.
        Выругавшись про себя, посол положил трубку.
        —      Что случилось? — осведомилась миссис Додд, увидев расстроенное лицо мужа.
        —      Не понимаю, зачем понадобилось звонить? Счи­тай, что тайная полиция уже зафиксировала мой визит к коварному коммунистическому послу.
        —      Я же предупреждала!
        —      Наверняка он допустил промах без всякого умыс­ла. Досадная беспечность.
        —      Плевать я хотела на гестапо! — вдруг рассерди­лась американка, употребив несколько энергичных слов. — Иное дело, как отнесутся в Вашингтоне... Про­тивники Рузвельта уже причислили тебя к красным.
        —      Фашиствующие хулиганы! — посол гадливо по­морщился. — Я выполняю свой долг. Надеюсь, что в госдепартаменте это понимают. А на всякую мразь, ты права, Мэгги, надо плевать... У меня нет иной возмож­ности увидеться с русским... Все сторонятся его, как зачумленного, а на официальных завтраках и обедах он почти не бывает. Можно подумать, что это его вполне устраивает. Такой утонченный, образованный госпо­дин и вдруг такой робкий... Хинчук вел себя несколько иначе.
        Поскольку надобность в конспирации отпала, Додд приказал шоферу расчехлить флаг и ехать прямо на угол Унтер-ден-Линден и Вильгельмштрассе. Ворота роскошного особняка были гостеприимно распахнуты.
        Минут пять ушло на обмен любезностями. Суриц одобрительно отозвался о речи Рузвельта, а Додд похва­лил золоченую мебель и картины старых мастеров.
        —      Я потому и увлекся историей, что слишком люб­лю старину, — зашел он издалека. — Людьми делает нас неразрывная связь с прошлым, традиции. Вы со­гласны?
        —      Вполне, мистер Додд, но традиции традициям рознь. Не все из прошлого можно принять.
        —      Я бы не рискнул ставить вопрос столь деклара­тивно. В отдельных частностях вы несомненно правы. Фашизм, например, одной рукой стремится насильст­венно воскресить кровавые обряды язычества, средне­вековую нетерпимость, а другой — разрушает драгоцен­ное наследие европейского просвещения. Одни костры из книг чего стоят! Спору нет: опасно реанимировать мертвых чудовищ, но не менее гибельно навязывать повальное забвение. Рано или поздно цивилизация вы­родится в вынужденное сообщество объятых нетерпи­мостью питекантропов. В своем роде это тот же фашизм. Культурная, историческая беспамятность прямиком ведет к рабству и одичанию. Я не прав?
        —      Вы очень оригинально раскрываете мысль, — мгновенно отреагировал Суриц.
        —       Оригинально? — Додд понял, что русский стойко придерживается выжидательного нейтралитета. Рас­считывать на встречный шаг пока не приходилось.
        —      Ничто не проходит бесследно. Культ силы не­избежно выливается в милитаризм, национальная спесь — в расовую ненависть. Кризис гуманизма ощу­щается уже в международном масштабе. Вы не нахо­дите?
        —      Что вы конкретно имеете в виду? — осторожно поинтересовался Суриц.
        —      Многое... Капитулянтские тенденции, например, обнаружившиеся в некоторых странах. Растление духа проявляется в утрате воли к сопротивлению. Это, по­жалуй, страшнее военного поражения, — с присущей ему логической плавностью Додд перешел к текущей политике. — Абиссинский негус разбит, но он не смирил­ся. Я верю в конечное торжество справедливости.
        —      Я тоже, мистер Додд, — Суриц оживился и сво­боднее откинулся в кресле. — Советский Союз с тревогой и сочувствием следит за самоотверженной борьбой абис­синского народа.
        —      Вполне естественно. У России многовековые ду­ховные связи с Абиссинией, древнейшей христианской страной. Я смотрю на эту войну как на прелюдию к мировому конфликту. Сначала огонь перекинется на Египет, затем, возможно, на Палестину и пойдет гулять, как по бикфордову шнуру... Между нами говоря, Мус­солини, подражающий Цезарю, мало чем отличается от господина Гитлера, который заимствует планы Фрид­риха Барбароссы. Оба они плохо осведомлены, не в меру романтичны и в высшей степени жестоки... Я рад, что вам понравилось обращение президента, господин по­сол. Остановить войну могут только быстрые и согласо­ванные усилия.
        —      Советское правительство готово немедленно уста­новить сотрудничество с Лигой Наций в применении санкций против Италии, — Суриц метнул насторожен­ный взгляд из-под опущенных век. — Насколько я знаю, Румыния также преисполнена готовности к решитель­ным действиям... Но этого мало.
        —      К сожалению. Слишком сложное переплетение интересов.
        —      У меня была беседа с господином Понсе. Он дал понять, что боится, как бы поражение Муссолини не подтолкнуло Гитлера к захвату Австрии. В этом есть известная логика, хотя возможна и прямо противопо­ложная точка зрения. Но мы не можем не считаться с позицией Франции.
        —      Разумеется, особенно теперь... Итало-германские разногласия по вопросу об Австрии, конечно, налицо, но я совершенно уверен, что это не приведет к серьезным противоречиям между обеими диктатурами. Искренне уважая господина Понсе, могу заметить, однако, что мнение посла далеко не всегда определяет позицию правительства. Уж нам с вами это известно. Всегда воз­можны неожиданные повороты.
        —      Многое будет зависеть от Англии.
        —      Насколько можно судить, переговоры, которые вел господин Литвинов, отличались конструктив­ностью... Не только здесь, как это видно из печати, но и в Варшаве не скрывают озабоченности.
        —      Совершенно напрасно. Мы твердо отстаиваем принцип коллективной безопасности.
        —      Лично я целиком и полностью это одобряю. Гит­лер, а в его агрессивных устремлениях не приходится сомневаться, конечно же смотрит на вещи совершенно иначе.
        Додд не стал развивать мысль, полагая, что такой человек, как Суриц, понимает все с полуслова. От Уайт Холла пока не приходится ждать решительных дей­ствий, а поляки дали втянуть себя в германскую мыше­ловку. Одно лишь имя Тухачевского действует на них, как красная тряпка на быка. Немудрено, что лондон­ские переговоры подлили масла в огонь.
        —      Спасибо за вашу откровенность, мистер Додд, — с чувством поблагодарил Суриц.
        —       Надеюсь, ваше правительство прекратит пропа­ганду в Соединенных Штатах? Смею уверить, она не приносит плодов. Давайте лучше сотрудничать в об­ласти торговли и в поддержании всеобщего мира. Мы — демократия, вы — коммунисты. Каждый народ вправе иметь ту форму правления, какая ему нравится, и не должен вмешиваться в дела других народов.
        —      В принципе это верно. Сделаю все от меня зави­сящее.
        Простились почти сердечно, соединенные невеселой заботой.
        —      Домой, мистер Додд? — спросил шофер, преду­предительно раскрыв дверцу.
        Черный, сверкающий в вечерних огнях «бьюик» со звездно-полосатым флагом развернулся у Бранденбургских ворот.
        По пути в резиденцию чуть было не случился ин­цидент. Спасло мастерство водителя. Машина проско­чила в каком-нибудь сантиметре от неожиданно выле­тевшего на перекресток мебельного фургона. «Сокра­тилась безработица, — подумал посол, — у людей поя­вились деньги на приличную обстановку. Зачем им война?»

        8

        Волны эфира, «молнии» телеграфа, белые стаи газет. Самолеты, поезда, пароходы. Через океаны и континен­ты. Ночью и днем, днем и ночью.
        И день таит ночной кошмар, и ночь притворяется спящей. Озаренные площади, скользкие улочки в таин­ственном мерцании снега, выхлопы пара и музыки из ресторанных дверей. Льды под Каменным мостом от­кликаются на бой курантов дрожью огней. Фонарные ожерелья протянулись от Балчуга до Моховой и даль­ше — в тайну и неизвестность. Плавным изгибом — вдоль набережных Таганки и Парка культуры, пре­рывистыми зигзагами сквозь темень и пургу, заплу­тавшую в переулках Бутырского вала.
        Шумят вокзалы, поспевает плавка в мартенах, метро­строевцы откачивают из туннеля песчаную жижу, бла­гоухает ванилью и шоколадом «Рот-Фронт». Жарко дышит дымящая ТЭЦ, мелькают колесики счетчиков, отдохнувшие следователи врубают свои лампы, прос­вечивающие насквозь.
        Ночи Москвы — электрический пир пятилетки. Пунк­тиры света во мгле.
        Выждав минуту, Поскребышев вошел в кабинет вслед за Сталиным и положил на стол запечатанный пакет от Ежова. Лысый, кругленький, он вкатился, как колобок, и так же бесшумно выкатился. Гимнастерка с пустыми, без знаков различия, петлицами придавала ему особо комичный вид. Сталин вскрыл плотный кон­верт, не тронув сургучных печатей. Стопка машино­писных листов содержала подробный обзор иностран­ной печати, освещавшей визит замнаркома Тухачев­ского в Англию. На отдельных страницах были накле­ены вырезки из «Правды» и «Красной звезды».
        Обилие откликов неприятно поразило Сталина. Не­вольно создавалось впечатление, что вся международ­ная политика заклинилась на одном Тухачевском. Восторги, опасения, несбыточные надежды. Немецкая пресса выражала нервическую тревогу, в Праге взах­леб превозносили возросшую мощь Красной Армии, французы и англичане спорили о будущей войне: удар­ные танковые корпуса, парашютный десант, штурмовая авиация.
        И всюду он, Тухачевский. В эпицентре всех бурь.
        За этим прозревалась огромная целенаправленная работа...
        Пресса и в самом деле оказалась на редкость обиль­ной. Особенно в сравнении с нарочито скупыми строч­ками советских газет. Второго февраля «Правда» пере­печатала короткую выдержку из либеральной «Ман­честер Гардиан»:
        «Из бесед между различными государственными деятелями, присутствовавшими на похоронах короля Георга V, наиболее знаменательными следует считать беседы с государственными деятелями СССР, хотя ниче­го нового не обсуждалось... Дружественные беседы, которые Тухачевский вел с рядом влиятельных лиц, могут, возможно, рассматриваться как знаменующие новый период в отношениях между Англией и СССР».
        В последующие дни в газете появлялись лишь ску­пые, сугубо протокольные сообщения:
        «Пражская печать о пребывании тт. Литвинова и Тухачевского в Лондоне». (Третье февраля.)
        «Встреча тов. Тухачевского с начальником штаба военно-морских сил Англии». (Четвертое февраля.)
        «Полпред СССР в Англии тов. Майский дал сегод­ня завтрак, на котором присутствовали английский военный министр Даф-Купер... Маршал Советского Союза тов. Тухачевский, советский военный атташе в Англии тов. Путна и др.». (Пятое февраля.)
        И все, и более ни слова. Вплоть до заметки о возвра­щении наркома иностранных дел тов. Литвинова в Москву. Где Тухачевский, неясно: то ли прибыл вместе с Максимом Максимовичем, то ли продолжает оставать­ся в Лондоне, то ли отбыл оттуда в неведомом направ­лении. Кому следует, знают.
        Жестко отмеренный на секретных весах рацион. Но и в капле воды отражается мир. Несколько капелек, вы­хваченных из нескончаемого потока вселенских новос­тей. Как проследить сокровенные их пути в планетар­ном круговороте типографской краски и канцелярских чернил? Трансмутации текучих стихий неподвластны людскому взору. Чистым невидимым паром восходят воды и плывут в облаках, бронзовеют навечно сухие чернила, и кровь, вобравшая соль океана, возвращает первозданную горечь обратно в моря.
        Сообщения информационных агентств и радиопере­хват были подвергнуты тщательному отбору. В окон­чательный обзор вошло только то, что могло так или иначе заинтересовать вождя. Общие места о перерож­дении советского режима и обострившейся борьбе за власть давались в кратком пересказе. Абзацами цити­ровались лишь наиболее характерные материалы. Пер­венство на сей раз было отдано не столько конкретным фактам, сколько рассуждениям о шансах на успех «со­ветского кандидата в Наполеоны».
        На фоне досужих гаданий насчет кремлевского пере­ворота даже вполне невинные фразы приобретали зло­вещий подтекст. В том числе и перепечатанные «Прав­дой» кондовые обороты: «Ничего нового не обсужда­лось», «Сердечность и откровенность с обеих сторон знаменуют новый период в отношениях». Единой капли бывает достаточно, чтобы подозрение превратилось в уверенность. Но вызревшее решение уже не нуждалось в подпитке. К общему итогу на счетах добавлялись еще две-три костяшки — только и всего. Лишний повод задуматься — не больше. В сущности, ничего нового, как в «Правде».
        «Ничего нового?.. — анатомируя мысль, спросил Сталин. — Но разве новое не есть хорошо забытое ста­рое? Невыкорчеванные подчистую корни, например? Двурушничества, предательства? И с кем, позволитель­но спросить, «откровенничать»? «Сердечность» с кем? Со злейшим врагом первого в мире социалистического государства?»
        Множа вопросы, Сталин методично сводил их к одному-единственному ответу. Конечный вывод неявно пред­шествовал взаимоувязке посылок, подстраивал ее под себя. Поэтому все сходилось. Он сосредоточенно вчиты­вался в обзор, подчеркивая синим карандашом отдель­ные фразы и фамилии. Отложив последнюю страницу, раскрыл папку с разработками крупного политического процесса, который придется провести в две фазы. На сегодня это стало первоочередной задачей. Остальное могло обождать. Всему свой срок. «Хорошо ли это? — продолжал анализировать Сталин. — Неплохо. При ны­нешних условиях это действительно неплохо, так как одно должно вытекать из другого».
        Он заново пробежал длинный перечень бывших оппозиционеров, пометил несколько фамилий и пере­нес их из второго списка в третий. Словно колышек вбил для грядущей стройки. Намечая подобные перестанов­ки, он не только отрабатывал логику очередности, когда звено цепляется за звено, но и продумывал новые раз­ветвления, подчас неожиданные. Такие решения не мог­ли считаться окончательными. Диалектика жизни всегда вносила свои коррективы в умозрительную после­довательность... Смирнов все' еще не дал показаний, но так или иначе его фамилия должна прозвучать. И еще какая-нибудь, пусть даже третьестепенная, но с дальним прицелом на армию. Порядок имен должен именно вы­текать, причем самым естественным образом, по ходу дела. Словно круги по воде от внезапно упавшего камня.
        Подбор подходящих кандидатур отнимает уйму дра­гоценного времени. Начинать всегда трудно. Только итоговый росчерк не требует длительных размышлений.
        И в самом деле, окончательные решения вождь вы­носил без проволочки.
        Однажды — это было двенадцатого декабря трид­цать третьего года, незадолго до полуночи — он вместе с Председателем Совнаркома Молотовым подписал тридцать списков приговоренных по первой категории! Просмотр 3187 фамилий, среди которых встретилось немало знакомых, занял тогда не более часа. Чтобы проветрить мозги, спустились потом в кинозал и до утра гоняли комедийные фильмы.
        На протяжении последних двух лет общее количест­во репрессированных стремительно возрастало, и па­мять начала давать сбои. Работая как-то над очередным списком, Сталин добавил несколько новых имен, кото­рые так и просились в схему, но вскоре выяснилось, что они вовсе не новые, а, наоборот, безвозвратно прошли по другому делу. Кажется, Ягода так и сказал: «без­возвратно». Нет ничего ошибочнее такого вывода. Ухо­дят люди, но остаются дела. Бумаги переживают людей.
        Ягода предлагает осудить и расстрелять троцкис­тов, уличенных в терроре. Остальных — этапировать в дальние лагеря. Всех подчистую: отбывающих ссылку и вычищенных из партии. Ему кажется, что это ради­кальное предложение. Но разве принадлежность к оп­позиции ограничивается формальной поддержкой плат­формы Троцкого?
        Сталин направил письмо наркома на заключение прокурору Вышинскому. Пусть поглядит со своей ко­локольни.
        В раздумьях о Тухачевском вождь вновь сопоставил два не получивших развития эпизода. В свете последних данных они обретали новые примечательные черты.
        ...Сигналы о заговорах в верхних слоях РККА пос­тупали неоднократно. С самого начала гражданской и по сегодняшний день. Писали и на Тухачевского, кляня его во всех смертных грехах, от пьянства до изме­ны. При проверке подобные обвинения, как следовало ждать, не подтверждались. Но в конце двадцатых годов были арестованы два военспеца из бывших офицеров, которые дали показания, что заговор действительно имеет место и не кто иной, как Тухачевский, является его вдохновителем. Получив из ОГПУ копии протоколов, Сталин переадресовал их тогдашнему Председателю Комитета партийного контроля и народному комиссару Рабоче-крестьянской инспекции Орджоникидзе.
        «Прошу ознакомиться, — значилось в резолюции. — Поскольку это не исключено, то это возможно».
        Разговор с Серго состоялся тяжелый. Сталин отсту­пил, оставшись при своем мнении: возможно все, что не исключено. Все эти Тухачевские, корки, уборевичи, авксентьевские — какие они коммунисты! Для восемнад­цатого брюмера они годятся, но не для Красной Армии.
        Спустя два года ГПУ Украины арестовало новую группу военных, служивших в штабе и частях Киев­ского округа. Бывшие офицеры, они обвинялись в контр­революционном заговоре с целью уничтожения коман­дования. Почти все арестованные дали показания, что намеревались убить командующего войсками округа Якира, его заместителя Дубового и начальника полит­управления Хаханьяна. После этого они якобы намере­вались перебить армейских коммунистов, поднять вос­стание и отторгнуть Украину от Советского Союза.
        Начальник Украинского ГПУ Балицкий ознакомил с протоколами допроса Якира и Дубового, но те вместо благодарности принялись выгораживать несостояв­шихся убийц. «Это не укладывается в моем сознании, — сказал Якир. — Неужели они стали изменниками, а мы, коммунисты, оказались столь близорукими?.. Нет, нет и еще раз нет!..»
        Созвонившись с Орджоникидзе, Якир и Дубовой спешно выехали в Москву. Григорий Константинович внимательно выслушал их доводы, записал факты противоречий и искажений в показаниях арестованных.
        «Ничего не обещаю, — предупредил Серго, — но сде­лаю все, что смогу». Заняв влиятельный пост Председа­теля ВСНХ, он уже не занимался партийным и рабоче- крестьянским контролем. Пытаясь вступиться за самых близких товарищей, почти всякий раз натыкался на непреодолимую стену. Потом долго и трудно переживал обиду. Но переступить через себя все же не мог и вновь требовал, убеждал, просил. Просьбы давались ему осо­бенно тяжко.
        После «шахтинского дела», «харьковского центра», «московского центра» многие руководители промыш­ленности сидели за вредительство и шпионаж. А тут только закончился открытый процесс «Промпартии», возглавляемой директором Теплотехнического инсти­тута Рамзиным, ожидалась очередная волна. Какой-то остряк — как всегда, кивали на Радека — прозвал тюрьму «домом отдыха инженеров и техников». Сот­рудники ВСНХ занимали среди «отдыхающих» далеко не последнее место. И все, как на подбор, лучшие кадры — самые талантливые, самые образованные, самые порядочные.
        Пережив бессонную ночь, Серго все-таки позвонил тогда Сталину.
        «Я этими делами не занимаюсь, — Сталин предпочел остаться в стороне. — Поговори с Ягодой».
        Ягода проявил подчеркнутое внимание и пообещал разобраться. Вскоре почти все арестованные команди­ры вернулись в округ. Балицкого с Украины отозвали. Поговаривали даже о закате карьеры. Но через три года на XVII съезде Балицкий вместе с другим видным чекистом Евдокимовым были избраны в члены ЦК. Тог­да же в высший партийный орган вошли Ягода, Ежов, Берия, Поскребышев и Мехлис. Полным членом стал и командарм Якир. Тухачевского и Уборевича избрали кандидатами.
        Зато Голощекин, Квиринг, Колотилов, Ломинадзе, Ломов, Орахелашвили, Румянцев, Картвелишвили и другие подозрительные вождю старые большевики во­обще не вошли в новый состав Центрального Комитета. Распространился слух о том, что против кандидатуры Сталина было подано 270 голосов. Затонский якобы доложил о результатах голосования Кагановичу, ко­торый распорядился изъять 267 бюллетеней и заменить их чистыми. Как бы там ни было, но на заключительном заседании объявили, что против товарища Сталина проголосовали только трое. Таким образом он набрал столько же голосов, сколько Киров — «трибун партии».
        «Я считаю, что совершенно неважно, кто и как будет в партии голосовать; но вот что чрезвычайно важно, это — кто и как будет считать голоса», — ска­зал Сталин еще в двадцать третьем году, объединившись с Зиновьевым и Каменевым против Троцкого.
        Это высказывание придавало определенный вес опас­ной, распространяемой шепотом молве. Знающие люди уверяли, что крамольные бланки были переданы на предмет возможной идентификации в ОГПУ, вскоре преобразованное в Комиссариат внутренних дел. Как- никак образцы почерка под рукой: делегаты съездов заполняли соответствующие анкеты. Сравнить их с впи­санными, на место вычеркнутых, фамилиями в изби­рательных бюллетенях не составляло затруднений. Говорили, что именно это голосование, которое в иных обстоятельствах могло стать роковым, заставило Ста­лина резко расширить масштаб превентивных мер, принявших после убийства Кирова лавинообразный характер. Получалось, что новый состав ЦК и весь го­лосовавший за него съезд как-бы поставлены на очеред­ность. В глазах Сталина заговорщики сами разобла­чили себя. Бели каждый пятый делегат оказался врагом, то не могло быть веры и остальным. Ведь все, что не исключено, безусловно, возможно.
        Непосредственные свидетели событий, особенно те из них, кого избрали в руководящие органы, не принима­ли всерьез умозаключения подобного толка. Никогда прежде партия не проявляла такой единодушной готов­ности, такого неподдельного энтузиазма следовать гениальным предначертаниям вождя, как в те неза­бываемые дни. Это был съезд победителей. «За» прого­лосовали все (кроме троих), и каждый мерил других по себе: «Я-то был «за»!» Об истинных намерениях Сталина знал только сам Сталин.
        ...Сопоставляя теперь те давние сигналы — в обоих случаях значились бывшие офицеры, — он объединял Тухачевского не только с Якиром (ближайшие друзья, общий защитник), но и с Уборевичем. Всегда и повсюду эта троица держалась вместе. Попытки расколоть ново­явленных мушкетеров, возвысив кого-нибудь одного, не увенчались успехом. Уборевич первым не оправдал надежд, когда его в тридцатом году назначили замес­тителем наркома. Он не только не отказался от внеслу­жебных связей с Тухачевским, но еще сильнее подпал под его влияние. Пришлось перебросить в округ. И Якир, несмотря на оказанное на съезде доверие, не понял, к чему обязывает высокое звание члена ЦК. По-преж­нему глядит в рот самозваному «наполеончику».
        «Случайно такое поведение? — Сталин сделал фи­лософское обобщение. — Видимо, не случайно. Простая диалектика учит различать за каждой случайностью непознанную закономерность».
        Поступивший из Англии материал определенно заслуживал самого пристального внимания. Товарищ Ягода почему-то не пожелал докопаться до конечной сути в делах с бывшими царскими офицерами. А вот Ежов верно разобрался в обстановке и оперативно от­реагировал.
        Сталин лишний раз убедился в том, что генеральное обновление следовало осуществить еще тогда, в начале первой пятилетки. По всем линиям сразу, включая армию.
        Слишком много подозрительных совпадений. Туха­чевский и этот... троцкист Путна тоже ведь вышли из старой армии? Из гвардейского Семеновского полка? Теперь все складывалось, как в домино: прошлое и нас­тоящее. Балицкий правильно сориентировался, решив вначале избавиться от старого балласта, но немного поторопился, переборщил. Не следовало сразу под­нимать вопрос об отторжении Украины. Слишком мел­кие фигуры и слишком крупный вопрос. Не только круп­ный, но и несвоевременный. Ради кого могли стараться столь ничтожные люди? Ради панской Польши? Даже тогда это звучало неубедительно. Тем более теперь, когда на карте Европы возникла новая политическая реальность — германский фашизм. Не убаюкивать надо партию, а развивать в ней бдительность, не усыплять ее, а держать в состоянии боевой готовности, не разо­ружать, а вооружать, не демобилизовывать, а держать ее в состоянии мобилизации.
        ОГПУ определенно оказалось не на высоте задач, поставленных самим ходом истории. Многое из того, что еще предстоит выполнить, можно было решить еще тогда, в самом начале тридцатых годов. Статья Горь­кого «Если враг не сдается — его уничтожают», кото­рую в один и тот же день опубликовали в «Правде» и «Известиях», предназначалась для куда более крупной дичи, чем какие-то там спецы.
        Заряженные жаканом патроны Ягода израсходо­вал на жалких куропаток, фактически дезориентируя партию.
        Соединив животрепещущие связи времен, Сталин устремил взор в грядущее. Вырисовывалась стартовая площадка, одинаково годная как для очередного меро­приятия, так и для более отдаленных планов.
        Получалось грозно и убедительно: «Все трое посеща­ли Германию? Определенно посещали. И Тухачевский, и Уборевич, и Якир. Особенно Тухачевский. Он не только находился в немецком плену, но и неоднократно ездил в Германию, много чаще, чем остальные».
        Сталин вновь обратился к спискам. Продуманный порядок обещал максимально широкий охват.
        В первую очередь следует дожать до конца Зиновьева и Каменева. Они обязаны прямо, а не косвенно взять на себя вину за убийство Кирова. То же самое надо сказать и о сотрудничестве с фашистскими разведками. Без всяких уверток... Этот вопрос должен быть исчерпан под личную ответственность Ягоды.
        Он позвонил Ежову.
        —      Слушаю, товарищ Сталин! — тот без промедле­ния поднял трубку.
        —      Посмотрите, сколько раз был в Германии Путна и когда он был там в последний раз?

        9

        Григорий Дорошенко перешел границу ночью, дож­давшись туманов, которые наползли вместе с оттепелью. Без проводников он бы наверняка заблудился в чащобе слуцких лесов или сгинул без покаяния, провалившись в заметенную снегом трясину. Зима стояла теплая, и болотные ямины лишь сверху схватило тонким ледком. Хлопцы подобрались опытные. Выложиться, конечно, пришлось сполна: и по кочкам попрыгать, и в сугробах належаться. Крюк тоже получился порядочный, но тут уж ничего не поделаешь. «Окно» под Острогом после очередного провала следовало забыть навсегда. НКВД и польская стража плотно обложили район. Украинский центр в Ровно находился под неусыпным наблюдением многих служб, и у каждой были свои расчеты.
        Пистолет Григорий оставил на первой ночевке — в заброшенной землянке полещука-смолокура. С ору­жием лучше не связываться. Чистое самоубийство. Времена лихих набегов минули навсегда. Дорошенко больше полагался на документы и петлицы железно­дорожника. Паспорт, в меру засаленный профсоюзный билет и потрепанное удостоверение «Ворошиловского стрелка» выглядели надежно. Подмена фотокарточки могла обнаружиться лишь при серьезной экспертизе.
        Словом, пистолет ни к чему. Надо быть последним дур­нем, чтоб самому нарываться на неприятность. Три запечатанных пачки — купюрами по десять червон­цев — были зашиты в подкладку ватника, а шифров, инструкций и прочей шпионской ерунды Григорию, слава богу, не дали. Только гроши для агентуры в Проскурове. Сперва все шло как по писаному. Дорошенко без приключений добрался до станции, приобрел бес­плацкартный билет и занял место в переполненном общем вагоне. Ехали, как в гражданскую, друг на друге. Бабы с корзинами, дядьки с мешками, кормящие ма­тери. И почти каждый что-нибудь жевал: кто — чесноч­ную колбасу, кто — просто краюху с солью. В дальнем конце наигрывала гармошка. Осовев от спертого возду­ха, сонно всхлипывал на верхней полке белоголовый пацан. Что здесь, что в Румынии, что в Польше — одна убогая маета. Совсем некстати вспомнился залитый солнцем Крещатик. Золотые купола на Владимирской горке. Кремовые, как сливочная помадка, соцветия каштана. Какая жизнь была! Какая дивная жизнь... И все как сгинуло разом. Ни родины, ни семьи. Отец умер от разрыва сердца, мать убило шальной пулей на улице,
сестричек разметало по белу свету. Туська, надо думать, в Париже, Оксана — в проклятом Галлиполи. Ни кола ни двора.
        Вагон качало из стороны в сторону. Поезд то еле тащился, то вдруг, гремя всеми суставами, прибавлял ход, и запотевшее окошко заволакивало рваными клу­бами пара. В мутных просветах мелькали березовые стволы, заброшенные погосты, редкие полустанки. Та­кая же, как и всюду, но смутно припоминаемая, един­ственная на свете земля. Чем дальше, тем явственнее проступали приметы: сглаженные белым покровом очертания яра, колокольня с пробитым прямым попа­данием куполом, щербатый кирпич станционной стены. Мало что изменилось тут за пятнадцать невесть куда провалившихся лет. Здесь, здесь по этим раскисшим в ту пору дорогам, прошел Дорошенко до самого Проскурова. Скорее прополз, чем проехал и прошагал. Вязли лошади по колено; опрокидывая тачанку, валились на бок. В разъезженных колеях засасывало колеса орудий. Выпрягали под грохот разрывов, вминаясь в холодную грязь, потом тащили волоком, подпирая плечами лафет. Развеянная в полях конница, задранные в дымное небо стволы — ледяной ноябрь двадцатого, трижды проклятого года... Разве такое забудешь? Особенно то, последнее, утро в Шаргороде.
        Гетман Петлюра планировал наступление на один­надцатое, но красные ударили на день раньше. Обру­шившись двумя ударными колоннами, они прорвали фронт на участке Шаргород — Черновцы. Генерал-хорунжий Удовиченко, отступив к Могилеву-Подольскому, попробовал организовать оборону, но не сумел удер­жать город. Собственно, все было потеряно уже тогда. Уборевич, командовавший четырнадцатой армией боль­шевиков, повернул на север и во встречном бою разбил донские и гайдамакские сотни. Маневр стоил ему потери Литина. Как окрылила тогда маленькая победа! Юный подхорунжий Дорошенко воспринял ее как знак небес. Смяв растянувшийся фланг четырнадцатой, армия Украинской народной республики, казалось, получала шанс хоть ненадолго закрепиться, но Уборевич бросил в бой Червоноказачий полк и стрелковую дивизию. Пришлось оставить Литин и отступить к Проскурову. Потом началось повальное бегство. Очнулись уже в Румынии, когда все было кончено. Киев оккупировали москали, Правобережную Украину — польские паны. Все муки и жертвы оказались напрасными.
        Подхорунжий Дорошенко вынужден был зараба­тывать себе на жизнь работой на скотобойне. Там его и нашел приятель покойного отца Роман Смал-Штокий, бывший посланник и полномочный министр Украин­ской народной республики в Берлине.
        Убаюканный мирным балаканьем соседей, которые без продыха лупили крутые яйца, Дорошенко незаметно уснул. Снились ему пылающие поля неубранного под­солнуха. Он порывался бежать, но, скованный какой-то могильной тяжестью, едва разгибал суставы, силился позвать на помощь, а голоса не было — только грудь разрывалась в немом крике.
        Из бредового омута выхватил резкий толчок сердца, отозвавшийся пульсирующей болью по всему телу. Дорошенко испуганно встрепенулся. Боком к нему в соседнем отсеке стоял военный, судя по кубикам — лейтенант, и проверял документы. То же болезненное оцепенение, словно сон еще длился, приковало Григория к скамье. Внутренне он бежал, перепрыгивая через чьи- то валенки и узлы, не успев осознать, что пути перекры­ты, и с другой стороны наверняка продвигается еще один проверяющий с таким же наганом на правом бед­ре. Как завороженный, вперился Дорошенко в эту ру­коятку с кожаным ремешком на кольце, выглядывав­шую из выреза кобуры. Безнадежное чувство захлоп­нутого капкана расслабило сжатые, готовые к прыжку мышцы.
        Послушно, когда подошла его очередь, Григорий протянул паспорт. Пока лейтенант теребил замусолен­ные листки, сидел, полуобернувшись к окну, с неприт­ворным почти безразличием.
        —      Куда следуете?
        —      В Проскуров, товарищ командир.
        Зорко прищурясь, лейтенант оглядел круглое улыб­чивое лицо, задержался на глазах, голубых, как у мла­денца, и снова уткнулся в паспорт.
        —      По какой надобности?
        —      В отпуск, к родным, — без запинки ответил До­рошенко. Он был готов к такого рода расспросам.
        —      Пройдемте со мной, — сказал наконец лейтенант и, захлопнув паспорт, спрятал его в свою командирскую сумку.
        Дорошенко приподнялся и, пригнув голову, вылез в проход. Как он и думал, там уже стоял наготове другой чекист. Сидевшие с обеих сторон граждане безучастно посторонились, как будто ничего не видели, не понима­ли и вообще грезили о чем-то потустороннем.
        —      Возьмите вещи.
        Они вышли в грохочущий тамбур, все трое, и молча канули в долгое ожидание. Лейтенант, замкнувший ключом обе двери, вынул пачку «Бокса», и протя­нул напарнику. Папиросы-гвоздики пахнули едким дымом.
        —      Будете? — поколебавшись, предложил он задер­жанному.
        Дорошенко непонимающе уставился на гильзы в измятой пачке, опустив голову, взглянул на свой путей­ский чемоданчик в судорожно сжатой руке:
        —      Можно поставить?
        —      Поставь.
        Непослушные пальцы с трудом выцарапали папи­росу. Второй поднес горящую спичку. Так простояли они час или, может быть, два, пока лязгающий состав не пронзило замирающей дрожью.
        «Шепетовка», — успел прочитать Дорошенко.
        Его провели мимо очереди, осаждавшей кран с ки­пятком, и посадили в пролетку. Извозчик лениво под­хлестнул каурую клячу, не спросив, куда ехать. Видимо, и так было ясно.
        —       За что, товарищи командиры? — наконец дога­дался спросить Григорий.
        —      Разберемся, — сказал лейтенант.
        Подъехав к неказистому двухэтажному дому с же­лезным крыльцом, извозчик натянул поводья и фырк­нул: «Тпрру!»
        Сначала, как и следовало ждать, был обыск, но какой-то небрежный, поверхностный: поворошили жал­кий скарб в сундучке, вывернули карманы, а подкладку почему-то не тронули и не прощупали швы. Сапоги и те не пришлось стягивать! Зная толк в подобных делах, Дорошенко затаил робкую надежду. Мало ли как быва­ет? Вдруг взяли по случайному подозрению? Выяснят и отпустят на все четыре без особой проверки...
        С допросом, однако, не торопились. В камере, куда поместили Дорошенко, было забеленное окно с двойной решеткой и привинченная к полу железная кровать, лишь отдаленно напоминавшая тюремную койку. На полосатом матрасе лежали сложенная вчетверо просты­ня и байковое одеяло. Перед отбоем дали миску пшен­ной каши, кружку кипятка и два куска сахара на чет­вертушке черного хлеба.
        Григорий съел все до последней крошки, затем рас­стелил постель, аккуратно сложил полосатые брюки и железнодорожную куртку. Стеганку с зашитыми в ней червонцами отобрали при обыске.
        Помолившись на ночь с особым усердием, он заста­вил себя заснуть. Пробудился до света, отравленный смертной тоской. Вновь привиделся трещащий в огне подсолнух.
        Допрос вел высокий чин с двумя шпалами на василь­ковых петлицах. Начал, как водится, с выяснения лич­ности. Дорошенко отвечал обстоятельно, без ненужной суеты, ни на йоту не уклоняясь от легенды.
        Майор, а может, и старший майор — Григорий пу­тался в званиях — спокойно записывал.
        —       С какой целью вы направлялись в Проскуров? — спросил он, покончив с формальностями.
        —      В отпуск.
        —      Почему зимой? Или дома не сиделось, гражда­нин... э... Вовченко?
        —      Премирован за стахановский труд. — Дорошенко гордо выпрямился. — Хотелось отметить с родичами.
        — Пьете? — неожиданно, но все так же, не повышая голоса, поинтересовался следователь.
        —      Как сказать? — смутился Григорий. — По слу­чаю... Отчего и не выпить с радости?
        —      А на какие деньги?
        —      На свои, заработанные.
        —      Родственников тоже намеревались угостить?
        —      Уж как водится, товарищ начальник.
        —      Правильно, — майор одобрительно, как показа­лось Григорию, кивнул. — Согласно описи, при вас об­наружено семнадцать рублей сорок восемь копеек... Не слабовато ли для таких наполеоновских планов? А, гражданин Вовченко?
        Дорошенко смущенно передернул плечами.
        —       Или вы заранее перевели соответствующую сум­му туда, в Проскуров, — майор выжидательно прищу­рился, — чтоб не сперли в дороге?..
        «Издевается, гад, — у Григория похолодело в гру­ди. — Вот сейчас все и начнется...»
        Он затравленно огляделся, ища выпотрошенные из злополучного ватника пачки.
        —      С чего это вы так заерзали? Задело, небось, за живое?
        —      Ас чего? — готовясь отступить на подготовлен­ные позиции (выигрыш по облигации, азартные игры), Дорошенко фамильярно осклабился. — Просто выпить вдруг захотелось, товарищ начальник. Зря растравили душу.
        —      Так, значит? — майор поежился лицом, скры­вая зевоту. — Сидит человек в НКВД и мечтает... О чем, спрашивается? О стакане водки. Хорош ударничек.
        —      А что? Товарищ Стаханов тоже, говорят, за­шибает.
        —      Ваша настоящая фамилия? — перегнувшись че­рез стол, требовательно спросил следователь.
        —      Вовченко, — Григорий виновато втянул голову в плечи. — Я ж говорил...
        —      Меня интересует настоящая! — майор пристук­нул пальцами по краю стола. — Хватит ломать ко­медию.
        —      Вовченко и есть, Влас Захарович Вовченко.
        —      С какой целью ездили в Минск?
        —      Никогда не бывал в Минске.
        —      А в Киеве?
        —      В Киеве?.. — протянул Дорошенко, как бы при­поминая. — Был прошлым летом на слете.
        —      Бесполезно запираться, так называемый Вовченко. Нам известен каждый ваш шаг. Только чистосердеч­ное признание сможет облегчить вашу участь.
        —      Ей-богу, товарищ начальник, не пойму, чего вам от меня надо! — взмолился Григорий. Определенно его принимали за кого-то другого.
        —      Я вам уже сказал: чистосердечное признание. Кто, где и когда вовлек вас в контрреволюционный за­говор?
        —      Какой еще заговор? — почти непритворно воз­мутился Дорошенко. — Да я всей душой за Советскую власть!
        —      Ложь! — брезгливо бросил следователь. — Конеч­но, я допускаю, что ваши хозяева могли и не посвящать вас в свои преступные планы, но это не меняет сути дела.
        Дорошенко только руками развел.
        —      Не знаю ни про какие планы.
        —       Тем более в ваших интересах оказать содействие в разоблачении подлых наймитов иностранных разве­док, — в голосе майора появилась нотка сочувствия. — Это, несомненно, зачтется... Вы действительно Вовченко?
        —      Святой, истинный крест!
        —      Ладно, это мы установим.
        —      Вот спасибо, товарищ начальник! — со слезами на глазах поблагодарил Дорошенко. Допрос вновь воз­вращался к исходной точке.
        —      Служили в РККА?
        —      Не довелось.
        —      Однако в Смоленске вас видели в форме старшего лейтенанта, — продолжал настаивать следователь. — Прибегнуть к маскараду потребовало задание?
        —      Какое задание?! — Дорошенко находился на гра­ни срыва. Или он действительно разоблачен, и НКВД играет с ним, как кот с мышью, или произошла какая-то досадная путаница, которой не будет конца.
        —      Какое задание, спрашиваете? — следователь от­ложил ручку. — Вам виднее... Все зависит от роли. Вам что больше нравится: агент иностранных разведок или добровольный курьер? — предложил он, словно на выбор.
        —      Ничего такого не было! — ожесточенно отрезал Дорошенко. — Я честный советский рабочий.
        —       Вы знаете кого-нибудь из этих людей? — майор вытряс из черного конверта несколько фотографий и разложил их на столе.
        Григорий перебрал одну за другой, внимательно вглядываясь в лица. Никого из этих военных с двумя и даже тремя ромбами он, понятно, не знал.
        —      Первый раз вижу.
        —      Странно... Давно живете на Украине?
        —      С самого детства.
        —      И ни разу не видели наших знаменитых коман­диров? А еще на железной дороге служите... Вы что, газет не читаете? В кино не ходите?
        —      Почему не читаю?
        —      А я не знаю... Так у вас получается, — вновь пе­регнувшись через стол, майор отделил одну карточку. — Вот, например, комдив Дмитрий Шмидт, дважды орде­ноносец. Знаете такого?
        —      Откуда?
        —      Его в киножурнале чуть не целый месяц пока­зывали, перед каждым сеансом.
        —       Не обратил внимания. Я другого Шмидта знаю, бородатого, который на полюсе...
        —      Бывали в Арктике? В Ленинграде?
        —      Какое там... Только в кино.
        —       О больших киевских маневрах целый фильм отсняли. Не приходилось видеть?
        —       Не припомню, — Дорошенко понимал, что идет проверка, и малейшая ошибка будет стоить ему голо­вы. — Наверное, не смотрел.
        —      И зря. Мировой фильм. Лучше любого художест­венного. Сам Бубрик снимал! И вообще очень опытный коллектив: Нечеса, Малахов, Анци-Половский... Слы­хали про них?
        Григорий виновато вздохнул.
        —      Что ж, бывает... Комкор Илья Иванович Гарькавый тоже вам незнаком? — майор вынул из ящика журнал «СССР на стройке» с портретом на полстрани­цы. — Коренной украинец, герой... Сейчас на Урале вой­сками командует.
        —      Вроде видал где-то, а читать мне недосуг, това­рищ начальник.
        —      И вы по-прежнему утверждаете, что ваша фами­лия Вовченко?
        —      Куда ж мне деваться от самого себя? Не пойму, хоть убейте! — Дорошенко закачался, обхватив расто­пыренными пальцами голову. Напряженно искал, как обойти ловко подстроенную ловушку. — Ну, пью я, начальник, пью... Начхать мне на ваши журнальчики.
        —       Совсем, выходит, не интересуетесь жизнью Совет­ской страны? Прямо-таки анахорет... При всем при том ' стахановский труд, слеты. Концы с концами не сходят­ся, гражданин ударник.
        —      У меня сходятся, будьте уверены. Кого надо, тех знаем: Чубаря Власа Яковлевича, Григория Ивановича Петровского, товарища Любченко.
        —      А этих? — майор выдвинул ящик стола и вынул газету, сложив ее так, что оказались видны только два помещенных на первой странице портрета.
        —      Товарищ Уборевич, товарищ Якир, — не скрывая торжества, просиял Дорошенко. Ему ли было не знать.
        —       Не совсем, значит, оторвались от действитель­ности? — казалось, и майор остался доволен удачным ответом. — Угадали: Иероним Петрович и Иона Эм- мануилович, — протянул он с загадочной интонацией и неожиданно заключил: — Сейчас вы будете подверг­нуты очной ставке.
        Дорошенко испуганно отшатнулся, но быстро взял себя в руки. Охочий на сюрпризы следователь нажал кнопку. В кабинет ввели высокого, чуточку сутулова­того мужчину с изможденным лицом. Опустив голову, он остановился на пороге.
        —      Надеюсь, знакомы? — майор ободряюще кивнул Григорию. — Приглядитесь как следует.
        Дорошенко слегка развернулся и исподлобья покор­но взглянул на нежданного напарника. Нет, он никог­да не встречал этого человека. Следователь опять брал на пушку. Вид незнакомца говорил сам за себя. Жел­тые, как выцветший йод, тени кровоподтеков, тем­ный кружок от ордена на груди, следы сорванных зна­ков различия.
        —      Первый раз вижу, — твердо сказал Григорий. «Комбриг», — определил он по отпечатку одинокого ромба.
        —       Так и запишем, — со скрытой угрозой заметил майор и, выйдя из-за стола, вразвалочку приблизился к разжалованному командиру. — А вы узнаете своего связника?
        —      Никогда не встречались, — ответил тот, не под­нимая лица. — И никакого связника у меня нет.
        —                     Так ли, бывший комбриг Лазарев?.. Кого вы ждали тридцать первого декабря у дома комдива Саблина?
        —      Деда Мороза, — угрюмо процедил комбриг.
        —      Шутить вздумали? — следователь прошелся от стены до стены. — Как бы опять не пришлось каяться...
        —       Какие уж тут шутки... Новый год собирался встретить...
        —      У комдива Саблина? Вместе с начштаба авиа­бригады Кузьмичевым?
        —      Не вижу в том никакого криминала.
        —      Не вам судить.
        Наблюдая за работой следователя как бы со стороны, Дорошенко с замиранием ощутил свою полную обре­ченность. Все тут давно решено и расставлено по полоч­кам. Допытываясь и уточняя, майор не столько инте­ресовался ответами, сколько пытался внушать, как какой-нибудь гипнотизер.
        —      Еще раз спрашиваю, Лазарев, кому вы назначили встречу в указанный день?
        —      Барышне, я уже говорил.
        —      Ах, барышне! И барышня, конечно, опаздывала?
        —      Уж так получилось.
        —      Между прочим, барышни тоже могут быть за­вербованы фашистской разведкой... Последний раз спра­шиваю: где и когда вы встречались со связником? — майор остановился за табуретом Дорошенко. — Или с кем видели этого гражданина?
        —      Категорически отметаю все обвинения в изме­не! — комбриг Лазарев до крови прикусил губу. — Граж­данина не знаю, никогда его раньше не видел.
        Следователь вернулся к столу и записал показания.
        —      Подпишите, — он поманил Лазарева.
        —      Ничего не буду подписывать.
        —      Будете, еще как будете! — майор вызвал кон­воира. — Уведите арестованного... Выкручивается, сво­лочь, — как бы про себя пробормотал он. — Ну, ничего, мы выкорчуем шпионское гнездо до самой верхушки...
        Раздраженно обмакнув перо, он занялся какой-то писаниной, не обращая внимания на окончательно сникшего Дорошенко.
        Исписав целый лист, майор удовлетворенно накрыл его заляпанной розовой промокашкой и устало потя­нулся.
        —      Встать! — вдруг скомандовал он, упруго припод­нявшись, и мастерским «крюком» обрушил Дорошенко на пол. Затем несколько раз расчетливо ударил по реб­рам носком сапога. Корчась от боли, Григорий едва успевал прикрывать голову. Избиение прекратилось так же внезапно, как и началось.
        —      Утречком увидимся снова, — заверил следова­тель. — Советую хорошенько подумать.
        Но назначенная встреча — Дорошенко ждал, стра­дая от неизвестности, — так и не состоялась. Два долгих, отравленных безысходностью дня и две изнурительных ночи прошли в одиночестве. Кости болели, но не смер­тельно.
        Промучившись в неведении, Григорий почти обра­довался, когда заскрежетали отворяемые засовы и его выкликнули на новый допрос. Скрывая колотивший озноб, переступил он порог знакомого кабинета.
        На месте майора сидел другой человек, в котором Дорошенко не сразу признал снявшего его с поезда лейтенанта.
        —      Пройдите, Вовченко, — пригласил он, указав на табуретку.
        Григорий робко присел, стараясь не глядеть на широкий подоконник, где рядом с горшком бальзамина лежала ватная телогрейка. Сундучок, тоже не без зна­чения, притулился на видном месте, возле следователь­ского стола. Разговор предстоял серьезный, может быть, окончательный.
        С первых слов лейтенант дал понять, что не наме­рен играть в прятки.
        —       Мы проверили ваши показания, Влас Захаро­вич, — объявил он, потянувшись за ватником. — Дей­ствительно, вышла ошибка. Получите вещички по описи.
        От неожиданности Дорошенко едва не слетел на пол. Буззвучно шевеля запекшимися губами, выпря­мился на непослушных ногах и тут же вцепился в угол стола.
        —       Распишитесь, — лейтенант передал ему ручку, закончив перечисление.
        С нажимом, как пропись в приготовительном классе, он вывел букву за буквой. Кожей живота осязая заши­тые пачки, вышел из калитки в железных воротах на не­знакомую улицу.
        «Непостижимо уму!..»

        10

        После трагической смерти Надежды Сергеевны Ал­лилуевой Сталин предложил Бухарину обменяться квартирами. Он не мог, вернее, не желал оставаться в доме, сами стены которого напоминали о том, что над­лежало забыть раз и навсегда. Было и прошло. Кончено. Так же бесповоротно расстался он и с Зубаловской дачей.
        Сидя на кровати в той самой комнатке, где раньше спал Сталин, Николай Иванович явственно ощущал гнетущее действие невидимых излучений. Камень, штукатурка, паркет — все было насыщено чуждой во­лей, угрюмой, безжалостной.
        Зубная сверлящая мука не позволяла забыться. Целую ночь Бухарин не сомкнул глаз. Он вставал, ме­тался из угла в угол, глотал какие-то таблетки, прикла­дывал согревающие компрессы, ненадолго ложился и вновь вскакивал, вымеряя спальню шагами. Ничего не помогало. Загнанный мозг рисовал самые мрачные виды.
        Боль и бессонница до крайности обострили вызре­вавшее ощущение безысходности. Зримые приметы ее и знаки, скорее угадываемые, нежели отчетливо разли­чимые, обложили со всех сторон. Предчувствие беды отравляло сны, не приносившие отдыха, било по нер­вам трелью телефонных звонков.
        Не спасала даже работа. Она требовала полной отдачи, почти самозабвения, когда невозмутимая мысль льется естественно и свободно. Академия наук, «Извес­тия», лекции, книги, брошюры — дел хватало по горло. Недоставало сосредоточенности, что оттесняет все пос­тороннее за невидимую черту. Чутко пульсирующие сторожки не позволяли увлечься, понуждали к дей­ствиям, которые тут же отвергались рассудком. Раз­двоенность сознания, неплодотворная сама по себе, изнуряла до крайности. Участились резкие перепады настроений. Всплески нездоровой восторженности часто заканчивались слезами. Из кризиса выводил выра­ботанный десятилетиями автоматизм. Редакционная карусель, чтение, прогулки, живопись... Вовлеченность в процесс возвращала, пусть ненадолго, забытое чувство умиротворения. Тянулись, тянулись бледные вымучен­ные ростки к неясному проблеску среди мятущихся клочьев отчаяния. Перебирая в часы бессонницы край­ние варианты, готовя себя к самому худшему, Николай Иванович все чаще останавливался на ссылке. Пусть так, лишь бы поскорее вырваться из невыносимых тисков. Молодая жена ожидала ребенка. Поздняя лю­бовь,
вдвойне драгоценная, нечаянная — ради этого стоило бороться и жить. А работать можно везде. Идил­лические воспоминания об Онеге, куда его выслали в одиннадцатом году, обволакивали видимостью успо­коения. Размеренные занятия, охота, пленэр, коллек­ции — Бухарин как бы заранее предвкушал тихие досу­ги ссыльного поселенца. Только бы не разлучили с семьей, а остальное как-то устроится. Что, в сущности, надобно человеку? Внутреннее согласие — не больше. Без него тускнеют любые краски, ничто не радует и не хочется ничего. Сплошной серый фон, точно смотришь сквозь траурную вуаль.
        Уговаривая, почти заклиная себя, Николай Ива­нович понимал, что лукавит. Если и в самом деле дойдет до ссылки, то он воспримет это не менее болезненно, чем вывод из Политбюро или вынужденный уход из «Прав­ды». От себя никуда не деться. Его неуклонно тащило вниз по крутому склону, и боль потерь слилась с маетой ожидания.
        За окнами занимался мутный, как молочная сы­воротка, рассвет. Десну раздуло. Малейшее касание языком сотрясало ударом тока. Но стало как будто легче.
        —      Ты ужасно выглядишь! — испугалась Анна Ми­хайловна. — Нужно немедленно вызвать врача.
        —       Не беспокойся. Лучше я сам схожу, — он принял­ся торопливо одеваться. Судя по ознобу, поднималась температура. Эмоциональная подавленность сгущала мерзейшее ощущение полного нездоровья. Не терпелось скорее выйти на свежий воздух, окунуться в уличную суматоху, отвлечься, забыть. Идти, впрочем, было всего ничего — через дорогу, мимо Манежа.
        Выйдя из ворот, Бухарин переждал, пока проедет троллейбус, и перешел на другую сторону. Возле ке­рамической звездочки с серпом и молотом над подъез­дом Кремлевской поликлиники еще светился желтый плафон. Едва Николай Иванович потянулся к латун­ной ручке, как из застекленных дверей с плиссирован­ными занавесочками выскочил Григорий Сокольников. По-прежнему красивый, самоуверенный, в модном, купленном за границей пальто.
        —      Здравствуй, Николай, — он сдержанно, без улыб­ки кивнул. — Не самое веселое место для встречи?
        —      Есть и похуже, — Бухарин хотел ответить шут­кой, но неодолимая жажда хоть какой-то разрядки хлынула откровением. — Не пройдет и двух лет, и Коба нас перестреляет. — Вздрогнув от собственных слов, Николай Иванович испуганно обернулся. Его заряжен­ный пророческой энергией голос упал, полублаженный блуждающий взгляд ушел внутрь. — Так-то, Григо­рий, — он истощенно сник. — Прощай, Григорий.
        Породистое матово-смуглое лицо Сокольникова ос­талось невозмутимым. Неприятная встреча, ненуж­ная. И вообще, к чему этот плач на реках вавилонских? Слишком поздно.
        Он открыто выступил против Сталина еще в двад­цать пятом году, на четырнадцатом съезде. Бухарчик был среди тех, кто с ревом и топотом забросали его каменьями. А ведь тогда, в самый расцвет нэпа, все могло сложиться совершенно иначе. Рыков — Предсовнаркома, Томский — вожак профсоюзов, Бухарин, помимо остального, — член коллегии ОГПУ. Словом, крепко сидели в седле. К ним и Дзержинский прислу­шивался. И вообще была совершенно иная обстановка в стране. Но они предпочли поддержать генсека, Чингис­хана, как всего три года спустя изволил выразиться Бухарчик. Грош цена запоздалым прозрениям. Ничего, кроме крупных неприятностей, они не приносят. О том разговоре (третьим был Каменев) кто-то донес Сталину. За что ни возьмись, либо предательство, либо гнусный фарс. Текст беседы, разумеется в искаженном виде, был напечатан в Париже, в меньшевистском «Социалис­тическом вестнике». Кто передал? Какими путями? Сплошной мрак.
        Постояв с минуту у закругленного угла поликли­ники, выстроенной в подчеркнуто утилитарном кон­структивистском стиле, Сокольников медленно натянул кожаные перчатки. Без всякой на то надобности он перешел на другую сторону улицы Коминтерна и за­шагал к воротам Кремля. «Не пройдет и двух лет...» — отдавалось в ушах неотвязным рефреном.
        —       Ты чем-то расстроен, Гаря? — встретила его жена и, не дождавшись ответа, заговорила о собственных неурядицах: кто-то из собратьев-писателей опять ляг­нул ее на собрании. — Хоть совсем уходи из литерату­ры, не то мещане с партбилетом вгонят в гроб, —^ч^пожа­ловалась она. — Абсолютно невозможно работать.
        — Ох уж эти телефонные доброжелатели! В их пере­даче самые невинные слова превращаются чуть ли не в политическое обвинение. Не обращай внимания. Ли­тературные царапины скоро заживут. Вспомни, как ты убивалась, когда узнала о злой шутке Карлуши, а в результате? Пшик! Рассосалось, как детский синяк.
        —      И ты называешь это шуткой? — вспыхнула Гали­на Иосифовна. — Подлость — вот единственное слово!
        Нет, ничего-то она не забыла. Радек знал, что творил. Придумал-таки, как побольнее ударить: «Хорошая книжка Серебряковой, написанная Сокольниковым».
        —       Успокойся, — Сокольников подосадовал на свое явно неуместное напоминание. («Для женщин нет ме­лочей».) — Путь к звездам тернист. Ты же хорошо пишешь. Не по-женски, по-мужски, в хорошем смысле слова, — быстро поправился он. — Сейчас тебе приходит­ся воевать со всякими ермиловыми, а выйдя из Союза писателей, будешь отбивать атаки соседки по лестнич­ной площадке. Изменятся только масштабы. Выбирай, что лучше...
        —      Ты, как всегда, прав, Гаря. Прости.
        —      Знаешь, кого я сейчас встретил? — Сокольников не хотел волновать жену, но бухаринское пророчество невольно сорвалось с языка. — Я сразу подумал о пред­сказании Казота, помнишь? — закончил он, не испытав облегчения.
        —      Якобинский террор? У нас?
        —      Разве что в случае войны, — словно бы размыш­ляя вслух, почти вынужденно признал он. — И это будет куда страшнее. Французы гильотинировали тогда что-то около четырнадцати тысяч, а у нас, как ты понимаешь, масштаб иной. Сотни тысяч, миллионы невинных жертв... И, как всегда, это будут лучшие люди. Остается надеяться, что нам удастся избежать войны.
        —        Какое трудное время, Гаря! Мы и сами себе боимся признаться, что живем под гнетом невыносимых тяжких предчувствий. Таинственные смерти, глухое отчуждение друг от друга... Я говорю не о нас с тобой, но о близких нам людях, товарищах. Все мы словно бежим от мысли о беде, легко обманываем себя, стра­шимся вглядеться в завтрашний день. Почему так, Гаря? Неужели это все от него? — Галина Иосифовна сознательно не назвала имени. Так уж было у них заведено. Когда она впрямую спрашивала мужа о Ста­лине, он либо отмалчивался, либо уходил от ответа. «Твое дело — литература, — следовала обычная отпо­ведь. — Политическое ремесло всегда связано с грязью. Оно не для тебя. Трудная это штука, политика. Пиши книги, объективно, правдиво пиши и, главное, не будь бабой». — От него? — повторила с настойчивостью.
        — Если так будет продолжаться, он соорудит стол­бовую дорогу капитализму, — мрачно кивнул Сокольни­ков и тут же внутренне покоробился: «При чем тут капитализм?»
        Галя права. Страх заливает немотой горло, подска­зывает неверные слова, толкает на ложь. Что говорить о других, если он, член ленинского ЦК, не решается назвать вещи их подлинными именами? Кажется, все видел достаточно ясно, все понимал.
        Предложив отменить пайки, закрытые санатории, ателье мод и прочие унизительные подачки, сознавал, что борьба с партийной номенклатурой заранее обре­чена. Достало, однако, донкихотского безумства наце­лить копье на главную опору — генсека?
        «Смотри, пожалеешь, Григорий!» — Сталин позво­нил ему по вертушке в ночь перед съездом, но он все- таки выступил, не побоялся дать бой. Ни в личных беседах, ни в ЦК, ни в Политбюро — нигде не кривил душой. Протестовал против диких жестокостей кол­лективизации. Не скрывал своего отношения к поли­цейскому процессу «Промпартии». «Спрос рождает предложение, — еще при Дзержинском предупреж­дал. — Чем больше средств получат ваши работники, тем больше будет дутых дел. Такова специфика вашего весьма важного и опасного учреждения».
        Что же случилось теперь? С ним, Григорием Со­кольниковым, с ними со всеми? И главное, на что наде­яться? Финал предрешен всей жизнью. «Бедный Ни­ночка, — подумал он о Бухарине. — Ему так же трудно и тошно. Все, все одинаково виноваты».
        —       Да что с тобой, наконец! — чуть ли не с отчая­нием воскликнула Галина Иосифовна. — Говорю, гово­рю, а он молчит!
        —       Извини, я забыл позвонить Серго, — он потянулся к телефону. — Срочный вопрос.
        Вопроса не было, тем более срочного. Всего лишь минутный порыв излить наболевшее.
        Договорились на десять вечера. К двенадцати Орджо­никидзе возвращался к себе в наркомат.
        Верно сказано: в здоровом теле здоровый дух. Десну излечили. Бухарин окреп. Регулярная физзарядка вер­нула ему ощущение внутреннего благополучия. Мрач­ные предчувствия, если и не развеялись вовсе, то явно ослабили мертвящую хватку. Словом, ушли с поверх­ности в те глубинные слои, где отстаивается, густея со временем, общая — и своя для каждого — истина о неизбежном конце всего сущего. И темные вестники, что повергали прежде в уныние, утратили, словно раз­мытые зыбями, четкие очертания. Выявилась возмож­ность альтернативы.
        Увидев в вагоне «Стрелы» примелькавшуюся спут­ницу, Николай Иванович премило раскланялся с ней и даже вступил в беседу. Всякий раз, отправляясь в Ле­нинград на заседание президиума Академии наук, он встречал эту прелестную незнакомку, никакого каса­тельства к академическим делам не имевшую. О слу­чайном совпадении не могло быть и речи. Но и предпо­лагать нечто прямо противоположное,- непосредствен­но угрожающее показалось необязательно. Общий, как говорится, порядок, примитивный стандарт — не более. Стоит ли из-за этого портить кровь? Жить стало если не легче, то проще.
        Из неустойчивого равновесия выбил телефонный звонок Сталина.
        — Давненько мы не виделись с тобой, Николай. Почему не заходишь?
        Превозмогая подступившее к горлу удушье, Бухарин вошел в кабинет. Раньше Коба нуждался в нем, льстил: «Мы с тобой Гималаи, остальные — ничтожества». Все обернулось коварством и ложью.
        Против ожидания Сталин встретил его почти по- дружески. Вышел из-за стола, усадил, выколотив труб­ку, сел рядом.
        —      Мы решили командировать тебя за границу для покупки архива Маркса и Энгельса. Австрийские социал-демократы хотят продать архив именно нам. Это вынужденный, но очень важный для нас шаг. Они опасаются за сохранность архива в случае возможной войны и, не в последнюю очередь, нуждаются в деньгах. В нашу задачу не входит финансовая поддержка социал-предателей, но и допустить, чтобы архив Маркса и Энгельса попал в недостойные руки, мы тоже не мо­жем. Поэтому придется крепко поторговаться. Край­нюю цену мы тебе указали.
        О согласии Сталин не спрашивал. Просто ставил задачу.
        —      Понятно, Коба, — кивнул Бухарин. Неожиданное предложение всколыхнуло в нем самые противоречивые чувства, но преобладало все-таки облегчение. Обдав благодарной высвобождающей теплотой, оно ободряю­ще заструилось по жилам. Сталин набил трубку, про­шелся по кабинету и, став спиной к выдюженному кафельной плиткой калориферу, так же размеренно и обстоятельно продолжил инструктаж:
        —       В состав комиссии мы включили директора ИМЭЛ Адоратского и председателя ВОКСа Аросева. Аросев, несомненно, торговаться сможет, но в знаниях Адоратского я сомневаюсь, ему могут подсунуть что угодно вместо Маркса. Проверить рукописи сможешь только ты.
        Неторопливо раскурив трубку, Сталин взял со стола сколотые бумаги.
        — Вот тебе постановление Политбюро и инструкции. Ознакомься.
        Скрывая дрожь, Бухарин стиснул переплетенные пальцы. Невероятность происходящего застилала глаза. Подумать только: Коба выпускает его за границу!
        Однако все так: цель командировки, состав ко­миссии, Адоратский во главе. Он, Бухарин, на втором месте.
        В отдельной памятке были поименованы лица, с которыми надлежало вести переговоры: главари Вто­рого Интернационала и австрийской социал-демократии Отто Бауэр и Фридрих Адлер, а также меньшевики- эмигранты Дан и Николаевский. Все, кроме последнего, фигуры известные, заклятые друзья.
        —       Но, Коба, — попытался возразить Бухарин, — я же резко полемизировал и с Бауэром, и с Даном. Осо­бенно в брошюре «Международная буржуазия и Карл Каутский, ее апостол». И вообще постоянно подчерки­вал неизмеримую подлость и банкротство Второго Ин­тернационала... Не знаю, насколько удобно в такой ситуации...
        —      Большевик ведет открытую полемику в печати по принципиальным вопросам марксизма. Значит ли это, что он не может продолжить ее лицом к лицу с оппонентом? Нет, не значит.
        Бухарин послушно поддакнул. Его нисколько не сму­щала возможная дискуссия с лидерами австромарксизма. Зато перспектива встречи с меньшевиком Даном определенно наводила на размышления. Это в его «Со­циалистическом вестнике» появилась запись злополуч­ной беседы с Каменевым, вызвавшая настоящий скан­дал в Политбюро. С эмиграцией опасно вести какие- либо дела. Тем более что по сей день неизвестно, кто мог предать огласке доверительный разговор с глазу на глаз. (Сокольников не в счет: он практически не участвовал и вообще скоро ушел.) Но как скажешь об этом Кобе? Заикнуться, и то немыслимо. Все равно что подставиться под топор. Тогда, в двадцать девятом, он очень ловко использовал ситуацию и конечно же все превосходно помнит.
        —      Я назвал Феликса Дана гувернанткой, прогули­вающей старца Каутского, — Бухарин все же попытал­ся прояснить обстановку. — И вообще эти «Либерданы»...
        —       Костюм у тебя, Николай, поношенный, так ехать неудобно. Срочно сшей новый, теперь времена у нас другие, надо быть хорошо одетым. — Сталин не пожелал вникнуть в нюансы. Вопрос для него был решен.
        Возникшие было опасения вскоре развеялись. Коба завистлив, мстителен, но не настолько же... Вот и на прошлогоднем банкете он предложил тост: «Выпьем, товарищи, за Николая Ивановича Бухарина! Все мы его знаем и любим, а кто старое помянет, тому глаз вон!» Никто, так сказать, за язык не тянул, а доказатель­ство налицо. Значит, едем!
        В квартиру Николай Иванович вбежал, подпрыги­вая, как мальчишка.
        —      Анюта! — радостно обнял жену. — Нипочем не угадаешь, что сейчас приключилось! Ну, Коба выкинул номер! Анекдотический случай: я — и Дан! — захле­бываясь смехом, пересказал разговор.
        А через час позвонили из спецмастерской Наркоминдела.
        —      Товарищ Бухарин, — мастер говорил с ярко вы­раженным местечковым акцентом. — Мне надо срочно снять с вас мерку, чтобы успеть пошить вам хороший костюм.
        —      Извините, товарищ! — Николай Иванович и ду­мать не желал о таких пустяках. — Но я очень занят. Никак не смогу выбраться. Нельзя ли без мерки?
        —      Без мерки нельзя, если вы не хотите, чтобы с вас смеялась вся заграница. Лично я не знаю такого слу­чая, чтобы шили без мерки. На глаз — бывало, делали, но в прежнее время. Так что прошу прощения. Я вас задержу всего на момент.
        —      Боюсь, не успею. В три часа редакционная «ле­тучка».
        —      Я могу подождать вас до вечера.
        —      А если снять мерку по старому костюму? — Бухарину казалось, что он нашел выход из положе­ния. — Я вам его подошлю.
        —      По старому? Это, конечно, можно, но предупреж­даю вас, выйдет плохо. Молодой человек растет вверх, пожилой человек растет вниз. Люди худеют и люди полнеют. Такова жизнь. И вообще сделайте мне удоволь­ствие, товарищ Бухарин! Я всегда мечтал хоть одним глазком увидеть живого Бухарина — не на портрете. Ведь это такой случай, такой исключительный случай! Я думаю, вам не каждый день приходится шить себе новый костюм.
        Делая выразительные знаки жене, Бухарин сдавал позицию за позицией.
        —      Если я не смог отказать Кобе, то почему я дол­жен обидеть портного? — сказал он, надевая пальто.
        —      Тем более что твой единственный костюм на тебе, — улыбнулась Анна Михайловна. — Ты бы просто не смог поехать в редакцию.

        11

        Ледяная крупа катится по каменным плитам. Жест­кий ветер перегоняет ее из конца в конец. В наклонных лучах пунцового солнца отчетливо прорисовывается каждый припорошенный стык. Линии швов, подбелен­ных снегом, смыкались у ступеней генерального штаба, поперечные параллели уводили к «Бристолю» и «Ев­ропейской». И эта площадь, расчерченная на клетки, как карта, и лютая синева, в которой таяло одинокое облачко, навевали тоскливое ощущение позабытого сна. Как ни мучься, не вспомнить мелодию, не связать обрывки сумеречных струн. Вытянутый в длину фасад отгораживал площадь от Саксонского парка с его пет­ляющими дорожками и прихотливым узором оград. На­верное, там затевали возню мальчишки и чинно про­гуливались одинокие старики, а здесь отрешенно зияла закованная в прямоугольный камень пустыня. Стран­ный все-таки обман чувств, минутное помрачение, на­веянное переменой погоды. Людская суета заполняет даже четырехмерное пространство пана Минковского. Мир застывших форм и остановленных движений су­ществует лишь на полотнах Кирико или Дельво.
        Площадь Пилсудского не то место, чтобы преда­ваться долгим мечтаниям, а Варшава не тот город.
        Печатая шаг, сменяется караул у могилы Неизвест­ного солдата, подъезжают штабные машины. Золото­волосая красавица, стуча каблучками, перебегает до­рогу перед самым радиатором с красно-белым флажком.
        Бойко идет торговля булочками с горячей грибной начинкой у решеток парка на Граничной, перетаски­вают чемоданы гостиничные мальчики. Под гром бара­банов марширует отряд харцеров.
        Иероним Петрович Уборевич сел в новенький «берлие» заместителя начальника генерального штаба. Во­енный атташе на мгновение заколебался, но быстро нашелся и пригласил в свой «рено» багроволицего военного, отмеченного звездой высокого ордена «Белого Орла». Разделяться, пусть и на считанные минуты, было не слишком желательно, но приходилось считаться с протоколом и субординацией. В Польше таким вещам придавалось подчеркнутое значение. Особенно ныне, когда страной фактически управляло военное командо­вание. Визит Уборевича выходил, таким образом, за рамки армейских контактов.
        К площади подъехали со стороны Каровой. Встре­чавший кортеж подполковник распахнул дверцу и вски­нул два пальца под окантованный козырек.
        —      Проше, пан генерал!
        —       Похоже, зима перешла в контратаку? — заметил Уборевич и с наслаждением втянул морозную све­жесть. — Превосходное утро!
        Поляки охотно пустились в рассуждения о причу­дах погоды, туманно намекая на капризы политики.
        Озябшие репортеры в темпе схватили несколько общих кадров и, раздавшись в стороны, пропустили молодцевато взбежавших по лестнице военных. Каждо­му хотелось обязательно заснять Уборевича, но его постоянно заслоняла чья-нибудь украшенная позумен­том конфедератка. Больше всех повезло Тодеку Зегальскому из «Курьера Варшавского», догадавшемуся рас­ставить деревянный треножник справа от входа. Он сделал портрет в полный рост: развевающиеся полы шинели, сабля на боку, портупея. Немного подпорти­ло солнце, колюче вспыхнувшее на стеклах пенсне. На счастье, в самый последний момент хозяева вежливо приотстали, посторонился и адъютант с серебряным аксельбантом, потянув на себя дубовую дверь. Вот и удалось запечатлеть большевистского генерала.
        — Ца-ца-ца! Какой субтильный пан, — поцокал языком Тодек. — И какой моложавый! — он покосился на топтавшегося рядом круглолицего здоровяка в клет­чатой кепке с наушниками.
        Тот, однако, никак не отреагировал. Молча, словно не к нему обращался коллега, спрятал в карман «минокс» — камеру-лилипут латвийского производства, и заковылял вниз по ступеням.
        Не иначе, из «двуйки», определил наметанным гла­зом Тодек, знавший всех журналистов Варшавы. Гос­пода из второго бюро тоже порядочно ему примелька­лись. Например, подполковник Броневский, который вошел последним. Но этого, в кепке, Зегальский опре­деленно видел впервые. Такие лица запоминаются, особенно глаза: голубенькие, как у младенца, но словно бы тронутые сладковатой гнильцой. И вообще кто из приличных людей захочет работать с «миноксом»? Даже «двуйка» не станет мелочиться на финтиф­люшках.
        Тодек собрал штатив и прямиком направился на Маршалковскую, к трамваю.
        На другой день типчик в клетчатой кепке снова попался ему на Уяздовских аллеях, возле многоэтаж­ного здания генеральной инспекции. Как последний идиот, он сидел на обледенелой скамейке, закусив по­гасшую папиросу. Зегальский прошел мимо, отвернув на всякий случай лицо. Если пан Уборевич находится в инспекции, рассудил он, то все становится на свои мес­та: шпик. «Жди, голубчик, пока не примерзнет зад», — позлорадствовал Тодек. Лично его российский генерал уже не заботил. Дело сделано: «Курьер Варшавский» поместил портрет на первой странице. Жаль, что обре­зали по пояс — пропала сабля. Зато превосходно смот­релись диковинные петлицы с четырьмя ромбами и звездой. И пенсне нисколько не бликовало.
        Тодек не знал, что так поразивший его своей моло­жавостью военачальник в двадцать два уже командо­вал армией. Он вообще мало интересовался историчес­кими подробностями. Его пределом был фоторепортаж.
        Заскочив пообедать в «Бристоль», он опять наткнул­ся на кругломордого с глазами, похожими на подгнив­шие сливы. Третий раз за неполных два дня!
        На возвышении в вестибюле, где в дневные часы на­крывали столики, отыскалось свободное место, откуда можно было понаблюдать за странным субъектом, ко­торого так настойчиво подсовывала судьба. Из чистого суеверия Тодек решил поплыть по течению. Авось что- нибудь и перепадет!
        Напротив голубоглазого филера сидел, небрежно прикрыв салфеткой белый фуляровый галстук, седой вальяжный мужчина. Ковыряя вилкой недоеденный бризоль, он время от времени поднимал рюмку, но, едва пригубив, отставлял в сторону. Голубоглазый же и пил, и ел с надлежащим усердием, то и дело нали­вая себе до самого краешка. Вилку он, конечно, держал в правой руке, а левой неустанно запихивал в рот куски хлеба. Лохмы тушеной капусты то и дело слетали на лацканы кургузого пиджачка. Седой всякий раз мор­щился и отстранялся. На пирующих закадычных дру­зей это нисколько не походило. В общем, странная пара: барин и хам. О чем они вели разговор, Тодеку оставалось только догадываться. Сколько ни вслуши­вался в слитный рокот, ни единого слова не уловил. Кто-то поминутно входил и выходил в вертящуюся дверь, звякала посуда, раздавались восклицания, смех. Тут и рядом ничего не услышишь, а Тодек устроился в дальнем углу. Видеть, как жрет, постепенно нали­ваясь кровью, неопрятный бурбон, стало совсем нев­терпеж: того и гляди аппетит испортишь.
        —      Как всегда, пан Зегальский? — над ним склонил­ся знакомый официант.
        —      Принесите шницель и рюмку рябиновой, — по­просил Тодек. Капустный узор на лацканах напротив отбивал охоту до прежде любимого бигоса. — Вы слу­чайно не знаете, кто эти двое? — он деликатно повел бровью.
        —      Как не знать! Пан Смал-Штокий, он у нас час­то бывает. А вот кто с ним, прошу прощения, понятия не имею. Тоже из украинцев, надо полагать.
        Тодек равнодушно кивнул. Где-то он слыхал это имя, но оно почти ничего не говорило ему. Впрочем, отчего не спросить? Журналисту простительно.
        —      Это какой же Смал-Штокий?..
        —       Тот самый, пан может не сомневаться. — Офи­циант склонился еще ниже и зашептал в самое ухо: — Посланник Центральной рады в Берлине. В Киев он так и не вернулся, прямиком переехал в Варшаву. Имеет особняк и приличные деньги. Откуда? Положительно сказать не могу.
        Тодек заказал еще рюмочку и пирожное с кремом к черному кофе. Он пока не решил, как поведет себя, однако кое-какие мыслишки уже наклевывались. Ди­ректория, Украинская народная республика, Централь­ная рада были для него понятиями довольно абстракт­ного свойства. Зато о конспиративной деятельности националистов газеты писали регулярно. Каждый по­ляк знал, что «двуйка» не спускает с них глаз. Пого­варивали и об особом интересе гестапо. Горячие споры на подобные темы постоянно затевались в журналист­ском клубе. Таинственные похищения, неразгаданные убийства, даже какие-то взрывы во Львове — все это как-то связывалось с деятельностью жовто-блакитных боевиков-экстремистов. В погребках, где Зегальский был своим человеком, украинцев, мягко говоря, недолюбли­вали. Не меньше, чем евреев и немцев. Впрочем, о не­мецком вопросе толковалось под сурдинку, особенно на трезвую голову. Военная цензура вымарывала лю­бое упоминание о гестаповской агентуре. Осведомлен­ные люди полагали, что неспроста. Слежка наверняка ведется, и бдительная, но остальное покрыто мраком. Никто не смел сказать наверняка об аресте хоть
одного германского шпиона. И дураку ясно, что правительство боится раздразнить опасных соседей.
        И эта постыдная нерешительность росла прямо про­порционально наглости их фюрера. Тодек верил в мощь польского войска, но критически относился к политике умиротворения. Сопоставив свои приблизительные до­гадки с поведением «Голубоглазого», он заподозрил немецкий шпионаж, если не хуже — покушение. В кар­мане с «миноксом» вполне мог оказаться револьвер или, допустим, граната. Акция возле генеральной ин­спекции, очевидно, не удалась, и вот незадачли­вый агент вынужден держать ответ перед началь­ником.
        Тодек не спросил себя, зачем понадобилось обстав­лять малоприятное, надо полагать, объяснение явно не­подобающими аксессуарами, вроде графина житной. Да еще на виду всей Варшавы, в отеле «Бристоль». Го­товое клише пришлось точно по месту: «Хлопы и пья­ницы». И все, и других объяснений не требуется. Не­дорого стоит патриотизм, взращенный на лозунгах и бульварных романах. Подогретый третьей порцией ря­биновки, он толкал к действию. В голове уже рисовал­ся сенсационный заголовок. «Репортер разоблачает» или нечто подобное...
        Заметив, что пасынкам Речи Посполитой принесли счет, Зегальский поспешил расплатиться и кинулся в гардероб. Надев пальто, вышел на улицу. Не спуская глаз со стеклянной вертушки, закурил папиросу.
        Первым показался экс-посланник. Прищурясь на ба­гровый закат, сунул под локоть трость с серебряным набалдашником и поплотней запахнул шалевый ворот­ник из отборных бобров. Тодек отметил, что и шапка была оторочена тем же искристым мехом.
        Вскоре и второй выскочил, нахлобучивая на бритый затылок затрапезную кепку.
        Они о чем-то посовещались, но не на мове, как ожи­далось, а на добром польском, и зашагали по Краков­скому предместью.
        Зегальский, не долго думая, двинулся следом. Дер­жась на некотором отдалений, ловил лишь обрыв­ки речи: «Не торопись...» — «...А это правда?..» — «Гриць...» — «И что он?..» — «Дать телеграмму...».
        Не так мало, если как следует вдуматься.Sapientisat[8 - Для понимающего достаточно (лат.).]. Недаром Зегальский окончил классическую гимна­зию. Он уже видел, как шпионы суют в окошко заши­фрованный бланк, и в блаженной горячке дорисовывал подробности. Доверительную беседу с Люцианом Бронецким, например, или — кто знает, как оно обернет­ся? — с самим министром! Дело нешуточное: орденом пахнет.
        Воображение вело по нарастающей, пока заманчи­вые мечтания не потерпели неожиданный крах. Так бывает, когда, задумавшись на ходу о чем-то необыкно­венно приятном, прямиком врубаешься в фонарный столб.
        У табачного киоска на углу Краковского предместья Тодека ждало нечто похожее. Оказалось, что Смал-Штокий и Гриць (кто же этот Гриць, если не «Голубо­глазый»?) ничуть не торопились на Главный почтамт. Мало того, каждый новый шаг отдалял их от завет­ной площади Наполеона, между Светокшиской и Варецкой.
        Увлекшийся репортер окончательно забыл осторож­ность, непозволительно сократил дистанцию и был мгновенно наказан.
        Гриць — или как там его? — обернулся, как от уко­ла, и уставился на преследователя младенческими оча­ми убийцы.
        Тодек чуть не споткнулся на ходу и тоже замер. Тут и Смал-Штокий продемонстрировал импозантный фас. Не оставалось ничего иного, как приподнять коте­лок и шмыгнуть мимо.
        Свернув в первый попавшийся переулок, пан Зегальский бессильно привалился к стене. Губы его дро­жали, кривясь в совершенно жалкой улыбке. Ничего себе герой...
        А ведь перед ним определенно приоткрылся кро­хотный кусочек потаенной мозаики, но он не сумел про­читать узор. И это вновь напомнило мучительную и всегда безуспешную попытку понять сон, который од­нажды тебе уже снился.
        Тодек никогда не читал Зигмунда Фрейда и потому не знал, что случается ложная память. И все же близок он был к интуитивному прозрению, очень близок.
        Но все развеялось.
        На следующее утро командарм первого ранга Иероним Петрович Уборевич отбыл в Прагу. На перроне к нему прорвалась очаровательная, но безбожно надушен­ная блондинка в шиншилловой шубке. Шестилучевые снежинки невесомо и нежно переливались в завитых ло­конах.
        — Автограф для моего мальчика, пан генерал! — воскликнула она, почти задыхаясь от счастья, и обеими руками протянула газету фотографией вверх. — Он так мечтает надеть мундир!
        Уборевич снял перчатку и потянулся за «вечным» пером, но что-то удержало его, и он заложил ладонь за отворот шинели.
        —      Автографы — привилегия спортсменов и кино­звезд, мадам, — он постарался смягчить отказ. — Пере­дайте мой самый горячий привет будущему солдату. Пусть ему никогда не придется идти на войну.
        Провожавшие офицеры растроганно заулыбались.
        —      Умоляю! — она картинно заломила руки.
        —      Сколько лет вашему сыну?
        —      Скоро пять, пан генерал.
        —      Пусть хорошо учится в школе, — Уборевич закон­чил приостановленное движение и вынул авторучку. — Ему на память.
        Паровоз с шипением исторг горячее облако, по сты­кам пролязгала судорога.
        Командарм отдал честь.

        12

        С переездом управления заграничной разведки в просторное помещение на Беркаерштрассе извечно не­мецкая проблема «жизненного пространства» к общему удовлетворению разрешилась. По крайней мере для бригаденфюрера Гейнца Иоста, получившего великолепную штаб-квартиру в тихом районе Берлина. «Жилищный кризис» явился прямым следствием притока ассигно­ваний из партийной кассы, что, в свою очередь, позво­лило существенно увеличить аппарат. Все, как известно, имеет свои теневые стороны.
        На Вильгельмштрассе, где образовался целый квар­тал зданий, принадлежавших СС, уже не осталось ни одного свободного дома. Гейдриху это оказалось весьма на руку. Он предпочитал держаться подальше от Кай­зера Генриха. Слишком частые встречи могут испортить самые добрые отношения. И вообще секретной службе не стоит маячить перед окнами посольских особняков.
        Созданный по приказу Гесса орган «политической и секретной защиты партии» постепенно обособлялся не только от канцелярии НСДАП, но и от отцовской опеки рейхсфюрера СС. Укрепляя переживавшие период ста­новления службы идеологии и зарубежной разведки,
        Гейдрих по-прежнему опирался на отборные кадры внутреннего управления.
        В сущности, любая иерархическая система, достиг­нув определенной стадии роста, начинает работать сама на себя, тем более тайная. Поэтому Гейдрих не торопил события, крайне осторожно подправляя сепаратистские процессы в нужном направлении.
        Особые надежды он возлагал на реформу структуры имперской полиции, уже завизированную Гиммлером и переданную в рейхсканцелярию. Согласно проекту, под его начало переходили гестапо и криминальная по­лиция. Лишь полицию порядка — ОРПО — рейхсфю­рер оставлял под началом старого борца Далюге. По сути, вся карательная машина империи сосредото­чивалась в одних руках. Разумеется, если не подгадит министр внутренних дел Фрик. «Если я и соглашусь до­пустить Гиммлера в свое министерство, то этому убийце Гейдриху вход заказан», — заявил он имперскому ми­нистру юстиции.
        Разговор, естественно, был записан. Картотеку, в которой скрупулезно фиксировались тайные пороки партийных вождей, Гейдрих вел еще со времени Вей­мара. Она составляла как бы частное достояние, помимо обширнейшего банка информации, который пополнялся по долгу службы. Первое время он хранил свое сокро­вище в ящичках из-под сигар. Нужную для заполнения карточек пишущую машинку начальник штаба СД Гильдиш привозил на трамвае, а затем увозил обратно. Несмотря на столь наивную конспирацию, кроме него и фрау Гейдрих, никто не был посвящен в опасную тайну. О существовании картотеки, надо думать, дога­дывались. По крайней мере, ходили слухи, что шеф СД завел подробные досье на всех руководителей рейха, включая рейхсфюрера СС и самого Гитлера. Но о ком нынче не сплетничают? Мюллер-гестапо? Собирает материал! Кайзер Генрих? Ему-то сам бог ве­лел. И так далее... Как будто и без того не ясно, кто чем занимается.
        Не стоило обращать внимания на болтовню. Иное дело молва, будто Гейдрих, зная тайные слабости людей, способен любого — от прислуги до министра — поставить в зависимое положение. Такое реноме не только льстило самолюбию, но и помогало в работе.
        Как-то, в хорошую минуту, он обменялся мнениями по этому поводу с шефом.
        «И пусть думают. Очень хорошо, — одобрил Гим­млер. — Я и Мюллеру говорил, что не стоит слишком рьяно опровергать слухи об ужасах гестапо. Страх, суеверный всепоглощающий страх — самый надежный помощник. Где бы ни находился человек, что бы ни де­лал, пусть помнит: с него не спускают глаз. Любой по­ступок, любое слово тут же станут известны».
        Гейдрих полностью согласился. Уж он-то не щадил сил, чтобы поставить под свой контроль всю империю. Местные организации СД стремились внедрить «почет­ных агентов» во все звенья партийного и государствен­ного аппарата. На заводах и фабриках, в полках рейх­свера и на боевых кораблях, в университетах и школах, на фольварках и рудниках, в газетах и киностудиях, театрах и госпиталях — везде сидели осведомители, чьи имена знало только непосредственное руководство. «Почетными агентами», как правило, становились луч­шие, наиболее компетентные специалисты того или ино­го учреждения. Этот тайный, глубоко внедрившийся в общественную жизнь институт, построенный по прин­ципу иезуитского ордена, был задуман Гиммлером в середине двадцатых годов. Впоследствии, когда Кайзер Генрих стал полицай-президентом Мюнхена, голая идея начала обрастать мясом. Гитлеру она настолько при­шлась по душе, что он приказал осуществить ее в крат­чайшие сроки. Рудольф Гесс только выполнил пору­чение.
        Привлеченный в качестве непосредственного испол­нителя, Рейнгард Гейдрих вскоре стал одним из наи­более влиятельных представители национал-социалист­ской элиты. Его имя почти ничего не говорило широкой публике. Радио о нем не упоминало, газеты не печатали его портретов, операторы кинохроники никогда не со­провождали его в поездках.
        Высокий и всегда приглушенный голос Гейдриха, его манера проглатывать гласные запоминались надол­го, а содержание беседы как-то сразу улетучивалось из головы.
        Однако внешне бессистемно разбросанные построе­ния объединяли удивительный по точности и экономии материала логический каркас. Но понять это было дано далеко не каждому, тем более в момент разговора.
        Гитлер научился доводить наэлектризованную тол­пу до неистовства, Геббельс сам пьянел от своих речей, Геринг, хватая все, что только было под рукой — долж­ности, ордена, еврейские дома, заводы, картины, — взахлеб упивался собственной личностью. Но никто из них не понимал технологии власти с такой отстранен­ной четкостью, как Гейдрих. В сущности, он хотел од­ного: всегда знать обо всем больше, чем кто бы то ни было. Именно этим и занималась СД. Особое внимание уделялось партийно-правительственному аппарату, ар­мии, полиции, разумеется, дипломатическим кругам. Секретная служба не дублировала гестапо. Поэтому «по­четные агенты» не являлись полицейскими осведо­мителями в обычном понимании. Пришлось затратить массу усилий, чтобы втолковать это ближайшим со­трудникам. Гейдрих не нуждался в мелких доносчиках и тем более провокаторах. Таких, когда возникала необходимость, поставлял Мюллер-гестапо. СД работала на ином системном уровне. В основу всего была положе­на точная квалифицированная информация. Момен­тальные снимки, из которых эксперты монтировали живую ленту событий. На первой ступени агенты
со­бирали сведения о реакции различных слоев населения на мероприятия режима и международные события, о популярности того или иного руководящего деятеля. Затем наступала очередь штатных сотрудников. Зная общий абрис задачи и располагая более обширной ин­формацией, они выделяли наиболее существенное, если требовалось, уточняли детали в непринужденной бесе­де. Полная картина воссоздавалась уже в Центральном управлении, где готовился материал еженедельных и ежемесячных докладов для Гиммлера и Гитлера. В этих секретных, государственной важности, свод­ках не приукрашивали, не искажали действительности в угоду высшему руководству. Напротив, сложные яв­ления жизни исследовались со скрупулезной объек­тивностью, причем основное внимание уделялось враж­дебным национал-социализму тенденциям.
        Что бы ни говорил Гитлер в публичных выступле­ниях или даже в узком кругу, реальное положение он знал. Коверкая до неузнаваемости факты, выдумы­вая, импровизируя, не заблуждался насчет истин­ного течения дел. По крайней мере, имел возможность не заблуждаться, ибо доклады Гейдриха поступали с точностью курьерского поезда.
        Работа секретной службы была оценена по достоин­ству. СД получила право вести расследование на всех этажах власти, допрашивать любых, даже очень высо­копоставленных лиц. Имперские министры и гаулей­теры в этот круг не входили, равно как и генерали­тет. Тут Гейдрих должен был действовать на свой страх и риск. И через два года после триумфа движения фюрер опасался рейхсвера. Старческое брюзжание господ с лампасами могло повергнуть его в истерику.
        Шеф СД старался использовать это в собственных целях.
        Некоторые сведения особо деликатного свойства, оседая в персональной картотеке, никогда не попадали в докладные.
        Без десяти одиннадцать адъютант положил на стол стопку без единой помарки переписанных на машинке листов. На каждом значилось: «Отпечатано в 1 экземп­ляре».
        Гейдрих вскользь проглядел сообщения о светских раутах в «Эспланаде», «Бельвю», «Адлоне», «Клубе господ», дрезденском «Эдене» и мюнхенском «Кайзергофе».
        Далее следовала информация об охоте Германа Ге­ринга (бревенчатый дом, старинный костюм хозяина, который он вскоре сменил сначала на розово-зеленую униформу главного лесничего, затем — на белый парад­ный мундир генерала «люфтваффе»). Это интереса не представляло, равно как и черный, шведского мрамора склеп, в котором покоилась жена рейхсминистра. Куда большего внимания заслуживала появившаяся на гори­зонте монументальная Брунгильда — невеста Геринга, но на нее уже имелось исчерпывающее досье.
        Остальное было примерно в том же стиле. Ни самого Гейдриха, ни тех, кому предназначался отчет, ничуть не волновали восторги Шахта, дважды посетившего концерт знаменитого скрипача Крейслера. Иное дело, что министр просвещения Руст не знает ни слова по-английски, хотя всюду значится прямо противополож­ное. И неважно, что СД это уже известно. «Почет­ный агент» в министерстве — человек явно сообра­зительный, он понимает, в чем суть работы. Такого стоит поощрить, может быть, даже продвинуть по службе.
        — Узнайте, на какой должности работает информа­тор, — сказал адъютанту Гейдрих, пометив абзац, где говорилось о ситуации в министерстве просвещения. — А ответственному за финансы укажите, что они плохо ориентируют людей. — Он поставил вопросительный знак. — Нужно узнать, о чем Шахт беседовал с Уилья­мом Доддом.
        —      Будет исполнено, группенфюрер.
        —      Далее. Я не вижу сообщений о руководителе бюро иностранной печати Эрнсте Ханфштенгле. На прошлой неделе их тоже не было. Проверьте.
        —      Слушаюсь, — адъютант записал в блокнот.
        —      В прошлых сводках два раза отмечалось, что его называют «франтом». Я это уже усвоил. Не надо ничего лишнего. Теперь о свидании Сурица с Доддом. Политические симпатии американца давно известны. Не надо повторяться. Тем более что никакой положи­тельной информации нет. Только сам факт, длитель­ность встречи и запись телефонного разговора.
        —      Ясно, группенфюрер. Материалы три-а, группен­фюрер, — адъютант взял новую стопку, намереваясь положить ее, как обычно, справа от Гейдриха.
        —      Посмотрю позже. Кстати, давно пора изменить рубрики. «Подрывная деятельность, включая агитацию и саботаж». «Эмиграция — коммунисты и социал- демократы». «Эмиграция — интеллигенция». «Общест­венное мнение в стране вокруг всех этих вопросов». Итого — четыре рубрики... Теперь сообщения из-за ру­бежа. Только самое срочное: Москва, Лондон, Париж, Прага... Остальное верните Иосту. Я не буду смотреть.
        —      Важное донесение из Женевы, группенфюрер, — перебирая страницы, адъютант задержался на одной, помеченной красным грифом. — Проходит по четырем параграфам.
        —      Давайте, — по обыкновению безучастно и глухо сказал Гейдрих.
        Сразу уловив суть, он перечитал каждую строчку. Загадочное происшествие в Шепетовке заслуживало специального анализа. Вопросов возникало множество, а однозначных ответов не находилось. Информатор, внедренный в бюро полковника Коновальца, сопрово­дил телеграмму Смал-Штокого биографическими дан­ными бывшего посланника Центральной рады. Всту­пать в контакт с абвером, пожалуй, не стоило. Ве­домство Нейрата располагает обширной документацией по Украине. Гейдрих вызвал по внутреннему телефону уполномоченного по связи с министерством иностран­ных дел штурмбанфюрера Карстенса.
        —      Зайдите ко мне, Фриц.
        Завизировав доклад, он раскрыл личное дело Валь­тера Шелленберга. Вооружившись лупой, тщательно изучил фотографию: удлиненный овал лица, большие светлые глаза, зачесанные на пробор волосы. Вполне ординарная, но не лишенная благообразия внешность. Правильной формы нос, выпуклый лоб, небольшие уши, твердый подбородок, умеренно выраженные над­бровные дуги — все находилось в пределах нормы и полном согласии с антропометрическими измерениями.
        Следуя примеру рейхсфюрера, Гейдрих прида­вал большое значение такому обследованию. Для зачис­ления в СС оно было совершенно обязательно, но неред­ко повторялось и при кадровых перемещениях. Шелленбергу покровительствовал сам Гиммлер. Именно он посоветовал Гейдриху взять подающего надежды агента в свой аппарат. Высокая рекомендация, безуслов­но, обязывала, что требовало удвоенной бдительности. Немотивированный отказ исключался.
        Поводов для придирок, однако, не нашлось.
        Анкета, характеристика, справка о расовой чисто­те — ничто не внушало подозрений. Седьмой сын фаб­риканта роялей, достойная немецкая семья, хорошее воспитание. Закончил юридический факультет универ­ситета, усиленно занимался спортом, отличные успехи в науках, особенно в языках, студенческая корпорация «Боруссия». Участвовал в движении. Зарекомендовал себя способным осведомителем. Непосредственный на­чальник специально отмечает литературный стиль. Казалось бы, чего лучше?
        Гейдрих примерно догадывался, через кого двадца­типятилетний пройдоха — такое складывалось пока впечатление — добрался до Гиммлера. Папаша-фабри­кант наверняка имел ходы к фрау Бехштейн, под­державшей фюрера в самое трудное для партии время. Отсюда и высокие знакомства: обеды с Герингом в Каринхале, верховые прогулки с племянницей Круппа. Музыка слишком чиста и возвышенна для карьерист­ских устремлений. Впрочем, между артистом и торгов­цем музыкальными инструментами есть известная раз­ница. Не стоит судить слишком строго.
        Все еще раздумывая, Гейдрих отвинтил колпачок авторучки и, слегка промедлив, наложил резолюцию.
        Для начала он решил испробовать этого Шелленбер­га на картотеке. Оберштурмфюрер Мельхорн предло­жил оригинальную конструкцию — нечто вроде кару­сели. Нужная карточка выскакивает сама, стоит нажать кнопку. Идея перспективная. Пусть парень поможет доктору Мельхорну по юридической части: рубрики, параграфы и все такое. Посмотрим, каков он в работе.
        Гейдрих прошел в заднюю комнату и взял скрипку. Прикрыв глаза, прижал ее костлявым подбородком к плечу. Красиво зажав смычок, провел по струнам и заиграл, покачиваясь в самозабвенном экстазе. Когда штурмбанфюрер Карстенс появился в приемной, из при­открытой двери уже в полную силу лилась рыдающая мелодия. Виртуоз с серебряными генеральскими листь­ями на черных петлицах разнообразил ее игрой флаж­олетами и переборами пиццикато.
        Карстенс вопросительно взглянул на привставшего адъютанта. Тот с улыбкой кивнул и гостеприимно распахнул дверь. Осторожно ступая по ковру, штурм­банфюрер приблизился к креслу.
        Не раскрывая глаз, Гейдрих благосклонно кивнул. Скрипка стонала и пела в его искусных пальцах. Выдав заключительный аккорд, он положил инструмент и неузнавающим взором кольнул посетителя. Казалось, что возвращение из потусторонних далей потребовало от него неимоверных усилий.
        Карстенс, давно изучивший уловки шефа, отклик­нулся восхищенной улыбкой.
        —      Божественно, группенфюрер! Что... Что это было?
        —      Соната для скрипок и фортепиано Сезара Фран­ка... Садитесь, Фриц. Вас, видимо, удивляет, что мой излюбленный композитор — француз? Но заметьте себе: его вещи навеяны событиями франко-прусской войны. Подумайте, Фриц, этот французик, сластолю­бец и плутократ, захвачен без остатка нашей силой и величием. Он не в силах сдержать восторга.
        —      У меня нет слов! — умилился Карстенс. — И я рад, что мне так повезло. Бесподобная музыка.
        Величия Пруссии он, правда, не ощутил, а о сущест­вовании Франка знал со слов того же Гейдриха, лю­бившего, когда его «заставали» за скрипкой. Шеф СД, знавший всю подноготную подчиненных, ничуть не за­блуждался на сей счет.
        —      Приятно, что вы так утонченно чувствуете му­зыку, Фриц, — сказал он, усаживаясь напротив. — Сле­дует заметить, что Сезар Франк — не совсем француз. Он родом из Льежа, а у бельгийцев, как вы знаете, есть сильная примесь немецкой крови. Его симфони­ческие поэмы — «Эолиды», «Проклятый охотник» — проникнуты истинно нордическим духом... Кстати, Фриц, я звонил вам в тринадцать десять. Где вы были все это время?
        —      Прошу прощения, группенфюрер, но у меня сидел граф Траутмансдорф. Не хотелось его выпроваживать. Он прямо из МИДа. Привез важные новости о совет­ской военной делегации в Праге. Создается впечатление, что чехи готовы далеко пойти в сотрудничестве с Крас­ной Армией.
        —      Впечатление? — Гейдрих едва акцентировал во­прос.
        —      Есть серьезные данные.
        —      Между нами говоря, фюрер не придает слишком большого значения двусторонним договорам. У чехов нет общей границы с Россией. Что же касается Франции, то там никто не хочет войны. До сих пор не могут очухаться после четырнадцатого года... В парла­менте складывается внушительная оппозиция. Англий­ский кабинет против изоляции Германии. Лорд Лон­дондерри дал нам такие заверения в самых категори­ческих тонах.
        —      Во французском правительстве тоже далеко не все в восторге от договора.
        —       Но это не значит, что мы должны сидеть, сложа руки. Напротив, необходимо любой ценой ослабить свя­зи с Советами, особенно военного характера.
        —       На днях в Берлине ожидается посол Буллит, проездом в Москву. По нашим сведениям, он оконча­тельно отговорил французов от займа русским. Боюсь, что Литвинов с Крестинским будут сильно разоча­рованы.
        —       Превосходная новость! Оказывается, и среди аме­риканцев есть приличные люди. Но я пригласил вас совсем по другому поводу. — Гейдрих потянулся за лис­том с красным грифом. — Распишитесь в правом углу, Фриц, и ознакомьтесь в моем присутствии. Потом ска­жете свое мнение.

        13

        Божий мир, накрытый дымчатой полусферой твер­ди, цепенел в морозном тумане. Дорога вилась по горно­му склону, укрепленному каменной кладкой. Внизу клокотал незамерзающий белый поток. Сквозь опушен­ные инеем буки грозно темнели слоистые нагроможде­ния скал.
        Дальний градек^[9 - Замок (чешск.).]^смутно прорисовывался на сизой кайме завороженного леса, словно на ломкой промас­ленной бумаге старого волшебного фонаря.
        «Хорьх» с брезентовым верхом и вместительным багажным ящиком, сбавив ход у накренившегося распятия, свернул на узкую дорогу, плотно обсажен­ную неказистыми черными ветлами. Прибитая к ство­лу жестяная табличка указывала направление на Ротенхауз.
        Хозяин поместья Макс-Эгон Мария Эрвин Пауль фон Гогенлоэ созвал на охоту друзей. Князь Роган и оба брата д'Эсте уже разместились в замке, остальных ожидали с часу на час.
        В машине с комфортом расположились журналист Карл Виттиг, аккредитованный при министерстве ино­странных дел Чехословакии, и его давний знакомый Генрих Родац, бывший пилот. Он только что прибыл из Испании, где представлял концерн «Юнкере», и щед­ро делился местными новостями.
        —      Все будет зависеть от выборов в кортесы. Бели красные соберут большинство, фаланга нанесет сокру­шительный удар. Это очень серьезные люди, можешь мне верить. Я бы на твоем месте срочно перебрался в Мадрид.
        —      Возможно, я так и сделаю, — согласился Виттиг, дабы лишний раз поддержать репутацию независимого журналиста.
        Мысленно он уже прикидывал, как откликнутся на испанские события в Восточной Европе.
        —      Кто еще ожидается? — исчерпав тему, осведо­мился Родац. — Советник Траутмансдорф не обещал?
        —      Честно говоря, не в курсе, — внутренне вздрог­нув, Виттиг отрицательно помотал головой.
        Старина Генрих никак не должен был знать о его связях с советником министерства иностранных дел рейха.
        —      Прошлой осенью мы вместе с ним охотились в Беловежской пуще.
        —      Говорят, он классный стрелок? — словно бы не­хотя осведомился Виттиг.
        —      Недурной, — Родац покосился на новенький, с фирменной этикеткой, ружейный чехол журналиста. — Самозарядное?
        —      Браунинг, — небрежно кивнул Виттиг. Он впер­вые собирался принять участие в охоте титулованной знати и ощущал себя не слишком уверенно.
        —      Давно знаешь Макса? — Генрих явно прощу­пывал однокашника, с которым не виделся много лет.
        —      Встречались несколько раз, — Виттиг неопреде­ленно пошевелил пальцами. — В Праге, в Берлине... А что?
        —      Просто спросил... Ты что, увлекся охотой?
        —      Какое там! Так, изредка пробавляюсь.
        —      Хочешь совет? Если Макс предложит тебе дру­гое ружье, не вздумай отказываться. Охота на оленя — это обряд, ритуал.
        Дорога вывела на горбатый каменный мостик, от­куда открылся вид на замок и деревеньку внизу.
        —      Чудесная панорама, — восхитился Виттиг. — В стиле немецких романтиков. Максу этому здорово по­везло.
        —      Да, старый товарищ, ему можно лишь позави­довать... Ты уже бывал здесь?
        —      Как-то не приходилось.
        —      Получишь громадное удовольствие, — заверил Родац и принялся перемывать косточки высокородным друзьям Макса фон Гогенлоэ.
        Как и прочие родовые гнезда австро-венгерской знати, Ротенхауз находился в частном владении. Рух­нула лоскутная империя, в Австрии и Чехословакии установился республиканский строй, но право собствен­ности оставалось неприкосновенным. Сыновья застре­ленного в Сараеве эрцгерцога Франца Фердинанда про­должали безбедно жить в Конопиште. Потомки герцога Рогана, счастливо избежавшего гильотины, тоже не со­бирались расставаться с дворцом в Сыхрове, где были собраны бесценные полотна и редкие исторические реликвии. Как и во времена Габсбургов, закупались по всему миру экзотические саженцы для регулярных парков и оранжерей, приобретались августейшие ма­нускрипты, с особым тщанием реставрировались мемо­риальные покои.
        В Конопиште, где последний германский кайзер вместе с наследником австрийской короны подготовили убийственную для обеих династий войну, заново от­делали спальню Вильгельма.
        Во дворце Роганов, куда наезжал не только беглый Людовик Восемнадцатый, но и композитор Сметана, поступили более демократично, отдав предпочтение чешскому гению. Его мраморный бюст украсил музы­кальный салон. Все-таки он славно потрудился под гостеприимным кровом пана Рогана, чье галльское имя уже звучало совсем по-чешски. Дыхание почвы и ветры веков не проходят бесследно. Ротенхауз, как и рогановский Сыхров, местные жители тоже давно именовали на свой лад: «Червоный Градек». Однако князья Гогенлоэ во всем придерживались немецкой то­понимики: Карлсбад вместо Карловых Вар, Мариенбад вместо Марианских Лазней. Про наследственный феод и говорить не приходится. Словом, республика никому не мешала жить в полном согласии со своими убеждениями. Д'Эсте открыто поносили Адольфа Гит­лера, вольнодумец Роган высмеивал и фашистов, и ком­мунистов. Жуир Макс-Эгон тайно субсидировал судето- немецкую партию Генлейна. Симпатизируя национал- социализму, он тем не менее оставил для себя за­пасную лазейку — паспорт княжества Лихтенштейн. И это была единственная дань роялистским традици­ям. Шестой отпрыск знатного рода,
он имел право на титул принца с предикатом «эрлаухт» — сиятель­ство.
        Генеалогическое древо светлейших («дурхлаухт») князей Гогенлоэ вело свой корень с 1170 года, от во­инственных баронов Франконии, верой и правдой слу­живших кайзерам Священной Римской империи. В табе­ли рангов императорско-королевского двора Франца- Иосифа значились три родственных дома: Гогенлоэ — Вальденбург — Бартенштейны; Гогенлоэ — Вальденбург — Бартенштейн — Якстберги; Гогенлоэ — Валь­денбург — Шиллингсфюрсты старой и новой линии. Княжеские дипломы их были отнесены к единой, но не самой древней дате — 21 мая 1744 года. Поэтому удостоенные первого разряда медитизированных кня­зей, Гогенлоэ заняли место в категории «В». Много выше оказались Лобковицы, Ауэрсперги и Шварценберги. Как и великогерманские родственники из Лангенбургской линии властителей Гогенлоэланда, они стояли на самой верхней ступени. Но какое это имело значение сейчас, когда старый мир лежал в руинах?
        Заядлый путешественник и вообще человек современ­ных воззрений, Макс-Эгон не интересовался геральди­ческими побрякушками. Демонстрируя гостям гербы, развешанные в оружейном зале, лишь бегло перечислял родственные фамилии: «Романовы — цари, а затем императоры Великороссии; Кобурги — английские ко­роли и ныне царствующий монарх Греции; принц Баден- Баден... граф Фобер-Кастель... граф Приттвиц-Гафрон...» Затем следовали уточнения: «Вторая ветвь пер­вой линии», «Первое ответвление второй ветви...»
        В длинной череде коронованных родичей попадались и не совсем благородные имена, вроде московских куп­цов Шишиных. Но Макс-Эгон не стыдился случайных «дичков», привитых к ветвям княжеского древа. Малая толика мезальянсов не портила голубой крови. На­против, золотая инъекция живительна для любого организма. Родословная любимой жены принца доньи Марии де ла Пиедад Итурбе и Шольц маркизы де лас Навас тоже не избежала бюргерского привоя. Затесав­шийся средь испанских грандов немецкий виноторговец Шольц оставил потомкам недурное наследство. К тому же он еще при жизни начал писаться фон Шольц, а это ничуть не хуже, чем фон Сименс. Кстати, именно этот породнившийся с Гогенлоэ магнат индустрии познакомил Макса с графом Траутмансдорфом. С это­го момента большая политика незаметно вплелась в патриархальный быт Ротенхауза. В перерывах между тостами и выстрелами охотничьих штуцеров, за лаун-теннисом и партией в бильярд здесь творилась ис­тория.
        Короче говоря, у молодого принца (тридцать де­вять — не возраст) были все основания для оптимизма. Поместье находилось в превосходном состоянии, погре­ба славились редкостной коллекцией вин, а лес — луч­шей охотой в Богемии.
        В отличие от бережливых д'Эсте — в Конопиште дичь подавалась лишь в особо торжественных слу­чаях — владелец Ротенхауза охотно потчевал гостя мясом оленей и вепрей. Про зайцев с краснокочанной капустой или там седло серны даже говорить нечего. И фазаны бывали, и форель в кипрском вине, и жаре­ные вальдшнепы, и белые лебеди с начинкой из рако­вых шеек. Птица, само собой, подавалась к столу в оперении и на литых серебряных блюдах. Оленя зажа­ривали, как правило, целиком.
        Вблизи замок выглядел мрачновато. К нему вела прямая, словно по линейке проложенная, аллея.
        Гостей встретил дворецкий — сухонький тонкогубый старичок с повадками иезуита.
        —       Добро пожаловать в Ротенхауз, господа! — не без торжественной нотки провозгласил он, шепнув слуге, куда отнести чемоданы. — Ужин в семь часов,апока предлагаю немного передохнуть.
        Виттиг и Родац проследовали за ним в отделанную темным дубом гостиную, сплошь увешанную рогами оленей, лосей, серн и косуль. Под каждым трофеем белела аккуратная, готическим шрифтом выполненная этикетка с точным указанием даты и места. Пули Макса настигли несчастных животных не только в здешних хомутовских угодьях, но и в лесах Германии, Ав­стрии, Испании, Польши, бог знает где ещё.
        Дворецкий приблизился к ампирному столику, тре­петно раскрыл переплетенную в шагрень гостевую кни­гу с гербом и предложил расписаться.
        Ступая по устилавшим наборный паркет медвежьим шкурам, гости совершили почетный обряд.
        —      Где его сиятельство, Курт? — спросил Родац, до­вольно потирая руки.
        —       Принц просил извинить, что не встречает вас лично, — старик отдал поклон. — С рассветом он отбыл на место. Позвольте показать комнаты?
        —       Какие могут быть извинения, Курт? — довольно засмеялся Родац. — Все в полном порядке... Охота, надо полагать, состоится?
        —      Как обычно, господин капитан... Вот ваша ком­ната. Завтрак будет подан в постель. Ровно в пять. Вам чай или кофе?
        —      Кофе, Курт, вы очень любезны.
        —       Прошу за мной, доктор Виттиг, — старый мажор­дом величественным жестом указал на мраморную лест­ницу. — Ваши покои в бельэтаже.
        После скромного ужина все разошлись по своим ком­натам, чтобы как следует выспаться. Виттигу удалось лишь коротко перемолвиться с Траутмансдорфом.
        —      Зачем понадобилась вся эта канитель, граф? — спросил он; когда они остались наедине. — Не лучше ли было увидеться в Праге? Или в Берлине?
        —      Учитесь сочетать приятное с полезным, — отшу­тился советник. — Благо представилась такая возмож­ность... Или вас что-то не устраивает?
        —       Напротив, все очень мило... Между прочим, мой старый приятель Родац уже спрашивал про вас. Мне показалось, что неспроста.
        —       Не будьте таким мнительным, — Траутмансдорф беспечно рассмеялся. — Генрих знает меня, а я давно знаю Генриха. Нам нечего делить.
        —      Полагаете?
        —      Уверен, милый Карл. Наш испанский друг ан­гажирован абвером. Неужели вы не догадывались?.. Ну, не беда. Я думаю, у нас будет возможность все как следует обсудить. Спокойной ночи.
        —      Спокойной ночи, граф.
        Ранний подъем дался Виттигу с неимоверным тру­дом. Уже сидя в санях, под теплой медвежьей полостью, подбитой зеленым сукном, он впал в сонное забытье. Убаюкивающе поскрипывали полозья. Звездными иго­лочками переливались синие сугробы. Холодные струй­ки приятно освежали лицо.
        Макс-Эгон сам расставил охотников по номерам. Как наименее опытного, Виттига выдвинули вперед на левом фланге. В ста шагах от него расположился Роган, далее следовали Траутмансдорф, оба д'Эсте и Ро­дац. Хозяин затаился в еловом распадке, куда скорее всего могли выгнать зверя. Все участники были в тра­диционном охотничьем наряде: зеленая куртка с корич­невыми отворотами, гольфы и шляпа с петушиным пером.
        Принц выпустил ракету, высоко взметнувшуюся над кромешной грядой букового леса, и протрубил в рожок. Не успел растаять дымный извилистый след, как донес­ся лай спущенной своры.
        Загонщики, загодя обложившие дичь, шли прями­ком на засаду.
        Спасти оленя могло разве что чудо. Макс-Эгон, Родац и Траутмансдорф не знали промаха.
        Красавца быка удалось завалить с третьего выст­рела.
        —      Восьмилеток, — довольно улыбнулся принц Гогенлоэ, сосчитав ответвления тяжелых рогов.
        Поджаренную в муке печень попробовали прямо «на крови», согласно неписаным традициям благород­ной забавы. По кругу пошли фляги с боровичкой и коньяком.
        Повар не успевал подбрасывать хворост. Костер трещал, взвиваясь искристым роем к верхушкам елей.
        Ветер постоянно менялся, и пахнущий можжевельни­ком дым слегка пощипывал глаза. В закопченном кот­ле тяжело побулькивало гороховое варево. Борзые растаскивали дымящуюся требуху по окровавленному снегу.
        —       В самый раз успели, — граф Траутмансдорф смахнул снежинки с бровей. — Того и гляди, закрутит метель. Может, поедем?
        Переложив флягу в левую руку, Гогенлоэ зачерп­нул черпаком и, выждав, пока остынет, попробовал густой суп.
        —      Добавь копченой грудинки, — приказал он пова­ру и, сделав капитальный глоток, передал флягу Траут- мансдорфу.
        Граф покорно приложился.
        Виттиг в свой черед молча проглотил порцию и откромсал ломтик печенки. Есть хотелось до умопом­рачения.
        Пока вырезали пули да рядили, какая из них ока­залась смертельной, окончательно рассвело. Резко уси­лился ветер.
        Наконец принц нашел, что горох разварился в са­мую меру. Хмурый толстяк в переднике, надетом по­верх егерьской куртки, роздал сухие хлебцы. Обжигаясь и торопясь, хлебали алюминиевыми ложками из сол­датских мисок.
        Чтобы не озябнуть, журналист налег на коньяк. Хмель не брал на холоду. Только давило в затылке и поламывало в висках. Не принимая участия в азарт­ном споре — лично ему даже выстрелить не довелось, — он залез под полость и закрыл глаза.
        Почетный приз — голова с рогами — достался Родацу, и в честь героя дня прокричали троекратное: «Хох!» Чаши с объятым синим пламенем пуншем увен­чали рыцарский праздник.
        Только к вечеру следующего дня Виттиг и Траутман­сдорф смогли заняться делами. Благо их комнаты находились рядом, о чем своевременно позаботился принц.
        —      Группенфюрер Гейдрих просил передать вам самый теплый привет, — советник включил «Телефункен» и настроился на Берлин. — Он очень к вам рас­положен, Карл.
        —      Благодарю, граф. Я чрезвычайно польщен вни­манием группенфюрера.
        —      От нас ждут конструктивных идей. Как по- вашему, что бы могло катапультировать чехов из до­говора?
        —      Катапультировать? — переспросил журналист, словно прислушиваясь к звучанию слова. — Ориги­нально... Не знаю, что и сказать. Прага пребывает в эйфории. Особенно теперь, когда русские набирают темп. Я уже докладывал вам, что визит Уборевича про­ходит на волне сплошного восторга. Генерал Фиала во всем идет ему навстречу. Они посетили заводы «Шко­да», побывали на артполигоне. Мои друзья из раз­ведслужбы МИДа считают, что заказы последуют без промедления. Вы же понимаете, что это значит: двухсотпятимиллиметровые орудия, трехсотдесятимиллиметровые гаубицы, зенитки, минометы. Про лучшие в мире авиамоторы я уже не говорю.
        —      С Трудом верится, что маленькая страна способна насытить такого гиганта, как сталинская Россия.
        —      И совершенно напрасно, граф. Чехословакия — крупнейший экспортер оружия. Удвоить, даже утроить мощности — вопрос времени. Были бы ассигнования. Это тот случай, когда коммерция подкрепляет политику. Боюсь, что нарушить подобный альянс — непростая за­дача.
        —       Иначе бы ее поручили не нам с вами, коллега. Ре­комендую обратить пристальное внимание на таких гос­под, как Опоченский и Смутный; нажать на Зенкла, на Берана... Впрочем, все это паллиативы.
        —       Очень многое будет зависеть от Парижа. Если бы удалось предотвратить ратификацию... Бенеш сразу ока­жется на мели, и климат в Праге существенно переме­нится.
        —      Легко изрекать самоочевидные истины. Смею уве­рить, что в рейхе пристально следят за перипетиями французской политики, хотя далеко не все понимают значение вопроса.
        —      Чехи ничуть не заблуждаются насчет наших ко­нечных целей. Люди Гейнлейна прямо-таки толкают их в объятия Москвы. Только ослабив давление, временно конечно, мы получим хоть какую-то свободу маневра.
        —      Вы сами знаете, что это невозможно, — повысив голос, отчеканил Траутмансдорф. — Воля фюрера дик­тует политику, а не наоборот.
        —      Что же тогда остается? Тонкая игра?.. Пока чехи уверены, что я работаю на них, дезинформация может пройти. Но надолго ли? Рано или поздно последует ра­зоблачение, и мы утратим контроль. — Виттиг прижался спиной к нагретому калориферу и, не глядя на собесед­ника, продолжал размышлять вслух: — Выгода сомни­тельна, а потери очевидны... Необходим какой-то дли­тельный, постепенно затягивающий процесс. Нечто вро­де дипломатической инсценировки?
        —      Конкретно?
        —      Пока не знаю. Но пьеса должна быть разыграна по всем правилам.
        —      Это вопрос техники. Важна идея.
        —      Идея проста, ибо не имеет альтернативы. Не ос­лабляя нажима, мы бы могли дать понять, что готовы, при известных условиях, разрешить спор мирным путем.
        —      И Бенеш поверит?
        —      А вот это нас не должно волновать. Главное, во­влечь в отвлекающий процесс.
        —      Дельная мысль, Карл, поздравляю, — Траутмансдорф покрутил верньер приемника: передавали последние новости. — Когда речь идет о жизни или смерти, вы­бирать не приходится. Хватаются за любую соломинку. Но что мы получим в итоге? Договор с Москвой — ко­зырь в любых переговорах. Бенеш не выпустит его из своих лап. Мы ровно ничего не выигрываем.
        —      А время? Оно всегда несет в себе новое качест­во. События могут повернуться так, что нам действи­тельно удастся катапультировать Чехословакию из договора.
        —      Или Россию из Европы, что намного лучше.
        —     Или Россию, — с чувством подхватил Виттиг. — Во всяком случае мы ничего не теряем.
        —      Тихо! — Траутмансдорф предостерегающе под­нял палец.
        «...спровоцированные коммунистами беспорядки на улицах Мадрида и Барселоны...» — берлинский диктор перешел к обстановке в Испании.

        14

        В настороженную темень притихшего города шарах­нулись пронзительные лучи фар. Черный «Линкольн» комкора Фриновского прошелестел, взметая снег, мимо Политехнического и, не сбавив скорости, свернул на улицу Куйбышева, где в доме № 14 ночь напролет ту­скло светились занавешенные окна.
        Командующий пограничными войсками страны всласть поспал до полудня, но поздний ужин с водкой и коньяком вновь выбил его из режима. Звонок Ежова окончательно развеял надежду на нормальный отдых.
        В отличие от Фриновского, Ежов нисколько не тяго­тился переходом на ночную смену. Перераспределение жизненных ритмов далось ему с незаметной естествен­ностью, стало неотъемлемой частью той воодушевля­ющей нови, что олицетворяла все советское: энтузиазм, самопожертвование, бескомпромиссная борьба за свет­лые идеалы.
        Он благоговел перед вождем в большом и малом, бес­следно растворялся в сиянии его лучезарного облика. Даже присутствуя на ночных допросах, когда сменяю­щие друг друга бригады следователей держали на «кон­вейере» обезумевших от многодневной бессонницы аре­стантов, Николай Иванович ощущал вдохновенный прилив бодрости. Вся страна жила по новым часам: пограничники, сталевары, колхозники. Непрерывная плавка, круглосуточная уборка, постоянная бдитель­ность. Сама природа преклонилась перед сталинской во­лей, взломавшей проклятое прошлое, развеявшей по ветру прах его привычек и предрассудков. Понадоби­лось — и мы поставили на дежурство ночь. Захотим — и нам покорятся полярные льды.
        Свет мудрости, всепобеждающая ясность гениаль­ных идей. Не останется ни единого темного угла, ни единой укромной дыры. Отовсюду будет выметен желез­ной метлой коварный, притаившийся враг. Он много­лик, и имя его — легион. Нет такой мерзости, на какую бы он не пошел в оскале звериной злобы. Порожденный мглой во мгле и таится, вспоенный ядом лжи источает смертельный яд. Видеть сплошь и рядом, знать, ежесе­кундно помнить, что под маской человека скрывается опасная гадина. Правде чужды колебания, ибо безгра­ничная вера в правоту великого дела и есть правда. И она беспощадна по сути своей. Конспекты сталинских выступлений давали исчерпывающие ответы на все во­просы жизни, втиснутой в ранжир номенклатурной субординации. Кумачовые ширмы лозунгов наглухо от­секали любую память о прошлом, а вместе с ней — и сомнения.
        Ежов работал с лихорадочной поспешностью, тол­кавшей на новое ускорение. Постоянная готовность, как живительный кислород, подстегивала сердечный мотор. Ощущение победного роста требовало полной самоот­дачи, абсолютного слияния с символом веры. Самолеты рвались в стратосферу, ширилось стахановское движе­ние, убыстрялась ротация кадров. Москва рукопле­скала новым и новым, вчера еще никому не известным героям. Личный успех умножался набиравшим крутой размах победным валом.
        Впервые Николай Иванович встретился со Сталиным в Сибири в двадцать восьмом году. Вождь заметил скромного партийного функционера из Казахстана и прозорливо угадал раболепную преданность, перепол­нявшую все его неказистое существо. Маленький рост, увлажненные счастливым волнением взоры, жалко обозначенные широковатой гимнастеркой костистые плечи — даже внешность оказалась на пользу. В гла­зах Сталина она удачно дополнила скромную чистоту под стать биографии: выходец из бедной рабочей семьи, комсомольский активист, партийный работник. Ежов с его простецки зачесанными назад волосами и вос­торженной улыбкой был виден до донышка. И судьба его определилась.
        Через несколько месяцев последовал неожиданный перевод в Москву на должность заместителя наркома земледелия, а год спустя он уже заведует Распредотделом и Отделом кадров ЦК. Столь же стремительно сле­дует продвижение и по выборной линии: от делегата с совещательным голосом на Шестнадцатом до члена Центрального Комитета на Семнадцатом съезде. Голово­кружительный взлет идет по нарастающей: член Орг­бюро ЦК, заведующий Промышленным отделом ЦК и заместитель Председателя КПК, плюс к тому член Ис­полкома Коминтерна. Влияние Ежова ощущается на всех этажах партийного и государственного аппарата. Особенно в кадровых вопросах, где он удивительно пре­успел в изощренном искусстве тайной осведомленности. Любое попадавшее на стол вождя личное дело Николай Иванович мог дополнить своими данными.
        В тридцать пятом году он становится одним из сек­ретарей ЦК и Председателем КПК. Уже поговаривали, что на ближайшем пленуме его введут в Политбюро, но у Сталина были свои резоны. Он поручил Ежову кон­троль за деятельностью НКВД. Опытный кадровик бы­стро разобрался в новой обстановке и приобрел необходимыенавыки. Теперь, когда полным ходом шла подго­товка открытого процесса, рассчитанного на широкий захват, он уже активно вмешивался в ход следствия, держа под постоянным прицелом его витки.
        Основное внимание, как и прежде, уделялось аппа­ратной работе. Здесь опыт Николая Ивановича оказался поистине бесценным. Понаблюдав за людьми, он выде­лил узкий круг доверенных лиц. Чаще других в его ка­бинеты — на улице Куйбышева и на Лубянке — вызы­вались Заковский, Люшков, Реденс и Ушаков, о чем Яго­да иногда узнавал окольными путями. Наркому остава­лось одно: терпеливо ненавидеть, тая гнетущие мысли.
        Проведав, что секретарь ЦК начал приближать к себе командующего пограничными войсками Фриновского, Ягода лишний раз убедился, что почва уходит из-под ног. Она сделалась ненадежной и скользкой, словно про­низанный пустотами лед, который уже трещит под не­удержимым натиском ледокола. Ожидание неминуемо­го удара разъедало душу, как кислота цинковую бата­рейку. Последнее время Сталин принимал Ягоду только в присутствии улыбчивого карлика.
        Хладом небытия веяло от этой тихой улыбки.
        Напрасно поднаторевший в жесткой борьбе Генрих Григорьевич винил во всех своих бедах выскочившего из грязи в князи соперника. Ощущая могучую поддерж­ку, Ежов не испытывал к нему личной вражды. Дога­дываясь по ряду признаков, что грозный нарком посте­пенно выходит в тираж, он шел своим курсом, проло­женным провидческим гением вождя. Пока идет следст­вие, замены в команде, очевидно, не предвидится, а по­сле процесса обозначится иная реальность. Какой ей быть? Делиться намерениями не в привычке хозяина. Он один прозревал грядущее, и завтра каждого принад­лежало только ему. Неотторжимое от постов, казенных дач, спецпайков и квартир со всей обстановкой, оно мог­ло однажды не наступить.
        Все ходили под богом, и каждый, пока не грянет срок, мог полагать себя любимцем судьбы. Абсолютная зави­симость от животворного источника предполагала пол­ную разъединенность.
        Фриновского Ежов встретил с обычным радушием. Выйдя из-за стола, протянул для приветствия обе руки и сам проводил на диван.
        —      Поди, совсем заработались? Ишь, осунулся... Нехорошо, нехорошо, — ласково попенял он, — нужно уметь отдыхать. А не испить ли нам по стаканчику чая? Крепкого-крепкого и с лимончиком?
        Вместе со стаканами в мельхиоровых подстаканни­ках подали птифуры и гору бутербродов с колбасой, осетриной и семгой.
        Есть Фриновскому ничуть не хотелось. Приходилось, однако, делать вид, что действительно заработался, до чертиков устал и проголодался.
        —      Может, водочки? — догадливо прищурился Ни­колай Иванович.
        После стакана зубровки пошло живее.
        —    Я чего хотел спросить? — Ежов доверительно тронул Фриновского за колено. — Что там у вас в Шепетовке произошло?
        —       У нас? — встрепенулся комкор. — Не у нас, Ни­колай Иванович. Мы тут сбоку припеку. Пропустили по договоренности с иностранным отделом, а там уж они сами прошляпили. Вроде несогласованность получи­лась... Вместо наблюдения взяли, как говорится, за шкирку. Правда, сразу же спохватились, но сами по­нимаете... — он досадливо махнул рукой. — Сплошная кустарщина.
        —      У меня немножко другие сведения.
        —      Ну? — Фриновский закашлялся и побагровел. — Я сейчас же свяжусь по ВЧ с округом, Николай Иванович, и уточню.
        —       Не стоит... Нет надобности, — как бы утратив интерес, протянул Ежов и без всякого перехода пере­ключился на другое. — Я, собственно, вот о чем хотел по­беседовать, — лукаво прищурившись, он огладил ви­сок. — Любит наш народ пограничников? Как вы счи­таете?
        —       Любит, Николай Иванович, даже очень, — встре­воженный Фриновский силился понять, куда клонит секретарь ЦК. — Без поддержки населения мы как без рук. Каждый пацаненок в приграничном районе ведет себя, будто настоящий дозорный. Мы поощряем такую установку. Наша пионерия чуть что — сломя голову летит на заставу, — он вновь закашлялся и полез за платком. От водки и напряжения его круглое, несколь­ко одутловатое лицо стало совсем влажным.
        —      Верная точка зрения. Но никогда не надо почи­нать на лаврах. Мы будем еще выше поднимать авто­ритет защитников наших границ. Летчики, красноар­мейцы, танкисты — это все хорошо, правильно, но доб­лестных часовых родины надлежит окружить особым вниманием. Как вы считаете?
        —      Совершенно с вами согласен, — Фриновский про­мокнул пот. — Мало еще пишут о нашей работе.
        —      Ну, не то чтобы мало но, согласен, недостаточно... Кстати, а почему бы вам самому не выступить в «Прав­де»?.. Завтра же поговорю с Мехлисом. Не ударите в грязь лицом?
        —      Спасибо, товарищ Ежов. Я постараюсь. До мая вон сколько времени... Владимир Ильич подписал дек­рет об учреждении пограничной охраны двадцать вось­мого мая, — на всякий случай напомнил Фриновский, думая не столько о почете, сколько о связанных с пуб­ликацией хлопотах и всяческих подводных камнях.
        —      Факт бесспорно примечательный, — Ежов задум­чиво запрокинул голову.
        —      Как своего рода начальная веха, — догадливо подхватил Фриновский. — Ведь сперва погранвойска на­ходились в подчинении наркомфина, а не ОГПУ, — то­ропливо добавил он. — Нынешним могуществом и рас­цветом мы целиком и полностью обязаны отеческой за­боте товарища Сталина.
        —       Основные тезисы, как вижу, у вас на руках, — удовлетворенно кивнул Ежов. — Остается добавить не­сколько ярких эпизодов и упомянуть наиболее отличив­шихся пограничников. Не боги горшки обжигают?.. — он встал с дивана и, подойдя к окнам, слегка раздвинул занавеску. — Вы очень своевременно упомянули о по­мощи населения, — сказал, прислушиваясь к глухому рокоту ночи. — Каждый советский человек должен стать добровольным помощником пограничников, чекистов вообще. Чем безнадежнее положение врагов, тем охотнее они будут хвататься за крайние средства. Надо помнить это и быть бдительными.
        —      Непременно, Николай Иванович, — Фриновский счел своим долгом подняться. — Я постараюсь особо вы­делить именно эту мысль, — пообещал он, скрипнув но­венькими подошвами.
        —      А знатные у вас сапожки! — неожиданно восхи­тился Ежов. — Прямо-таки генеральские. Сразу видно, что по особому заказу.
        —      Уж вы скажете, Николай Иванович... Генералов мы в гражданскую порубали.
        —      Не всех, — порывисто обернулся Ежов. — Многие ушли за кордон и стали там оголтелыми прислужни­ками фашизма. Но это враги, так сказать, явные, а есть немало тайных — перекрестившихся, что со всей оче­видностью выявилось в процессе чисток. Вы согласны?
        —     Целиком и полностью, — Фриновский почувство­вал, как сжалось сердце. — Целиком и полностью...
        —      Со статьей, пожалуй, тянуть не стоит, — Ежов мимолетно коснулся лба, словно ловя промелькнувшую мысль. — Она окажет мобилизующее влияние... И не забудьте упомянуть наркома. Он немало сделал для укрепления наших рубежей.
        —      Непременно, — Фриновскому удалось скрыть ис­пуг. По его сведениям, отношения между Ягодой и Ежо­вым были совсем непростыми. Лавировать час от часу становилось труднее. Неожиданное предложение подо­зрительно попахивало откровенным подвохом.
        —      Вы, надеюсь, не обиделись, что я назвал ваши са­поги генеральскими? Они мне действительно нравятся. Такие и должны быть у красного командира. Носите, как говорится, на страх врагам. — Ежов хлопнул себя по кургузому голенищу. — Кому что нравится, словом. И вовсе я не о сапогах, а снова и снова о бдительности. Взрывы на шахтах, крушения воинских эшелонов, зло­дейские заговоры — о чем все это свидетельствует? Прежде всего, об усилении классовой борьбы. Но не только. О притуплении бдительности — тоже. Не в последнюю очередь о притуплении. Особо пристальное внимание должно быть обращено на всякого рода при­мазавшихся и перерожденцев. Они есть повсюду: среди партийцев, хозяйственников, командиров Красной Армии. Вы это знаете.
        —      Знаю, Николай Иванович, — Фриновского броса­ло то в жар, то в холод. — И со своей стороны...
        —      Конечно, — не дал договорить ему Ежов. — Иначе и быть не должно. Партия ценит ваши усилия. Но это отнюдь не означает, что в пограничных войсках, да и в органах НКВД в целом покончено с оппортунистиче­ским благодушием. Оно исходит из ошибочного пред­положения о том, что по мере роста наших сил враг становится будто бы все более ручным и безобидным.
        —      Для чекиста подобные предположения не только ошибочны, но и преступны.
        —      Я никогда не сомневался в вашем понимании тре­бований момента, — прощаясь, Ежов вновь протянул обе руки. — Правильная расстановка кадров и проверка ис­полнения — залог успеха. Словом, держите порох су­хим, а моя поддержка вам обеспечена.
        — Есть держать порох сухим! — Фриновский вы­плыл из кабинета на непослушных ногах. Перед тем как залезть в автомобиль, несколько раз жадно вдохнул обжигающий воздух.

        15

        Гирлянды лампочек, повторяя извивы голых ветвей, облили Елисейские поля праздничным золотом. Огни лимузинов, фиакров, спазматические всхлипы клаксо­нов — вечно волнующий вечерний прилив. Мокрые площади, клочья газет у сливных решеток, дурман от­работанного бензина с наркотической струйкой духов. Холодок несбывшихся ожиданий.
        На улице Сен-Онорэ перед воротами дворца прези­дента переминались, разбившись на кучки, ловцы ново­стей. Лебрен все не отпускал приглашенных для кон­сультации депутатов. Вперемешку с руганью называ­лись имена вероятных премьеров.
        «Триколёр»^[10 - Трехцветный флаг.]^над палатой депутатов трепали ветры, задувавшие с разных сторон. Кабинеты вице-президен­тов в старом Бурбонском дворце гудели от страстных призывов, но разболтанная колымага внешней полити­ки безнадежно увязла в песке словопрений.
        Пламенным вожаком противников «кощунственного альянса с большевиками» заявил себя, как это обычно бывает, исключенный из компартии Жак Дорио. Вторя ему, профашистские «Жур» и «Гренгуар» из номера в номер публиковали сенсационные вести о «кремлев­ской грызне» и безнадежной слабости Красной Армии. Вновь замелькали на страницах газет разоблачения бывшего чекиста Думбадзе, чья книжка «На службе ЧК и Коминтерна» стала библиографической ред­костью.
        Премьер Лаваль, любитель хлестких фраз и белых галстуков, искал подходящего повода, чтобы оконча­тельно похерить им же подписанный документ. В канун широко разрекламированного визита в красную столицу он не удержался от хвастовства:
        —      На свете существует пять или шесть человек, от которых зависит дело мира. В их число судьба включи- 'ш и меня.
        Теперь уже ничего не зависело от обанкротившегося политика. Он стремился к сближению с Гитлером и Мус­солини, которых тоже зачислил в избранники судьбы, но трогательного согласия достигли лишь оба диктатора, оставив Францию за бортом. Отношения с Лондоном после подписания англо-германского морского согла­шения не внушали ни малейшего оптимизма. Малая Антанта дышала на ладан. Идею коллективной безопас­ности вовсю эксплуатировали карикатуристы.
        Все мыслимые и немыслимые комбинации,кроме от­кровенного альянса с фашизмом, исчерпали себядо донышка.
        Гитлеровская агентура во главе с Отто Абецем откры­то агитировала за полный разрыв с СССР. Эмиссары Муссолини роздали французским газетам и различным фашистским организациям свыше ста тридцати пяти миллионов франков.
        Местный нацист Филипп Анрио не вылезал из дома № 21 по улице Гомбон, где обосновался председатель итальянской фашистской организации Сулиоти.
        В центре Парижа кагуляры напали на лидера социалистов Леона Блюма. Город заполнили подстрекатель­ские антисемитские листовки.
        —       Похоже на Мюнхен тридцать второго года, — вы­сказался по этому поводу журналист Пертинакс.
        На улице Рокпен завершались последние приготов­ления к торжественному открытию «Коричневого дома».
        «Никогда еще, со времени окончания франко-прус­ской войны, Европа не имела так мало доверия к способ­ности Франции отстоять себя», — телеграфировал за океан корреспондент «Нью-Йорк тайме».
        Как и прочие международные акции, договор с Мо­сквойбыл тесно увязан с внутриполитическими манев­рами премьера.
        Левый альянс набирал широкий размах, и с этим нельзя было не считаться. В противовес фашистской эк­спансии коммунисты, социалисты и радикалы настой­чиво требовали ускорить ратификацию.
        Французский генеральный штаб тоже высказывался *а пакт, что не могло не отразиться на позиции некото­рых депутатов от правой. Лаваль оказался в патовом по­ложении.
        Отправляясь в Москву, он рассчитывал выбить у ком­мунистов почву из-под ног и разгромить их на муници­пальных выборах. Прежде всего в собственном округе Обервиллье.
        В тот достопамятный день, когда сопровождаемый бригадой журналистов он повез подготовленный совме­стно с полпредом Потемкиным проект договора, Фран­суа Понсе добивался приема в имперской канцелярии. Он лично заверил фюрера, что двери для франко-германского сближения остались открытыми. Те же слова сказал германскому послу в Париже и сам Лаваль.
        На обратном пути из Москвы он остановился в Вар­шаве, чтобы принять участие в похоронах Пилсудского. За гробом «железного маршала» Лаваль шел рядом с «упрямым маршалом» Франции Петэном и будущим маршалом рейха Герингом. Петэн и Геринг уже встре­чались на похоронах югославского короля Александра, застреленного не без помощи наци номер два, и сохра­нили чувство взаимной симпатии. Это помогло обоим ветеранам мировой войны быстро найти общий язык. За­тем Геринг на два часа заперся с Лавалем в апартамен­тах отеля «Варшава».
        Петэн вернулся на родину с убеждением, что франко- советский договор был и останется беспредметным. Ла­валь дал обещание похоронить его в самом зародыше.
        Но сложная политическая комбинация премьера слишком скоро потерпела фиаско. Муниципальные вы­боры в Париже стали триумфом Народного фронта. Осо­бого успеха добились коммунисты, завоевавшие боль­шинство в «красном поясе» столицы. Даже в Обервил­лье, где Лаваль был мэром, его сторонники потеряли мандаты.
        Трюк провалился. Теперь ничто, кроме подписи, не связывало Лаваля с договором. Пуская его на новые замкнутые круги, он изобретал всевозможные придир­ки и увертки. Переговоры между генеральными штаба­ми, назначенные на основании подписанного в Москве соглашения на июнь 1935 года, были отложены на не­определенный срок. Уходя со сцены — навсегда, как полагали его оппоненты, — Лаваль оставлял после себя обгоревшие головешки политики и ^ратифицирован­ный договор, который не успел провалить.
        Президент Лебрен поручил формирование прави­тельства радикал-социалисту Альберу Сарро. «Старый боевой конь», как прозвали его в парламентских кругах, представил список министров, в котором не было ни од­ной яркой фигуры. «Кабинет нулей», по меткому опре­делению парламентских острословов. Новый министр иностранных дел Пьер-Этьен Фланден первым делом заявил о своей полной солидарности с Лавалем в абис­синском вопросе. Он либо так и не понял, что именно фа­шистская агрессия в Африке расколола страну на два непримиримых лагеря, либо решил твердо при­держиваться капитулянтских позиций. Скорее, по­следнее.
        «Неосоциалист» Марсель Деа, покинувший ради ми­нистерского кресла соцпартию, провозгласил извечный лозунг твердолобых шовинистов: «Порядок, власть, на­ция».
        «Рейнская область не стоит крови ни одного фран­цузского солдата, — заявил он. — Тем более что факти­чески она и так принадлежит немцам».
        Гитлер мог ввести войска в демилитаризованную зо­ну, не опасаясь противодействия. По тактическим сооб­ражениям он решил дождаться развязки затянувшейся парламентской процедуры. Не хотел испортить игру кагулярам и тому же Деа, который резко выступил про­тив робкой попытки нового премьера сдвинуть с мертвой точки заколдованный договор.
        В этой гнилой обстановке полпред Потемкин возла­гал на визит Тухачевского особенные надежды. Он по­нимал, что бесконечные оттягивания опасно накалили обстановку в Москве и нетерпение вождя так или иначе должно получить выход. Отпущенный срок истекает. Придется, как ни жаль, рубить гордиев узел. Послед­ствия нетрудно предугадать. Слишком связана с догово­ром его, Потемкина, личная репутация, чтобы не заце­пило хотя бы краем. Долгожданный просвет обозначил­ся в самую критическую минуту. Личность, конечно, не играет определяющей роли в истории, но без авторитета и обаяния дипломатия не стоит и гроша. На текущий мо­мент блестящие данные Михаила Николаевича как нельзя более кстати. Притом Сарро все-таки лучше Лаваля. Сумеет Тухачевский стронуть замерший маховик, честь ему и хвала. Не жаль отдать лавры. Но ведь с той же степенью ясности можно предвидеть, по какому ка­налу будет направлено державное неудовольствие в случае неудачи.
        «Свет — сердце тьмы» — учат китайцы. Расчет укрыться за чужой спиной определенно присутствовал.
        Мозг, как известно, стыда не ведает. Постыдны обстоя­тельства, загоняющие человека в тупик.
        Тонкий дипломат и страстный поклонник искусства, к тому же склонный к рефлексии, полпред хорошо знал, где кончается мысль и начинается действие. Суть не в том, способен ты на бесчестный поступок или же нет. Со­бытия сами могут принять такой оборот, когда и впол­не объективное невмешательство приобретает недостой­ный оттенок.
        Участник гражданской войны и член партии с девят­надцатого года, Владимир Петрович пятнадцать лет на­ходился на дипломатической работе и не совсем ясно представлял себе масштабы происходивших в стране перемен.
        Ночь на десятое февраля Тухачевский и Путна про­вели в дороге. В полуобморочное оцепенение сна — ска­зывалось напряжение предельно загруженных дней — бархатными толчками впутывались прослойки глухой тишины, когда внезапно смолкал перестук колес и скри­пы идущего поезда.
        Так бывало лишь на войне, где настороженный мозг смятенно отзывался на ночное безмолвие. Именно оно, всегда опасное, подозрительное не давало как следует выспаться. Не вой снарядов, не грохот разрывов, не треск пулеметов, а эта беспросветная глушь, от которой отвыкло ухо. Позабытое ощущение неожиданно возвра­тилось под чужим благополучным небом. Через столько лет. Почему?
        Рано утром вагон погрузили на железнодорожный паром и вокруг никелированного вентилятора на по­толке замелькали бледные отсветы. Михаил Николаевич раздвинул легкие шторки. За окном простиралась ту­манная гладь Ла-Манша.
        Тухачевский постоял под душем, неторопливо взби­вая мыльную пену в стаканчике, выбрил лицо, обрызгал порозовевшую кожу английским одеколоном. Гим­настика вернула ощущение бодрости. Он оделся, тща­тельно застегнув ремни, медленно выпил стакан пузы­рящейся минеральной воды и развернул плотную кипу газет, доставленных из Москвы с последней почтой.
        Просматривая в обратном порядке чисел, отобрал самые свежие номера «Правды». Прежде всего хотелось узнать последние новости.
        Двойной подвал Б. Резникова с крупным заголовком «Трофим Лысенко» не привлек внимания маршала. Проблемы мичуринской биологии, урожайность, селек­ция — все это, конечно, интересно, но как-нибудь в дру­гой раз. Иное дело — успехи и нужды Осоавиахима.
        Михаил Николаевич порадовался за Роберта Эйдемана, опубликовавшего большую статью «Оборона стра­ны Советов — дело всего народа». Роберт Петрович очень верно и своевременно поставил вопросы: массовый парашютный спорт, мотоциклеты, химия. Жаль, не ска­зал, насколько скверно обстоит дело с противогазами.
        На той же полосе было напечатано сообщение о встрече лорда Лондондерри с Гитлером. Бывший ми­нистр авиации давал немцам зеленый свет на размеще­ние воинских частей в Рейнской области. И это несмотря на резко отрицательную позицию Идена!
        Англичане, как обычно, двурушничают. И нашим, и вашим. Вот и писатель-историк Хайле-Беллок обивает пороги рейхсканцелярии. Ждет своей очереди...
        А у немцев, между прочим, с противогазами полный порядок: и для людей, и для лошадей. Даже для служеб­ных собак.
        Развернув номер от пятого февраля, Тухачевский сразу наткнулся на крупно набранный заголовок: «По­становление ЦИК. Об амнистии осужденных по делу «Промпартии» Рамзина, Ларичева и др.»
        Глаза с жадной торопливостью выхватывали отдель­ные строчки. Случилось небывалое: восстановлены во всех политических и гражданских правах!
        Он сорвался с места и, откинув звякнувший клинкет, выскочил в коридор. Пробежав мимо салона, забараба­нил в дверь Путны.
        Витовт Казимирович встретил его в пижаме и шле­панцах.
        —      Разбудил?
        —       Доброе утро. Я уже час как не сплю, — Путна кивнул на постель, где переплетом вверх лежала ра­скрытая книга с английским заглавием.
        —       Взгляни-ка сюда, — Тухачевский сунул ему газе­ту. — Как тебе нравится?
        —       Крепко, — не поднимая глаз, покачал головой Путна. — Хотелось бы знать, зачем это ему понадоби­лось.
        —       Нелегкий вопрос. Неужели все-таки и до него до­шло, что так больше нельзя? Невозможно!.. Сама логи­ка жизни требует. Страна только-только начала выби­раться на твердую почву. Наращивает обороты промыш­ленность, укрепляется оборона, растет международный авторитет...
        —      Ты себя хочешь уговорить или меня? Если меня, то не стоит... Сам по себе факт, безусловно, отрадный, но не в том смысле, как тебе хочется. Очередной тактиче­ский ход — не более.
        —      Цель? — Тухачевский прильнул разгоряченным лбом к холодному стеклу, за которым колыхалась обли­тая антрацитовым глянцем вода. Радостное возбужде­ние угасло, уступив место привычной тоске ожидания, загнанной куда-то на самое дно. Витовт прав: наивно было бы обольщаться. — Мне накрепко въелась в изви­лины одна реплика Рамзина: «Я хочу, чтобы в резуль­тате теперешнего процесса «Промпартии» на темном и позорном прошлом всей интеллигенции можно было по­ставить раз и навсегда крест»... Всей интеллигенции! Не больше, не меньше. До чего же нужно довести человека, чтобы вырвать такие слова.
        —      Хочешь откровенно? — выдержав долгую паузу, спросил Путна.
        —      Давай.
        —       В какой-то мере ты прав. Наука, промышлен­ность, оборона — все эти соображения, очевидно, имели место. Профессоров, инженеров, изобретателей чуть было под корень не извели. Заодно с кадровыми воен­спецами, между прочим. Вспомни, какие чудовищные статьи писал Горький!.. Слово «интеллигент» звучит бранью: шляпа, очки, портфель и все такое... Но главное в ином. В иезуитской логике и азиатском коварст­ве. Ленинградский процесс не дал полной ясности. Так?.. Хотя бы в отношении убийства Сергея Миро­новича. Больше того, он породил множество довольно- таки скептических вопросов. Особенно здесь, за гра­ницей.
        —      Каких именно?
        —      Кому это выгодно, например.
        —      И кому же?
        —      Сам решай. В Гайд-парке мы, кажется, коснулись этой темы?.. Я не хочу навязывать своего мнения.
        —      С убийством Кирова все непросто, — пересилив себя, признал Тухачевский. Он не хотел этого разговора и не должен был его начинать, но уклониться с полдо­роги, трусливо смазать посчитал унизительным. — При­быв в Ленинград, Сталин прямо на перроне влепил Мед­ведю затрещину.
        —      За то, что случайно проморгал Николаева? — Путна поцокал языком. — Бедный чекист... И потом эти досадные аварии, гибель свидетелей... Не ОГПУ, а лик­без. А тебе известно, что за несколько месяцев до выстре­ла в Смольном Киров дважды попадал в автомобильную катастрофу? Куйбышев, между прочим, тоже. А Ми­хаил Васильевич Фрунзе? Кстати, Куйбышев умер сра­зу после того, как поставил под сомнение методы рас­следования убийства Сергея Мироновича. Уж это ты знаешь! Три смерти при таинственных, как принято писать, обстоятельствах. Кому они на руку?
        —      Оставим прошлое, — Тухачевский потянулся за газетой. — Что было, того не переделаешь.
        —       Не переделаешь? — с ожесточенной радостью отозвался Витовт Казимирович. Но на прошлом завяза­но наше славное настоящее и лучезарное будущее, куда ты взираешь с таким оптимизмом. Вся штука в том, что ответы предельно просты. Лично для нас вполне доста­точно одного. После Михаила Васильевича наркомвоенмором поставили Ворошилова. Сталин все, как всегда, рассчитал. И тогда, и теперь. Слыхал, поди, что готовит­ся новое представление? Почище прочих. Самое время прикинуться невинной овцой. Явить граду и миру ча­стичную справедливость.
        —      Частичную? Да ты вчитайся как следует! Полное восстановление во всех политических и гражданских правах!
        —       Такое же полное, как после чисток, — горько усмехнулся Путна. — Сначала посадили абсолютно не­винных людей, а потом вдруг опомнились. Веселое де­ло! С первого дня было известно, что процесс дутый. Взять хотя бы капиталиста Рябушинского, которого «Промпартия» якобы прочила в министры. Едва эта вы­думка появилась в печати, как сразу же нашлись люди, которые напомнили, что Рябушинский благополучно скончался за два года до начала суда. Топорная рабо­та, бред сумасшедшего... Чтобы под боком у НКВД и правительства могла существовать законспирирован­ная, разбитая на пятерки многотысячная организация инженеров и прочих спецов!
        Путна умолчал о том, что услышал однажды от од­ного весьма осведомленного человека. Приговоренный к расстрелу, а затем помилованный Рамзин и месяца не отсидел из назначенного ему срока.
        —      Но ведь они же признались, — Тухачевский, каза­лось, уловил недосказанное.
        —      А ты слышал эти признания?
        —      По-твоему, выходит, что все, о чем писали в газе­тах, — сплошная ложь?
        —      Что ты! Святая истина. Спасибо товарищу Ягоде и его бдительным органам, сумевшим раскрыть и обез­вредить подпольную шпионскую контрреволюционную банду вредителей: — Путна устало махнул рукой. — Протри наконец глаза, Миша!.. Пять лет подпольной работы на заводах, стройках, в научных учреждениях. Ты хоть понимаешь, что это такое? И главное, конечная цель — свержение Советской власти, реставрация капи­тализма в России при помощи иностранной военной интервенции. Мыслимо такое? Когда в каждом коллек­тиве, в каждой ячейке сексот?.. Притом все телефоны прослушиваются. Это началось еще с «вертушек» во время болезни Ленина. В кабинете хозяина поставили соответствующую аппаратуру. На первых порах он сам занимался этим делом.
        —      Ты-то откуда знаешь?
        —      Бориса Бажанова помнишь?
        —      Это который сбежал?
        —      Он самый. Когда начали печататься его мемуары, Сталин посылал самолет за каждым выпуском. Так-то, браток. Все предельно просто. Это не отступление, — он потряс зашелестевшей газетой, — это раскручивается спираль, загребая новый виток.
        —      А может, и тут спустят на тормозах?
        —      Надеешься?.. Ну-ну...
        —      Пытаюсь понять, уяснить.
        —      Я уже сказал. Более чем достаточно... «Шахтинское дело», «харьковский центр», «московский центр», «Трудовая крестьянская партия», «Союзное бюро» — все, все вылеплено из воздуха. Понимаешь?.. Нет у нас контрреволюционного подполья и оппозиции, в сущно­сти, тоже нет. Развеяна по городам и весям, по тюрьмам и лагерям. Но зато есть всеобщий страх перед бескон­трольным террором органов. И жуткое слово «вреди­тель», которым может быть заклеймен кто угодно. Это же надо придумать! Я специально справлялся в энци­клопедиях. В «Британике», в «Ляруссе», у Брокгауза и Ефрона — всюду идет речь только о насекомых. Й ни­где — о людях. Не странно ли?... Кстати, ты знаком с но­вейшими методами истребления сельскохозяйственных вредителей? Вредителей леса? Впору задуматься. Опас­ный синоним!
        —      Дай бог, чтобы ты ошибался.
        —     Дай бог! Но бога нет, и ошибка едва ли возможна. На пути к единоличной диктатуре он не остановится ни перед чем, а тактических уловок ему не занимать. Сперва с Зиновьевым и Каменевым против Троцкого, по­том с Бухариным и Рыковым против Зиновьева — Ка­менева. Помяни мое слово: скоро он окончательно до­бьет зиновьевцев, затем уничтожит правых, а после... Я думаю — всех.
        —      Так уж и всех.
        —      Всех, кто делал революцию и помнит кое-какие подробности, можешь не сомневаться.
        —      Ты имеешь в виду завещание Ленина?
        —      Не только... Кстати, ты знаешь, что именно мень­шевик Вышинский отдал приказ арестовать Ильича?
        —      Наслышан.
        —      Я сам видел документы. Или не веришь разору­жившемуся троцкисту?
        —      Я верю тебе, Витовт, хоть и не похоже, что ты дей­ствительно разоружился, — мягко заметил Тухачев­ский.
        —       Разоружился — не разоружился, конец один. Сталин никому ничего не прощает. Когда решался во­прос с завещанием, он выкрутился только благодаря Зиновьеву. «Знает ли товарищ Сталин, что такое благо­дарность?» — опомнился Гриша, когда его турнули вниз. — «Ну, как же, знаю, это такая собачья болезнь».
        —      Звучит анекдотически.
        —      Есть материалы почище, касающиеся лично его, — Путна оставил замечание без внимания. — Но я их не видел и потому пока воздержусь. Страшные вещи, Миша, страшнее не может быть.
        —      Иногда мне кажется, что лучше вообще ничего не знать. Иначе невозможно ни жить, ни работать.
        —       Себя ведь не переделаешь. И жизнь — тоже. Мы, правда, попытались, но вышло не совсем так, как мечта­лось. Сами виноваты... Я ненавижу Троцкого! Говорю тебе как старому другу, с полной искренностью. Он один мог задавить чудовище. Еще в двадцать третьем году... Но ничего не сделал.
        —      Не было у нас этого разговора, — твердо сказал Тухачевский.

        16

        Под яростным солнцем прорвавшегося на конти­нент антициклона нестерпимо сверкали зевы гелико­нов, расшитые золотой нитью генеральские кепи, надра­енные пуговицы жандармов.
        Колыбель свободы, столица коммуны и революций встречала посланцев большевистской Москвы. Отгрохо­тали барабаны военного оркестра, отзвенела вдохновен­ная медь. Мятежные звуки Интернационала и Марселье­зы поглотила безбрежная синева. В протяжном отливе звуковой напряженной волны прорезался гомон толпы на перроне, треск рвущихся по ветру трехцветных и красных полотнищ, стрекот кинокамер, торопливое клацание затворов фотографических аппаратов. Здесь, в непокорном и вечном Париже, родилась и эта будора­жащая кровь музыка, и сама охватившая земной шар всепобеждающая идея решительного последнего боя, ко­торому не видно конца. Слитность порыва вспомина­лась в отголосках мелодий, неразрывность времен и сер­дец. Прошлое и будущее словно бы сомкнулись в увитых алыми лентами лавровых венках героев и мучеников. Кипящий праведным возмущением разум предчувство­вал близость нового часа славы. Заклейменный прокля­тием раб протягивал руку сынам отечества, и вновь раз­верзлись сияющие дали нового мира. Но страшно было туда заглянуть, и не о том пели трубы, чье эхо долго зву­чало в ушах. Вся жизнь промелькнула в
едином миге, в последнем аккорде, последнем звуке.
        Витовт Путна преодолел прихлынувший к горлу го­рячий накат. Вслед за Тухачевским он отдал честь и по­жал руку помощнику начальника генерального штаба Жеродиа, поздоровался с авиатором Келлером, замести­телем шефа Второго бюро полковником Гошэ. Потом вместе с работниками полпредства к ним подошли воен­ный атташе Венцов и Васильченков, представлявший авиацию. Из толпы, сдерживаемой цепью жандармов, летели приветственные выклики, церемониал был на­рушен, всеми владело нервное оживление.
        Путна и сам не понимал, отчего вдруг так по-юношески разволновался. За девять лет военно-дипломатической службы в Берлине, Токио, Лондоне, казалось бы, всякое было, а тут, в Париже, дал слабину. И вовсе не потому, что по воле судьбы и в соответствии с междуна­родным протоколом Марсельеза слилась с Интернацио­налом. Внешний повод, не более. Все реже и глуше от­кликались на это потайные струны. И вот, поди же, как память тревожно взметнулась, угнетенная стойкой го­речью разочарований, как, разворошив догорающие уголья, пахнула опасливым чадом в глаза.
        Привычным усилием Путна заставил себя отклю­читься от личных переживаний. Процедура взаимных представлений закончилась. Теперь каждое слово име­ло значение. Недаром газетчики и кинохроникеры замк­нули военных в плотное кольцо. Поминутно вспыхивал магний.
        Втянутый, почти помимо воли, в непринужденно за­вязавшуюся беседу, комкор позавидовал безмятежному спокойствию Тухачевского.
        Равно приемля темпераментную жестикуляцию на­чальника штаба воздушных сил Келлера и чопорную сдержанность военного разведчика Дювернуа, Михаил Николаевич непринужденно завладел инициативой.
        —       Судя по вашим словам, господа, — сказал он, одобрив намеченную программу, — мы уже приступили к работе?.. Лично я нисколько не возражаю. Если Компьенское перемирие могло быть подписано в железно­дорожном вагоне, то чем плох этот замечательный вок­зал для нас, солдат, да еще и союзников?
        Приправленный шуткой комплимент был встречен одобрительными улыбками. Красный полководец опре­деленно оправдывал ожидания.
        «Великолепное понимание духа истории...» — репор­теры торопливо заполняли блокноты стенографиче­скими завитушками. — «Аристократические манеры по­томка прославленных генералов...» «Безупречная речь воспитанника Дидро и Монтеня...»
        С разных сторон посыпались вопросы.
        —      Потом, дамы и господа, — генерал Жеродиа повелительным жестом разомкнул окружение. — Про­шу, — он предупредительно указал дорогу зажатой в руке перчаткой.
        Сцепив локти, жандармы образовали проход.
        —      Вы уже знаете, что ваш визит вызвал заметную нервозность в Берлине? — спросил Жеродиа по пути к машинам.
        —       «Владыка Журнализм, ведущий свистопляску, глупец, кому дано при помощи столбцов дурачить по утрам три тысячи глупцов», — процитировал маршал. — Это из Альфреда Мюссе, мой генерал... Политику в наш век все-таки определяют самолеты, а не краси­вые слова.
        —      Совершенно с вами согласен! — обрадовался ге­нерал Келлер. — Буду рад продемонстрировать высоким гостям искусство наших пилотов в небе Шартра.
        —     Почему именно самолеты? — осторожно поинте­ресовался полковник Гоше. — Не танки, не газы?
        —      В непосредственной связи с вопросом о нервозно­сти, — мгновенно отреагировал Тухачевский. — На ко­нец прошлого года в Германии было произведено четыре тысячи пятьсот единиц. Есть о чем призадуматься.
        —      Этот вопрос наверняка будет поднят на встрече с нашим министром. Генерал Венцов, надеюсь, распола­гает программой? — Жеродиа обернулся к военному атташе.
        —      Так точно, господин генерал. Спасибо за любез­ность.
        —      Тогда все в порядке. До скорой встречи, господа. Увидимся в военном министерстве.
        Тухачевский уже стоял возле открытой дверцы авто­мобиля, когда на стоянку, прорвав оцепление, влетела молодая энергичная дама.
        —      Два слова для агентства «Гавас»! — выпалила она на одном дыхании. — В виде исключения, маршал!
        —      Сожалею, сударыня, — Михаил Николаевич пре­дупредительно обернулся. — Как человек военный, я лишен возможности дать интервью.
        —      А если вопрос не политического характера? — запахнув коверкотовое пальто, помятое в легкой пота­совке с полицией, она оборвала висевшую на нитке пу­говицу и обезоруживающе улыбнулась. — И не воен­ного?
        —      Тогда ничего не поделаешь, придется подчинить­ся. Слушаю вас, мадам.
        —      Я читала, что маршал обожает женщин. Это правда?
        Стоявшие рядом французы встретили вопрос жизне­радостным смехом. Сотрудники советского полпредства, растерянно переглянувшись, полезли в машины.
        —      Боюсь, что так, прекрасная парижанка, — скры­вая улыбку, Тухачевский слегка поклонился. — Но не судите слишком строго грешников вроде меня.
        —      Никогда в жизни! — просияла она, сразу по­хорошев. — На таких грешниках держится наш жал­кий мир.
        Репортаж (вместе со снимком маршала и интервью- ерши) появился в вечернем выпуске «Фигаро». Про­странное описание церемонии встречи заключали сле­дующие слова:
        «Каюсь, ибо грешен, — с чарующей улыбкой при­знался мне синеглазый красавец маршал. — Но кто спо­собен устоять перед шармом «парижанки»?
        За утренним чаем в полпредстве на рю Гренель По­темкин подсунул газету Михаилу Николаевичу, отчерк­нул ноготком нужный абзац и, сладострастно прищурясь, молвил:
        —      Гривуазно.
        —      Любопытная, однако, интерпретация, — хмыкнул Тухачевский, отставляя золоченую тарелку с гербом. Благодарю за угощение, Владимир Петрович. И почему «Фигаро»? Она назвалась из «Гаваса»?
        —      В «Гавас» пошло одно, сюда продала другое, если, конечно, не наврала. Тут это, знаете, водится... Но вы, дорогой мой, не огорчайтесь. Ничего страшного. Можно сказать, даже на пользу дела. Французов хлебом не корми, но дай изюминку. Сейчас популярность важна, как никогда. Главное — произвести впечатление на про­стых людей. Они здорово давят на правительство. Я очень рад, что послали именно вас.
        —      Егоров, смею уверить, был бы не хуже, но фран­цузы фактически сорвали договоренность о встрече ге­неральных штабов.
        —      Разъелись на мирных хлебах, не желают и ду­мать о войне.
        —      Хочешь мира...
        —      Вот именно! — с чувством подхватил Потем­кин. — А об этом они и думать не желают. Но на страу­синой тактике долго не проживешь... Я определенно на­деюсь на решительный перелом. Ранг делегации все- таки играет первостепенную роль. Как-никак вы зам- наркома. Правительственный уровень! Пятнадцатого утром нас примет Фланден.
        —      Не успеваешь следить за их министрами. На­стоящая чехарда.
        —      Разрешите? — в гостиную вошел Венцов. — Толь­ко что говорил с министерством. Они подтвердили ауди­енцию.
        —      Скоро поедем, — Тухачевский взглянул на часы.
        —      Чайку? — предложил Потемкин. — Самовар еще не остыл.
        —      Спасибо, Владимир Петрович, не откажусь, — во­енный атташе выдвинул тяжелый стул с витыми нож­ками и узорной решетчатой спинкой. — Позволите ря­дом с вами, товарищ маршал?
        —      Сделайте одолжение.
        —      Небось такого у Морена не подадут, — полпред то­ненькой струйкой налил заварки. — Грузинский!
        —      Что он собой представляет? — спросил Тухачев­ский. — Как генерал Морен у нас мало известен.
        —      Определенно промежуточная фигура, — кивнул Потемкин. — Плод межпартийного компромисса. Но че­ловек с головой. Впрочем, сами увидите... Гамелен куда более тонкая штучка.
        —      Теоретик! — подтвердил Тухачевский. — Всего год как сменил Вейгана, а уже много чего сумел пона­писать. Я слежу.
        —      У него целый штат вылощенных подпевал, — по­дал реплику Венцов. — Вейган хоть и ушел с политиче­ской сцены, но продолжает дергать за ниточки из-за ку­лис. Есть тут такой лейтенант — полковник Дидло, его клеврет, так он в «Ревю Эбдомодер» чуть ли не новую доктрину развил... Я посылал вам, товарищ маршал.
        —      Помню, помню, — оживился Михаил Николае­вич. — По-моему, жалкий лепет? Неуклюжая попытка опровергнуть де Гол ля. Вы читали его книгу? — он во­просительно посмотрел на Венцова.
        —      Прошу прощения, видимо, упустил.
        —      И совершенно напрасно... Значит, Дидло креатура Вейгана? Скажи пожалуйста... Случайно не потомок знаменитого балетмейстера?.. Максима Вейгана я куда как хорошо знаю. Старый знакомец!
        —      Еще бы! — дрогнул плечами Потемкин. — Если бы он не помог Пилсудскому... Фактически именно он спас поляков от полного разгрома. Мне говорили... — бегло взглянув на Тухачевского, полпред озабоченно на­клонился над самоваром, не закончив фразы.
        —      Помог, — спокойно согласился Тухачевский. «И если бы он один!» — Но и Пилсудский тоже не лыком шит... Пора бы нам перестать шпынять покойника по всякому поводу. Для поляков он национальный герой, революционер. Кстати, именно Пилсудский еще в три­дцать третьем году предложил французам начать пре­вентивную войну против Гитлера. Прозорливый был по­литик. Жаль, что не вышло. Могли задавить германский фашизм в самом зародыше.
        —      Да, история, — глубокомысленно протянул По­темкин. — Пока седоусый маршал бряцал сабелькой в бельведере, полковник Бек подписал с фюрером до­говор о мире. Своеобразно все складывается, своеоб­разно...
        —       Михаил Николаевич очень уместно ввернул фран­цузам про вагон в Компьенском лесу, — ощутив скры­тую напряженность, Венцов поспешил перейти на ней­тральную тему. — Ведь это Вейган стоял тогда рядом с Фошем.
        —      Ну конечно! — Потемкин озарился благодарной улыбкой. — «Что же, собственно, вам угодно, господа?» Кажется, именно так выразился старик Фош, когда не­мецкая делегация явилась просить перемирия. Истори­ческая фраза, — уходя от опасных подводных камней, подчеркнул Владимир Петрович.
        К жгучим коллизиям польского похода больше не возвращались. Венцов не преминул затронуть крайне правую ориентацию Вейгана, близость к фашистским кругам его предшественника Петэна. Потемкин помянул террористов-кагуляров, организацию Патриотической молодежи и, конечно, полковника де ля Рока и его «Бое­вые кресты».
        Все это было не внове для Тухачевского.
        Прошлись и насчет Вейгана, причисленного к сонму «бессмертных» членов академии.
        —       Генералитет и почти весь офицерский состав на­строены довольно реакционно, — подвел итог Венцов. — Здесь с ними полностью солидарны крупнейшие акулы индустрии и банкиры.
        —      Пресловутые «Двести семейств», — уточнил пол­пред. — Их влияние ощущается повсеместно. Комму­низма они боятся больше, чем Гитлера.
        —       Иное дело — солдатская масса, — Венцов с насла­ждением высосал оставшийся на дне лимонный кружо­чек. — Подавляющее большинство следует за левыми. В некоторых частях имели место мощные антифашист­ские выступления.
        —       По крайней мере, так было после демонстрации кагуляров на площади Конкорд, — полпред незаметно подложил гостям еще по кусочку бисквита. — Но напа­дение на Блюма, как ни странно, сошло с рук... Да и че­му удивляться? За фашистскими организациями стоит «Французский банк». Железный король Эжен Шнейдер — один из главных его регентов. Он же возглавляет и «Объединенный европейский банк», который, в част­ности, контролирует военные заводы Шкода. Поэтому не слишком обольщайтесь успехами Иеронима Петрови­ча в Праге. Когда дойдет дело до конкретных заказов... В общем, все достаточно сложно. Настоящий змеиный клубок. Суть в том, что солидный пакет акций находится в немецких руках. Связь с «Фарбениндустри» осуще­ствляется непосредственно через «Металл-Гезельшафт». И главное — это двусторонний процесс. До семидесяти пяти процентов французских капиталовложений прихо­дится на германские заводы взрывчатых веществ.
        —      Тот же концерн «ИГ Фарбениндустри»? — спро­сил Тухачевский.
        —       В основном. Одним капиталом, конечно, не огра­ничивается. Наблюдаются и более деликатные нюансы. Взять, к примеру, сенатора де Ванделя, металлургиче­ского магната. Он возглавляет «Комитэ де Форж» — всемогущее объединение тяжелой промышленности. Принадлежащие ему заводы и рудники расположены в основном в приграничных с Германией районах, неко­торые вообще находятся в Саарской области. Как вы ду­маете, заинтересован подобный господин во франко-советском союзе?.. Увы! Есть сведения, что Вандель имеет карточку номер тринадцать в «Боевых крестах», а вла­делец электротехнического концерна Мёрсье — номер семнадцать. Гитлер для них — крестоносец, новоявлен­ный Шарлемань, спасающий Европу от большевизма.
        —      Что же нам тогда остается? — еще раз взглянув на часы, Михаил Николаевич встал. — Опустить руки? Или все-таки попробовать побороться? За ратифика­цию, за военный союз...
        —       Не может быть двух мнений! — взволновался По­темкин. — Но бороться надо с открытыми глазами, зная противника... Тем более что есть и другая сторона меда­ли: рабочая Франция, Народный фронт и вообще... Ин­формация вполне объективная, Михаил Николаевич, и если я малость сгустил краски...
        —       Ничуть, Владимир Петрович, все верно. Спасибо за интересный обзор. Однако нам пора. — Тухачевский поправил портупею.
        «Все, что ему нужно, он и без меня знает, — с запозда­лым сожалением подумал полпред. — Самостоятелен, резок — высоко парит».
        Предупредительно забежав перед маршалом, Венцов распахнул дверную створку.
        Васильченков уже сидел в машине, колдуя над спис­ком приглашенных на завтрак в честь Гамелена. Он отвечал за авиацию и боялся пропустить какую-нибудь мало-мальски влиятельную персону.

        17

        В Шартре, отстоящем в восьмидесяти восьми кило­метрах к юго-западу от Парижа, жадно расхватывали специальные выпуски ведущих газет с фотографией Тухачевского перед зданием военного министерства. (Слева от маршала стоял Венцов, по правую сторону — военно-воздушный атташе Васильченков.) На другой день она появилась в четырнадцатом номере «Правды» со ссылкой на «Франс Пресс».
        О содержании беседы с господином Мореном не было сказано ни полслова.
        Кортеж машин с флажками обеих стран проехал через мост на реке Эр и, попетляв по узким улочкам вок­руг древнего готического собора, вырвался на современ­ную автостраду, ведущую к военному аэродрому. На каждом километре стояла охрана.
        Летное поле, покрытое жалкими кустиками пере­зимовавшей травы, блестело лужами. Приземлившийся биплан с трехцветными кругами на выгнутых крыльях, протянуло по скольжине до самых ангаров. Он едва успел развернуться, вздыбив колесами желтую воду.
        —      Недаром Иероним Петрович так ратует за твер­дые покрытия, — шепнул Тухачевский Васильченкову. — Скоростная авиация требует совершенно новых аэродромов.
        —       Командарм первого ранга Уборевич будет вместе с нами на оборонных заводах в Гавре, товарищ маршал. Получается слишком плотный день. Утром посещение министра иностранных дел Фландена, затем маршал Петэн и поездка в Гавр, а вечером Владимир Петрович дает обед.-      
        —      Вы предлагаете внести изменения в программу? Отказаться от Гавра?
        —      Никак не возможно, товарищ маршал.
        —      Тогда о чем разговор? — Тухачевский достал из чехла бинокль.
        На взлет вырулили истребители.
        Звено за звеном они вонзались в зенит, виртуозно вырисовывая фигуры высшего пилотажа: замедленные и восходящие бочки, иммельманы, повороты и перево­роты на горке, пикирование.
        —      Великолепное мастерство, — похвалил Тухачевс­кий полет сомкнутым строем. Словно связанная неви­димой нитью, эскадрилья кружила по восходящим и нисходящим спиралям и падала в пике под сорок пять градусов.
        —      Не хуже, чем у нас в Щелково, — шепнул Васильченков.
        «Не хватает только, чтобы истребители «Моран» выстроили в небе имя вождя», — подумал Михаил Ни­колаевич.
        —      Поздравляю, генерал, — сказал он, приблизясь к Пикару, замещавшему начальника воздушного шта­ба. — Образцовая техника пилотажа.
        Летчики и впрямь работали превосходно. Но ма­шины едва ли могли выдержать соревнование с истре­бителем Мессершмитта. Еще слабее оказались бомбар­дировщики. Старые «Амио» годились разве что для ноч­ного полета, а новым — со стрелком-радистом в хвос­те — все-таки недоставало скорости.
        Настоящей бомбардировочной авиацией Франция фактически не обладала. Англичане и немцы ушли впе­ред минимум на три года.
        Страна, зажатая между двумя фашистскими хищ­никами, проявляла поразительную беспечность. Оружие и боеприпасы устаревших типов. Новейшие образцы будут поставлены на поток только к сороковому году. До сих пор ведутся ожесточенные споры о снарядах. Никто не знает, сколько их может понадобиться: три, четыре или же пять миллионов в месяц. Одни стоят за сталь — эффективнее, другие с пеной у рта ратуют за чугун — дешевле. Идут бесконечные дебаты по по­воду новых типов взрывателей и мин, а производство стоит. Лучше бы уж просто скопировали у немцев. Пе­чальнее всего то, что обстановка с вооружением до тош­ноты напоминает родные картины. Единственное, в чем французы сумели продвинуться, так это стопятимиллиметровое орудие. Его уже поставили на конвейер вместо прежнего — семьдесят пять.
        По дороге в Париж Васильченков вновь выразил беспокойство:
        —      Я чего опасаюсь, товарищ маршал? На беседу с Петэном у нас остается от силы полтора часа. Кто его знает, как он себя поведет. Старикан хоть и в отставке, но с ним здесь очень считаются. Министры и те на пок­лон едут.
        —       Мы в лучшем положении. Не мы к нему, а он к нам. Улавливаете различие? И вообще позвольте спро­сить: вы предлагаете решение или сами являетесь частью проблемы?
        К общему удовлетворению все благополучно ула­дилось: и с заводами, и с Петэном, и с торжественным завтраком.
        Старый маршал явился в полпредство с многочис­ленной свитой.
        Советскую сторону представляли Тухачевский, Убо­ревич и Венцов. Запись вел помощник военного атташе полковник Кирилов.
        После обмена дежурными любезностями необычай­но подвижный восьмидесятилетний старец ринулся в атаку:
        —       Слушайте, господа! — он сердито фыркнул, про­дув седую щеточку усов. — Неужели вы не можете воз­действовать на коммунистов, чтобы они не разлагали нашу армию и нашу страну? Мы же разумные люди, профессиональные военные! Давайте выработаем об­щую позицию. Прямо здесь. Торезу и Кашену останется лишь подчиниться. Надеюсь, вы возьмете это на себя.
        Тухачевский и Уборевич изумленно переглянулись. Михаил Николаевич никак не ожидал подобной наив­ности от человека, просидевшего брюки на высоких постах. «Выжил из ума? — невольно возник вопрос. — Или дурак от природы?»
        Досье Анри-Филиппа Петэна рисовало несколько иной образ.
        Он родился в той благословенной части Франции, где люди отличаются несокрушимым упрямством и от­менным здоровьем. Образование получил в знамени­том Сен-Сире, кузнице кадров высшего офицерского состава. Не блистая ни талантами, ни даже пороками, могущими привлечь внимание начальства, медленно рос в чинах. К началу войны четырнадцатого года дос­лужился до полковника и в пятьдесят лет получил пехотную бригаду. До вершины карьеры оставался пос­ледний шаг, ибо в личной карточке значилось: «Не продвигать выше бригадного генерала».
        Как и Гинденбурга в довоенной Германии, Петэна считали ординарным штаб-офицером. Но волей случая предание связало его имя с героической защитой Вер­дена. Суровый упрямец с ясными голубыми глазами неожиданно оказался любимцем нации и, минуя про­межуточные стадии, выскочил прямо на Олимп. В сем­надцатом году он уже на посту главнокомандующего.
        Еще в «Эколь де Герр»^[11 - Высшее учебное заведение, соответствующее Академии Гене­рального штаба.]^Петэн проповедовал идею непрерывного наступления, «проводимого без всяких колебаний». Война предоставила возможность на прак­тике и в гигантских масштабах проверить теорию. Ре­зультаты оказались плачевными. Петэн положил мно­жество пехотинцев, бросив их, без необходимой артпод­готовки, на пулеметы кайзера.
        Эти эскацады, дорого стоившие армии, заодно с про­чими просчетами высшего командования довели солдат до отчаяния. Вспыхнули бунты. Петэн подавил их со всей решительностью. По его приказу в восставших полках, как во времена римских цезарей, был расстре­лян каждый десятый.
        После подписания мира он вышел в отставку. Но когда в двадцать пятом году понадобилось усмирить восставших риффов в Марокко, республика вспомнила героя. В эту кампанию одним из офицеров его штаба был полковник де ла Рокк.
        Маршал вновь встретил старого товарища уже в Па­риже, где тот основал фашистского толка организацию бывших фронтовиков. Имя Петэна немало способство­вало укреплению авторитета «Боевых крестов». Он стал их кумиром. После неудачного февральского путча 1934 года Думерг предложил ему пост военного ми­нистра в своем кабинете. Вкус власти оказался весьма притягательным. Пламенный католик, чье мышление ограничивалось рамками служебного устава, сделался на старости лет заядлым политиком. Лидеры правых партий частенько предпочитали дом маршала кабинету премьера в особняке Матиньон и палате депутатов в Бурбонском дворце. Вот почему для поддержки догово­ра столь важен был хотя бы нейтралитет «теневого президента».
        Петэн начал почти с ультиматума, чего, надо приз­наться, вряд ли кто ожидал.
        Тухачевский вновь бросил выразительный взгляд на Иеронима Петровича. Уборевич терпеливо разъяснил позицию Советского правительства. Ссылаясь на крае­угольные положения марксизма и высказывания това­рища Сталина, попытался внести некоторое успокоение. Но его доводы явно не достигали цели. Пришлось руба­нуть сплеча:
        —       Скажу вам так же прямо, господин маршал, по-солдатски. Если вы сами крепко сидите в седле, вам нечего опасаться. Мы не собираемся экспортировать ре­волюцию.
        —       Смею уверить, что будь у нас желание разложить чью-либо армию, то в первую очередь мы бы обратили внимание на германскую, — добавил Тухачевский.
        Петэн сердито засопел, но не стал возражать и по­интересовался состоянием Красной Армии: резервы, авиация, строительство аэродромов и укреплений.
        —       Я удовлетворен полученными ответами, госпо­да, — сказал он, записав приведенные цифры. — Гене­рал Луазо, посетивший прошлой осенью ваши маневры, докладывал, что вы первые в мире по танковым войскам. Видимо, он был недалек от истины. Мне близка ваша точка зрения, маршал Тухачевский. Появление нового, вооружения может придать войне совершенно иной обо­рот. В настоящее время необходимо считаться с внезап­ной атакой на первый эшелон военных сил противника. Массированные удары дезорганизуют мобилизацию и парализуют жизненные центры обороны.
        —      Я читал вашу статью в «RevuededeuxMondes», господин маршал. — Тухачевский поспешил закрепить наметившееся взаимопонимание, если не в политике, то хотя бы в стратегии. — У нас нет расхождений по по­воду характера грядущей войны.
        —      Орудия такой войны уже существуют, и мы не можем позволить, чтобы нас застали врасплох.
        —       Совершенно согласен, ваше превосходительство. Германия формирует громадные вооруженные силы, и в первую очередь армию вторжения. Я имел честь бе­седовать с господином Мореном, и мы, сопоставив дан­ные, пришли к выводу, что немецкие авиационные за­воды производят пятнадцать машин в день. В Германии много говорят о планах Геринга довести авиацию до шестнадцати тысяч самолетов. При современных тем­пах этого можно достичь уже к тридцать девятому году.
        —      Отнюдь не значит, что война не начнется рань­ше, — подсказал Уборевич.
        —      Безусловно. К лету прошлого года общее число германских вооруженных сил превысило девятьсот тысяч человек. На сорок процентов больше, чем у Фран­ции, и примерно так же, как у нас.
        —      Какова точная численность ваших войск? — живо отреагировал старый маршал.
        —      Девятьсот сорок тысяч, считая все рода войск, — спокойно назвал Тухачевский.
        —      Вместе с НКВД?
        —      Включая пограничные войска НКВД, господин маршал. Но вернемся к рейхсверу. Помимо регуляр­ной армии Германия располагает вооруженными частя­ми, могущими служить делу мобилизации и новых формирований. Сюда входят штурмовые и охранные отряды, трудовая повинность, пограничные войска и полиция — всего около миллиона. Завершения органи­зационной военной программы следует ожидать уже в текущем году. Нам действительно нельзя терять времени. Вы один из немногих, кто умеет смотреть далеко вперед. Как вы считаете, обеспечивает ли принятая у вас военная система должный ответ агрес­сору?
        —       Не обеспечивает, — брюзгливо поморщился Петэн. — Она целиком основывалась на гипотезе, что наш возможный противник неспособен в короткий срок выставить мощную армию. Едва ли это соответствует нынешним обстоятельствам.
        Тухачевский помнил все печатные выступления Петэна и не ждал иного ответа. В его задачу входило максимально расширить поле согласия.
        —      Действительно, большие сроки мобилизационного развертывания надолго сковывают активные действия.
        —       Только сроки?.. А бомбовые удары противника? Саботаж?.. У вас на Дальнем Востоке недавно была обезврежена группа диверсантов, пускавших под откос поезда с войсками. В условиях войны опасность дивер­сий возрастает многократно. Они могут совершенно па­рализовать пути подвоза... Но Вы, кажется, спрашивали о нашей системе мобилизации? Разве у вас не те же бо­лезни? — Петэн продемонстрировал завидную осведо­мленность и цепкую, не по годам, память. Бил наот­машь. — Читая последнюю речь маршала Ворошилова, я поражался его оптимизму. Колоссальная, протяженность и скверное состояние коммуникаций едва ли поз­волят вам организовать скорый отпор.
        Тухачевский неопределенно пожал плечами. Поло­жение не позволяло оспаривать очевидные вещи. Но если отставной маршал мог честить почем зря и воен­ного министра, и самого премьера, то для него, замнаркома, публичная критика Ворошилова исключалась напрочь. Одно дело — спорить в Военном совете, дру­гое — здесь, на виду у всей Европы, да еще со стеног­рафистами за спиной.
        Выручил Уборевич.
        —       Пока мы, солдаты, не договоримся между собой, порядка не будет, — пошутил он, поправляя пенсне. — Авиация в будущей войне предстанет настолько гроз­ной силой, что в военном отношении такой город, как Минск и даже Смоленск, защитить не удастся. Следует отдать себе полный отчет. Где взять такое количество истребителей или зенитных орудий, чтобы на всем гори­зонте не пробился отряд быстроходов, бомбометчиков? Поэтому оборонять большие города и пункты сосредо­точения будет неимоверно трудно. Наша задача — как можно скорее создать могучий воздушный флот. В этом году мы постараемся удвоить количество летчиков в спортивных аэроклубах.
        —      Удвоить от какого числа?
        —       К сожалению, я не располагаю точными цифра­ми, но у нас в стране летчики окружены всеобщей любовью.
        —      Как вам нравятся наши пилоты?
        —       Они выше всяких похвал, — твердо сказал Убо­ревич. — И самолеты хорошие. Нам есть чему поучить­ся друг у друга.
        —       А вам не кажется, что, подписав договор, наши министры невольно подтолкнули Германию на путь безудержных вооружений? Немцы — не сумасшедшие. Они не могут хотеть войны. Господин Гитлер не раз заяв­лял, что Германия не имеет никаких агрессивных при­тязаний к Франции и западным соседям.
        —      Из Берлина долетают разные голоса, — осторож­но возразил Тухачевский. — Но любому здравомысля­щему человеку должно быть ясно, что военные планы Германии направлены не только против СССР. В этом вопросе у нас не было разногласий с вашими коллегами, господин маршал. Насколько я понял, и господин Фланден серьезно озабочен безопасностью многих европейских границ. Антисоветское острие является удобной ширмой для прикрытия реваншистских намерений и на западе, и на юге. Я имею в виду Польшу, Чехословакию, Австрию. Помимо всего прочего, нельзя отрицать, что Германии нужна французская руда. Ей необходимо и расширение морской базы. Опыт прошлой войны со всей очевидностью показал, что без прочного обладания бель­гийскими портами и северными портами Франции невозможно построить морское могущество Германии.
        —      В бельгийском генштабе придерживаются сход­ной позиции, — как бы вскользь уронил Уборевич.
        —       Вопрос в том, насколько достижимы в современ­ных условиях цели возможного противника. В прошлую войну ни одна из стран не располагала такой системой долговременных укреплений, как «Линия Мажино»... Однако мы рискуем увязнуть в политических спорах. Армии должны стоять вне политики. Мы могли бы сотрудничать ради европейского мира лишь при усло­вии, что агенты Коминтерна перестанут разлагать нашу армию. Пусть перенесут свою деятельность в соседнюю страну, как остроумно предложил маршал Тухачевский.
        Прояснив интересующие его вопросы, Петэн вновь вернулся к навязчивой и, по сути, тупиковой идее. Но если в начале встречи она выставлялась в качестве пред­варительного условия, то под занавес акценты явно сместились.
        —       Все-таки вы сдвинули его! — оценил переговоры Потемкин. — Героический ореол, окружающий этого ма­терого и тупого реакционера, превратился в серьез­ный политический фактор. Стыд и позор.
        —      Вспомните Гришку Распутина, — улыбнулся Ми­хаил Николаевич.
        —       Пожалуй, вы правы, есть определенное сходство. В общей, так сказать, атмосфере. Ничтожества у госу­дарственного руля, раскол общества, ощущение над­вигающегося апокалипсиса...
        Вечером радио сообщило о победе депутатов от На­родного фронта в Испании.
        На другой день, во время официального завтрака, Тухачевский уловил некоторые перемены в поведении французских гостей. Внутренняя зажатость ощущалась не столько в речах, по обыкновению любезных и глад­ких, сколько в коротких репликах, которыми обменива­лись соседи по столу. Испанские новости практически не обсуждались.
        Когда Уборевич спросил начальника кабинета военного министра генерала Менара о возможных пос­ледствиях выборов, тот отделался старинной послови­цей: «Мир дрожит, когда шевелится Испания».
        Ответом было настороженное молчание.
        — Можно не сомневаться в лояльности армии конституционному правительству, — авторитетным то­ном заявил полковник Гоше, помощник начальника Второго бюро. Он уже знал, что лидер тайной хунты генерал Санхурхо вновь вылетел на военном самолете в Берлин.
        А вообще, как отметила светская хроника, завтрак прошел в атмосфере сердечности.
        Поблагодарив за прием, Морис Гюстав Гамелен вы­разил надежду на скорейшее разрешение парламентс­ких прений.
        Полковник Кирилов постарался дословно перевести краткое высказывание начальника генерального штаба, замещавшего по традиции председателя Верховного со­вета обороны Французской республики.

        18
        Приказ по СС А № 65
        Рейхсфюрер СС

        1.     СС — это избранный с определенной точки зре­ния союз нордически запрограммированных мужчин.
        2.     Согласно национал-социалистическому мировоз­зрению и в сознании того, что будущее нашего народа за­висит от отбора и от сохранения расово- и наследствен­но-здоровой чистой крови, я ввожу... для всех нежена­тых членов СС разрешение на брак.
        3.     Цель, к которой мы все стремимся, — это созда­ние наследственно-здоровых, ценных родов немецки запрограммированного типа.
        4.     Разрешение на брак будет или не будет даваться, только исходя из принципа наследственного здоровья.
        5.     Каждый эсэсовец, намеревающийся жениться, должен отныне получить разрешение на брак от рейхсфюрера СС.
        6.     Эсэсовцы, которые, несмотря на неполучение раз­решения на брак, все же женятся, вычеркиваются из списков СС, они могут и сами выйти из рядов СС.
        7.     Соответствующая обработка заявлений с прось­бами разрешения на брак является прерогативой ве­домств по расовым вопросам СС.
        8.     Ведомство по расовым вопросам СС ведет «родос­ловную книгу СС», в которую вносятся семьи родствен­ников эсэсовцев после выдачи разрешения на брак или положительного ответа на заявление с просьбой же­ниться.
        9.     Рейхсфюрер СС, руководитель расового ведомства и референты этого ведомства клятвенно обещают не разглашать секретов, связанных с вышеизложенным.
        10.     СС ясно, что благодаря этому приказу они сде­лали шаг, имеющий огромное значение. Всякие насмеш­ки, издевки и превратные толкования нас не трогают, будущее принадлежит нам.
        Рейхсфюрер СС Г. Гиммлер
        Аппарат «черного ордена» трясло в лихорадке чис­ток. Приказ, подписанный «Кайзером Генрихом» на закате «Веймарской плутократии», обрастал добавле­ниями, ужесточавшими отбор. К концу минувшего года из охранных отрядов было исключено шестьдесят ты­сяч членов.
        Отныне каждый эсэсман обязывался представить справку об арийской принадлежности предков, начиная с 1800 года. Для командиров степень чистоты повыша­лась на два поколения — с 1750 года. Новая элита ни в чем не желала уступать титулованному дворянству.
        Фюреры с офицерскими «квадратиками» и гене­ральскими «листиками» уподобились прилежным ар­хивариусам. Вздымая вековую пыль, часами листали пергаметные страницы древних актов, рылись в церков­ноприходских книгах, мусолили гербовые свитки. Каж­дому понадобилось генеалогическое древо. Поиски кор­ней нередко приводили на кладбище. Запись о похорон­ном обряде позволяла сделать кое-какие выводы, нев­зирая на несовместность понятий раса и религия. Дух, свобода воли и прочие неуловимые вещи принадле­жали скорее к области метафизики. И только кровь была священной и одновременно вещностно-осязаемой субс­танцией. Мистическая кровь предков! Сквозь поваленные доски она давно ушла в землю, соединилась с почвенной стихией. Для справки годились разве что пожел­тевшие кости. Форма черепа считалась надежнейшим расовым признаком. Головы вымеряли по всей стране. Песня, которую тонким дискантом затягивали под бара­банный бой умытые мальчики с кинжалом «гитлерюгенда» на бедре, наполнилась обновленным содер­жанием.
        Дрожат одряхлевшие кости
        Земли перед боем святым...
        Мраморный Гамлет, склоненный над черепом бедно­го Йорика, нередко украшал немецкие склепы, но не всякий решался на шутки с потусторонним миром. Могилы разрывали только в случае крайней нужды. Тем более что расовое ведомство принимало к рассмот­рению нотариально заверенные снимки кладбищенских плит в порядке косвенных доказательств. Изнуритель­ная, а зачастую и вовсе бесплодная процедура истори­ческих изысканий не обошла стороной даже ветеранов уличных потасовок и пивных путчей. Старые борцы, яичные друзья самого Гиммлера были поставлены перед беспощадным выбором: либо найти арийских праба­бушек, либо распроститься с черным мундиром и его гробовыми эмблемами.
        Никто не возмущался, не протестовал и тем болеенедопускал «издевок» и «насмешек», как о том спе­циально предупреждалось. Приказ есть приказ. Да и родился он не на заброшенном пустыре, подобно чер­тополоху.
        Когда роковым образом сцеплявшиеся события не­удержимо влекли Европу к августу четырнадцатого, ее помраченный разум взрастил и другие сорные травы — белену и дурман. В Германии и в Австрии, в Англии и в России — повсюду, игнорируя противостояние коалиций, расползалась оккультная экзоплазма. Окон­чательно оформились теософские общества, в двенад­цатом году немец Теодор Рейсе и англичанин Алистер Кроули основали «Орден восточного храма». Усвоив основные идеи и по-своему истолковав принцип элитар­ного «внутреннего круга», Теодор Фрич и Герман Поль сформировали секретный «Германский орден». Скорее политическую партию, чем тихое братство миетиков-духовидцев. В основу доктрины легли зажига­тельные идеи Гвидо фон Листа (магическое истолкованиесеверных рун) и Йорга Ланца фон Либенфельса (сакрализация немецкой крови). Герои «хельдинги» белокурой расы господ противостояли «аффлингам» — обезьяноподобным недочеловекам. Пуще всякой сквер­ны Либенфельс заклинал героев от кровосмешения. Связь белокурой женщины с недочеловеком была объ­явлена преступлением, «расовым позором».
        Идеолог партии Альфред Розенберг придал отрывоч­ным наметкам обличье системы. Его «Миф XX века» стал самой популярной книгой в Германии, своего рода кратким курсом нацистской философии.
        «Моя борьба», разумеется, оставалась на недосягае­мой высоте, вне всякой конкуренции. Она вмещала в себя все: прошлое, настоящее, будущее: откровение свыше и квинтэссенцию всех наук. Фюрер дал новую библию, а его идеолог — комментарии к ней.
        Каждому полагалось знать, к какой расовой группе он принадлежит: чисто нордической, преобладающе нордической или смешанной с добавкой альпинской, динарской и средиземноморской крови. Восточным гиб­ридам и метисам неевропейского происхождения путь в СС был заказан. Досадная пестрота в трех первых группах тоже рассматривалась как явление временное. В будущем путем направленной селекции предполага­лось довести чисто нордический показатель до абсолюта. Программа была рассчитана лет на сто, если не дальше, пока же приходилось довольствоваться тем, что есть.
        Среди вождей народа и партии один Бальдур фон Ширах отвечал арийскому идеалу: светлые волосы, го­лубые глаза, соответствующее строение тела. Фигура — для эсэсовца особенно важен был высокий рост — оценивалась по девятибалльной шкале. В зачет опять- таки шли первых три балла.
        Гиммлер не слишком доверял представленным справкам. Фальшивые свидетельства и подкуп ответст­венных лиц сделались широко распространенным яв­лением. Вооружившись лупой, рейхсфюрер сам изучал стати своих паладинов и их невест. Для пущей объек­тивности фотографироваться надлежало в купальных костюмах.
        Заочный экзамен подозрительно напоминал разгля­дывание фривольных открыток, хотя намерения рейхсфюрера не имели ничего общего с вульгарным любо­пытством. Работая с циркулем и линейкой, он замерял пропорции, справлялся с таблицей и уж потом, на ос­новехолодных чисел, выносил окончательный вердикт. Вынув очередную фотографию из личного дела, попут­но знакомился с агентурными данными. В жестких рам­ках тотальной системы любые интимные тайны прев­ращались в смешной пережиток.
        Массовый принцип предполагал полную обезличку, не оставляя места эмоциям и прочим нюансам вырожденчества. «Я заглянул в глаза человеку будущего, — предрек Ницше, — и увидел в них смерть».
        И он пришел, одержимый волей власти человек бу­дущего.
        — В моих орденских замках подрастает молодежь, которая ужаснет мир, — сказал фюрер. — Мне нужна молодежь, жаждущая насилия, власти, никого не боя­щаяся, страшная... Свободный, прекрасный хищный зверь должен сверкать из ее глаз... Мне не нужен интел­лект. Знания погубили бы мою молодежь.
        Молодые сверхчеловеки проходили подготовку в «орденсбургах» Фогельзанг, Зонтхофен и Кресинзее. В приютах «Лебенсборна» выкармливали младенцев, начатых от расово безупречных производителей. При­нятие нюрнбергских законов, в свою очередь, отра­зилось на всех сферах государственной деятельности. В проект структуры тайной полиции были заложены такие новинки, как «церковь, секты, эмигранты, масоны, евреи» (Второй отдел) и «гомосексуалисты» (Одиннад­цатый).
        Идея преображала действительность. Оживали фан­томы. Молодые люди в черных мундирах называли себя романтиками и идеалистами. Они готовились взять в свои руки весь мир.
        Мы идем, чеканя шаг.
        Пыль Европы у нас под ногами.
        Ветер битвы свистит в ушах:
        Кровь и ненависть, кровь и пламя.
        Учил Заратустра: «Я — предвестник грозы и тяже­лая капля из тучи; а имя той молнии — сверхчеловек».
        И еще говорил он: «Я учу вас о сверхчеловеке. Че­ловек есть нечто, что должно превозмочь».
        Они поверили, они сумели превозмочь. Впереди жда­ла их невиданная работа.
        «Но некогда спросил я и едва не подавился своим вопросом: как? жизни нужна и сволочь людская?» — так говорил Заратустра.
        В извечном противоборстве огня и льда источник су­ществования Вселенной.
        Выстроить новый мир чистоты, безжалостно ис­пепелив старый, — сверхчеловеческое предназначение государства СС.
        Головы, руки, ноги — сколько прошло их под уве­личительным стеклом «Черного герцога»! Носы, глаза, подбородки...
        Возносясь духом к заснеженным пикам Гималаев, излучением третьего глаза проницая чертоги Вальхалы, он терял ощущение реальности. Где «орден» и где «го­сударство»? Где Генрих Гиммлер и где Генрих Второй?
        Из состояния самогипноза, обычно кончавшегося упадком сил и приступами слезливости, его, как всегда, вывел Кестнер.
        Пока длился сеанс лечебного массажа, Гейдрих дожидался в приемной.
        —       Арестован мелкий шантажист Отто Шмидт, — избегая благостно-просветленных глаз шефа, он с места в карьер перешел к делу. Холодно, лично незаинтересо­ванно, буднично. — Здесь собственноручно подписан­ный им протокол допроса. Дело ведет Иозеф Мейзингер.
        —      Помню, — Гиммлера клонило ко сну, и он не сразу ухватил суть. — У него волчья хватка.
        —      Мейзингер дело знает, — подтвердил Гейдрих. — Речь идет о генерал-полковнике Фриче, — на всякий случай напомнил он. — И других весьма влиятельных лицах.
        Гиммлер сменил пенсне на очки для чтения. Пока­зания Шмидта уличали Фрича в пристрастии к гомо­сексуальным забавам. Кроме него назывались имена статс-секретаря Функа, полицай-президента Потсдама, штандартенфюрера фон Веделя, графа фон Гольтца и прочих высокопоставленных персон.
        —      Это бомба, Гейдрих! — рейхсфюрер отложил про­токол. — Прежде чем что-то предпринимать, следует хорошенько подумать.
        —      Понимаю. Именно поэтому я и решился обра­титься к вам за советом.
        —      Кто этот Шмидт?
        —      Личность известная. Специализировался на де­ликатном шантаже, дважды судим. Действует, как пра­вило, в одиночку, терпелив. Может годами вести слеж­ку, пока не наберет достаточно материала. Само собой, набирает жирных котов, с кого можно содрать по­больше.
        —     Его что, подкупили? Или, может быть, силой зас­тавили дать показания?
        —       Не думаю, рейхсфюрер, — Гейдрих оставил себе путь для отступления. — Задержание связано совсем с другим делом, но поскольку парень значится в карто­теке, Мейзингер попутно размотал остальное. Впрочем я специально не интересовался.
        —      И совершенно напрасно. На очной ставке он мо­жет от всего отпереться, и вы, — Гиммлер выделил об­ращение, — окажетесь в пиковом положении.
        —      До очной ставки еще далеко.
        —       Нужна стопроцентная гарантия. Работа, согла­ситесь, грубая. Случайное знакомство, ночью... С педе­растами, конечно, бывает и не такое, но... Как, например, Шмидт узнал, что человек на вокзале в Ванзее гене­рал? Приметы — темное пальто с бобровым воротником и белый шарф — указывают на штатского. Не так ли?.. Откуда тогда столь подозрительная осведомленность — генерал, и именно Фрич?.. Тут, правда, говорится об удостоверении, но, положа руку на сердце, это шито белыми нитками. Вы и сами прекрасно видите. С какой целью станет генерал-полковник барон фон Фрич по­казывать служебное удостоверение какому-то сомни­тельному типу? И где? На темном перроне. Или он спе­циально подошел к фонарю? Не рассказывайте сказки, любезный Гейдрих. С этим Шмидтом нужно еще рабо­тать и работать.
        —      Понимаю, рейхсфюрер. Делом занимается геста­по, где я не имею права приказывать.
        —      Пока, — насмешливо бросил Гиммлер. — Не при­бедняйтесь. Когда вам нужно, вы делаете все, что хо­тите.
        —       Лишнее доказательство, что не я был инициа­тором. Слабости следствия налицо, и я бы никогда не рискнул прийти к вам с сырым материалом. Но есть одно обстоятельство, — Гейдрих помолчал, изображая внутреннее борение, и, словно решившись на крайнюю меру, полез в портфель. — Я знаю, что это покажет­ся не совсем убедительным, но ничего не поделаешь... От нашего источника получены сведения о конфиден­циальном разговоре между Фричем, Боком и Нейратом. Они намерены представить фюреру резкий мемо­рандум в связи с намеченным вступлением в Рейнскую зону. Фрич назвал это опасным блефом. Доводы все те же, рейхсфюрер: военное противодействие противника, к которому мы еще недостаточно подготовлены. Пос­леднее отчасти верно, — как бы нехотя признал он.
        —      Войны не будет. Мы действуем наверняка.
        —      Я бы рад был втолковать это нашим господам. Они определенно наделали в штаны... В общем, такое вышло стечение обстоятельств.
        —      Звукозаписи, как я понимаю, у вас нет?
        —      В том-то и дело.
        —      Тогда подождем меморандума, иначе нас просто не поймут. — Гиммлер возвратил документы.
        —      Шмидта можно пока попридержать, — пони­мающе кивнул Гейдрих.
        —      На ваше усмотрение. — Гиммлеру попалась на глаза фотография стройной шатенки. — Поздравьте от моего имени хауптштурмфюрера Хагена. Я одобрил его выбор.

        19

        ВСЕМНАЧАЛЬНИКАМ УНКВД

        Основной задачей наших органов на сегодня яв­ляется немедленное выявление и полнейший разгром до конца всех троцкистских сил, их организационных центров и связей, выявление, разоблачение и репрес­сирование всех троцкистов-двурушников.
        Оперативная директива наркома Г. Г. Ягоды
        Приехав в наркомат, Ежов быстренько проглядел выписку из материала на Голубенко: 1898 года рож­дения, член партии с 1918 года, член РВС Третьей Украинской армии, в декабре 1918-го — председатель повстанческого комитета в Одессе, политкомиссар 45-й стрелковой дивизии, примыкал к троцкистской оппози­ции, заявил об отходе, парткомиссия по чистке пос­тановила «считать проверенным». Далее следовал пос­лужной список по партийно-советской линии.
        Фигура не из крупных. Ничего из ряда вон выходя­щего. Письмо из Киева за подписью «кадровый рабо­чий» тоже не давало оснований, чтобы Голубенко за­нимался центральный аппарат.
        Николай Иванович вызвал Балицкого.
        —      Ты чего прискакал? Не сидится на ридной батьковщине?
        Балицкий присел, положив левую руку на правый рукав. Его короткие волосатые пальцы, как по клави­шам, пробежались по комиссарским звездам.
        «С утра, а уже дерганый», — отметил Ежов.
        —      Тут такое дело, товарищ секретарь ЦК, — Балиц­кий очистил горло. — За Николая Голубенко сразу же потупится командарм первого ранга Якир.
        —      Ну и что?
        —      У нас уже была сшибка.
        —      Знаю. Ну и что? — вновь с нажимом спросил Ежов. — Какое он имеет к нему отношение?.. По ста­рой памяти, что ли?
        —      И по старой памяти — Сорок пятая дивизия, и вообще... дружок.
        —     Обжегшись на молоке, дуешь на воду?.. Чего тебя гак уж заело?
        Сперва как бы нехотя, но постепенно распаляясь, Валицкий поведал о былых огорчениях, столь круто, но счастливо изменивших его судьбу. Застарелая оби­да все же прорвалась. Излагая обстоятельства дела на­чальника оперативного округа Владимира Васильевича Попова, он не удержался от жалобы:
        —        Белая кость, капитан царской армии, вышел из Академии Генерального штаба... Может, мы и перегну­ли тогда, не знаю, но устраивать из-за этого хай, беспо­коить Григория Константиновича...
        —       Тоже участвовал в Южном походе? — прервал(ТОизлияния Ежов.
        —      В самую точку! Своими людьми окружил себя Кона Эммануилович.
        —       Эка невидаль! Один он, что ли?.. Ты лучше не трожь гражданскую. Та дружба кровью спаяна. Замас­кированного врага так просто не различишь. — Ежов надолго задумался. Балицкий кипятился не зря. За Якиром стояла большая сила. В армии, обкомах, ук­раинском правительстве. С Орджоникидзе дружили домами.
        На нынешнем этапе такие, как Голубенко или этот Попов, не представляли столь уж великого интереса. Если копать прошлое, то значительно глубже. Якир, Гамар­ник, Затонский, Картвелишвили... От бывшего Реввоен­совета Южной группы нити тянутся далеко и в разные стороны, по всем военным округам. А что с того? Мало ли кто с кем когда-то дружил? Эдак всю Красную Ар­мию придется перетряхивать. Ковырнешь в одном мес­те, а откликнется, где и вовсе не ждешь. Командую­щий Особой Краснознаменной товарищ Блюхер тоже под Якиром ходил, а вон куда залетел: маршал! Нюх у Балицкого есть, да не по Сеньке шапка. В разные сто­роны прыгать готов. Не хватает терпения. Вопрос о ге­роическом Южном походе с повестки снят, но это еще не сигнал, а выпрямление истории. Кому что положено. С дальней дистанции Варшава и Львов тоже выглядят несколько по-иному. Однако с этой стороны к маршалу Тухачевскому претензий нет. Именно с этой! История рассудит, кому остаться героем революции.
        —       Ты лучше скажи, сколько там у них в Киевском округе бывших троцкистов окопалось? — Ежов молод­цевато выпрямился и вскинул голову, инстинктивно пытаясь возвыситься над столом. В свете указаний то­варища Сталина перед ним вдруг распахнулась зах­ватывающая дух перспектива. Все стало на удивление просто и ясно, словно с глаз спали шоры. Поинтересо­вавшись германскими контактами Путны, хозяин и направление задал, и концы с концами связал. Вот где настоящая диалектика! Сразу и в корень.
        Во-первых, Путна — троцкист, во-вторых, с двад­цать девятого года работал в Берлине военным атташе. Мог и с Седовым встречаться, и с самим Троцким. О том, как мог оказаться в Берлине Троцкий, томившийся на острове Принкипо под обзором всего Истанбула, Николай Иванович нимало не задумался. Детали под­берутся, важна магистральная идея. И она определен­но выстраивалась. Сейчас Путна в Париже вместе с Тухачевским и Уборевичем. Обратно поедут опять-таки через Берлин. Вон он, главный-то узел! При чем тут Ни­колай Голубенко? Не потянет он рядом с комкором, мелковат. Чует, чует Балицкий зверя, но не знает, с какой стороны ухватиться. Оттого и осторожничает, ходит кругами.
        От такого внезапного прояснения приятно захоло­нуло внутри. Словно после освежающей мятной ле­пешки.
        —      Ну, чего мнешься? — почти ласково подбодрил Ежов.
        —      Оторвался немного, Николай Иванович, за эти годы, не знаю, кто, где... Самых главных, конечно, помню: Дмитрий Шмидт, Юрий Саблин, пожалуй...
        —      Чего ты их все по именам кличешь, будто артис­тов каких или писателей? — Ежов записал фамилии. Шмидта он взял на заметку еще в КПК, и Люшков, ко­торый с двадцать седьмого года сидел на троцкистах, поминал его тихим словом.
        —      Да как-то так, — смешался Балицкий. — По при­вычке. Как-никак революционеры.
        —      А ты отвыкай «как-никак». Они люди военные, у них звания есть.
        —       Командир Восьмой отдельной танковой бригады комдив Шмидт и комендант укрепрайона комдив Саблин, — поправился Балицкий.
        —      Командир бригады ходит в комдивах? Шикарно!
        —       Как же! — встрепенулся Балицкий. — Учли боевые заслуги. Член партии с пятнадцатого года, два ордена Красного Знамени, первый орден за номером тридцать пять.
        —      Запомнил, однако.
        —      Еще бы не запомнить! Все командиры танковых бригад и даже стрелковых дивизий — комбриги, а этот... Грудью за Троцкого встал на Пятнадцатом съезде. Вот и оценили по достоинству. Криворучко опять же ком- кора присвоили, тогда как другие командиры корпусов по два ромба имеют.
        —      Тоже примыкал?
        —      Говорили, сочувствовал... Иона Эммануилович в нем души не чает.
        —      Говорили?
        —       Не помню, Николай Иванович, право слово, отор­вался и вообще голова закручена. Делов невпроворот.
        —      Дубовой теперь где, в Харькове?
        —       Так точно, командует округом. Он тогда вместе с Якиром в Москву нагрянул, — подсказал Балицкий. — На его место прибыл комкор Тимошенко.
        —       Иди работай. Я подумаю насчет Голубенко, — сказал Ежов, поставив мысленно точку: хорошенько приглядеться и брать.
        Ситуация со Шмидтом тоже не вызывала сомне­ний. Он не только голосовал за Троцкого, но посмел поднять хвост на самого товарища Сталина. Более чем достаточно. Короче, Шмидт кругло вписывался в про­цесс. Остальное — дело техники. На Саблина и Криво­ручко у Балицкого ничего нет. Обозлен за тот случай, и только. Сводит личные счеты. Ничего, пока достаточ­но Шмидта и Голубенко. Пусть сперва дадут показания, а там потянется. 
        Якир скорее всего встанет на дыбы, но тем хуже для Якира. Он уже успел достаточно накуролесить. Стычка с Балицким — Николай Иванович знал это почти навер­няка — не вызвала сильной реакции, но обращения к Орджоникидзе хозяин не простил. И ведь Иону Эммануиловича предостерегали, отговаривали, но не послу­шал, полез.
        А его выступление на Военном совете после прош­логодних маневров? Маневры прошли превосходно, казалось бы, живи и радуйся, но он опять ухитрился напортить. Видимо, чувствовал себя героем дня, кото­рому все дозволено, и прямо-таки паясничал на три­буне...
        Разговор с Балицким вызвал сложное ощущение. Не выпуская Шмидта из памяти, Ежов почему-то не сопоставлял его лично с Якиром, но звенья замкну­лись, тяжким грузом упав на внутренние, напряжен­но подрагивающие весы, и стрелка качнулась.
        Неблагополучно в округе — это факт. Тимошенко не случайно послали. Его и Ворошилов поддерживает. Чисто по-человечески Ежов совсем неплохо относился к коман­дующему КВО, но сейчас, когда пересеклось и закруг­лилось столько разнородных орбит, он почувствовал раздражение. Словно Якир намеренно подвел его в чем- то очень важном и глубоко личном, не оправдал до­верия.
        Член ЦК, член Политбюро КП(б)У, член Военного совета, трижды орденоносец! Особняк на Кирова в Киеве, шикарная квартира в доме Военведа на Арбате, и здесь, и там дачи — чего ему не хватало? Захотел поехать на лечение в Австрию — пожалуйста, всюду почет и уважение. И ведь не дворянин, вроде иных, сын провизора.
        Не за себя обидно, за Иосифа Виссарионовича.
        Ежов словно взглянул на все его проникающими до самого донышка зрачками, и перед ним обнажилась потаенная суть вещей. Слова, скрывающие поступки, и тайные устремления, проскальзывающие в словах, об­рели внутреннюю сопричастность, органичную соеди­ненность. Так возникает в зеленой рамке рентгеновс­кого аппарата оконтуренная дымкой плоти грудная клетка и корни дрожащих легких за ней.
        «Молодой командир — ключевая фигура в армии, — говорил Якир на Военном совете. — Слово «лейтенант» должно звучать гордо. Поднять это звание надо на та­кую высоту, чтобы каждая советская девушка стреми­лась стать женой лейтенанта. Путь к маршальской звезде начинается с двух кубиков. Не всякий лейте­нант становится маршалом, но всякий маршал начи­нает с лейтенанта».
        Военный совет не цирк, а командарм не коверный, жаждущий сорвать аплодисменты и смех. До сих пор в Советской стране гордо звучало слово человек, а не лейтенант. От грубой лести по адресу неоперившейся молодежи попахивает рецидивом троцкизма. Если не хуже. Впав в раж, Якир договорился до того, что начал хвалить царские порядки:
        «Раньше судьбу полковника мог решить один царь, а чем плох наш советский полковник?» — спросил на радость скрытым врагам и не постеснялся внести ди­кое предложение, чтобы без санкции наркома никто не мог ни арестовать высшего командира, ни пере­местить.
        Чего он хотел достичь такой демагогией? Поднять авторитет наркома, ублажить, так сказать? Климент Ефремович обласкал его за маневры, объявил благо­дарность... А если цель совершенно иная? Далеко иду­щая цель?
        Вот и думай теперь, кого он стремился заранееубе­речь? Какие кадры спасал наперед?
        Прояснились тайные корешки, и совсем иная нари­совалась картина.
        Работу — мысль, казалось, обрела второе дыха­ние — нарушил порученец. Фельдъегерь из «Правды» доставил корректуру со статьей Фриновского.
        Ежов внимательно прочитал свежие, пахнущие крас­кой столбцы. Последний абзац содержал здравицу в честь славного сталинского наркома внутренних дел СССР и генерального комиссара государственной безо­пасности Г. Г. Ягоды.
        — Отнесите Фриновскому, — сказал он, собрав со стола бумаги. — Я поехал в ЦК.
        Начальник погрануправления поразился оператив­ности редакции. Обещанная «болванка», в которой ему не принадлежало ни строчки, на поверку оказалась вполне законченным материалом. Написано было глад­ко и, наверное, правильно с агитационно-пропагандистс­ких позиций. Душевный подъем приглушил мутнова­тое чувство опаски. Да и выбора не было. Не найдя, к чему придраться, Фриновский подписал, ничего не вы­черкнув и ничего не добавив.

        20
        Новое издание книгитов. Л.П. Берия

        ...Книга сделана с большой любовью и тщательно­стью, отпечатана прекрасным шрифтом на хорошейбу­маге производства Красногорской бумажной фабрики и снабжена большим количеством иллюстраций...Нельзя безволнения смотреть на снимок — «Товарищ Сталин вгруппеарестованных в Кутаисской тюрьме»... В каждой мелочи полиграфического оформления книги тов. Берия видна подлинная забота Партиздата о читателях.
        «Правда»,25 февраля 1936 г.
        Военно-фашистский заговор в Токио

        ...Убиты японский премьер-министр Окада, министр финансов Такахаси, бывшийпремьерСаито идругие.
        «Правда»,27 февраля 1936 г.
        Французская палата депутатов одобрила ратифика­цию франко-советского договора 353 голосами про­тив164.
        «Правда»,28 февраля 1936 г.
        Колоссальное темно-серое здание, выстроенное на Берсеневской набережной Москвы-реки в 1931 году, за­мышлялось, наверное, как образец коммунистического быта. Тут находились свои магазины, кинотеатр и клуб; в просторном дворе было где разгуляться подрастающей детворе. В домовой кухне готовили вкусные обеды, и многие жильцы с превеликой охотой забирали их в скрепленных длинной ручкой судках. Перед лифтом си­дели вежливые дежурные, дворники в белых фартуках с раннего утра и до позднего вечера посыпали песком скольжину, чистили крыши, а с наступлением весны ме­ли и поливали из черного шланга асфальт. Малышей во­дили строгие воспитательницы. Велосипедисты и няни с колясками могли без опаски разминуться с въезжавши­ми под высокие арки машинами.
        Казалось бы, пустяк, но и его предусмотрели забот­ливые архитекторы. Черные «фордики» и шикарные «линкольны» с застывшей в полете никелированной гон­чей подкатывали к подъездам и днем и ночью. Дом — первая ласточка голубых городов будущего — был предназначен для большого начальства. Сюда из раз­ных концов Москвы, и не только Москвы, перебрались наркомы, ответственные работники Центрального Коми­тета, военачальники, дипломаты. Кое-кто выехал из кремлевских квартир. Во дворцах за зубчатой стеной остались жить только самые избранные, вожди и такие знаменитые люди, как товарищ Бухарин или товарищ Радек, все еще занимавшие достаточно высокие посты. Вся Москва сПолнымна то основанием называла вну­шительную громаду «домом правительства». В сущно­сти, только мост отделял его от Кремля.
        Окна квартиры Тухачевских — маршал жил с ма­мой, женой Ниной Евгеньевной и дочкой Светланой — смотрели на Троицкую башню. Света гордилась таким замечательным видом: красавица река, каменный мост, купола соборов и будка охраны по правую сторону от ворот.
        О результатах голосования Тухачевский узнал ночью от Максима Максимовича.
        —       Поздравляю, — голос в потрескивающей мембра­не звучал удаленно, словно с другого конца земли. — Здесь есть и ваша заслуга. Я только что говорил с това­рищем Сталиным.
        —       Ну и как?! — тесно прижавшись к трубке, спро­сил Тухачевский.
        —       Бесспорно, это крупное достижение, но главная борьба впереди. — Литвинов, казалось, не понял вопро­са. — Понадобятся значительные усилия, чтобы каждая статья договора нашла конкретное воплощение. Обста­новка сложная. Сто шестьдесят четыре депутата прого­лосовали против. Вместе с сотней воздержавшихся это составляет почти половину. Вы же понимаете, какие бои нам предстоят?
        Михаил Николаевич вышел в коридор, невольно при­слушиваясь к дыханию спящего дома. Нудно, как осен­няя муха, гудел электрический счетчик. Осторожно, чтоб не скрипнул паркет, прокрался в кладовку. Нащу­пав фарфоровый выключатель, зажег тусклую лампоч­ку, скупо высветившую полки, заставленные, как в апте­ке, всевозможными склянками. Свидетели провалов, плоды бессонных ночей... В коричневых бутылках с вы­пуклыми мерными рисками вызревали таинственные, боящиеся дневного света эссенции. Хрупкие огнестойкие колбы хранили растворы, приготовленные по старин­ным рецептам, выписанным из пожелтевших журналов и книг. В замутненных сокслетах всеми цветами радуги переливались липучие лаки.
        Отыскав наполненную желеобразной массой бюксу, Тухачевский бережно поднял ее, пытаясь разглядеть до­нышко, но оно было черным-черно. Растворившись в обезвоженной муравьиной кислоте, хитиновые над­крылья жуков образовали похожий на деготь осадок. Сквозь пришлифованную крышку просачивался едкий запашок.
        «Опять не получилось! Видно, напрасно Света лови­ла на даче бронзовок. Не удалось сварганить из них итальянское зелье. То ли в Кремоне жуки покладистее, то ли рецепты врут — всяко бывает. А что, если пере­держал? »
        За день до отъезда в Европу Михаил Николаевич проверил, как подвигается опыт: осадка не было. Почти полгода коллоидная взвесь сохраняла относительную прозрачность, но стоило ненадолго уехать, и все пошло насмарку.
        Алхимия да и только!
        Тухачевский не задумывался о том, какая сила при­вела его, точно какого-нибудь лунатика, в душный чу­лан. Восемь дней как он дома, но почему-то именно сей­час, среди ночи, вспомнил про свой злополучный экспе­римент. Жизни не хватит, чтобы хоть на вершок прибли­зиться к цели. Сколько их было, увлеченных искателей, понапрасну сгоревших на этом костре. Смешно надеять­ся, будто можно чего-то достичь, работая вот так, урыв­ками, от случая к случаю.
        Даже для скрипки, и то не нашлось свободной ми­нуты.
        Иными заботами перегружена голова, совершенно иными. Клейменов вывез на полигон реактивный сна­ряд, заварилась очередная склока вокруг автоматиче­ского оружия, срывались сроки поставки танковой брони.
        Тухачевский унес бюксу в кухню, погрел ее над газо­вой камфоркой и попробовал размешать осадок стеклян­ной палочкой. Густые хлопья размазались по стенкам. Пришлось вылить протухшую жидкость в раковину. Не­удача не слишком огорчила. Не до игры, не до кудесни­ков италийских. Дни и ночи сгорают бездымным поро­хом. Светит, пробивается иногда сквозь беспрерывную круговерть мигающий огонек, как ни петляет дорога и ни кружит метель. И на том спасибо. «Я весь вышел из детства» — вроде бы так сказал Лев Толстой. Этим и жи­ва душа человека. Нет ни детства, ни старости, пока не иссякнет поток, в котором, как струи ручья, переплета­ются звуки и мысли. Великий старец верхом на «Дели- ре», а рядом ты, маленький гимназист: яснополянское тихое утро, опустевшие поля, облетающие аллеи — это было и есть. И бабушка, и ее дом во Вражском, и лер­монтовские Тарханы в девятнадцати верстах, и Андрей Болконский на поле Аустерлица. Мелодия ведет кар­тины.
        Она явилась прежде, чем стала понятна речь. Руки потянулись к медному изогнутому рожку до первых иг­рушек. Сначала была скрипка, а потом уже сабелька и деревянный конь.
        Память — это ты сам, и все, что было и не было до тебя, и что будет или не будет после. Она безропотно от­ворит зачарованные чертоги, где вечно звучит грустная песня сверчка и свеча дышит горячим воском.
        Так явственно, с таким щемящим очарованием вып­лывают мельчайшие подробности и, будто стеклышки в калейдоскопе, встают на свои места.
        В тот вечер, вернее, в один из тех вечеров, нет — в те вечера, слитые музыкой воедино, отец и бабушка в четы­ре руки играли Шопена. За другим роялем сидел Шу­рик, а маленький Игорь листал для него клавир. В чер­ном зеркале застекленного портрета, что висел над пол­кой нотных альбомов, дрожали язычки свечей. Он ка­зался окошком в неведомый мир. Вдохновенный лик Антона Рубинштейна — бабка уверяла, что он играл на ее рояле, — скрадывала сумрачная глубина.
        Внезапным порывом распахнуло форточку, и мороз­ный ветер, задув канделябр, пронзил насквозь. И ничто не исчезло: ни ледяное дуновение, ни грохот крышки, ни отзвук дрогнувших струн. Их протяжно угасающий звук постоянно тревожит память. Прокрадываясь в нес­покойные сны, томит провидческим ожиданием беды.
        Игорек, обещавший стать выдающимся пианистом, не дожил до пятнадцати лет, умерла Надя, скоропо­стижно скончался отец.
        Из всей семьи один Шура избрал карьеру профессио­нального музыканта. Поступив в консерваторию по классу профессора Гольденвейзера, неожиданно сменил фортепьяно на виолончель.
        Как-то на концерте камерной музыки — играли «Прощальную симфонию» Гайдна — он признался, что дважды видел один и тот же сон: огни в черном лаке рояля, задутые ветром.
        «В пятнадцатом году, когда от тебя долго не было писем, — брат запомнил дни. — А наутро Коля принес «Русское слово», и мы прочли, что подпоручик Туха­чевский и поручик Веселаго взорвали мост в тылу у не­приятеля. Никогда не забуду жуткие слова: «Судьба ге­роев неизвестна». А герой сидел в немецком плену...»
        На концерте они познакомились с Евгением Францевичем Витачеком, знаменитым скрипичным мастером, знатоком и ценителем старинных инструментов. Он и приобщил Тухачевского к загадке кремонских скрипок. Литература оказалась обширная, в пору шею свернуть, но знание языков помогло вычленить основное. Как отец, как братья, Тухачевский беззаветно верил в силу науки. Почему бы и не разгрызть орешек, на котором об­ломало зубы не одно поколение мудрецов? Из кадетско­го корпуса и юнкерского училища он вынес изрядные познания в химии, физике и математике, еще в детстве постиг столярное дело, свободно управлялся с токарным станком. Подобно царю-плотнику, начинать решил с са­мых азов. Терпеливо и тщательно подбирал подходящее дерево, резал, сушил, затем выпиливал заготовки, грун­товал их и склеивал, покрывал лаком. Сработанные им альты и виолончели медленно, но верно приближались к лучшим образцам.
        Евгений Францевич ревниво следил за успехами уче­ника, и прошел не один год, прежде чем педантичный чех признал в нем мастера, почти равного себе.
        «Изрядная вещь, — изрек он однажды, придирчиво опробовав новенькую виолончель. — Но до кремонской ей так же далеко, как и прочим».
        Шура без лишних слов забрал инструмент себе...
        Невеселые мысли лезут, однако, в голову.
        Ночное, когтящее мозг сознание должно выливаться в сны. Не дело разгуливать по квартире в потемках, пу­таясь в воспоминаниях. Где быль, где небыль — не раз­берешь. Откуда эти задутые ветром огни? Свечи были дороги, зажигали их редко, вечера коротали при кероси­новой лампе.
        Спать, и никаких гвоздей, спать.
        Заснуть удалось перед самым рассветом. Разбудили глухие удары лома и мерзкий скрежет обитой желе­зом лопаты. Ни свет ни заря дворник надумал скалы­вать лед.
        Едва успел закипеть чайник, как позвонил Коля Жиляев: не терпелось поделиться открытием.
        — Приезжай, — сказал Тухачевский. — Но только скоренько. Без четверти двенадцать я должен отбыть.
        Немного некстати, но разве откажешь старым друзь­ям? Коля отличался особой душевной тонкостью, как все наивные люди, был глубоко раним. Одаренный му­зыкант и бескорыстный фантазер, он влюблялся не то что с первого взгляда, но даже понаслышке и картинно страдал на глазах театральной Москвы. У него ходили в приятелях тотошники и бильярдисты, официанты в «Астории» или, скажем, «Савое» почитали за честь кра­сиво обслужить Николая Сергеевича. Жил он неустроен­но, трудно, но артистическая безалаберность не замути­ла его восторженного преклонения перед идеалами ре­волюции.
        Портрет молодого военачальника в краснозвездном шлеме висел у него в комнате на самом видном месте. Для Коли это была и память о восемнадцатом годе, и верность юношеским порывам. Он никогда не напоми­нал о своей причастности к легендарной судьбе. Именно в восемнадцатом Тухачевский вступил в партию. С бу­дущим поручителем — революционером Кулябко — его познакомил не кто иной, как он, Николай Сергеевич Жиляев.
        Тайная гордость выливалась в благоговейное обожа­ние «демона революции». Неисправимый романтик по- своему понимал давнее, почти позабытое нынче сталин­ское высказывание.
        Пока Михаил Николаевич находился в зарубежной поездке, Жиляев увлеченно копался в книгах. В «Исто­рии скрипок» Мозера и в «Кремоне» у Нидерхейтмана ему попалось на глаза упоминание о сделке дома Гвар­нери с одним венецианским негоциантом, поставлявшим альпийскую сосну.
        Гипотеза ослепила, как театральный софит. Для пу­щей уверенности Николай Сергеевич разыскал крупного специалиста по лесосплаву. Через знакомого замнаркома добился приема и заставил себя выслушать. Специа­лист долго не мог понять, что от него требуется и какое вообще он имеет касательство к производству смычко­вых инструментов. Бурный темперамент Жиляева опре­деленно вызывал в нем скрытое противодействие. Одна только мысль, что на лесоповале, где полно заключен­ных, будут ставиться какие-то опыты, могла лишить душевного равновесия. Когда же в конце концов выясни­лось, что не требуется ни ответственных решений по от­расли, ни официальных заключений, ответработник поз­волил себе немного отмякнуть. Как человек просвещен­ный и не чуждый искусств, он с полным одобрением от­несся к новаторской идее по части вымачивания древеси­ны в соленой воде. И подтвердил, что она, древесина, действительно способна обрести совершенно иные каче­ства. Какие именно? Товарищу музыканту, конечно, виднее, он же лично не считает себя компетентным в во­просах акустики. Но сама мысль ему очень даже понра­вилась. Оперативная
обработка сплавного леса — самое узкое место. Топляк и все такое... Из-за этого много пре­тензий. О том же, что свойства материала могут улуч­шиться — мореный дуб, например, — никто и слушать не желает. Короче говоря, ценная инициатива. Стоит работать в таком направлении.
        Жиляев ушел окрыленным. В магазине на Кузнец­ком мосту он приобрел контурную карту Апеннинского полуострова, по которой школьники упражняются в ге­ографии, и нанес на нее предполагаемый маршрут от итальянских Альп до Кремоны.
        Николай Сергеевич церемонно поцеловал руку Нине Евгеньевне, скинул галоши, повесил пальто и, предвку­шая торжество, направился прямо в кабинет.
        —       Вот! — он благоговейно опустил на стол сверну­тую в рулон карту. — Можешь забыть о грунтовке и ла­ках, Миша. Это был тупиковый путь.
        —       Возможно, — Тухачевский понял суть из телефон­ного разговора и не торопился с возражениями. Пусть Николай сперва изложит подробности.
        —       На этой схеме ты найдешь все, что нужно, — Жи­ляев развернул и разгладил свой свиток. — Тут были леса, где произрастали альпийские сосны, — он обвел мизинцем заштрихованный чернильным карандашом овал. — Может, они и теперь там растут, но это неваж­но... Отсюда бревна сплавлялись по горным речкам в ни­зину. Видишь стрелочки?
        —      Почему ты уверен, что именно сплавлялись?
        —      А как иначе можно вывезти лес? По железной до­роге, что ли?
        —      По льду, например, зимой.
        —      Ты это читал или нарочно так говоришь, чтобы сбить?
        —      Извини, Коля. Просто реплика по ходу. Пожалуй­ста, продолжай.
        Жиляев умел рассказывать, фантазируя на лету. Взволнованно, ярко, с увлекательными подробностями. В университете города Падуя преподавал Галилей, морская вода излечивает дерево от грибка — не отли­чишь правду от вымысла. Скользя по извилистым кон­турам рек, он мотал головой, показывая, как вертятся в пенном потоке смолистые стволы и летят в вихре брызг в штормящее море.
        —      Черт знает сколько месяцев их будет болтать на гребнях Венецианской лагуны! — Коля поднимал заво­роженные глаза к потолочной лепнине и продолжал плести словесную ткань. — Рано или поздно отяжелев­шие, пропитанные морской солью бревна выволакивают баграми на берег; рано или поздно они попадут в Падую. Ах, какой это город! Капелла дель Арена, фрески Джот­то... Там их разделают, распилят на доски и благопо­лучно отправят на баржах в Кремону.
        —      Против течения?
        —      Разве?.. Пожалуй, ты прав! Значит, дождутся зи­мы, когда на реке По установится санный путь. Подроб­ности не имеют значения. Венецианская лагуна — все дело в ней! Когда пустоты между волокнами заполняют­ся рассолом, сосна приобретает чудесную особенность. Вот где разгадка тайны!
        Он никогда не был в Италии и вообще за границей. Но с каким упоением произносил магические названия: «Венецианская лагуна», «Падуя», «река По»! Словно воочию видел торжественный ход груженых парусников мимо дивных аркад и переплеск зеленых волн на мра­морных плитах. Покачиваются черно-золотые гондолы, красавицы в масках перебегают по горбатому мостику через сонный канал. И все это не во времена оны — те­перь.
        Слушать было легко и грустно.
        В прихожей затренькал звонок: Ваня Кудрявцев, шофер.
        —      Спасибо, Коля, необыкновенно интересно! Твою
        гипотезу обязательно нужно проверить, — Михаил Ни­колаевич незаметно взглянул на часы: Ваня прибыл ми­нута в минуту.
        —      Опять опыты? Скучно и долго.
        — А как же иначе?.. Впрочем, знаешь что? Отправлю-ка я тебя, братец, в Щелково, на наш химический по­лигон! Они там собаку съели на всем, что касается де­рева. Поговори, посоветуйся...
        —      Думаешь, получится? — Жиляев машинально записал адрес полигона на обратной стороне карты.
        —      Должно получиться. Я им позвоню, — хлопнув се­бя по коленям, маршал встал, поправил портупейную пряжку. — Тебе куда?
        —      В филармонию.
        —      Тогда по коням. Я подвезу.
        —     Что там в Японии? — спросил Николай, громых­нув железной дверью лифта. — Это очень опасно для нас?
        —      Ты же читаешь газеты: военно-фашистский заго­вор. Вот и делай выводы. Конечно, опасно.
        —      Но мы начеку?
        —      Мы всегда начеку.
        Сквозь стальную сетку шахты мелькали лестничные пролеты и окна: сумрак и свет.

        21

        Крупномасштабную карту демилитаризованной зо­ны первым вывесил у себя в ателье личный фотограф фюрера Гофман. На другой день она появилась в витри­нах дорогих магазинов Лейпцигерштрассе и Курфюрстендама. С часа на час ожидали официального заяв­ления.
        В клубе для иностранных журналистов было не про­толкнуться. Особенно в баре, где вперемешку с корреспондентами толпились разговорчивые чиновники из ми­нистерства пропаганды и примелькавшиеся девицы. Прямо за столиками, уставленными пивными кружка­ми, набрасывались строки корреспонденций. Слухи схо­дились на том, что в Рейнскую область будет направлено не менее тридцати тысяч солдат, и каждому хотелось передать новости первым, благо телефоны и телетайпы работали до глубокой ночи. Рейхсминистр Геббельс, в чьем ведении находился клуб, позаботился, кажется, обо
        всем: рабочие комнаты с машинистками, газеты и жур­налы со всего мира, уютный ресторан с более чем уме­ренными ценами. Дежурные блюда: картофельный са­лат, свиные ножки, татарский бифштекс с желтком и мелко нарезанным луком — готовили ничуть не хуже, чем в «Адлоне».
        Но сегодня ресторанная кухня не пользовалась осо­бым спросом. Свирепо прокуренный бар притягивал истомившихся ловцов новостей, словно оазис в пустыне. Голод забивали галетами и подсоленной редькой, по-баварски. Ожидание невольно сближало людей. Позабыв про разумную осторожность, случайные соседи дели­лись самыми смелыми предположениями. Сенсацион­ные догадки рождались на пустом месте и тут же лопа­лись, подобно пузырькам оседающей пены. Как всегда, кто-то не выдерживал и, торопливо исчеркав фирмен­ную картонку, пропадал в дыму. Его провожали насто­роженные взгляды: «Неужели что-то пронюхал?» Сла­бонервные бросались к телефонам. Полностью подгото­вить корреспонденцию хватило выдержки у одного Ширера. Ему осталось только вписать в пустые места общее количество и названия вводимых частей и еще две-три официальных цитаты. Американец предлагал пари — пять против одного, — что уже завтра немецкие бронема­шины пересекут демаркационную линию.
        — Остановить Адольфа сможет лишь хороший щел­чок по носу. Однако пока подобного храбреца не наш­лось, — сказал он Брайну Остину из лондонского «Обсервер». — Поэтому все будет, как у него в «Mein Каmpf», точно по писанию. Странная ситуация: гангстер честно предупреждает, чей банк и когда он собирается брать, но публика почему-то принимает его за шутника. Нет, лично я верю этому парню. Для шуток у него есть мистер Геббельс. Впрочем, и он рубит правду, когда за­хочет.
        Остин согласился поставить десять марок, когда ста­ло ясно, что сегодня уже ничего не произойдет.
        Первый секретарь полпредства Евгений Гнедин про­торчал в клубе почти до четырех часов. В сущности, без­результатно хотя и не вовсе зазря. Осведомленный сот­рудник МИДа проговорился (трудно судить — случайно или намеренно), что в верхах всю неделю шли напря­женные совещания, но сейчас как будто достигнуто полное единогласие — фюрер завтра выступает в рейх­стаге.
        Гнедин исполнял обязанности пресс-атташе. Сведе­ния, почерпнутые за кружкой, порой оказывались весь­ма кстати, а газеты «Правда», «Известия» и «Красная звезда» поступали в местный киоск прежде полпредства. Так что жаловаться не приходилось.
        Докладывая полпреду, Гнедин подытожил свои ощу­щения:
        —      Нет дыма без огня, Яков Захарович, нервозность жуткая, определенно что-то готовится.
        —      Что именно, мы примерно догадываемся, — Су­риц согласно кивнул. — Но насчет выступления Гитле­ра — любопытно. Это не блеф? По моим сведениям, рейхстаг соберется только на следующей неделе.
        —      Все возможно... Я специально проехал мимо, но не обнаружил особой активности. Здание не оцеплено.
        —       На сегодня, видимо, все, — полпред взглянул на часы. — Но будем готовы. По части сюрпризов они ма­стаки.
        —      Оповестят, надо думать, заблаговременно.
        —      Едва ли нацисты пойдут на попятную. Речь ко­нечно же будет выдержана в резко антисоветских тонах. Как же иначе? Мне, полагаю, присутствовать не обяза­тельно, а вы поезжайте. Личные впечатления тоже важ­ны, Евгений Александрович.
        —       Но если он обрушится на нас с очередной порцией клеветнических обвинений, то...
        —      Действуйте по обстоятельствам, — на полуслове прервал полпред и сразу же заговорил о другом. — На днях ожидается прибытие делегации во главе с товари­щем Бухариным проездом в Париж. Если понадобится ваше участие, я дам знать.
        Сообщение в тот день так и не поступило. Заседание кабинета в рейхсканцелярии продолжалось до позднего вечера. Мнения насчет денонсации Локарнских согла­шений разделились.
        —       Со всей ответственностью должен предупредить, что армия не готова оказать серьезное сопротивление французам, — Бломберг повторил прежние доводы: — Мы окажемся перед лицом превосходящих сил против­ника, что будет иметь самые пагубные последствия.
        —      Франция не выступит! — с уверенностью провид­ца заявил Гитлер. — Франсуа Понсе подтвердил это еще раз.
        —      Международная ситуация переменчива, — дели­катно, но недвусмысленно Нейрат поддержал военного министра. — Вступление в Рейнскую зону вызовет не­предвидимые осложнения дипломатического характера.
        —      А также финансового, — подсказал Ялмар Шахт. — Французские банки вкупе с англичанами мо­гут перекрыть нам кислород.
        —      Я иду на осознанный риск! — Гитлер отмел воз­ражения министров, поочередно окинув каждого напря­женным взглядом. — Они проглотят эту пилюлю, може­те не сомневаться. Меня не только не волнует, но даже радует франко-советский пакт! Голосование в палате продемонстрировало подлинную расстановку сил. Поло­вина французов отказывается от союза с Россией и Че­хословакией, вместе взятыми. Старая система союзов, таким образом, ничего не стоит. Мы предложим им но­вую! Мы пообещаем им двадцать пять лет мира и спо­койствия! И, будьте уверены, они ухватятся за это!
        —      На днях должно состояться голосование в сена­те, — Нейрат сделал последнюю попытку отсрочить ре­шение. — Возможно, результаты окажутся более благо­приятными.
        —      Бессмысленная потеря времени, — коротко про­комментировал Гесс.
        —      Мы и так слишком долго терпели, — поморщился Геббельс. — Ваши опасения унизительны, господа!
        —       Войны не будет, — Геринг одарил Бломберга кроткой улыбкой. Он был готов на все, лишь бы свалить упрямого осла. Он, второй после фюрера человек, вы­нужден терпеть указания такого ничтожества?! Не как президент рейхстага и рейхсминистр, разумеется, а все­го лишь в качестве командующего «люфтваффе». Но суть от этого не меняется. Пердунов с Бендлерштрассе пора утихомирить. Гейдрих прав. Иначе не мы им, а они нам начнут диктовать политику. От одной только мысли об этом появлялась горечь во рту. — Сарро с Фланденном дали нашим друзьям торжественное обещание избе­гать конфликта, — объяснил он елейно.
        —      Вы полагаете, генерал, что я принимаю решения, не согласуясь с данными военной разведки? — обдуман­но вспылил Бломберг. Полемизировать с Гитлером, об­ращаясь к Герингу, было несколько легче. — В стратеги­ческом отношении мы не подготовлены к конфликту.
        —      Но и отступать никак нельзя, — сдерживая ярость, Геббельс пригладил хохолок на макушке. —
        Дать отбой в такую минуту? Немыслимо! История не прощает трусости.
        —      По-моему, не стоит драматизировать ситуацию, — Нейрат сделал примирительный шаг. — Об отступлении не может быть и речи, тем более что нас не связывает точная дата. Господин министр пропаганды не должен ослаблять усилий, напротив, действия противника заслуживают самого решительного осуждения. Воля фюрера и судьба обязывают немецкий народ выступить на защиту своих неотъемлемых прав. И мы ответим на брошенный вызов, но в должный час... Когда оконча­тельно будем готовы.
        —      Этот час пробил, — положив руки на полирован­ный стол, Гитлер откинулся на высокую прямую спинку канцлерского кресла. Его свинцовые с желтизной глаза тронула влажная поволока. — Мы войдем в Рейнскую зону, — он всем туловищем повернулся к военному ми­нистру. — В случае малейшего осложнения войска будут тут же отведены назад. Но я уверен, что бог избавит нас от этого испытания.
        —      Судьбоносное решение! — проникновенно выдох­нул тучный Геринг.
        —      Риск без риска, — благодарно отреагировал Геб­бельс, вновь оглаживая безмерно далекий от нордиче­ской олихоцефалии череп. — Уловка Зигфрида.
        —       Ну что скажете,генерал? — мстительно усмех­нулся Геринг.
        Бломберг беспомощно оглянулся на Шахта и Нейрата, но не получил поддержки. Коллеги сидели, опустив глаза. Ход фюрера можно было расценить как угодно: дерзкий, рискованный, беспринципный, но он разом кон­чал всю партию.
        «Шулер, который ловко выбросил кости», — нашел наконец подобающее определение военный министр. Он просто не знал, что ответить. Фюрер мыслил в четвертом измерении, вне привычных понятий. Соглашаться с ним было столь же унизительно, как и спорить. Но молчание опасно затягивалось. Пришлось согласиться.
        —      Если есть на земле человек, выражающий интере­сы всего народа, то этот человек — я, — сказал Гит­лер. — Меч всегда решал в конечном счете.
        Члены кабинета, отдав прощальный поклон фюреру, покинули длинный с прямоугольными колоннами зал. Герингу удалось пересидеть всех, даже Гесса, который никак не мог оторваться от своих бумажек. Министр без портфеля для пущего сосредоточения обычно чертил че­ловечков. На сидении его обитого огненной кожей стула с тисненным золотом имперским орлом остался забы­тый листок с каракулями. Геринг так и не решился его подобрать.
        —       Я удивлен поведением генерал-полковника Бломберга, мой фюрер. Мне еле удавалось себя сдерживать.
        —       Будем терпеливы к слабостям ближних, — Гитлер был явно не расположен к беседе.
        —       У слабостей тоже имеются границы, — Геринг все же решил воспользоваться моментом. — Генерал-полковника Фрича, к примеру, полиция засекла на очень не­красивых вещах. Прямо-таки омерзительных для гер­манского воина. Теперь, когда...
        —       Вот именно — теперь! — сцепив руки внизу, Гит­лер переступил с ноги на ногу и, поскрипывая нерасхоженными подметками, направился во внутренний по­кой. — Не создавайте нам лишних трудностей, — сказал вполоборота. — Уймите вашу полицию.
        Снова на карту поставлено все — судьба Германии и его собственная судьба. На краю ночи. Воля и представ­ление — в единый порыв. И будет так!
        Утром в канцелярию Нейрата были приглашены пос­лы Англии, Франции, Бельгии и Италии. Вручая прави­тельственный меморандум, министр иностранных дел был предельно краток:
        —       В силу вышеизложенного имперское правительст­во заявляет об отказе от Локарнских соглашений и о незамедлительном занятии Рейнской зоны германской армией.
        По сути это была вербальная вариация официально­го текста:
        «В интересах естественного права народа защищать свои границы и сохранять свои средства обороны гер­манское правительство восстановило с сегодняшнего дня полную и неограниченную суверенность империи в де­милитаризованной зоне Рейнской области».
        Подняв на каски очки, мотоциклисты в кожаных куртках уже неслись по мокрому шоссе мимо колышков, к которым были подвязаны черные перезимовавшие ло­зы. Толпа на раскисших обочинах с визгом и хохотом шарахалась от холодных брызг. На площадях возле ра­туш стояли бочки с рейнским вином. В кипящих чанах поспевали сосиски. Девы в вязаных шапочках и пестрых передничках забрасывали солдат подснежниками. Ме­стные штурмовики обеспечивали порядок. Выбросив ру­ки, кричали: «Хайль!» Бургомистры в последний раз пробегали глазами торжественные речи. Но моторизо­ванные колонны продвигались без остановок.
        За полчаса до начала операции поступил приказ: в случае появления французских войск боя не принимать и немедленно отступить на свою территорию.
        Пока кругом были только свои. В небе кружили эскадрильи «юнкерсов» и «мессершмиттов». Офицеры в закрытых «хорьхах» и «опелях» облегченно перевели дух. Пехотные полки, зенитчики и авиационные части беспрепятственно вступили в Кельн, бронетанковые ча­сти — в Майнц и Франкфурт-на-Майне.
        В журналистском клубе раздавали долгожданный меморандум.
        —       Не волнуйтесь, господа, — успокаивал уполномо­ченный по печати Дитрих. — Хватит на всех.
        Основная вина возлагалась на Францию, которая первой нарушила локарнские обязательства, подписав договор с Советским Союзом. Тем не менее германское правительство заявляло о своей готовности заключить с Францией и Бельгией пакт о ненападении сроком на два­дцать пять лет. Мирные заверения занимали добрую по­ловину текста: предложение воздушного пакта, даже возвращение в Лигу Наций, «если вопросы о колониаль­ном равенстве и об отделении пакта Лиги Наций от Вер­сальского договора станут предметом дружественных переговоров».
        —       Только начал в Европе и уже лезет в Африку, — ухватил самую суть Уолтер Ширер. — Не с Абиссинии началась мировая война. С поджога рейхстага. Нас ждут веселенькие деньки.
        Забрав свои десять марок, он поехал в оперу Кролля, дабы загодя занять место в ложе прессы. Пригласитель­ный билет, полученный в министерстве пропаганды, лежал у него в кармане.
        —       Речь фюрера будет транслироваться по радио на весь мир! — оповестил Дитрих.
        Для тех, кому отказали в билете, это было слабое утешение. Каждый мечтал быть причисленным к из­бранным. Суетное стремление, обостренное тайным воз­действием чужой и враждебной среды. Опасный газ ее проникал даже сквозь фильтры неприятия, незаметно смещая акценты. Не у всех, но у многих. Молотом по наковальне била в виски звенящая мысль, что именно здесь, в столице «тысячелетнего рейха», выковывается завтрашний день мира; сверкающий сталью и ужасом, в дыме и пламени. Минуя критические барьеры рассудка, тотальная пропаганда вползала в глаза и уши. Непод­контрольно претерпевала метаморфозы податливая гли­на инстинкта. За партиями стоят определенные группи­ровки, за движением — аморфная масса. Логика и рас­судок — выкрутасы мирового еврейства. Толпой управ­ляет священный инстинкт. Четко организованные прост­ранства цвета: красное, белое, черное. Броскость плака­та, сведенного к примитиву. Хлесткая доходчивость ло­зунга, вбиваемого в голову повсеместно и ежечасно. Га­зеты, радио, транспаранты, афиши, спичечные коробки и картонки в пивной — всюду одни и те же комбинации ненароком заученных слов.
Просочившись внутрь, они и возникали изнутри при случайном взгляде, при беглой ассоциации. Словно непроизвольный отклик души, сдав­ленной твердеющей коркой. Первозданную глину ожгло огнем. Огненный знак — знак движения. Факельцуги, парады, армейский строй.
        «Один рейх, один народ, один вождь!»
        И ясен прямой путь, и проста конечная цель, сведен­ная к тотальной единице: Европа, Мир, Вселенная!
        Нет цели светлей и желаннее: В осколки весь мир разобьем! Сегодня мы правим Германией, А завтра всю землю возьмем.
        Ангельские личики умытых, прилизанных мальчу­ганов в коротких штанишках, с кинжалами на бедре. Высокий, солирующий в солнечное небо дискант: «Герма-а-а-а-ни-и-е-е-е-й»...
        И слезы умиления на глазах.
        И уже берут, берут. Под бой барабанов на трехцвет­ной перевязи. Под грохот оркестров. Под украденную мелодию:
        Когда граната рвется, От счастья сердце бьется!..
        Шаг, шаг, шаг. Равнение голов. Согласованный взлет барабанных палочек.
        Медсестры в форменных пелеринах — строем. Гор­няки в черных мундирах — шеренгами. Девушки в оди­наковых блузах — в ногу.
        Флюиды экзальтации атмосферным электричеством растекались по воздуху.
        Цепи «трехслойной» охраны: полиция, штурмовые отряды, СС — взяли в кольцо оперный театр. Обезобра­женный пожаром старый парламент — отсюда до него было метров триста — сиротливо просвечивал армату­рой прогоревшего купола. В ту достопамятную ночь Ге­ринг пошутил, что опера важнее рейхстага, и сбылось по слову его. К ремонту так и не приступили. Поговарива­ли, что гауляйтер столицы Геббельс собирается перене­сти на новое место памятник Бисмарку вместе с сопро­вождающими фигурами: дородной Германией, Атласом и Зигфридом, что тяжким млатом ковал неустанно госу­дарственный меч.
        Охрана стояла по всему маршруту, которым должен был проследовать сопровождаемый мотоциклистами от­крытый кабриолет вождя. Это была его счастливая вы­думка, по сей день вызывавшая восторженный трепет. На тротуарах негде было повернуться. За спинами рос­лых эсэсовцев стояли сбитые в плотные отряды бойцы трудового фронта, трамвайные кондукторы, немецкие девушки и прочие представители корпораций. Неорга­низованная публика, заполнив промежутки, была отжа­та к стенам домов. Прорваться на Вильгельмштрассе, Унтер ден Линден или ведущую к опере аллею за Бранденбургскими воротами почитали за счастье. Только бы увидетьего, хоть одним глазком! Бросить букет, выкрик­нуть здравицу. Находились и простаки, чаявшие вру­чить прошение. Бывали случаи, когда какой-нибудь истеричке с цветочками удавалось пролезть через оцеп­ление. Один старик даже выскочил на дорогу и сунул- таки письмо бдительному адъютанту. Эпизод попал в кинохронику. Весь рейх пришел в умиление, хотя кое- кому крепко надавали по шее. Словом, незапланиро­ванные инциденты были нежелательны. Агенты в штатском нервно поглядывали по сторонам.
        «Каждому свое». Старый девиз прусского ордена Черного Орла незримо витал и над бывшим Королев­ским театром. Проверка документов следовала на каж­дом шагу. Режимный порядок включал в себя неукосни­тельную регламентацию.
        За полчаса до начала действа театральный зал за­полнили депутаты и гости. Видные промышленники, чи­новники министерств и партийные функционеры заняли кресла в партере. Правое крыло первого яруса заполни­ли генералы и адмиралы. Все явились в парадной форме и при полных регалиях. Депутаты в подавляющем боль­шинстве тоже были в мундирах различных ведомств. Преобладали коричневые рубашки штурмовиков и чер­ные с серебром френчи эсэсовцев. С выборами было по­кончено. Нынешние законодатели империи назначались приказом фюрера и получали жалованье из партийной кассы.
        Дипломатический корпус расположился в ложах бельэтажа. В верхние ярусы пропускали по гостевым билетам. Там же находилась и иностранная пресса. Поч­ти все места, отведенные дипломатам, были заняты. От­сутствие послов Франции, Англии, Советского Союза и Польши сразу бросалось в глаза. Чехословацкий послан­ник Войтех Мастный, однако, на обструкцию не ре­шился.
        На сцене, где распластала длинные крылья птица с крючковатым крестом, возвышались правительственные скамьи.
        Предгрозовое затишье пронзил визгливый возглас: «Фюрер!» Из оркестровой ямы грянул марш. Грохот от­кидных сидений и стук каблуков слились с барабан­ным боем. Рейхстаг приветствовал Гитлера громом Во­тана. Под рев троекратного «хайль!» сопровождаемый Гессом и Герингом, он пересек сцену; повернувшись к залу, вскинул руку к плечу. На нем были сапоги, подпоясанную солдатским ремнем блузу штурмовика скромно украшал «Железный крест».
        Когда зал несколько приутих, фюрер, раскланиваясь и пожимая руки, деликатно опустился на крайнее мес­то в первом ряду.
        Тучный Геринг молодцевато взбежал на самый верх и плюхнулся в тронное кресло.
        Справа от фюрера сидел президент национал-социа­листской ассоциации правоведов Франк, за ним — Нейрат, министр юстиции Гюртнер и Геббельс. Стиснув вис­ки, министр пропаганды вчитывался в речь фюрера. Шахт и прочие члены кабинета расположились в сле­дующем ряду, а у подножья трибуны изготовились к за­писи стенографистки и референты во главе с Дитрихом. Перед ним тоже лежала машинописная копия речи. В его задачу входило следить за возможными изменения­ми. Ни одно слово, ни единая пауза не должны были пропасть втуне.
        Из зала жадно следили за малейшими перипетиями пантомимы. Взгляды, кивки, движения губ — все вызы­вало жгучий интерес. Словно приоткрывались таинст­венные покровы, и можно было что-то угадать, вычис­лить, прочитать по лицу. Завораживало ощущение при­общенности к непостижимой магии власти.
        Угадав момент кульминации, Геринг спустился с Олимпа и открыл внеочередное заседание рейхстага.
        — Мой фюрер! Я приветствую вас в этих священных стенах от имени германского народа! — провозгласил он, вызвав новый прилив восторга.
        Речь началась сравнительно спокойно. Поправив галстук, заколотый партийным значком, Гитлер ску­чающим тоном повторил уже известный всем меморан­дум. Несмотря на хорошую акустику, его скрежещущий голос то возвышался, то падал до едва различимого ше­пота. Все развивалось по отработанному сценарию. Гор­танный скрежет постепенно усилился, окреп, движения обрели порывистость. Бурно жестикулируя правой ру­кой, оратор принялся загибать пальцы. Их явно не хва­тало для подсчета чужих прегрешений и собственных обид. Пришлось пустить в дело другую руку. Теперь он хватался за голову, горестно раскачиваясь на трибуне, словно на палубе тонущего корабля. Судорожно сжав кулаки, метал угрозы, пока неопределенные.
        Первые упоминания западных демократий, еврейст­ва и международного коммунизма высекли искры пра­ведного негодования. Срываясь на крик и впадая в не­истовство, фюрер буквально гипнотизировал замерших слушателей. Казалось, между ним и аудиторией натяну­ты токопроводные жилы. Посылая будирующий сигнал, он как бы заранее предугадывал отклик. Резкие перехо­ды вызывали внезапный хаос, приостановку дыхания, когда обескровленный мозг, не понимая слов, дрожит от заряда ненависти. В нужный момент, как на арене с хищниками, изготовившимися к прыжку, следовал громкий хлопок бича. Враг назван по имени, эпохаль­ные задачи определены. Лозунг, ставший неотъемлемой субстанцией естества, воспринимался как откровение. Перекрывая шквал оваций, оратор давал полный выход эмоциям. Он гримасничал, буйствовал, топал, сотрясая микрофоны, и брызгал слюной. Словно шаман или меди­ум, которым завладели злобные духи. Казалось, вот-вот начнется припадок падучей с пеной и закатыванием глаз.
        Артистически дирижируя настроением публики, Гитлер пускал в ход тщательно отработанные приемы. Даже импровизируя, не терял над собой контроля. Он увлекался, упоенно фантазировал, искренне наслаж­даясь вдохновенной игрой, но не отступал от партитуры. Выдав незапланированный пассаж, он наклонялся к референтскому столику и давал указания насчет стеног­раммы. Справившись по тексту, Дитрих тут же вносил соответствующую поправку. Иностранные корреспон­денты понимающе ухмылялись, дипломаты сидели с ка­менными лицами.
        Маскируя вынужденные перерывы глотком воды, фюрер отбрасывал упавшую на лоб косую челку. Иногда он улыбался, приводя курьезное, по его мнению, выс­казывание зарубежной печати. Оскал разгоряченного, издерганного гримасой лица выглядел жутковато.
        Угрозы в адрес Москвы прозвучали в один из таких моментов «просветления». Выбрасывая обвинение за об­винением, рейхсканцлер долго не мог остановиться, на­верное, и сам не знал, как закончить длинный период, где концы никак не вязались с началом. Возможно, поэтому его обличения приобретали все более грубый характер.
        Артобстрел франко-советского договора — Гнедин засек время — продолжался пятнадцать минут. Заме­тив, что на него поглядывают, Евгений Александрович поднялся и с обдуманной медлительностью покинул ложу.
        Примерно в это самое время возвращались на базу са­молеты, демонстрировавшие над Кельном.
        Оратор между тем, не затрудняя себя риторическими согласованиями, с места в карьер обрушился на Чехос­ловакию. На сакраментальных словах о «жертвах, при­носимых немецким народом на алтарь отечества», он прослезился и впал в меланхолию. Полуторачасовую речь увенчал маловразумительный мистический бред. С трибуны сошел обессиленной сомнамбулой, кусая посе­ревшие губы.
        —       Как вам представление, сэр? — остановил своего посла Ширер на выходе из зала. — Я так понял, что сле­дующая на очереди Прага?
        —      Больно было смотреть на Мастного. Всякому ясно, что маленькая страна, которая насчитывает всего четыр­надцать миллионов населения, не нападет на Герма­нию... Абсурд! А это неуемное восхваление нацистской культуры? Неужели канцлер настолько фанатичен, что­бы считать культурой нацизм?
        Когда они вышли наружу, Гитлер уже уехал. Солда­ты весело разбегались по своим грузовикам.
        —      Вот это охрана! — покачал головой Ширер. — Всего хорошего, сэр.
        К Додду подошел голландский посланник Лимбур- Стирул.
        —      Господин Понсе, кажется, выедет сегодня для доклада в Париж, а русскому и чехословацкому пред­ставителям, возможно, придется просить отставки. — Голландский аристократ все еще мыслил категориями старой Европы.
        —      Нападки Гитлера, несомненно, отличались край­ней воинственностью, — согласился американец. «Но до отставки не дойдет, — решил он. — Не те времена».

        22

        Вдоль и поперек Витезлав Незвал исходил древний мистический город, где каждая улочка, каждый поме­ченный терезианским знаком фасад читались как главы зашифрованной книги.
        Дом «У Солнца», дом «У Луны», дом «У Звезды», дом «У Трех Скрипок» — астрологическая симфония, музыка сфер, запечатленная в стенах. Дремотные грезы былой имперской столицы, заброшенной в непонятный двадцатый век.
        Хладом и сыростью тянет из сумрачных подворотен. Лязгают подковы по мостовой. Колбасники выгружают дымящийся зельц. Пекари таскают плетеные корзины с подсоленными рогаликами. Катятся бочки по наклон­ной доске. Грохочет, нещадно пыля, брикет в железных бункерах.
        Нет, этого ничто не объяснит!
        Ни красота, ни стиль своеобразный,
        Ни Прашна Брана, ни площадь Староместская,
        ни Карлов мост,
        Ни древняя, ни молодая Прага —
        Ничто — что можно осязать, что можно строить
        или разрушать руками.
        Нет, этого не объяснят преданья стариныи красота
        неповторимой Праги.
        Такой на свете не было и нет, разрушив даже, ты ее
        не уничтожишь.
        Поэзия ее сложна, но при стараньи ее всегда
        угадываю я,
        Так мы угадываем мысли женщин, которых любим.
        Нарисовать иль описать тебя никто не сможет,
        И зеркала к тебе не поднесешь,
        Я не узнал бы в зеркале тебя, и ты б сама себя
        в нем не узнала.
        В многоголосом верлибре проступает прерывистый центростремительный ритм. Дребезжат голубые трам­ваи, спускаясь с Виноград к музею, тяжелые фургоны ползут по Нерудовой и Лобковицкой, трещат мото­ры, изрыгая сизую гарь, на подъездах к Чернинскому дворцу.
        Глядя на чешую двушпильных башен, на кресты ко­локолен и купола, видя их и не видя, поэт ощущает го­род в целом от Петршина до Градчан.
        В автомате «У Короны», близ остановки автобуса, холодный «Праздрой» и нарезанная тончайшими лом­тиками ветчина. Свиные ножки с влашским салатом в кафе «У Гусыни». В Кобылисах, где конечная остановка трамвая, горячие сосиски вкусно припахивают дымком. Обособленные миры. Не сливаясь друг с другом, они со­существуют под одним небом, где весело кувыркается одинокий биплан. И у каждого своя тайна, свой особый язык, своя мелодия, свой неповторимый размер.
        Незвал давно сбился с излюбленного маршрута от площади Короля Иржи до Фохова проспекта (через Жижков и Карлову улицу, мимо суровой Прашна Вра­ны, к Вацлавской площади). Поигрывая тростью, загля­дывал в каждый укромный уголок, присаживался на скамейки, прижимаясь щекой к шершавой известке, вслушивался в смутный лепет заплутавших столетий.
        По зову чужой памяти, по капризу нетерпеливого сердца, стремившегося разом объять все, он сворачивал в темные переулки, узкими лазами забредал во внутрен­ние дворы и кружил в лабиринте брандмауэров и подво­ротен, пока не подворачивалась спасительная пивная, где можно было перевести дух, набросав на картонной подставке примерещившийся шаманский бред.
        Часть представляла целое. В полете над временем и пространством перемещались века и кварталы. Старо- Новая синагога придвигалась к ограде костела Святого Штефана, Злата улочка непостижимо втекала в Кампу, и белый восьмиконечный крест на брусчатке у Клементинума, как роза ветров, осенял любые пути. И размы­кались стены, и наплывали башни, словно под каждым камнем, как у Голема под языком, таился чудодейст­венный шем рабби Лёва. Вот и хрустальный магический шар на черном блюде в витрине книжного магазина. С мечтательной улыбкой на круглом лице, сохранившем удивление детства, поэт долго вглядывался в глубины литого стекла и, шевеля губами, беззвучно беседовал с толпой обступивших его теней.
        Репетиция в театрике «На Слуни», где они с Ярмилой Гораковой готовили «Депешу на колесах», назна­чена на четыре. Значит, вся Прага и все время вселен­ной принадлежит ему одному.
        Прыснув, проскочила мимо чудаковатого толстяка тройка либеньских модисточек, седоусый пан в котелке, узнав знаменитость, почтительно обогнул тротуар. И только художник Иозеф Чапек не преминул остано­виться рядом, отсалютовав точно такой же тростью.
        —      Сервус!
        —       Над чем работаете? — вежливо поинтересовался Незвал, возвращаясь на землю.
        —       Все валится из рук, — вздохнул Иозеф. — Ка­рел считает, что через год-другой Гитлер начнет войну. Быть может, это последняя наша весна.
        —       Не все так мрачно. Мы не одни в этом волчьем мире. С нами Советский Союз.
        —       Саламандры беспощаднее волков, — художник отрицательно покачал головой. — Они уже кромсают сушу и мечут, мечут свою поганую икру, — и пошел своей дорогой, глянув мельком на кружащий над кры­шами самолет.
        Роман брата «Война с саламандрами» он прочитал еще в рукописи и твердо знал, что все будет именно так: недомыслие и беспечность одних, трусость других и предательство третьих.
        На подходе к Народному дому Незвал купил свежий выпуск «Право лиду». На первой полосе красовался Конрад Гейнлейн в открытом автомобиле, окруженный беснующейся толпой: оскаленные физиономии, вздерну­тые в нацистском приветствии руки. Рядом вырази­тельные заголовки: «Итальянские бомбардировщики над Эритреей», «Военный парад в Кельне», «Нападе­ние эсэсовцев на полицейский участок в Вене» — одно к одному. Что и говорить, новости неутешительные. Фашистская мразь обосновалась в собственном доме. Республика в смертельном капкане.
        Но есть на земле Москва! Есть Сталин. Рабочий Париж и рабочий Мадрид. Международная пролетар­ская солидарность.
        Часы на площади у ратуши отчетливо и протяжно пробили двенадцать. И показались апостолы в окошках, осеняя Солнце, Луну и зверей зодиака, и смерть трясла колокольчиком над завороженной толпой зевак.
        На излюбленной Платнержской улице, где раз в сто лет просыпается спящий рыцарь и молит прощения у загубленной им девицы, Незвал постоял перед железной фигурой безутешного латника и, следуя закруглению мостовой, сам того не желая, очутился возле «Зеленой Лягушки». В тесном просвете домов приоткрывалась усеченная перспектива Майзловой и виднелась утопа­ющая в тени Капрова улица. Красная лавка старьев­щика, дом времен Марии-Терезии и, замкнув заколдо­ванное кольцо, угрюмая Новая ратуша. И не видно трамваев, и редкая машина вспугнет задавленным всхлипом клаксона шелестящую тишину. Она отстаи­вается в замкнутом пространстве, как вино, набирая терпкость и аромат. Покрытая изумрудной глазурью лягушка висит головой вниз на шершавой стене.
        После того как обезглавили чешских панов на Белой горе, трактир перешел в собственность Яна Мыдларжа — палача, и кончились бесшабашные ночные пи­рушки. А прежде, говорят, тут было куда как весело. И король Вацлав Четвертый засиживался за кубком мальвазии до первых петухов.
        Пройдя вдоль еще ненакрытых столиков к стойке, поэт почувствовал на себе взгляд солидного господина, расположившегося возле забранного решеткой окна.
        —      Не узнаете? — тот привстал, сделав приглашаю­щий жест. — Карел Новак.
        —      Добрый день, пан доктор, — Незвал не без труда вспомнил соседа по столу на прошлогоднем обеде в президентском дворце. — Я-то вас сразу узнал, но когда имеешь дело с политической полицией, то не знаешь, что лучше: раскланяться или сделать вид, что не за­метил.
        —       Ценю вашу деликатность, метр. — Новак благо­душно фыркнул в усы. — Но, право, она совершенно лишняя. Все-таки я министриальдиректор и в рестора­нах, так сказать, не работаю... Окажете честь присесть? Вина, рома?
        —      Рюмочку «Бехеровки» с вашего позволения.
        —      Читаете социал-демократические газеты?
        —      Все, что под руку попадет.
        —      А как же партийная дисциплина?
        —      У вас превратное мнение о коммунистах.
        —      Простите, я просто пошутил, и видимо неудач­но... А скажите, пан Незвал, сюрреализм укладывает­ся в рамки партийной программы? Я так слышал, что в Москве в ходу только социалистический реализм... Кстати, не растолкуете, что это такое? Сюр — это я еще понимаю. Аполлинера так даже люблю. «Сосцы Тиресия» не без интереса смотрел, а вашу «С богом и плато­чек» чуть ли не наизусть помню. Как это?.. «Некто выражает всю правду тем, что ловко ее замалчивает». Здорово сказано. В Москве за такое по головке бы не погладили.
        —      Эх, пан доктор! Вместо того чтобы как следует прижать доморощенных фашистов, вы только и делаете, что клепаете на Москву. А Советский Союз, между прочим, главная наша опора.
        —«- Хотелось бы верить, — Новак вздохнул с непри­творной печалью. — Вы и в самом деле думаете, что Советы смогут защитить нас от Гитлера?..
        —      Не я один, пан доктор. Иначе бы президент республики не подписал тот договор. Это, если желаете, реализм эпохи. Не их социалистический, не ваш бур­жуазный, не мой революционный сюрреализм. Просто реализм, одинаково понятный всем здравомыслящим людям. Иного не дано.
        —      Тогда да здравствует Москва!.. Кстати, Клемент Готвальд недавно оттуда. Он, я знаю, очень вас ценит. Вероятно, вам больше, чем мне известно, как там нынче обстановка, в Москве?..
        —      Не совсем понимаю вас, доктор Новак, — насто­роженно нахмурился Незвал. — О чем вы?
        —      Скажите мне только одно, как чех чеху: в Кремле не ожидается резких... как бы это точнее выразиться... перемен? Вроде того, что случилось в Смольном?
        —      Извините, но ваш вопрос я считаю провокацион­ным! — Незвал побагровел и, бросив на блюдечко кро­ну, встал, чуть было не опрокинув стул.
        —      Я вовсе не хотел обидеть вас, метр! — Помор­щившись, как от боли, Новак сделал попытку удержать его, но лишь бессильно уронил руки. — Да я свечку готов поставить за здравие Иосифа Сталина! Лишь бы... Словом, простите, я вел себя, как последний идиот. И это единственное доказательство моей искренности.
        —      Прошу извинения, но у меня дела, — поэт рванул­ся к лестнице, негодующе взмахнув тростью.
        Доктор Новак остался сидеть над тарелкой остыва­ющего гуляша. Нехотя ковырнув вилкой размокший в красной подливке кнедлик, спросил еще одну рюмку ямайского рома.
        Вечером он нанес визит Хуберту Рипке — доверен­ному лицу президента.
        —      У меня сегодня выдался прелюбопытный день, — взяв предложенную сигару, Новак поудобнее располо­жился в глубоком кожаном кресле. — Из кругов русской эмиграции стало известно, что в Москве намечается нешуточная заварушка. Как бы нам не пролететь с этим договором.
        —      Что ты имеешь в виду? — насторожился Рипка.
        —      Есть серьезные указания на подготовку государ­ственного переворота. Во главе заговора стоят, надо полагать, крупные военачальники. Возможно, маршал Тухачевский или даже сам Ворошилов. Их основной целью является военная диктатура и последующий союз с Германией. Это, как ты понимаешь, предполагает устранение Сталина, Литвинова и других деятелей нерусской национальности.
        —      Звучит фантастически, не находишь?
        —      Отнюдь. Положение в СССР крайне нестабильно.
        Не случайно же они до крайности ужесточили наказа­ния за террор, саботаж и прочие прелести! Смертные приговоры выносятся пачками и тут же приводятся в исполнение. Не от хорошей жизни, я полагаю... Ты ведь получаешь обзоры прессы? Сообщения о раскрытии очередного широкомасштабного заговора следуют чуть ли не год за годом. Политические убийства, диверсии, разоблачение шпионов — все это неотъемлемые черты коммунистической яви. К сожалению, должен добавить, ибо, положа руку на сердце, на Францию надежда плоха... Одним словом, я не нахожу ничего фантасти­ческого в том, что на сей раз мы действительно можем столкнуться с фактом смертельной борьбы за власть.
        —      Допустим, ты прав, — Рипка швырнул недокурен­ную сигару в камин и прошелся по кабинету. — Но при чем тут национальное происхождение? Насколько я знаю, это никак не совместимо с принципами Комин­терна. У них этот вопрос вообще не стоит.
        —      Все переменчиво под луной, старина... Впрочем, я не настаиваю на подобной интерпретации. Это всего лишь версия, притом не моя.
        —      В том-то и дело, что почерк слишком явно выда­ет автора. Об умонастроении белой эмиграции ты знаешь лучше меня. Не кажется ли тебе, Карел, что твои источники выдают желаемое за действительное?.. Если, конечно, не хуже.
        —      Ты имеешь в виду...
        —      Именно, — Рипка гадливо поежился, — грубую политическую провокацию, причем инспирированную Берлином. Мне трудно поверить в возможность сближе­ния между нацизмом и большевизмом.
        —      Национал-большевизм! Существенное уточне­ние, между прочим... Национал-большевизм, с одной стороны, и национал-социализм — с другой. Здесь могут обнаружиться самые неожиданные точки соприкосно­вения. История любит крутые повороты. Вспомни хотя бы Рапалло... Для всех это было, как снег на голову. А почему, спрашивается?.. Потому что идиоты. Никогда не надо считать других глупее себя. И немцы, и рус­ские чувствовали себя изгоями, париями, что и толк­нуло их в объятия друг другу. К полной взаимовыгоде, заметь. Генштабы обеих армий научились превосходно сотрудничать. Русские предоставили рейхсверу прекрас­ные полигоны внутри страны и помогли Веймарской республике воссоздать военную мощь в обход Версаль­ского договора. С другой стороны, красные командиры получили должную подготовку в немецких военных школах. Так что почва для флирта есть, и достаточно прочная. До конца тридцать второго года в Россию шли через Польшу составы с военным снаряжением, включая боеприпасы для стрелкового оружия. Учти, что люди остались на своих местах как в Москве, так и в Берлине, разве что получили очередное
повышение. Лично я не удивился бы, узнав, что они возобновили контакты.
        —       Ты хочешь сказать, что переворот в кремлевских верхах может быть поддержан из Берлина?
        —       Мой информатор выдвинул именно такую вер­сию. Более того, не исключена и ответная любезность: содействие военной разведки Красной Армии в устране­нии Адольфа Гитлера. Иначе говоря, речь идет об установлении режимов военной диктатуры, которые незамедлительно вступят в тесный союз. Если хищни­ки объединятся, то европейские демократии окажут­ся в еще более трудном положении... Говоря объек­тивно, своим пактом с Москвой мы подталкиваем события именно в таком направлении.
        —      У тебя слишком пылкая фантазия, Карел... Признавайся честно, зачем ты пришел ко мне?
        —       Посоветоваться, если хочешь, просто облегчить душу... Мне страшно, Хуба. Понимаешь?.. Страшно за нас с тобой, за наших детей, за республику. Поступили сигналы, причем достаточно серьезные, но я не могу, не имея достаточных фактов, обратиться к нему.
        —      А я могу? Президент размажет меня по стенке и будет прав... Если хочешь знать мое мнение, то я не верю фантасмагориям. Они хороши для бульварных романов, но не для серьезной политики. Политика так не делается.
        —       Может, скажешь тогда, как делается политика?.. В одну прекрасную ночь поджигают рейхстаг, в дру­гую, не менее романтическую, — вырезают политиче­ских оппонентов. Это не для бульварного романа?.. В Москве тоже кое-что наводит на размышления. Взять хотя бы полную смену караула в Коминтерне. Троцкий кочует в поисках пристанища по Европе, Зиновьев и Каменев сидят за решеткой. Не слишком ли много для одного выстрела в Смольном?
        —       Ты валишь все в одну кучу. Троцкого выслали значительно раньше. Идеологические разногласия в чистом виде.
        —      Пусть так, хоть я и плохо разбираюсь в тон­костях большевистской идеологии. Однако уверяю тебя, перемены и здесь не за горами. Раз меняются люди, значит, меняется курс. Идея построения социализма в отдельно взятой стране уже знаменует определенный отход от вселенской церкви, поворот в национальное русло. Почему бы не повернуть штурвал еще более резко? В подобной обстановке всегда находится некто, готовый подтолкнуть процесс в желаемом для себя направлении... Кстати, возвращаясь из Парижа, Туха­чевский пытался во время кратковременной остановки в Берлине связаться с высшим немецким руководством.
        —      Сведения из того же источника?
        —       Нет, по другим каналам. Геринг в доверительной форме сообщил это заместителю министра иностранных дел Польши.
        —      Ах, Геринг! — почти весело воскликнул Рипка, ударив себя по колену. — Тогда все ясно! Гестапо ведет игру против России, причем топорную, коль скоро тут замешан этот господин. Мой тебе добрый совет, Карел, выкинь это из головы, если не хочешь попасть в глу­пое положение.
        —      Без всякой проверки? Нигде ничего не фиксируя?
        —      Насколько я тебя знаю, так вопрос не стоит. Выкладывай, что там у тебя еще есть.
        —      Пока только след, ведущий опять-таки в Вар­шаву, к бывшему посланнику Украины в Веймарской республике. Если бы можно было, минуя промежуточ­ные инстанции, поручить нашим послам в Москве и Берлине немножечко прояснить обстановку, я был бы крайне признателен.
        —      Интересно, как ты себе это представляешь: про­яснить обстановку? — сцепив на затылке пальцы, Рип­ка задумчиво уставился в потолок. — Непростая зада­ча. Причем без малейшей надежды на успех. Но я все же подумаю.
        —      Эх, если бы удалось вот так же, по душам, как чех с чехом, поговорить с Готвальдом! Чертовски важно знать, что там у них в Коминтерне, в Кремле, насколько крепко держится Сталин... Президент не мог бы его спросить?
        —      Готвальда? Клемент —тяжелый, но прямой че­ловек, только едва ли он настолько осведомлен... А если и знает, то не скажет.
        —      Коммунисты трудный народ, — согласно кивнул
        Новак. — Москва для них — все, что твоя Мекка для мусульманина... «Весь мир насилья мы разрушим»... Все их помыслы направлены только на это. Толстовская идея в интерпретации НКВД... Я тут разговорился с одним, — ухмыльнулся министриальдиректор, — так он брякнул, что сюрреализм тоже революционное искус­ство... На все готовы, лишь бы разнести нас в пух и прах. Вот увидишь, они договорятся-таки с нацистами!
        —      Крепко засела в тебе эта заноза.
        —       Не веришь?
        —       Веришь — не веришь... Не для нас эта детская песенка. Не вижу оснований. Меня ты не убедил, ско­рее напротив.
        —      Тем хуже, Хуба, тем хуже... Дай бог, чтобы я ошибся. Без русских нам против немца не устоять.
        —      Наконец-то я слышу разумные речи.

        23

        Бухарин загорел под весенним солнцем, физически и духовно окреп, надышавшись ветрами Европы.
        Всюду продуктовые лавки были забиты деликате­сами первозданной свежести и невиданной красоты. В парках и на площадях звучала музыка. За выстав­ленными прямо на тротуар мраморными столиками бесчисленных кафе блаженствовала вполне довольная жизнью публика. Опрятная одежда, приветливые улыб­ки, ощущение достоинства. Возможно, на задымленных рабочих окраинах все выглядело немножко иначе, но на венском Пратере или копенгагенской Остергаде барометр классовых бурь показывал явный штиль. О войне, впрочем, говорили повсеместно, но больше с беспечной надеждой, что как-нибудь образуется, утря­сется.
        За разбором текстов, посещением картинных галерей и музеев чужая благополучная жизнь мелькала, словно кадры в кино. В том же ускоренном неправдоподоб­ном темпе летело время. Менялись разноязыкие вывес­ки и заголовки газет, но шумные, дышащие теплом устоявшегося веками быта города с их аляповато- пестрыми оркестрионами сливались в одну празднич­ную, бесконечно длинную улицу. Ослепляя на миг щемящей радостью, она уводила все дальше и дальше, летя мимо и мимо, исчезая навсегда за спиной. Как пролетавшие за окнами спальных вагонов крыши, теле­графные столбы, вылизанные садики и любовно ухо­женные нивы. И некогда обернуться, и даже помыслить об остановке нельзя. Обилие впечатлений заволакивало уязвленную память туманным обманчивым флером.
        После короткого пребывания в Берлине делегация выехала в Вену, затем в Копенгаген, где хранилась большая часть предложенного к продаже архива, по­том — в изрезанный каналами Амстердам, поразивший Николая Ивановича, страстного собирателя, беспример­ной коллекцией бабочек, и наконец, для окончательного завершения сделки — в Париж.
        Бухарин полагал, что им, по крайней мере ему лично, ибо выехал с зеленым диппаспортом, предложат, как это было в Берлине, остановиться в полпредстве. Од­нако встречавший на вокзале советник сообщил, что для делегации заказаны номера в отеле «Лютеция».
        —      Так вам будет удобнее, — объяснил он, сослав­шись на указание полпреда, — потому что переговоры состоятся там же, так сказать, по месту жительства. Иначе бы пришлось допустить всю эту меньшевистскую свору к нам в полпредство, а это, как вы понимаете, не совсем желательно.
        Жить в совколонии было бы, конечно, куда предпо­чтительнее. Хотя бы из-за связи с Москвой. И вообще, что мешает приезжать в гостиницу, раз уж она избрана для деловых встреч, на автомобиле? Мог же Суриц приставить к нему обходительного Диму Бухарцева, собкора «Известий», с которым они объездили чуть ли не весь Берлин? Очевидно, у Потемкина были свои резоны. Поэтому Бухарин воздержался от замечаний, хотя и счел уместным проявить молчаливое недоволь­ство. Не поблагодарил, как водится, за хлопоты.
        Почувствовав его настроение, а скорее всего зная нечто, для Николая Ивановича вовсе не предназначен­ное, советник поспешил упредить возможные вопросы.
        —      Владимир Петрович просил передать самый теп­лый привет. Он собирался встретить вас лично, но вы даже представить себе не можете, сколько у нас сейчас работы! Больно горячая пора. Думали, проводим наших военных и малость переведем дух, но не тут-то было. Самая запарка и началась. Мы не жалуемся. Наобо­рот. Такую махину с места сдвинули. Трудно переоце­нить с политической точки зрения. Уж вы-то пони­маете!
        Бухарин, разумеется, понимал всю значимость во­шедшего в законную силу франко-советского договора. Посольство и сам Потемкин конечно же сыграли тут определенную роль. Но за несколько чрезмерной многословностью дипломата проскальзывал и затаенный намек на некое различие между уровнем этой, почему-то во главе с Адоратским, делегации и той, воен­ной, возглавляемой заместителем наркома. Вернее, не уровнем — как редактор «Известий», кандидат в члены ЦК и член ЦИК он ничем не уступал Тухачевскому — политической значимостью. С одной стороны, жизнен­но важный для страны договор, с другой — архивы, пусть даже самого Карла Маркса.
        Укорив себя за мнительность, Николай Иванович поспешил прогнать неприятные мысли. Коба поручил ему приобрести для партии исторические документы, которые могут попасть в лапы гитлеровцев, и он знает, насколько важна эта миссия для международного коммунистического движения. А Потемкин может ду­мать, что хочет. Действительно ли он так безумно занят или же увиливает по каким-то неизвестным причи­нам — не столь уж и важно. Глупо портить из-за этого себе кровь.
        Приспустив боковое стекло, Николай Иванович жадно втянул тугую благоухающую глицинией струю.
        Бульвары Сен-Жермен и Распай пестрели наряд­ными маркизами. Художники, склонясь к мольбертам, ловили чарующие оттенки просквоженной солнцем листвы. Со дня на день могли зацвести каштаны. Неж­но, как у Синьяка, по лазоревой сизой россыпи вспы­хивали точки медвяной зелени. Хоть сейчас садись за этюд.
        —       А вон и ваша гостиница виднеется, — указал советник. — Напротив сквера Бусико. В самом центре и, главное, комнаты рядом. Вам будет здесь очень уютно.
        —      В семнадцатом дрались за Советскую власть в Москве, — Бухарин повернулся к сидевшему рядом Аросеву. — Теперь повоюем в Лютеции за наследие Маркса?.. Это римляне, что ли, так называли Париж?
        —      Паризии, — мимолетно улыбнулся Аросев. — Они жили где-то около нынешнего Ситэ. С третьего века город уже назывался Паризией... Какая прелесть! — просиял он, увидев на окнах золотые геральдические кораблики. — Вот мы и прибыли.
        Прислуга в голубых форменных курточках занялась багажом. Адоратский по обыкновению поспешно под­нялся в номер.
        —      И чего он вечно торопится?
        Заметив, что Бухарин первым делом схватился за свертки с книгами, Аросев вызвался помочь. В самый последний момент, уже в комнатах, шпагат лопнул, и тяжелые тома в лакированных скользких супероб­ложках рассыпались по полу.
        —      Веревка и та протестует против мракобесия, — пошутил Бухарин.
        —       Рихтхофен, Ратцель, — ползая на коленях, Аро­сев не без труда разбирал порядком забытый готический шрифт. —SibirienalsZukunftslandderIndustrie[12 - Сибирь, как будущее промышленности (нем.).]. Зачем вам эта фашистская отрава, Николай Иванович?
        —      Что, недурная добыча?.. Мы с Димой всю Фридрихштрассе обшарили. Вернусь домой, непременно засяду за книгу. Давно пора дать бой нацистской геополитике.
        —      Лично я тут не особо силен, — признался Аросев.
        —       Непростая материя, должен сказать. Но на ней, вкупе с расистским бредом и социальной демагогией, держится вся гитлеровская идеология. Явление, впро­чем, намного шире, чем полагают иные горе-теоретики.
        —      Даже так? — заинтересовался Аросев.
        Вместо того чтобы переодеться к обеду и немного перевести дух, Николай Иванович с присущим ему ораторским мастерством обрушился на Хаусхофера и всю его школу.
        —       Людям, как мы знаем, иногда случалось гово­рить прозой, не имея ни малейшего понятия о том, что это такое. Сие относится не только к персонажам Мольера, но и к профессиональным политикам. Нынче в капиталистической прессе разразилась настоящая эпидемия дискуссий в поисках объяснения внутрен­него механизма агрессии. При этом называют естест­венные факторы — территории, источники сырья, рост населения. Причем в полном отрыве от общественно- исторической формации и политической надстройки.
        —      Ну, этим грешат не только немцы, — как человек увлекающийся и широко образованный, Аросев быстро ухватил суть и обнаружил свою, оригинальную точку зрения на предмет. Еще в эмиграции, учась в Льеже,он немного соприкоснулся с новейшей философией. В памяти всплывали, казалось бы, напрочь забытые сведения. — Англичане, помнится, тоже склонны порас­суждать насчет «имущих и неимущих». Это с их-то колониями.
        —      Международный язык империалистов. Герма­нию, Италию и Японию называют «нациями без земли». Естественный рост населения в этих государ­ствах якобы неизбежно приводит к погоне за новыми территориями и дополнительными источниками сырья. Именно в этом, считают сторонники такой точки зре­ния, корни будущей войны. Раз так, войны неизбежны, как рок, исторически предопределены. Единственное спасение — в очередном переделе.
        —      Во Франции фашиствующие сторонники сближе­ния с Германией особенно громко негодуют по поводу обширности наших территорий. Подленькая надежда умиротворить агрессора за наш счет. Думают, что Гитлер удовольствуется Украиной и откажется от ре­ваншистских планов на Западе. Как бы не так! Они плохо читали «Мою борьбу».
        —      В Германии принцип «VolkohneRaum»^[13 - Народ без пространства (нем.).]^возве­ден в абсолютный принцип. Как священное право арийцев, задыхающихся от недостатка земли.
        —      Вы считаете, столкновение с Гитлером неиз­бежно?
        —       Сам факт передела предполагает перманентную войну, ибо никакой передел не может считаться окон­чательным. Рано или поздно международный рынок обязательно подхлестнет. Это своего рода вечный двига­тель. Наконец, имеется еще один немаловажный аргу­мент. Его неизменно выдвигает Гитлер и его идеоло­гические агенты. Национал-социализм основан-де на «национальности» —volkstum,volksgemeinschaft, сле­довательно, имеет отношение к внутренним сугубо немецким делам и не затрагивает дела других народов.
        —      Старо предание...
        —      Зато советизм, большевизм, с их точки зрения, выступает как наднациональная, международная сила, мечтающая о мировом господстве.
        —      На воре шапка горит. Перепевы белогвардей­ских бредней насчет «иудео-большевизма».
        —       Совершенно согласен! Но давайте все-таки раз­беремся. Германские фашисты действительно являются идолопоклонниками так называемой «расовой чисто­ты». Они даже кастрируют тех, кто не принадлежит к чистым арийцам, и бросают в тюрьмы людей, ули­ченных в преступных связях с арийскими мужчинами и женщинами. Они проповедуют экономико-национальную автаркию, считая ее своего рода сосудом, содер­жащим священную кровь нордической расы. Но было бы по-детски глупо считать, что это ведет к политике изоляции. Совсем наоборот, фашизм действует крайне активно во всех странах. И это вполне объяснимо, поскольку сама национальная узость — это не что иное, как сжимание военно-экономического и идеологи­ческого кулака. Фашизм претендует на мировую гегемонию, а это влечет за собой уничтожение и порабощение всех других народов. Нет, можно с уверенностью сказать, что они не интернационали­сты. Послушать иных, так вся заграница — сплош­ной фашизм. Сколь не отвратителен английский империализм, но есть колоссальная разница меж­ду нацистами и самыми твердолобыми консервато­рами.
        —       Знаете, Николай Иванович, это был самый глу­бокий анализ, с которым мне приходилось сталкивать­ся. Я имею в виду саму сущность фашизма. У нас его трактуют больно уж расширительно. Но рабство и террор, которые они уготовили миру, по-своему интернациональны. По мере закабаления одних «низ­ших» народов определятся и другие. Стоит только начать.
        —       Настоящий анализ еще предстоит. Это только попытка введения... Но я, пожалуй, разовью кое-какие мысли в своем выступлении.
        —      В Сорбонне?
        —       Нужно будет только посоветоваться с Андре Мальро. А насчет недооценки фашизма вы правы. Но понемногу линия выправляется.
        —      Недаром они так вас не любят.
        —      Кто?
        —       Нацисты, разумеется... Я не хотел вас расстраи­вать, но когда мы были в Берлине, в «Ангрифе» про­ехались на ваш счет.
        —       В самом деле? — взволновался Бухарин. — А что конкретно?
        —      Довольно неуклюже, не хочется повторять. — Аросев уже жалел, что проболтался.
        —      Все же!
        —      Пишут, что Бухарин похож на перевернутый вверх дном аптекарский пузырек... Но тут же признают, что вы один из самых образованных людей в мире.
        —      Э, для них, чтоб прослыть образованным, много не надо, — Николай Иванович облегченно перевел дух. — «Пузырек!» — он довольно рассмеялся. — Даже смешно: «пузырек»... Лишь бы не хвалили, дорогой мой. Пусть уж лучше бранят... Каковы наши планы?
        —      Может, отдохнете сегодня, Николай Иванович?
        —      Отдыхать? В Париже?! Да за кого вы меня при­нимаете? Наскоро перекусим и на улицу! Первым делом в Лувр.
        Камнем преткновения, как и ожидалось, стал болез­ненный вопрос о цене. Она значительно превышала указанный Сталиным верхний предел. Торговаться же, как то было предписано, оказалось до крайности труд­но. Сумму назначили немецкие социал-демократы, которым принадлежал архив. Но сами они в перего­ворах не участвовали. Австрийцы тоже отстранились от практической стороны. Предоставив комиссии воз­можность ознакомиться со всеми материалами, Фрид­рих Адлер и Отто Бауэр сочли свою миссию закон­ченной.
        —       Судя по обстановке в Австрии, война не за горами, — еще там, в Копенгагене, предупреждал Адлер. — Я не знаю в Европе такого места, где бы архи­ву Маркса не угрожала опасность. Даже если в ближай­шем будущем не случится серьезных осложнений. Рекомендую поторопиться. Гитлеровская агентура действует исключительно активно.
        Единственным посредником оказались, таким обра­зом, бывшие соотечественники, меньшевики.
        На первой встрече Дан держался сухо и отчужден­но. С видимой неохотой поздоровавшись с Бухариным и словно не заметив прочих участников, опустился в глубокое кресло и принялся крутить пальцами. Член Исполкома Петроградского Совета, член ВЦИК, он был выдворен за границу еще при жизни Ленина. Встреча с большевистскими эмиссарами — один по крайней мере из НКВД — неожиданно больно ударила по нервам.
        Начинать пришлось Николаю Ивановичу.
        —      Как вы похудели! — преодолевая неловкость, посочувствовал он. — Да и то сказать, почти двадцать лет...
        На Дана сомнительный комплимент впечатления не произвел, но фальшь он определенно почувствовал.
        —      Большевики высосали мою кровь, — отозвался вполне бесстрастно. — Зато вы заметно округлились.
        —      Вы тоже похлебали моей кровушки, Федор Ильич! И в семнадцатом, и в двадцать девятом, — парировал Бухарин, намекая на злосчастную публикацию в «Со­циалистическом вестнике».
        Адоратский угрюмо молчал. Аросев, пряча глаза, не без интереса следил за пикировкой. В ней ощуща­лось что-то ненатуральное, провинциально-сценическое, никак не отвечавшее истребительной скорости века. Обмен любезностями грозил завести дело в тупик. Пришедший с Даном Николаевский презрительно кри­вил губы.
        —      Может быть, все же обговорим условия? — предложил он, воспользовавшись кратковременной паузой.
        —      Больно уж цена несусветная, — Аросев, казалось, дожидался своего выхода. — Давайте все же не отры­ваться от грешной земли.
        —      Назовите свою, — все так же спокойно отреаги­ровал Николаевский. — И мы снесемся с немецкими товарищами. Должен сказать, что многие из них риску­ют жизнью. Про жалкое существование политиче­ских эмигрантов и говорить не приходится. Словом, германская социал-демократия крайне стеснена в сред­ствах. Деньги нужны на самое необходимое, в том числе и для продолжения борьбы с фашизмом. Вряд ли они смогут пойти на значительные уступки.
        —      Коммунисты получили еще более жестокий удар, — словно бы для протокола, хотя никто ничего не записывал, счел нужным высказаться Адоратский. — И тоже нуждаются в помощи. Тельман и многие дру­гие товарищи томятся в застенках. Там, в Германии, льется кровь, но не утихает борьба...
        —      Вот и помогайте, — процедил, дальнозорко при- щурясь, Федор Ильич. — В данном же случае речь идет не о благотворительности... На сем, полагаю, моя посредническая роль исчерпывается. Борис Ивано­вич, — кивнул он на Николаевского, — располагает все­ми необходимыми полномочиями.
        —      Подумайте, посоветуйтесь и позвоните, когда сочтете возможным, — сказал Николаевский...
        —      Как вам это нравится? — нетерпеливо спросил Бухарин, едва бесшумно захлопнулась снабженная латунными балансирами дверь.
        —      Бешеные деньги, — покачал головой Аросев.
        —      Не может быть двух мнений, — выдавил Адорат­ский чуть ли не с яростью. Бели бы кто знал, как не хотел, как опасался он этой поездки! Боялся Бухарина (ничего себе «эксперт»!) и своего формально главен­ствующего, но смехотворного положения, невольной ошибки и страшной ответственности — словом, всего, что прямо или косвенно могло быть кем-то когда-то поставлено ему в вину. — Надо звонить в Москву, — выдохнул, тяжело отдуваясь.
        —      Я думаю, они сами рассчитывают подзаработать на посредничестве, — через силу выдавил Аросев и почувствовал неожиданное облегчение. — Право слово.
        —       Так и сделаем, — словно бы не расслышав Аросева, Бухарин наклонился к председателю комис­сии. — Пожалуй, сейчас и поеду в полпредство, Вла­димир Викторович.
        Тайный стыд и общая неловкость положения вы­талкивали его на линию огня. Адоратский определен­но дал понять, что звонить придется кому-то другому. Кому, спрашивается? Аросеву?
        —       Таких денег у нас нет, — Сталин сразу поставил точку. — Торговаться надо уметь. Пускай Аросев на­жмет как следует. — И повторил уже сказанное однаж­ды: — Аросев умеет торговаться, а ты, Николай, не умеешь.
        Выступление в Сорбонне вылилось в подлинный триумф. Бухарину аплодировали стоя. В Латинском квартале до поздней ночи не затихали яростные ан­тифашистские митинги.
        В советское полпредство поступило предупреждение, что «ультра», как деликатно выражались на Ке д'Орсе, готовят ответную акцию. Префектура усилила охрану «Лютеции».
        Прогуливаясь с Андре Мальро по Пляс-дель-Одеон, Бухарин, еще не остыв от того головокружительного подъема, который сопутствует полному самовыраже­нию, уточнил основополагающие формулировки.
        —      Пожалуй, самую существенную черту фашист­ских режимов всех марок и всех оттенков составляет сложная сеть махрового обмана, — бросил он вскользь, жадно впитывая тревожную меланхолию вечернего неба. Невероятные сумерки Парижа! Он знал, что видит все это в последний раз. — Я безмерно благодарен вам, любезный друг, что вы взяли на себя труд прочи­тать мое выступление. Все-таки я несколько опасался за свой французский.
        —        И совершенно напрасно, — Мальро, далекий от эзоповых намеков, кои, вспоив поколения подцен­зурной печати, сформировали в России целую тене­вую культуру, уловил тем не менее расширительный смысл кристальной по ясности фразы. — Вы говорили просто великолепно, и думаю, что многие вас совершен­но правильно поняли. Зверский мордобой, как вы очень верно отметили, угнетение, насилие, войны — это внеш­ние, очевидные для всех проявления. А вот тезис о политической фикции, обманной идеологической деко­рации оказался для нас новым. Вы нашли поразитель­ные метафоры, достойные галльского красноречия. Над этим еще будут думать и думать... В Советском Союзе никто так не писал о фашизме, — добавил он после деликатной паузы. — Кстати, в «Правде» облича­ют Геббельса, Гесса, но очень редко Гитлера, и никог­да — в карикатуре. Почему?
        —      Если хотят сохранить мало-мальски добрые от­ношения, то избегают личных нападок на главу госу­дарства.
        —      Вчера вы сами с едким сарказмом высмеяли жалкую тщету подобных надежд.
        Бухарин лишний раз убедился, что автор «Годов презрения» все видел и все понимал. Созвучны были не только мысли, но и затаенные опасения. Но дикая реальность не оставляла альтернативы ни для кого. Раскол некогда мощного немецкого рабочего движения умостил дорогу нацизму, гибельность политики Ста­лина в Коминтерне очевидна, а иного все-таки не дано. Со Сталиным против Гитлера.
        —      У нас по сей день господствуют представления о фашизме, как о крайней форме диктатуры капи­тала. Это оставляет место для множества толкований, — сказал Бухарин, продолжая вести свой внутренний монолог. «Дело здесь не в фашизме, — опять и опять возвращался он к скандальной речи Сталина... —
        Фашизм, например, в Италии не помешал СССР уста­новить наилучшие отношения с этой страной».
        —      И толкования впрямую формируют политику?
        —      Если смотреть на гитлеризм, как на всего-навсего иную разновидность капиталистического режима, то разница между Германией и, допустим, Англией становится крайне зыбкой. Лично я стою за всемерное сотрудничество с той же Англией, с любым нефашист­ским правительством. Гитлеровский режим стабилен, и нечего надеяться, что он рухнет сам собой, не успев ввергнуть мир в катастрофу. Гитлеризм отбрасы­вает на все черную кровавую тень. Открытый раз­бой, открытая скотская философия, окровавленный кин­жал, открытая поножовщина — это уже не теория, практика. Вот кто стоит перед нами, и вот с кем нам предстоит столкнуться лицом к лицу.
        —       С одной стороны, вы проводите непримиримую черту между добром и средневековым злом фашизма, с другой — обнажаете его всеохватное, тотальное су­щество. Это имеет непосредственное отношение к тому, что вы называете «толкованиями»?
        —       Судите сами, — Бухарин ощущал в Мальро родст­венную душу, и гибельная радость раскрыться до конца толкала все дальше и дальше. — Фашизм создал всесильное тотальное государство, которое обезличивает все и вся, кроме начальства, высшего начальства. Обезличивание масс прямо пропорционально восхвале­нию диктатора. Так подавляющее большинство народа превращается в функционеров государства, скованных вторгающейся во все области жизни дисциплиной. Над всем доминирует роковая триада: преданность нации или государству, верность вождю и казармен­ный дух... Не стану скрывать, но меня очень тревожит возможность вырождения большевистской революции в систему постоянного насилия. Пока это только возмож­ность.
        —      И каковы ваши прогнозы? Что ожидает вас лично?
        —      Я безгранично верю в силу социалистических идеалов. Я боролся и жил ради их торжества, а теперь он меня убьет.
        Мальро вздрогнул. Удивительно спокойный, отре­шенный голос Бухарина молнией пронзил мозг.
        Двумя часами позже Николай Иванович звонил Ежову. Доклад собирались отпечатать отдельной бро­шюрой, и был обещан неожиданно крупный гонорар. Аня вполне могла бы погостить на эти деньги в Париже. Почему нет? Погуляет, не спеша походит по музеям, а заодно и с врачами посоветуется. Да и отдых в каком- нибудь санатории никак ей не повредит. Когда еще вы­дастся подобный случай? Лувр, Версаль — это же на всю жизнь.
        На сей раз почему-то долго не соединяли. Наконец двойной тезка взял трубку. Внимательно выслушал, помолчал и спросил с добродушным смешком:
        —      Уже соскучились, Николай Иванович?.. Быстро. Бухарин еще раз объяснил, что дополнительныхвалютных затрат не понадобится.
        —      Постараемся как-нибудь устроить, — пообещал секретарь ЦК.
        Проявив завидное терпение и немалую выдержку, Николаевский сумел сблизить позиции, хотя и с этой, и с другой стороной переговоры шли с большим скри­пом. Возобладало, по сути, чугунное упорство больше­виков: немецкие товарищи были вынуждены идти на все большие уступки. В итоге расхождение в цене свелось до ничтожного минимума. С деловой точки зрения дальнейшие препирательства выглядели бы просто несолидно, неприлично — со всякой иной. Госу­дарство, тем более называющее себя социалистическим, все же должно хоть как-то заботиться о престиже.
        Борис Иванович надеялся, что посланцы Кремля сделают последний, можно сказать, уже чисто симво­лический шаг к общему согласию.
        По выходе на рю де Лувр из Центрального поч­тамта, куда поступала корреспонденция до востребо­вания, его неожиданно окликнул Вадим Кондрать­ев. Они были знакомы еще по Петрограду, не слишком коротко, но вполне достаточно, чтобы сойтись потом на чужбине. Когда же поползли зловещие слухи о темной изнанке «Союза возвращения на родину», где вроде бы подвизался Кондратьев, Николаевский отношения прекратил. Без объяснений, в обычной для него уклончиво-твердой манере.
        — Здравствуй, Борис, — Кондратьев заговорил быст­ро, напористо, не давая опомниться. — Я знаю, что ты меня почему-то избегаешь, да и не ты один... Догады­ваюсь почему, но не желаю оправдываться. Ничего бесчестного я в жизни не совершил и, надеюсь, не совершу. А путь у каждого свой и свой выбор... Не беспокойся, я тебя долго не задержу, — он прибли­зился почти вплотную, предупреждая отказ: — Мне необходимо поговорить с тобой. Можно?
        —      Слушаю тебя, Вадим, — почти не разжимая губ, произнес Николаевский. Ему претили любые сцены, а уличные пуще всего.
        —      Ни для кого не секрет, что вы ведете переговоры с Бухариным. Верно?
        Николаевский ничего не ответил. Неосведомленность Вадима — воистину не секрет, но очевидная заинтере­сованность подтверждала самые дурные подозрения. Притом эта, никак не случайная встреча. Выходит, следил?..
        —       Николай Иванович — светлый, порядочный че­ловек, — жарко зашептал Кондратьев, не дождавшись ни малейшей ответной реакции. — Но он опутан по рукам и ногам. От него почти ничего не зависит. В конечном счете все решает лично Сталин. Как он скажет, так и будет... Я бы посоветовал тебе поговорить с Буха­риным с глазу на глаз. Они же всего на свете боятся, даже друг друга.
        —      И с такими настроениями ты собираешься воз­вратиться в Союз?
        —      Можешь иронизировать, сколько душе угодно. Возможно, я делаю глупость, хотя окончательно еще ничего не решено... Но не обо мне речь.
        —      Собственно, чего ты хочешь? — Николаевский сосредоточил взгляд на коричневой пуговице — Вадим был в распахнутом легком пальто, — что висела на одной нитке, нервно вздрагивая в такт переступавшим ногам.
        —      Всего лишь помочь. Разве непонятно?.. Помочь советом.
        —      Кому именно? Мне?
        —      Всем, Боря. Николаю Ивановичу, которого до бе­зумия жалко, немецким изгнанникам и не в последнюю очередь тебе. Извини, конечно, но это искренне... Буха­рину очень непросто живется. Да ты и сам знаешь, что он не в фаворе. Как говорится, не до жиру... Весьма вероятно, что это его последняя поездка, последняя воз­можность, так сказать... выразить себя. Понимаешь?
        —      Какое это может иметь значение, если, как ты говоришь, он ничего не решает? — раз уж разговор все равно завязался, Николаевский решил прояснить обстановку.
        Он и сам начал догадываться, что члены так назы­ваемой комиссии всего-навсего марионетки в руках уса­того кукловода. В ситуации, сложившейся вокруг Бу­харина, его «школки», как привыкли изъясняться кремлевские функционеры, «правых» вообще не возни­кало особых неясностей. В редакции «Социалистическо­го вестника» пристально следили за положением в СССР и разбирались в его перипетиях получше иных нар­комов, сгоравших, как мотыльки, в лихорадке ночных бдений. Короче, слова и прозрачные намеки Кондратье­ва, чем бы он ни руководствовался, содержали немало верного.
        —       Наверное, никакого, ты прав, — промедлил с от­ветом Кондратьев. — Но чем ты рискуешь? Попробуй поговори... Вдруг и о Володе что-нибудь узнаешь.
        Если это был заранее спланированный удар, то лицо Вадима вырисовывалось с полной определенностью. Брат Бориса Ивановича жил в Москве и приходился свояком Алексею Ивановичу Рыкову.
        —       Спасибо за совет, я подумаю, — Николаевский повернулся на каблуках, ощущая сосущее жжение где- то под ложечкой.
        Подумать определенно имело смысл. Хотя бы для полноты картины. Правда, один раз Николай Ива­нович уже отказался вести беседу в отсутствие коллег, но сейчас, кажется, особый случай: близок финал.
        Улучить подходящий момент оказалось не так про­сто. То отсутствовал сам Бухарин, то мешали его спут­ники. Особенно Адоратский, который, казалось, безвы­лазно окопался у себя в номере. Портье, наверное, ус­тал от бесконечных звонков.
        Но рано или поздно терпение вознаграждается. При­ехав в «Лютецию» на такси, Николаевский нутром почувствовал, что в поведении Бухарина произошли отрадные перемены. Николай Иванович хоть и попро­бовал уклониться, но без достаточной твердости, не то что в тот раз.
        —      Досадно, что не предупредили заранее, — попе­нял он, томясь неудобством. — Без председателя ко­миссии я не уполномочен обсуждать условия.
        —      И не нужно. Цена, надеюсь, согласована с Иоси­фом Виссарионовичем?.. Если мы окончательно догово­римся, то за оформлением дело не станет. Подпишем, когда все будут на месте.
        —      Как можно договориться, если пока все на той же точке? Я тут бессилен, поверьте.
        —      Значит, он стоит на своем, — губы Николаевско­го дрогнули в уничижительной улыбке. — Дешево же вы цените марксово наследство.
        —      Дешево? — Бухарин преодолел минутную нелов­кость. — Кто продает архив: мы или вы? Будь моя воля, я бы не отдал его ни за какие миллионы.
        —      Вам хорошо известно, чем вызвана эта печаль­ная необходимость.
        —      Разве нельзя надежно спрятать? — вовсе того не желая, Бухарин все глубже втягивался в бессмыс­ленную полемику.
        —      Не подскажете, где, Николай Иванович?
        —      Хотя бы в Америке! Гитлер туда не дотянется.
        —      Как вы легко все решаете! За Америку, за наших немецких товарищей, даже за Гитлера... Вы проехались по Унтер ден Линден в посольской машине, а я там был нелегально. И не единожды, потому что перевезти через границу такой груз за один присест не под силу даже контрабандистам.
        Бухарин отвел глаза. Он не знал, что Николаевский непосредственно участвовал в операции. А с виду не скажешь: типичный кабинетный историк... И все Коба с его феноменальным упрямством! Лишь бы настоять на своем, согнуть, раздавить в прах. Из-за чего ломать копья? Срам да и только.
        —      Уступить бы надо, Борис Иванович, — сказал почти просительно. — И кончим этот постыдный торг. А то бьемся за каждый грош.
        —      За вами великое государство... Что для него этот «грош»? Для вас это не вопрос жизни, тогда как... Лег­ко произносить пламенные речи. Впрочем, вы замеча­тельно говорили. Я полностью разделяю ваши пози­ции. В этом великом противостоянии не приходится выбирать союзников.
        —      О чем тогда спор? Военного конфликта с Герма­нией не избежать. Это будет стоить нам неисчисли­мых жертв, но я не сомневаюсь в победе. Где еще место марксову архиву, как не в Советском Союзе? При на­ших просторах мы сумеем оградить его от всяких прев­ратностей. Ответственно мыслящий человек почел бы за счастье отдать документы в надежные руки без вся­кого вознаграждения»
        —      Даже так? — Николаевский вновь затаил ус­мешку.
        —      Эх, Борис Иванович! Да я бы вдвое заплатил, честное слово!
        —      Охотно верю, Николай Иванович, но разговор становится беспредметным. Мы не уступим ни фран­ка. Так и передайте ему... Как там сейчас, в Москве?
        Сначала нехотя, но постепенно увлекаясь, Бухарин втянулся в разговор на общие темы, позволяя себе все большую откровенность. Издали многое рисовалось иначе. Резче и в уменьшенной пропорции, как через перевернутый бинокль. Не исключая темного зеркала, отразившего собственный облик в неимоверной над- мирной дали. И дивная неожиданность: испарился липкий страх, закабаливший рассудок. Поразительная осведомленность Николаевского позволяла легко обходить наиболее острые углы. Он все понимал с по­луслова.
        —       Как не вернуться? — ответил Бухарин и на пря­мой вопрос. — Стать эмигрантом? Нет, так жить я бы не смог. Будь что будет...
        Когда-то, еще в довоенной эмиграции, знаменитая гадалка предсказала ему судьбу: «Вас казнят в соб­ственной стране. Притом дважды». — «Как это возмож­но?» — «Не знаю, но я вижу рану на шее и веревочную петлю».
        Вечером Николай Иванович чуть ли не со скандалом заставил Адоратского позвонить Сталину. За завтраком Владимир Викторович клялся, что звонил несколько раз, и все неудачно. Потом они оба поочередно пы­тались связаться с Кремлем, но к телефону никто не подходил. Наконец трубку взял Поскребышев:
        —      Товарищ Сталин предлагает придерживаться первоначальной суммы.
        «Чингисхан, Гений дозировки, Маленький злобный человек, Дьявол», — бремя лет множило тайные проз­вища. Как накипь. А он... Он был вездесущ.

        24

        Графиня Хейла фон Вестарп с ностальгической грустью вспоминала стародавние времена. В качест­ве непременного секретаря «Общества Туле» она близ­ко сошлась со многими его членами. Ее мюнхенский дом посещали председатель «Пангерманского союза» Леман, генерал Людендорф, Гуго Стиннес, его свет­лость принц фон Турн и Таксис, барон фон Зайдлиц.
        За учеными занятиями и политическими спорами лучшие люди Германии ни на миг не забывали о буду­щем: заботились о подрастающей смене, просвещали юные умы. Редактор Дитрих Эккарт, выпускавший замечательную газету «На добром немецком языке», привел с собой молодого остзейского эмигранта Розенберга, профессор Хаусхофер представил собранию своего ассистента Гесса.
        Ныне оба они — рейхслейтеры, члены кабинета. Прекрасную карьеру сделал и студент юридического факультета Ганс Франк. Без преувеличения можно ска­зать, что все основополагающие пункты партийной про­граммы были впервые сформулированы на заседаниях «ложи». По иронии судьбы «Общество Туле» получило при регистрации именно такой статус, хотя вся дея­тельность тайного ордена борьбы за немецкий образ жизни была направлена против иудео-масонства. Об­щество отпочковалось от эзотерического «Немецкого ордена» по предложению барона Рудольфа фон Зеботтендорфа унд фон дер Роза в целях конспирации. Сде­лавшись «мастером», барон первым делом создал «Бое­вой союз», организовав в подвалах гостиницы «Четыре времени года» оружейные склады. Он вызвался лично убрать красного правителя Курта Эйснера, но покуше­ние почему-то не удалось. Зато граф Арко де Валлей не промахнулся. Словом, практический вклад «ложи» в победу национальной революции несомненен. Об идей­ном и говорить не приходится. Партия еще и не ро­дилась, когда свастика позади обнаженного меча была принята в качестве символа.
        И еще одна знаменательная веха. Первым приоб­ретением общества стала полубульварная газетенка «Мюнхенер беобахтер». Всего за год ее удалось пре­вратить в общегерманское издание, прогремевшее на весь мир. Поныне «Фёлькишер беобахтер» — боевой орган движения.
        В одном из первых номеров Розенберг высказал пророческую мысль: «Идея национал-социализма под тем или иным названием распространяется во всем мире. Придет время, когда у нас будет французская национал-социалистическая рабочая партия, англий­ская, русская и итальянская».
        Она пришла, эта заветная пора всемирного возрож­дения. «Фёлысишская» национальная идея, огненный знак движения и тевтонский меч стали ее предвестни­ками. Многие члены общества заслуженно получили высокие государственные посты. Многие, но не все... Лично себя графиня Хейла определенно считала обой­денной. Тематику растащили по различным ведомствам, международные связи взяли под неусыпный контроль, а ее лично, «Брунгильду златовласую», как выразился поэт Зельхоф, просто-таки забыли. Пришлось напом­нить о себе сильным мира сего пригласительным би­летом со свастикой на фоне перекрещенных копий.
        Это был личный орденский знак, придуманный все тем же искрометным Зеботтендорфом. На первых порах его штамповали из латунных гильз.
        Традиционный день приема, когда в замке Вестарп давался концерт, пришелся на двадцатое апреля, день рождения фюрера. Все сливки будут, конечно, в Бергофе! Графиня решила пожертвовать традицией и пере­нести вечер на ближайший понедельник, хоть он и на­ходился под покровительством Луны, семитской пла­неты. Хозяйка рассчитывала, что на сей раз уже ничто не помешает высокопоставленным особам украсить ее салон своим присутствием. Программа намечалась об­ширная: сын Ганса Хербигера обещал выступить с лек­цией о новом подтверждении знаменитой теории «Ми­рового льда», подающий надежды специалист по ев­рейству Карл-Адольф Эйхман приготовил очередной реферат, а в заключение, как обычно, состоится концерт камерной музыки. Пригласительные билеты, отпеча­танные золотом на бристольском картоне, графиня за­ранее разослала по адресам.
        За исключением двух-трех новичков — молодых способных идеалистов, состав гостей отличался завид­ным постоянством. Все старые, испытанные друзья, спаянные высокой целью и беззаветной верой.
        Победа движения и последовавший за ней повсе­местный расцвет немецкой науки привели к неизбеж­ному расширению круга посвященных. Возникли все­возможные общества, исследовательские центры и про­чие учреждения, растащившие по кускам сокровища духа, накопленные в герметическом уединении. Масте­рам, к сожалению, все чаще наследовали профаны. Такова, увы, изнанка просвещения и прогресса. Толпа опошляет любые светлые начинания. Чем сокровеннее мудрость, тем банальнее предстает она в массовом пре­ломлении. Вот почему так важно сохранить в непри­косновенности внутренний круг с его элитарной секрет­ностью.
        Есть вещи, которые не терпят яркого света. Они вы­зревают в безмолвии мрака, подобно алхимическому яйцу, дабы в урочный час явить себя потрясенному че­ловечеству. Это прежде всего относится к таинственной субстанции, одухотворяющей космос. Рейхсфюрер пра­вильно поступил, забрав исследования по врилю к себе в Аненэрбе, хотя не стоило явно отлучать ветеранов. Общество все-таки заслужило право на благодарность... Но бог с ней, с благодарностью. Нельзя вверять выс­шие тайны в руки людей, пусть способных и честных, но недостаточно подготовленных. Подобное легкомыс­лие чревато неисчислимыми бедствиями. Может быть, мировой катастрофой. «Помни о дуализме» — вот пер­вое правило посвященных. Для нормального функцио­нирования государства существует один рецепт — ма­гия власти. Его нынешние правители рейха усвоили крепко. Но есть еще и власть магии, беспредельная и невообразимая, пред которой бледнеет сияние самых великих владык. Профессор Вириг совершенно прав. Атланты проникли в святая святых природы, но не су­мели совладать с титанической силой, которую, сами того не ведая, высвободили, и она уничтожила
их.
        «Сны Атлантиды» — так назвал свою новую сим­фоническую поэму знаменитый Фриц Хорнер. Это и был тот «сюрприз», которым надеялась покорить гостей все еще обаятельная наследница герба Вестарпов. Не столь­ко даже покорить, сколько тактично, но недвусмыс­ленно напомнить о золотом правиле герметизма и не в последнюю очередь о собственной персоне. Должность и почести ее не волнуют. Важно внимание.
        К великому разочарованию Хейлы, Гиммлер на при­глашение не ответил вообще, а Гесс, сославшись на край­нюю загруженность, прислал подобающую записку. Из членов кабинета обещался присутствовать один Альфред Розенберг. Тот самый ревельский уроженец, знаток России, Прибалтики и мирового еврейства, которого приметил и подобрал Эккарт. Его рефераты в ложе всегда имели бурный успех. Графиня распо­рядилась добавить к обычно скудному угощению бутер­броды с яйцом и килькой и водку. Как-никак главный идеолог.
        Рейхслейтер и имперский министр согласился по­чтить своим посещением подругу молодости не только из сентиментальных побуждений. Наслышанный о секретных музеях, которые новоявленный эксперт по еврейскому вопросу Эйхман создавал под крылом СС, Розенберг надумал глянуть на этого протеже рейхсфюрера Гиммлера. Идеолог партии испытывал растущую ревность к ближайшим коллегам. Они вели себя нело­яльно.
        Геббельс, создав мощнейший пропагандистский ап­парат, активно вмешивался в теоретические сферы, Гесс вносил несусветный сумбур в идеологию, Фрик, в сущности ни в чем толком не разбираясь, совал свой крысиный нос в расовую политику. Тут вообще кто как хотел, так и резвился. Самую жирную пенку с законов об охране расы сорвал, конечно, Геринг. Раздавая направо-налево заграничные паспорта (плюс тысячу дол­ларов на дорогу), он под видом ариизации прикарма­нивал миллионные состояния. Концерн «Герман Геринг верке» рос как на дрожжах, внушая тревогу даже та­ким капитанам промышленности, как Тиссен и Крупп.
        В итоге в руках творца «Мифа XX века» остался, по существу, миф без ощутимых прерогатив реальной вла­сти. Его внешнеполитические инициативы с присущими им передержками подло высмеяла закупленная плу­тократами пресса. Продажные писаки не остановились даже перед прямым оскорблением. «В обмен за Поль­ский коридор продавец воздуха обещает Украину». За­чем так убого примитизировать? И, главное, без ма­лейшей исторической перспективы. Навозные жуки, жиреющие на ротшильдовских подачках! Обиднее всего то, что МИД поспешил отмежеваться от запущенных в Лондоне и Варшаве пробных шаров. Константин фон Нейрат даже подсунул фюреру меморандум по этому поводу, мерзкий донос. Что же остается в итоге? «Вос­точная политика»? Но Эрнст Боле вкупе с Гиммле­ром беззастенчиво прибирают к рукам его, Розенберга, заграничную агентуру. Геббельс организует у себя в министерстве сектор стран Востока во главе с Маурахом, бывшим белогвардейцем, берет на дотацию «Но­вое слово» крымского грека Владимира Деспоту ли. Вся сеть таким образом оказывается в чужих руках. А это не только Париж или Хельсинки, но прежде всего Ки­тай,
Соединенные Штаты Америки. Не менее беззастен­чиво действует Гейдрих. Самовольно вмешивается в раз­работку операций в Палестине, вносит неразбериху в славянский вопрос, создает невыносимую обстановку в остзейских лимитрофах, где у него, Розенберга, от­лаженные, можно сказать, исконные связи. И аппетиты растут. Как грибы после дождя, на поверхность вы­скакивают невежественные проходимцы. Директором «Русского института» назначен сотрудник СД Ахметели, иудейскую экспозицию развертывает какой-то там Эйхман, хаупштурмфюрер СС — всего-навсего капи­тан. Словом, сплошная профанация. Все гребут под себя. Интересы дела в расчет не принимаются.
        Гиммлер намеренно распустил слух, будто Эйхман родился в Палестине, в семье немецкого колониста, и лишь недавно переселился в рейх. Наверняка хочет со­здать своему выдвиженцу подходящее реноме непрев­зойденного специалиста. Пришлось навести соответст­вующие справки. Доктор Райхерт, корреспондент ДНБ^[14 - Германское информационное бюро.]^в Иерусалиме, ни о каком Эйхмане и не слыхивал.
        На поверку все оказалось весьма обыденно. Родил­ся в Золлингене, но во время войны родители перееха­ли в Австрию. Никакой тебе Палестины. Дальнейшее тоже ординарно. Посещал начальную школу, лицей, затем поступил в школу машиностроения и электро­техники в Линце, но диплома не получил. В 1925 году зачислен коммерческим агентом «Австрийского акцио­нерного общества по строительству электростанций». Прослужив два года, перешел в американскую «Вакуум ойл компани» в Верхней Австрии, Зальцбурге и Тироле. Карьеры в сфере коммерции, невзирая на заманчивые перспективы, так и не сделал: увлекся политикой. Пер­вого апреля 1932 года вступил в запрещенную в Авст­рии НСДАП (билет 889 845) и в тот же день подал ра­порт о зачислении в СС. Присягу принял во время смотра соединений штурмовиков Верхней Австрии, на котором присутствовал сам фюрер. По рекомендации Кальтенбруннера и Глобоцника прикомандирован к главному штабу СС в Пассау. В начале 1934 года зачис­лен в дивизию «Мертвая голова» и направлен в отряд охраны концентрационного лагеря Дахау. Всего через восемь месяцев переведен во Второй департамент уп­равления
СД (секция 112 — «Вопросы религии, масон­ства и еврейства»). Таким образом, для того чтобы при­обрести «наивысшую компетенцию» в еврейском во­просе, «изучить» древнееврейский и идиш, «проштудировать» горы исторической и политической литерату­ры, гениальному Эйхману понадобился год с неболь­шим! Репутация оказалась дутой. Все решила протек­ция земляков — крупных эсэсовских генералов, таких же недоучек и амбициозных невежд.
        Розенберг решил не упускать случая, дабы лишний раз убедиться в собственной правоте. Столкновения с коллегами неизбежны, значит, придется апеллировать к фюреру. Для этого нужны факты.
        Неистощимая на всяческие превратности судьба, как водится, распорядилась по-своему. Аккуратно в назна­ченный день в Мюнхен нежданно-негаданно нагрянул Рейнгард Гейдрих и спутал все планы. Разумеется, он предварительно позвонил и, как положено, испро­сил приема, сославшись на дело государственной важ­ности. «В связи с известными новациями в Белока­менной», — пояснил довольно туманно. Прилетел на боевом самолете, лишний раз подчеркнув срочность визита. В партийный дом явился в летной форме, пря­мо с аэродрома. Позер...
        —      Рейхслейтер! — начал уже с порога. — Об­стоятельства вынуждают меня просить вашего содей­ствия.
        —      По-моему, еще не было случая, чтобы я в чем- то отказал вам, группенфюрер, — Розенберг постарался продемонстрировать чисто товарищескую любезность. — Надеюсь, вы не впутаете меня в какую-нибудь сомни­тельную авантюру?
        —      Мне нужны кое-какие связи, — Гейдрих проигно­рировал дежурную шутку рейхслейтера. — Только не спешите сказать «нет». Я вам все объясню.
        —      Вы же знаете, что я непосредственно не зани­маюсь оперативными вопросами.
        —      У меня и в мыслях не было посягать на вашу агентуру, — намеренно затронув болезненную струну, Гейдрих неторопливо сужал круги. — Просто кое-кого требуется немного попридержать. Это единственное, о чем я прошу. До прояснения обстановки.
        —      Вы говорите загадками.
        —      Разве? — шеф СД сделал недоуменное лицо. — Мне казалось, что вы догадываетесь, о чем идет речь. Видимо, я ошибся. Привычка, знаете ли, не особенно доверять телефону. Вот и приходится изъясняться намеками... Вырисовывается занятная перспектива, рейхслейтер. Мы располагаем кое-какими указаниями на некоторую, скажем так, напряженность в высшем эшелоне Красной Армии. Не исключено, что это всего лишь проявления вполне естественной борьбы за место под солнцем. Личное и групповое соперничество... При­мерно, как у нас в Цоссене или на Бендлерштрассе. — Сравнение вырвалось как бы случайно, в порыве сдер­жанного азарта. — Однако возможен и иной вариант. Серьезные расхождения между армией и партией, арми­ей и НКВД.
        —      Даже так?
        —      Точной картины пока нет. И это обязывает нас действовать чрезвычайно осторожно. Говоря военным языком, как на минном поле... Прощупывая каждую пядь земли. Когда я пытался осмыслить происходя­щее, то задал себе вопрос... Боюсь, что вам он пока­жется странным.
        —      Все конструктивные идеи сперва кажутся стран­ными, — милостиво кивнул Розенберг.
        —      Итак, я спросил себя: все ли средства дозволены в тайной борьбе? И не нашел удовлетворительного от­вета. Вы досконально знаете Россию и куда лучше пой­мете психологию большевиков. Как бы вы ответили, рейхслейтер, на мой действительно несколько странный вопрос? — Гейдрих заранее продумал каждое слово. Его безусловно интересовало мнение Розенберга, но еще больше — первая непосредственная реакция.
        Путь будущего теоретика национал-социализма был далеко не столь прям и однозначен, как это пишется. Розенберг не просто жил и учился в России. На первых порах он даже пытался предложить свои услуги новой власти, но не вызвал доверия. Столь же неуспешной оказалась и его попытка сотрудничества с командова­нием немецких оккупационных войск. Короче говоря, прежде чем обрести в девятнадцатом году прибежище в Мюнхене, ему пришлось проделать известную эволю­цию. Что ж, именно такие, свободные от догм люди и делают блистательную карьеру.
        —      В позорные дни лондонского ультиматума я го­ворил о нашем потенциальном союзнике на Восто­ке, — Розенберг каким-то шестым чувством уловил вкрадчивый намек, но истолковал его по-своему, с мрач­ной агрессивностью фанатика. —«Только не подписы­вайте капитуляции, как в девятнадцатом году, — гово­рил я, — на пять минут раньше времени. Вся Россия как раз восстает против еврейского большевизма»...
        Вы спрашивали о средствах, группенфюрер? Да, отве­чаю, в такой борьбе нет никаких запретов.
        —      Но если это еще не такаяборьба? Не прозор­ливо предугаданное вами восстание?
        —      Умейте за внешним обличьем различать основу. Лозунги и цвет знамен не имеют определяющего зна­чения... Какие есть у вас точные указания на обостре­ние противоречий между генералитетом и комисса­рами? Между армией и НКВД?
        —      Пока ничего конкретного, — уклонился Гейд­рих. — Но может создасться впечатление, что кто-то весьма заинтересован в устранении ряда крупных фи­гур. Причем любой ценой и даже не без помощи извне. Последнее как раз и наводит на размышления... В мо­нархистских кругах и среди украинцев ходят всякие слухи. У кое-кого уже чешутся руки ввязаться в драчку. Только неизвестно, на чьей стороне.
        —      Не зная броду, не суйся в воду! Вы это хотите сказать?.. Есть у русских такая пословица.
        —      Я счастлив, рейхслейтер, что вы разделяете мои мысли. Поостерегите свою клиентуру. В Праге, Варшаве и Харбине — прежде всего. Если армия хочет свалить правительство Сталина — Молотова, то прежде всего следует решить, насколько это отвечает нашим стра­тегическим планам. Вы согласны со мной?.. Фюрер не раз отзывался о нынешнем руководстве в положитель­ном смысле.
        —      Не стоит преувеличивать. Наши жизненные инте­ресы лежат на Востоке, и битвы не избежать, но, разу­меется, национальная Россия намного предпочтитель­нее, чем Коминтерн. В ограниченных рамках вассаль­ного государства она бы могла наряду с Украиной за­нять подобающее место в обновленной Европе.
        —      Тогда тем более не стоит проявлять спешки. Ваши люди соревнуются друг с другом в подбрасывании все­возможных компрометирующих документов. У меня нет предрассудков, и в принципе я вполне готов по­мочь даже контрагентам из НКВД. Раздор в стране про­тивника всегда на пользу. Но действовать надлежит с открытыми глазами. Я решительно против слепой дилетантщины. Наконец, необходимы консультации с Нейратом. На действительных или мнимых — не суть важно — болячках Москвы мы строим перспективную политическую игру.
        —      И здесь требуется вдумчивый анализ. Я заГип­пократов принцип: «Не навреди!» Не пора ли напом­нить нашим русским друзьям, что они могут чего-то добиться, лишь неукоснительно выполняя на­ши указания? Никакой инициативы! Те времена прошли.
        —       Пожалуй, — без особого энтузиазма признал Розенберг. — Что конкретно мы должны, по ваше­му мнению, предпринять? — Велеречивые разглаголь­ствования Гейдриха он воспринял как дымовую завесу. Налицо была неумная попытка окончательно вытес­нить его, Розенберга, бюро из сферы восточной поли­тики. Что ж, пусть выскажется яснее.
        —      Категорически воздержаться от всякой импрови­зации и по возможности прояснить обстановку.
        —      Для этого у вас больше возможностей.
        —      Мы не сидим сложа руки, смею уверить.
        —      И готовы поделиться информацией?
        —       На основе полной взаимности, рейхслейтер, толь­ко так... С Гессом и Герингом вопрос согласован, — выбросил напоследок свой главный козырь Рейнгард Гейдрих, надевая кожаный шлем. — Благодарю за со­действие.
        Розенберг позвонил графине фон Вестарп, прине­ся подобающие случаю извинения, и спешно отбыл в Берлин.

        25

        Люшков понял свою задачу едва ли не лучше, чем ее поставил Ежов. Самое главное — уловил не­досказанное, схватил перспективу и наметил возмож­ные направления дальнейшего развития. Материалы на Примакова, Путну и Шмидта, как на бывших троцкистов, и без того уже находились в работе. По­жалуй, он бы успел закончить еще сегодня, если б не помешал Гай. Приперся зачем-то и пустился, присев на угол стола, в неуместные разглагольст­вования.
        — Со скрипом двигается машина, — жаловался на соседей, поводя папироской и осыпая пеплом колени. — Недопонимают некоторые товарищи, что идет по восхо­дящей. Третьего Ленинграда не будет. Если уж спро­сят, то сразу со всех.
        Люшков не ответил, лишь неопределенно покачал головой: как хочешь, так и понимай. Гай, конечно, в растрепанных чувствах. Паникует, ищет, где бы под­страховаться. Но чутье у него звериное. Зрит в самый корень. Ведь это же мрачный юмор, когда при Зиновье­ве пришлось размножать материалы съезда чуть ли не в подпольных типографиях, как при царе. Словно бы и самого съезда не было, и оппозицию не высекли там по первое число. Центральные газеты арестовали на почте, а в городских — ни гугу. А все почему? Все кадры — зиновьевские: обком и, главное, органы. Не в том за­дача, чтоб окончательно раздавить оппозицию — ее пе­сенка спета давно. Раз и навсегда искоренить саму воз­можность любого ее возрождения, в какой бы то ни было форме — вот главное направление. Маховик рас­кручен, и его не остановишь. К прежнему возвра­та не будет. Кто этого не понял, тот, почитай, погиб. Если уж сам Гай, начальник Особого отдела, запсихо­вал, то что, спрашивается, остальным делать? Зажаться и продолжать жить.
        Люшков шмыгал носом, вздыхал, пока не выжил докучливого посетителя.
        Как не мозгуй, а по всему видно, что в наркомате назревают крупные перемены. В кабинете Ежова Люшкову приходилось бывать много чаще, чем в наркомов­ском. Не зря же он столько лет сидел на партоппозиции. Направление ветра угадывалось без слов. Держи глаза и уши открытыми, примечай и делай свои выво­ды. Царствование Ягоды, по-видимому, подходит к кон­цу. Его стиль и ориентация уже не отвечают требова­ниям момента. Личные связи, например с правыми, позволившие слегка полавировать в начале тридцатых, теперь определенно потянут ко дну. Генрих Григорье­вич слишком поздно осознал то, что сразу усвоили в ап­парате ЦК. Он позволял себе поиграть в политику, тогда как требовал совсем иное. В результате ничего не довел до логического конца — ни «московский центр», ни «кремлевское дело». А с Рютиным в тридцать первом вообще непростительно оскандалился. Вместо того что­бы укатать туда, куда Макар телят не гонял, провел освобождение решением Коллегии ОГПУ. Дикий смех да и только!
        Люшков вел в тридцать пятом году дела Зиновьева и Евдокимова и, как на ладони, видел типично интел­лигентские промахи начальства. Куда ни шло, если бы для дела или хотя бы из принципа, а то так, ради крив­лянья перед зеркалом. Когда накрывает волна, надо подныривать и лететь с нею вместе. Другого не дано. Уж коли служить, то беззаветно, не выстраивая хит­роумных комбинаций, которым цена копейка. Если с кого и брать пример, так с Ежова. Николай Иванович только с виду прост. Он все правильно понимает. Да­ром что до последнего часа ходил в люстриновом пид­жачке да сатиновой косовороточке. Каждый мог убе­диться: знает свое место человек. Не лезет в вожди. Со всеми ровен, приветлив и вообще без претензий. На одного бога молится. Бывало, дневал и ночевал у бывшего начальника, а почуял перемену — и сразу как отрезало. И неважно уже, кто выстилал дорожку. В та­ких делах памяти нет. Память — это погибель, потому что вокруг тысячи глаз.
        Люшков продумывал каждое свое слово и не делал ничего, что могло быть истолковано хоть в малейшей мере превратно. Не совался к начальству, вообще не проявлял инициативы, но порученное выполнял с пунктуальной точностью. Зная, что внутри НКВД суще­ствует специальная, пожалуй даже наркому не под­контрольная, служба наблюдения, не оставлял посто­ронних предметов ни в ящиках, ни в несгораемом шкафу.
        Не то что записная книжка, но бутылка вина, короб­ка шоколадного набора и то могла оказаться некстати. Объясняйся потом, что взял в спецраспреде. Край­ность, конечно, никому и в голову не придет спросить, но, как говорится, лучше не надо. Лишний предмет для разговора, а разговоры до добра не доводят. Толь­ко по делу, ну разве что про футбол: «Динамо» было на высоте!»
        Кабинет Ежова находился в опасной близости от приемной наркома. Идя по коридору, Люшков вся­кий раз ощущал неприятное сердцебиение. Каждый встречный на красной, заглушающей шаги ковровой дорожке казался чуть ли не врагом. Хоть и знали все, что к Николаю Ивановичу не заходят без вызо­ва, но наверняка кем-то сопоставлялось, кто именно и как часто. Небось и умозаключения возводились на этой основе. Иди гадай, как оно все потом обер­нется. Заранее ничего нельзя знать. Станешь ко­паться в себе, неизбежно подставишься. Работать надо.
        Подготовленная Люшковым справка пришлась как нельзя более к месту. Все было отражено в лучшем виде: Шмидт и Примаков, оказывается, даже женаты на сестрах!
        Ежов сразу же занялся наведением прочих, как он называл, «параллелей»: кто с кем, по какой линии и когда. Схему предстояло увязать с материалом, посту­павшим от начальника Секретного политического от­дела Молчанова. В самом первом приближении. Окон­чательные коррективы внесет хозяин. На случай, если возникнут вопросы по спискам, была разработана спе­циальная форма — «альбом», где содержались все нуж­ные сведения: от личных данных до статей обвинения и категории возможного приговора. Трудился Николай Иванович увлеченно, с азартом вычерчивая замыс­ловатые схемы со множеством разнонаправленных стрелок.
        «Возможно, следовательно, не исключено», — гвоз­дило в мозгу. Поэтому увязка плодов «чистого разу­ма» (кажется, что-то из философии) с реальной дейст­вительностью заботила меньше всего: на это есть сле­дователи. Не люди, как таковые, подлежали обезвре­живанию, но сама Возможность. В том и коренился ве­ликий профилактический смысл. Имена же могли взаимозаменяться, как болты и гайки, не нарушая об­щего вида и прочности конструкции.
        Сличая возвращенные от Сталина списки со своей копией, Ежов переносил в нее все, без исключения, пометки: крестики, галочки и утверждавшие катего­рию цифирки. Почти всякий раз хозяин добавлял но­вые фамилии или, руководствуясь ему одному ведо­мыми соображениями, кого-то вычеркивал напрочь. До поры до времени, а может, и навсегда (никаких объяснений не давалось) эти лица были неприкосно­венны, фигурируя лишь в показаниях подследствен­ных.
        Николай Иванович устремлял свои стрелки не толь­ко в указанном вождем направлении, но и в том самом порядке, что составился из беседы. Коли был записан в блокноте под номером один Тухачевский, то с этого и начинал, переходя далее к пункту второму — коман­дировкам в Германию. При такой методе неизбеж­но приходилось вновь возвращаться к Тухачевскому (с двадцать пятого по тридцать второй год был не­сколько раз), но это лишь проясняло общую картину.
        «Параллели» устанавливались как бы сами собой, за­полняя все пространство листа.
        Жены командарма первого ранга Якира и комкора Ильи Ивановича Гарькавого тоже сестрички, а дочери командарма первого ранга Уборевича и начальни­ка ПУРа Гамарника — сестры молочные — обеих выкормила Нина Владимировна Уборевич, вторая жена.
        Любые совпадения брались Ежовым на заметку: Путна и Примаков вместе учились и закончили в двад­цать третьем году академические курсы комсостава РККА, Тухачевский и комкор Фельдман вместе сидели в тюрьме во время мятежа Муравьева. Не в совпадениях интерес, но в дружеских связях, которые идут исстари. Дружба предполагает единомыслие, а возможно, и укрывательство, если к тому есть причина.
        Тухачевский дружит с Путной с самого детства. Вместе учились (александровцы), служили в старой армии (семеновцы), воевали на гражданской, подавля­ли Кронштадтский мятеж — всегда рядом, плечом к плечу.
        Уборевич тоже из подпоручиков — константиновец, а Примаков, кстати, полный георгиевский кавалер, был у него комбригом в Четырнадцатой армии — опять да­леко идущая «параллель». И у маршала Буденного — четыре Егория. Да и в связи с Германией имеется какая- то шероховатость... Тут, где ни копни, обнаруживаются знакомые лица. Смирнов, например, Иван Никитич — заядлый троцкист, которого готовят к процессу, — был членом РВС в Пятой армии Тухачевского. Кто только не прошел через эту Пятую! Всю РККА можно — и нужно, наверное — перешерстить. И с Кавказского фронта тянутся нити, в органы в том числе. Тухачев­ский, Гусев, Трифонов — все это еще предстоит прояс­нить. И товарищ Орджоникидзе Григорий Константино­вич выплывает то здесь, то там, хоть и вычеркнул его Сталин из первого же протокола. Когда одна и та же фамилия возникает все в той же связи повторно, а то и трижды, есть над чем поломать голову. Ленинградский округ, к примеру, при Тухачевском: член РВС Славин, помощник командующего Федько, начштаба Фельдман. Опять, значит, Фельдман!
        Люшков, молодчага, указал всех родственников Путны, Примакова и Шмидта, всех друзей и даже дру­зей детей. На каком-то этапе, возможно, понадобится.
        Если дружат отцы, то дружат и сыновья — это нормаль­но, это в порядке вещей. Света Тухачевская, Влади­мир Уборевич, Виктория Гамарник, Слава Фельдман, Петя Якир, Володя Апанасенко — одна, как говорится, шайка-лейка. Интересно, о чем говорят между собой, какие книжки читают...
        Помимо наблюдательного досье материалы на Ту­хачевского были и в парткомиссии КПК. Ежов не пер­вый раз брал в руки этот грубого, занозистого карто­на скоросшиватель с четырехзначным номером, выве­денным фиолетовыми чернилами с золотистым на­летом времен. В самом начале оборотной стороной, содержащей пункты порядка хранения секретных постановлений ЦКК РКП(б), была подшита следую­щая записка:
        Зампред. РВС т.Склянскому
        лично, секретно

        Парткомиссия ЦКК просит Вас срочно прислать ей все имеющиеся у вас материалы на тов. Тухачевского.
        Помзавбюро.
        «Склянский», — дополнил свою схему Ежов.
        Далее следовал вызов, адресованный уже самому Тухачевскому:
        Совершенно секретно, лично, срочно.

        ЦКК просит вас прибыть к члену ЦКК тов. Сахаро­вой 24 октября к 12 часам дня по адресу: Ильинка, 21, 3-й этаж, комната 31.
        И тут же резолюция: «По распоряжению т. Сахаро­вой дело сдать в архив по заслушанию личных объ­яснений Тухачевского».
        «Сахарова», — добавилась новая пометка.
        А вот и сам материал:
        Служебная записка заместителя полномочного пред­ставителя ГПУ по Западному краю. 2 сентября 1923 г.
        Ежов хорошо помнил это безграмотное письмо, ад­ресованное лично Ягоде:
        «Глубокоуважаемый Генрих Григорьевич!..»
        Безграмотное не только по форме (это еще полбеды), но и по существу, потому что серьезные политические обвинения были так густо перемешаны с бытовыми, что прямо-таки тонули в гуще никому не интересных под­робностей. Те еще кадры выпестовал Генрих Григорье­вич!
        «Ходит масса анекдотов о его подвигах на пьяном и женском фронтах, — писал замполномочного предста­вителя. — Его помимо воли могут склонить к шпио­нажу. У нас есть сведения, что в Польше интересуются его романами...»
        Кто именно интересуется, какие сведения — об этом ни слова. Зато пахучий букет красивой жизни: «сис­тематическое пьянство», «связь с разного рода женщи­нами не нашего класса», «секретные документы в ком­нате стенографистки-полюбовницы» и остальное в том же духе. Зависть к красавцу командующему так и брызжет: «каждый месяц возит семью в броневом ва­гоне спецназначения», «прилетал на аэроплане к себе в имение».
        И концовка вполне характерная:
        «Мне т. Касаткин предложил дать все имеющиеся материалы и установить наблюдение. Но мы не имеем права наблюдать за коммунистами без разрешения Центра, тем более за такой крупной фигурой, как Ту­хачевский».
        Центр, то есть товарищ Ягода, разрешения, как вид­но, не дал. Такие были тогда своеобразные порядки. Можно лишь удивляться, как вообще устояла Советская власть. И ведь по сей день отрыгается. Балицкий вон перед Якиром ни с того ни с сего оробел. Каждая исто­рическая эпоха предъявляет к кадрам свои требования, а кадры решают все, как учит товарищ Сталин. Не все могут соответствовать.
        Чем дальше углублялся Ежов в знакомое дело, тем больше обнаруживал в нем нового, подчас поучитель­ного, ускользавшего прежде. Что там ни говори, а лич­ное дело действительно его конек. Здесь ему нет рав­ных. Хотя подрастает способная молодежь — Маленков, например, набирается опыта...
        Бережно, чуть ли не трепетно, легким касанием ногтя перелистывая бумаги, Николай Иванович до­брался до объяснения, собственноручно написанного Тухачевским (желтоватая с глянцем бумага, красные чернила, тонкое перо):
        Члену ЦКК т.Сахаровой
        По поводу заявления сообщаю следующее:
        1. Провозки семьи действительно имели место...
        3.     На аэроплане никогда не прилетал.
        4.     Усадьба, где живет моя мать, действительно при­надлежала моему отцу с 1908 г., потом он ее продал. Поселилась мать с сестрами во время революции.
        Почерк был лёгкий, летящий, но в общем ясный, хоть и не все Николай Иванович смог разобрать. Осо­бенно по пункту 2, где опровергалось обвинение в еже­месячных поездках. Не стоило, да и неинтересно было в этом копаться. Тухачевский простодушно признал от­дельные факты, в частности выпивку, но указал, что не находил в том ничего дурного, очевидно по неопытно­сти, так как он еще молодой член партии, притом все представлено в искаженном свете й сильно преувели­чено.
        «Свободно бы мог вообще от всего откреститься, лох! — даже пожалел Ежов на какой-то миг. С таки­ми правдолюбцами, кто не может переступить, даже ради собственного спасения, через эти вечно качающие­ся чаши: было — не было, справедливо — несправедли­во, бывает трудно, но чаще — легко. Их и ловят на объективности. Неосмотрительно поступил Михаил Николаевич, оставляя обвинению малюсенький кон­чик».
        Несмотря на заключение Сахаровой, делу дали ход. Признал факт пьянки — отвечай.
        Заседание Партколлегии ЦКК № 79 29.Х —23
        Командующий Западным фронтом т. Тухачев­ский М. Н.
        Обвинения: попойки, кутежи, разлагающее влияние на подчиненных.
        (Доклад т. Петерса)
        Строгий выговор за некоммунистические поступки.
        Взыскание по партийной линии — это не просто пят­нышко в биографии. Выговоры снимаются по истече­нии уставного срока, но оставленные ими следы часто выводят на новый круг. При чистке, например, или в иных обстоятельствах, когда уместно взвихрить отце­женную муть.
        Выписка из протокола № 160
        Заседание ЦКК 29 —1, 25.

        Тухачевский М. Н. — командующий Западным фронтом.
        Обвинение: имеет имение и не платит налогов (слух).
        Установить факт не удалось, т. к. невыгодно под­нимать шум.
        Секретарь ЦККШкирятов
        Дело сдать в архив, как неподтвержденное све­дениями.
        Матвея Федоровича Шкирятова Ежов знал по совме­стной работе и к схеме не приобщил. Положа руку на сердце, внимания заслуживал только один-единственный документ:

20 сентября 1923

        Протокол № 34 заседания Политбюро ЦК от 20.9.23
        Предложение тов. Троцкого о передаче материалов о т. Тухачевском в ЦКК и немедленном назначении авторитетного члена РВС Западного фронта.
        (тов. Троцкий)
        Принять, поручив Оргбюро наметить срочно состав РВС Западного фронта, и внести на утверждение По­литбюро.
        Секретарь ЦК И.Сталин
        Знакомая, родная, вызывающая легкое обмирание в груди подпись.
        И наконец, последняя бумажка, странноватого сти­ля и содержания, но наводящая на размышления:
        Заключение по делу т. Тухачевского

        Один из командиров корпуса, т. Павлов, уже исклю­чен из партии, а тов. Дыбенко тоже пьянствует и пере­носится на низший командный состав.
        Что конкретно «переносится»: моральное разложе­ние, или пьянки командира стрелкового корпуса Ды­бенко, легендарного председателя Центробалта и нар­кома по морским делам в восемнадцатом году?
        Вокруг Павла Ефимовича Дыбенко (командующий войсками Приволжского округа, командарм второго ранга, трижды награжден орденом Красного Знамени) и без того стрелок хватало: Тухачевский, Путна, Федь- ко (командарм второго ранга, четырежды орденоносец, в октябре 1928 г. — помощник командующего войсками Ленинградского округа Тухачевского, ныне командую­щий приморской группой войск).
        Ежов послал порученца в архив за дополнительны­ми материалами.
        В первом списке командированных в Германию значилось: Якир, Уборевич, Аронштам, Эйдеман, Корк, Тимошенко, Мерецков.
        Развертывалось по-крупному.
        —       Работайте, — сказал Сталин, исключив комкора Тимошенко и комдива Мерецкова. — Кто будет давать показания о существовании в армии военно-троцкистской организации? Кого наметили?
        —       Сперва предполагалось подключить Толмачева, Смирнова и Эйсмонта — арестованы в тридцать треть­ем году, но в свете новых данных возник другой ва­риант. — Ежов развернул заранее отмеченные заклад­ками страницы альбома. — Замдиректора Челябинского завода «Магнезит» Дрейцер, начальник строительства железной дороги Караганда — Балхаш Мрачковский и начальник хлопкового управления Южного Казахста­на Рейнгольд.
        В перечислении должностей не было надобности. Всех троих усиленно готовили к процессу «объединен­ного центра», и Сталин пристально следил за ходом следствия.
        —        Не могут сломать Смирнова? Это самый прибли­женный к Троцкому человек, — как всегда, он попал в точку. — Что у них там, санаторий?.. Нам очень ну­жен Смирнов. Он со многими связан. Его хорошо знают в армии. Его и Мрачковского, но его все-таки больше.
        —      С ним работают.
        —       Плохо работают. Возьмите под особый контроль. За Мрачковским, Рейнгольдом и Дрейцером должен стоять Смирнов... На следующей неделе жду вас вме­сте с Ягодой и остальными товарищами.
        —      Ясно, товарищ Сталин.
        —      А это что? — помахав над абажуром настольной лампы какой-то бумажкой, Сталин вернул Ежова.
        —       Это? — по «шапке», отпечатанной на четырех языках, Николай Иванович узнал бланк ЦИК Белорус­сии. — Письмо товарища Червякова Семену Михай­ловичу Буденному. В польском журнале напечатана статья о Красной Армии, в которой товарищ Буден­ный назван «Красным Мюратом». Автор статьи немец­кий генерал Гоффман, член делегации в Брест-Литов- ске, — доложил со всей обстоятельностью, но закончил неуверенно, с вопросительной ноткой. — Заладили, понимаешь, «Красный Наполеон», «Красный Мюрат»...
        —      Мюрат был маршалом у Наполеона, — Сталин превосходно знал историю, вернее — ее отдельные фрагменты. Такие фигуры, как Наполеон, Талейран и Фуше особенно привлекали его. — Мюрат верно слу­жил Наполеону. Следует различать Наполеона-генерала, могильщика революции, от Наполеона-императора, создавшего могущественное государство. Так учит нас диалектика, — потеплев голосом, объяснил он. — Наполеон породнился с Мюратом и сделал его Неаполитанским королем, может быть, Наполеону и не следовало так высоко возносить Мюрата, но он сам это сделал.
        Ежов понял и забрал письмо.
        По дороге в ЦК он зачем-то подумал о Реденсе, новом начальнике столичного НКВД. Реденс был женат на родной сестре покойной Надежды Сергеевны Алли­луевой. Пост видный, но до королевской короны еще далеко. И продвигался не гладко. После того как Бе­рия, спровоцировав скандальную пьянку, вытеснил Реденса из Закавказья, хозяин посадил его на Бело­руссию.

        26

        Фридрих фон Швее фон Лагенфельд, иезуитский священник, чей печальный долг состоял в том, чтобы сопровождать на казнь осужденных ведьм, был люби­мым поэтом Папена. Напоминая о неизбежном конце всего сущего в часы радости и утешая в печалях, он уводил воображение к недоступным пределам. Крепость его наивной веры укрепляла дух.
        Кто страшится в ураганах
        Все невзгоды претерпеть,
        Пусть не тщится в дальних странах
        В добром деле преуспеть.
        Кто в волнах, вдали от суши,
        В силах все перенести, —
        Только тот способен души
        Обездоленных спасти!

        Неисповедимы пути господни. Не думал Франц фон Папен, достигнув зенита государственной службы, что в один не очень прекрасный день рок отбросит его к подножию горы и придется опять, под крышей по­сольства, начинать почти с начала усыпанный терния­ми путь.
        Что ж, по крайней мере есть на что оглянуться...
        До прямого вступления Америки в мировую войну на стороне Антанты Папен ухитрился нанести буду­щему противнику урон, исчислявшийся фантастиче­ской по тем временам суммой в сто пятьдесят мил­лионов долларов. Именно так оценили деятельность «прекрасного Франци» далекие от сантиментов джентльмены из ФБР. Диверсионно-шпионские груп­пы, созданные кайзеровским военным атташе, действо­вали чуть ли не во всех портах западного побережья. Предназначенные к отправке в Европу суда взрывались прямо на рейде. Выведенные на точный курс субмарины «Хох зеефлотте» топили транспорты с военным снаря­жением и цивильные пароходы. Горели склады и эллин­ги. Нарушались линии связи. Отключался электриче­ский ток.
        И кто мог гадать, что воля фюрера вновь возвратит «марбургского оратора» на дипломатическую стезю. После убийства Дольфуса и провалившегося путча австрийских эсэсовцев отношения между обоими германоязычными государствами оказались на точке замерзания. Чтобы возобновить прерванные процессы постепенного всасывания восточных марок в великий рейх, требовался истинный виртуоз. Именно по этой причине и получил бывший канцлер Веймарской рес­публики и вице-канцлер первого кабинета Адольфа Гитлера ранг чрезвычайного посланника и полно­мочного министра по особым поручениям.
        Пожалуй, это был наилучший, если не единственно возможный выбор. Обворожительный светский лев, располагавший широкими связями в кругах высшей бюрократии и делового мира, Папен явился в Вену в облике истого католика, пострадавшего в благород­ной борьбе против крайних эксцессов «раннего» нацио­нал-социализма. Разве не он в самых решительных выражениях призвал Гитлера покончить с разгулом коричневых? И чуть было не стал жертвой той самой исторической чистки, в которой погибли горлопаны-штурмовики? Весь мир знает, что от верной смерти его спасло лишь заступничество престарелого Гинденбурга. Юнга, его ближайшего референта, буквально изрешетили пулями.
        Вручив верительные грамоты в Хофбурге, Папен принялся наводить разрушенные мосты. Первым делом вошел в тесный контакт с прелатами римско-католической церкви. В соборе святого Штефана он прово­дил едва ли не больше времени, чем у себя в посольстве.
        Трудно было усомниться в доброй воле столь заме­чательного во всех отношениях человека. Вспомнили даже, что именно при нем, Папене, была сделана по­следняя попытка преградить нацистам путь к власти.
        Нет, это не посол новоявленного антихриста, скорее посредник, а может быть, и вовсе тайный антипод с оливковой ветвью в руке.
        —       Пришло время восстановить мир и доверие между странами-сестрами, — заявил он на первой встрече с Куртом фон Шушнигом, превозмогая подступившие слезы. — Пора забыть обиды и споры. Взаимное дове­рие и товарищеское сотрудничество — вот та основа, которую нам предстоит возродить, господин канцлер. Не будет ли действительно достойной целью достиже­ние полной гармонии? Обеспеченной доброй волей и честным партнерством?
        —       Независимость Австрии является основным усло­вием любого сближения, — Шушниг угрюмо противо­стоял сладкоречивым призывам.
        —       Самой собой разумеется, дорогой канцлер! — не стыдясь слез, воскликнул посланник. — Я прибыл с миром в сердце и не пощажу своих сил, чтобы вос­становить былую гармонию, — он так любил это сло­во! — Речь может идти только о взаимных мирных заверениях, о мирном пакте между нашими странами. Что-то ведь надо делать?.. Мы наложили запрет на наши газеты, на наших артистов и лекторов. Герман­ские туристы не могут посещать Австрию, торговые сделки чрезвычайно затруднены. Разве это нормаль­но? Я уверен, что мы можем найти выход из тупика.
        Против такой интерпретации Шушниг ничего не мог возразить. Опасный сосед стремился загладить вину, и было бы неразумно не поддержать его в столь благо­творных намерениях.
        Папен имел полномочия идти на любые уступки по части суверенитета, лишь бы добиться официаль­ного признания Австрии немецким государством. Неза­висимым, нейтральным — каким угодно, но только немецким. В надлежащий момент это зароненное в почву зерно обернется зубом дракона.
        Обосновавшись в Вене, Папен восстановил отно­шения с абвером, располагавшим в Австрии мощной разведывательной сетью. В отличие от прочих спец­служб рейха, слегка потрепанных в ходе минувших со­бытий, она практически не претерпела урона. Видимо, это обстоятельство и, не в последнюю очередь, высокое искусство посланника вынудило Гитлера доверить ему выполнение операции крайне деликатного свой­ства. В полном смысле слова «особое поручение».
        Любой ценой, не считаясь ни с чем, даже с новым кризисом в отношениях, требовалось добыть досье, ко­торое австрийская полиция завела на будущего фюрера и рейхсканцлера еще в довоенные времена.
        Там было чем поживиться и по части политики, и, че­го Гитлер более всего опасался, в сфере без четко обоз­наченных границ, которую относят к психопатологии, а если уж говорить до конца, к психосексопатологии.
        Франц фон Папен и сам был не прочь заглянуть в заветную папку, тем более что скандальная волна уже выплеснулась на страницы газет. Скорее всего это и заставило фюрера действовать с лихорадочной по­спешностью.
        Когда поступила посланная на его имя шифровка, Папен сладострастно потянулся. Каких-нибудь три месяца назад, раскрыв за кофе — мер вайе — со слив­ками парижскую «LaJournal» и обнаружив там сенса­ционную статью «Секретная жизнь канцлера Гитлера», он уже испытал нечто подобное. Сразу обозначились еще не вполне ясные перспективы, да и чисто по-человечески было приятно. Вождь рейха и партии предстал жалким импотентом и трусом со всеми вытекающими из этого комплексами. Теперь ощущение удовольствия было намного острее: личная причастность и, как неиз­бежное следствие, риск. Предчувствие все-таки не об­мануло! Случай вновь подбрасывал дьявольски соблаз­нительный шанс.
        Случилось то, что должно было неизбежно случить­ся. Недаром же сама судьба привела его сюда, в Вену, где укрылась некая Роза Эдельштейн, мечтательная девушка восемнадцати лет, с глазами скорбящего анге­ла, которую фюрер удостоил своим вниманием! Когда бедняжку постигло это несчастье, началась неизбеж­ная в таких случаях проверка. Отца, мелкого коммер­санта, в одночасье убрали, как только выяснилось пол­ное неблагополучие по части крови, а сама она едва успела вскочить в отходящий поезд. От каких-либо показаний Роза благоразумно воздержалась, но Папен на всякий случай держал ее под прицелом. После скандальной публикации в «Журналь» она совсем за­таилась, хоть и не была упомянута, и вообще пыль поднялась вокруг иного предмета — совершенно нич­тожной особы по имени Женни Хауг. Шоферу и тело­хранителю фюрера Эрнсту эта дрянь приходилась род­ной сестрой. Надо же такому случиться, чтобы у Гитлера именно с ней впервые в жизни, кажется, что-то начало получаться. Своими впечатлениями, не слиш­ком лестными, она поделилась с подругой Гертой Мюллер, а та рассказала обо всем парижскому журна­листу Тено.
Разразилась буря. На Францию давили как извне, так и изнутри — постарался Абец. Тено аре­стовали, на газету наложили запрет. Напрасно изда­тель бил себя кулаком в грудь: «В чем вы нас обвиняе­те? Мы показали канцлера всего лишь обычным чело­веком. Где, наконец, наши свободы?! Свобода печати!»
        Республика не желала осложнять отношения с Гер­манией ради грязных простынь ее вождя.
        Прежде чем начать действовать — досье хранилось в сейфе самого Шушнига, — Папен собрал воедино все, что было известно по слухам. Наблюдение за домом канцлера и без того велось круглые сутки. Удалось организовать и бесперебойное подслушивание: мик­рофоны были встроены в панели служебного каби­нета.
        Когда Шушниг позвонил домой и попросил жену подвезти «тот самый портфель», Папен сразу понял, о чем речь, и дал сигнал к началу. Дипломатические сотрудники Каганек и Кеттлер действовали строго по сценарию, и, если бы фрау Шушниг не вздумала сде­лать непредусмотренный крюк, инцидент мог бы закон­читься бескровно. Но ей зачем-то понадобилось завер­нуть на Ротенштурмштрассе. Пришлось прибегнуть к запасному варианту.
        Возле ресторана «Штефанскеллер», известного глав­ным образом сумасшедшими ценами, в машину канц­лера врезался внезапно вылетевший из подворотни продуктовый фургон. Женщина и шофер скончались, не приходя в сознание, а портфель через пятнадцать минут оказался в кабинете полномочного министра.
        — Как ни берегись, но всего не предусмот­ришь, — философски заметил Папен, поблагодарив обоих дипломатов за службу. — Предоставим героев дня их судьбе, но вы должны немедленно покинуть страну, прежде чем на след выйдет полиция. Приво­дите в порядок дела и собирайтесь в дорогу. Жду вас ровно через два часа. Этого как раз хватит, чтобы орга­низовать швейцарские визы.
        Запершись в кабинете, Папен, не долго думая, взло­мал секретные замки и наскоро проглядел документы. Материалец подобрался заглядение: фотографии, пись­ма, заверенные показания свидетелей, копии полицей­ских протоколов.
        Младенец — был даже такой снимок! — появив­шийся на свет в субботу апреля двадцатого дня 1889 от рождества господа Иисуса Христа года, как и ожида­лось, оказался тем еще фруктом! Мало того что осведо­митель и провокатор, еще и психопат с садо-мазохист­скими проявлениями. В бытность германским канц­лером Папен имел случай прикоснуться к подобного рода документации, но о начальных ступенях восхож­дения грядущего фюрера тысячелетнего рейха австри­яки знали куда больше. Неудивительно, впрочем. Здесь — Браунау на Инне (Гастхоф цум Поммер) — он родился, здесь же, в Линце, будучи еще гимнази­стом, впервые столкнулся с полицией. Заключения тамошних медиков превосходно дополняли диагноз, поставленный первого сентября тридцать третьего года ведущим психиатром Эдмундом Форстером. (Уже как вице-канцлер Папен знал, кого привозили к фюре­ру в эсэсовском мерседесе в то дождливое утро.) Ему стоило немалых трудов выцарапать у Форстера необхо­димые подробности.
        Профессор оказался скуп на слова, однако нашел достойное объяснение тяжелому анамнезу пациента:
        — Психоматические особенности напрямую связаны с событиями на Западном фронте, где наши войска были вынуждены применить боевые отравляющие веще­ства. В частности, «Желтый крест», или «В-дихлорэтилсульфит». Противогаз оставлял желать лучшего, и произошло частичное отравление, имевшее отдален­ные последствия. На интеллектуальных способностях это никак не отразилось, напротив, скорее обострило их, пробудив волю к сопротивлению печальным обстоя­тельствам. Характер, как вы понимаете, закалился в борьбе.
        Форстер четко понимал, что от него требовалось. Поэтому Папен пропустил ученые объяснения мимо ушей. Важны факты, а не их истолкование.
        Теперь наконец все складывалось один к одному, как в добротной постройке: душераздирающие сцены в мюнхенском доме на Принцрегентштрассе — Мими Райтер дважды пыталась выброситься из окна, зага­дочное убийство Ангелики Раубаль, которое не так просто оказалось замять, и трогательная дружба с Хелен Бехштейн. Неимоверно трогательная. Фюрера неоднократно заставали перед ней на коленях. Уткнув­шись в ее белые, благоухающие руки, он выкрикивал страстные признания, а растроганная фабрикантша шептала в ответ: «Мой Волчонок, Волчонок», — и успо­каивающе гладила по волосам.
        Теперь стало понятно, зачем понадобились эти и по­добные им, заранее рассчитанные на огласку объяс­нения.
        Фюрер потому одинок, что женат на великой Гер­мании, но он мужчина, в нем играет здоровая сила, которую пришлось целиком сублимировать в испол­нении долга. Это жертва рыцаря-монаха. Документы напрочь разбивали эту расхожую, в сущности офи­циальную, версию. Да, как и надеялся Папен, в порт­феле была спрятана бомба, способная доставить фюреру немало неприятных минут.
        Передать такойматериал из рук в руки за здорово живешь было бы недостойно политика. К тому же небезопасно. За причастность к таким тайнам распла­чиваются головой. Зато обладание ими может служить известной гарантией безопасности, если, конечно, по- умному распорядиться.
        Франц фон Папен заранее продумал и предусмот­рел все. Фотограф с нужными принадлежностями в пол­ной готовности дожидался в бронированном помеще­нии. В присутствии посланника он, страница за стра­ницей, переснял все дело, проявил, а затем высушил пленки.
        —      Спасибо, Гейнц, — милостиво улыбнулся Папен. — Можете быть свободны до завтрашнего вечера, — и, тщательно разглаживая банкноты, отсчитал триста шиллингов.
        Так же неторопливо и методично он просмотрел пленки, уложил их в потайные карманчики пуленепро­биваемого, выложенного асбестом жилета и поднялся к себе в кабинет.
        Готовые в дорогу дипломаты уже поджидали его в приемной.
        —      Возьмите ваши паспорта, господа, — по-отечески напутствовал посланник. — И да хранит вас господь!.. А это, дорогой Кеттлер, вы наденете под пиджак, — добавил вполне буднично. — Адрес в Берне вам, конеч­но, известен. Поедете в сопровождении охраны, как с диппочтой. Звоните в любое время.
        По пути к границе Каганек обнаружил хвост. Неиз­вестный «хорьх» с венским номером сопровождал их до самого шлагбаума, но тем и ограничилось.
        Агенты СД, тайно контролировавшие весь ход опе­рации, не решились напасть на посольский автомо­биль, в котором помимо шофера и дипломатов сидели трое охранников.
        Уже через час после пересечения границы Гейдриху было доложено о беспрецедентной двойной игре по­сланника Папена. Выбранив незадачливых агентов, которые, фактически провалили задание, он попробовал напрямую связаться с фюрером, но адъютант вежливо переадресовал его к Гессу.
        Оставалось, холодея от бешенства, поджидать удоб­ного случая.
        Папен между тем преспокойно занялся текущей ра­ботой, затем поужинал в приятной компании в кафе «Централь», где собирался не чуждый музам венский бомонд, и поспел ко второму акту в Карл-театр на оперетку.
        Каганек позвонил только на следующее утро. По­сланник закончил завтрак, за неизменной чашкой мер вайе пролистал газеты и только потом вызвал Берлин. С Гитлером его связали без промедления.
        —        Счастлив доложить, мой фюрер, что пришлось завести новую книгу поздравлений по случаю вашего дня рождения. Прежнюю исписали снизу доверху. Позвольте выслать ее вам в качестве маленького пре­зента, хотя и запоздалого?.. Курьер вылетает на моем самолете.
        Гитлер рассыпался в благодарностях. Даже голос дрожал от волнения.
        Новый день посланник начинал в явно приподнятом состоянии духа. Своими руками пристегнул к запястью курьера стальной чемоданчик. В жизни, как в игре: если повалит карта, то жми до упора, пока не исчерпает­ся полоса. Это простое и мудрое правило вскоре под­твердил военный атташе фрегаттен-капитан фон Ревенцлов.
        —      Удалось подсечь жену русского дипломата, — он передал бумаги, лучась улыбкой. — Либо он будет сотрудничать, либо это уйдет в Москву.
        —      На чем, интересно, взяли?
        —      Даже стыдно говорить, экселенц, — резидент абвера презрительно скривил губы. — Попытка кражи в модном магазине... Мы давно наблюдали за ней: любит красивые вещи, дрянь. В особенности меховые шубки. Но вкуса, должен сказать, никакого.
        —       Поздравляю, коллега, и от всего сердца бла­годарю. Только не пережмите с ней, ладно? Мак­симум такта. Может завязаться интересная комби­нация.
        —      Я начал с того, что ликвидировал инцидент, расплатившись наличными... И пообещал за хорошее поведение норковое манто.

        27

        К Первомайскому празднику на заводе имени Стали­на в авральном порядке собрали первый «ЗИС-101». Директор завода Лихачев сам пригнал сияющую черным лаком красавицу в Кремль. Конструкторы учли, хоть и с некоторым отставанием — потом придет­ся наверстывать, лучшие достижения мирового авто­мобилестроения: обтекаемые формы, девяносто лошади­ных сил, восемь цилиндров. Запасное колесо — не на заду, а сбоку — плавно вписывается в изгиб крыла. Легковушка — класс: семиместная, для высших ответ­работников и комсостава.
        Сталин вышел в белом френче и белой фуражке. Критически оглядел машину со всех сторон, встал на подножку и не то чтобы попрыгал, но сделал нес­колько приседаний, не отрывая подошв от резиновых рубчиков. Затем пнул сапогом туго надутую шину.
        —      Трясти не будет? Нужно сделать так, чтобы пас­сажир не ощущал неровностей дороги. У нас еще не всюду проложен асфальт.
        Лихачев записал замечание в блокнот.
        —      Это что у вас? — встав перед радиатором, Ста­лин потрогал крылатую хромированную фигурку.
        —      Птица, товарищ Сталин.
        —      Не сразу можно догадаться, что это за птица. И для чего вам птица? Все загранице подражаете? На «линкольне» — собака, у вас — птица? Собаки, орлы — чуждые нам символы. Почему бы вам не сделать красный флажок с маленькой звездочкой? Пусть все видят, что это именно советский автомобиль. Как по- вашему, товарищ Лихачев?
        —      Совершенно верно, товарищ Сталин. Спасибо вам за эту замечательную идею. Флажок можно изготовить из красного небьющегося стекла и распо­ложить таким образом, — директор накрыл широкой ладонью злополучную птаху, — чтоб не нарушать обте­каемость... Прошу, — уловив движение Сталина, он поспешно распахнул переднюю дверцу и сразу же зад­нюю.
        Вождь без видимой охоты опустился на сиденье, поерзал, ковырнул пальцем грубоватую кожу. Для себя лично он бы не пожелал такого автомобиля: в «паккарде» значительно удобнее и мягче. В «линколь­не» — тоже, невзирая на распростертую в беге собаку. Но в общем и целом новая модель отвечала задаче. Давно пора пересадить кадры на советскую машину, а то ездят на чем попало. Первым делом надо усилить кузов и поставить пуленепробиваемые стекла... Внутри тоже не все благополучно.
        Отсутствие стекла, отделяющего пассажирский салон от шофера, Сталин заметил в первую же секунду. Существенная недоработка. Шоферу совершенно необя­зательно слушать, о чем будут говорить между собой пассажиры. Странно, что Лихачев сам не сообразил.
        —      Мы возлагаем большие надежды на новый авто­мобиль. Если вы думаете, что на нем будут ездить одни начальники, то вы ошибаетесь, товарищ Лихачев.
        Народ будет ездить, не только начальники. Нам нужны новые такси, кареты скорой помощи. Надо и о больных людях подумать.Вотвы пепельницу тут сделали...
        —      На скорые пепельниц не поставим! — торопливо заверил директор.
        —      Правильно сделали, — Сталин продолжал свою мысль. — Не на пол же окурки кидать? Но разве у нас все обязательно курят? Вы курите, я курю, только это не значит, что все курят. Нужно сделать так, чтобы никто никому не мешал: ни пассажиры шоферу, ни шофер пассажирам. Не все курят, и не всем врачи разрешают курить... Вам разрешают?
        —      Я не спрашивал, товарищ Сталин.
        —      Врачи любят понапрасну пугать, поэтому их не всегда слушают. Но это не значит, что мы не должны заботиться о здоровье народа. Представьте себе, что больному вдруг стало плохо и он должен глотнуть свежего воздуха.
        —      Можно опустить стекло, — Лихачев потянулся к ручке.
        —      А если на улице ветер? Пурга?.. Шоферу начнет дуть в спину, и он может нечаянно простудить­ся. Тут надо поставить такую ручку, — Сталин оттопы­рил большой палец, желтый от никотина, и посту­чал о спинку передней скамьи. — И такое стекло.
        —      Непременно учтем.
        —      Как думаете назвать первенца?
        —      Очень просто: «ЗИС-101». Наш коллектив гордится именем родного завода. Красиво звучит!
        Сталин выбил давно прогоревший табак в жестяную пепельницу.
        —      Газетчики донимают, — неловко улыбнулся Ли­хачев, уловив молчаливое согласие. — «Какой, мол, по­дарок приготовил к Первомаю?» Будем рапортовать.
        —      Сперва устраните недостатки, а газеты никуда не уйдут.
        —      Уж это обязательно, товарищ Сталин! Устраним.
        —      Крупное достижение следует отметить таким образом, чтобы было заметно. Почему бы вам не напи­сать статью, товарищ Лихачев?
        —      Мне?! Какой из меня писатель, — махнув рукой, директор снял темно-синюю, но такого же, как у Ста­лина, покроя фуражку и рукавом отер вспотевший лоб. — И не поспеть к празднику.
        —        Боитесь, что Мехлис ругаться начнет? Местанет в праздничном номере... А мы не будем спешить. Зачем нервировать человека?
        —      Не наберется на статью материала. Не описывать же технические подробности?
        —      Напишите, как мы тут с вами спорили, осмат­ривая первый автомобиль. Думаю, получится интересно.
        Развернутые на все четыре стороны черные соцветия рупоров разнесли по Москве ликующее пение фанфар. Приняв рапорт командующего, нарком Ворошилов слез с танцующей, белой в яблоках, лошади, бросил поводья адъютанту и, придерживая бьющую по сапогу саблю, взбежал на трибуну Мавзолея.
        Сталин по обыкновению стоял отдельно от прочих, на левом крыле. Между ним и остальными вождями, сбитыми в плотную кучку, оставался незаполненный промежуток. Сталин был первым, кого видели, вступая на Красную площадь, и единственным, кого жадно искали тысячи радостно взволнованных глаз. Узнавали с первого взгляда, хоть было немыслимо далеко. Но зато все, как на портретах и фотографиях, как на экране: усы, фуражка и неизменная трубка в руке. Приветствуя проходящих легким помахиванием, он не­торопливо прохаживался, изредка узнавая кого-то на нижних трибунах.
        Печатая шаг, проходили в строгом строю войска. Молодые красноармейцы украдкой косились на одиноко стоящую фигуру, по грудь обрезанную розовым мрамо­ром. Высокий ли, низкий — не разберешь: не с кем сравнивать, а уж великий, так это точно.
        Безмерная недосягаемость абсолюта и добрая, тебе одному предназначенная улыбка — они воспринима­лись в неразрывном сверхчеловеческом единении, олицетворяя высший смысл бытия. Он знает все, все видит, все понимает. Причастность к нему — делом, словом, взглядом — оправдывала существование на земле, сводила на нет неурядицы, обещала сияющий взлет. Увидеть — значит воистину причаститься, вклю­чить себя как личность в необозримый круг его неусып­ных забот. И если ты, один из многих миллионов, можешь сегодня видеть его, то он конечно же видит тебя, и это уже не разорвать, не изгладить.
        —      Сталина видели?
        —      Ну все равно как вас!
        В безвоздушном пространстве и заторможенном времени — минута? вечность? — громыхали шеренги. Прошествовав мимо и с особым рвением выпятив грудь, оглядывались уже на соратников. Узнавали немногих. Орджоникидзе — усы и шапка волос, Калинин — седая бородка и в шляпе. Первый красный офицер с огромными звездами на петлицах, понятно, не в счет. Перед началом парада он обскакал сосредоточенные на подходах к площади войсковые порядки.
        На трибунах же знали каждого, кто стоял там, на озаренной зеркалами из порфира, мрамора, лабродора, гранита вершине: Чубаря и Андреева, Кагановича в железнодорожной тужурке, Молотова, неулыбчиво посверкивающего стеклышками пенсне, и приветливого Никиту Хрущева в кепке-малокозырочке. А чуть подалее — могучий, с развевающейся шевелюрой Димит­ров, из-за которого едва выглядывает Ежов, потом Косарев, Межлаук и Литвинов в толстовке. На правом крыле военные, нарком и генеральный комиссар гос­безопасности Ягода, начальник Политуправления Ян Гамарник, Тухачевский, Егоров, Буденный — леген­дарные маршалы.
        Нарядно одетые люди с детьми, женами, переми­навшиеся в отведенных для них секторах, тесно обща­лись с небожителями в служебной, а то и семейной обстановке. Члены ЦК и кандидаты, комкоры и комди­вы, крупные хозяйственники и дипломаты, они куда более трезво смотрели и на Сталина, тем не менее поддаваясь, подчас против воли, общей экзальтации, и на ближайшее его окружение.
        Интересовались не столько стоящими на Мавзолее, сколько отсутствующими и делали свои выводы. Сколь­ко их, кто красовался там, во вторых рядах, на прошло­годнем параде, возвысясь над площадью, топталось сегодня рядом. Об иных же и думать не стоило, тем более спрашивать.
        Охрана в белой парадной форме, словно мелом вычер­тила линию, отделяющую парад от трибун, пунктиром обозначила и сами трибуны, и ступени, ведущие на самый сияющий верх. На площадках каменных лест­ниц, смутно отражаясь в полированных плоскостях, одни над другими попарно, замерли перекрещенные ремнями командиры в ромбах и шпалах.
        «Фараон, — подумал Карл Радек, вздернув умнень­кую, с пушистыми бакенбардами, обезьянью головку. —
        Опричнина и земщина», — внес тонкое уточнение и сразу понял: не то.
        Разбитая на строгие прямоугольники пестрая «зем­щина» у подножий ступенчатой пирамиды не противо­стояла «опричнине», являя скорее иную ее ипостась.
        Прославленные на всю страну директора индустри­альных гигантов и герои-стахановцы, стеснительные доярки из вологодских, полтавских, сибирских колхо­зов и авиаторы в немыслимо элегантных кителях (крахмальная сорочка, галстук!) несли на себе, сами того не ведая, печать избранничества, были призваныпредставлять. И акын в косматой шапке, коему так не хватало неразлучной домбры, и метростроевец с но­веньким орденом на лацкане пиджачка — все, представ­ляяединое целое, казались немножечко ряжеными. Не то чтобы фальшью, но молчаливым каким-то сговором веяло от счастливо взволнованных лиц. Каждый сам по себе был и своеобычен, и, наверное, замечателен, а в общем ансамбле проступали ржавые пятна подмены.
        Здесь не было зрителей. Все, от мала до велика, участвовали в действе. Не только коминтерновцы, но даже иностранные дипломаты, заполнив положен­ные квадраты живой мозаики, оказались вовлеченными в грандиозный размах представления. Их мундиры и экстравагантные туалеты, символизируя обреченный мир, словно подчеркивали мощь и величие единственной в мире страны. Они довершали законченность вселен­ской иерархии, подобно посланцам варваров перед престолом богдыхана.
        Катили, задрав стволы, пушки на конной тяге. Заглушая звон подков, гремели марши. Поочередно сменявшиеся дикторы то мужским, то женским, но одинаково выспренным голосом комментировали под­робности. Прогарцевала конница, лихо промчались та­чанки с пулеметчиками, что прильнули к зеленым щиткам «максимов», проехали самокатчики.
        Стоя рядом с Анной Михайловной, Бухарин по- детски радовался празднику. Солнечный жар и бод­рящий холодок, набегавший с облачной тенью, были равно приятны. И музыка, и ликующая разноголо­сица, и надувавший алые полотнища шальной ветерок.
        Какой-то малыш выпустил синий воздушный шар, и его понесло в восходящих потоках над площадью, где уже лязгали гусеницы тягачей моторизованной артил­лерии.
        Родился Юрочка, жить хотелось долго и счастливо (сорок семь — вовсе не старость) и подмывала здоро­вая жажда увидеть, осмыслить, выразить. Вспыхивали и угасали идеи, возникали планы, один другого за­манчивее: и на Памир съездить хотелось, и книгу о фашизме начать. Он даже набросал вводные тезисы и, наверное бы, втянулся в работу, если б не гвоздила неотвязная мысль о дальнейшей судьбе архива. Они оказались в прямой нерасторжимой связи: эта его работа и Марксовы письма, которым угрожали надру­гательство и ритуальный огонь. Пожар рейхстага и площадные костры, на которых сжигали книги филосо­фов и поэтов, соединяла та же причинная обусловлен­ность. Трудно и больно было думать об этом, посто­янно искать и не находить ответа.
        Вернувшись в Москву, Бухарин сразу позвонил Сталину и чуть не со слезами просил его, пока не поздно, забрать архив. Расходы на новую командировку фак­тически покрывали мизерную разницу в ценах.
        — Чего ты так волнуешься, Николай? Не надо вол­новаться и торопиться не надо. Вот увидишь, они пойдут на уступки. — Сталин не только не выразил неудовольствия, что сделка осталась незавершенной, но, напротив, был на удивление мягок и терпелив и даже как будто доволен.
        О чем бы ни размышлял Николай Иванович, глаза его невольно устремлялись туда, на левое крыло одетой розовым камнем гробницы.
        В какой-то момент — на размеченную линиями брусчатку как раз вступали автоплатформы с прожек­торами, звукоулавливателями и длинноствольными зенитками — ему показалось, что Сталин, будто почув­ствовав взгляд, смотрит теперь в его, Бухарина, сторону.
        Дальнейшее происходило, как под стеклянным кол­паком, откуда выкачали воздух. Поле зрения сошлось в неимоверной узости конуса, и настала полная глухота.
        Сталин отвернулся, пройдясь вдоль стенки, глянул куда-то, и к нему тут же подскочила фигура в малино­вой фуражке. По охране сверху вниз пробежало легчай-. шее шевеление, и вот уже кто-то в белом с голубыми, как небо, петлицами пробирается через толпу.
        «Сейчас меня возьмут», — с мертвым спокойствием подумал, а может, и сказал Бухарин. Наверное, все же сказал, потому что Аня то ли вскрикнула, то ли тоже подумала: « Нет!»
        —      Николай Иванович! — охранник отдал честь. — Товарищ Сталин просит вас подняться на трибуну. Ваше место там.
        Многоголосица и яростные краски дня проступали как бы из потустороннего далека, когда Бухарин уже стоял над задымленной площадью, затерявшись во втором или третьем ряду. Низринутый и вновь возвра­щенный капризом тирана, он не чувствовал ни облег­чения, ни благодарности. Унижен, выжат до последней капли, вдавлен в землю тяжелым катком — такое при­мерно было его ощущение.
        —      Здравствуйте, Николай Иванович, — заметил Бу­харина Тухачевский, — рад видеть вас в добром здра­вии.
        С грохотом проползала стальная лавина: малые плавающие танкетки, легкие БТ, средние Т-26, тяжелые Т-35. Люки круглых, огороженных сзади башен были откинуты. Командиры экипажей — ладонь возле шле­ма — проплывали в сизой пелене. Слитые с машиной, суровые и непонятные, как бронированные кентавры.
        —      Какая все-таки силища! — Егоров наклонился к самому уху Тухачевского. — С каждым годом все заметнее рост.
        Михаил Николаевич одобрительно кивнул. Началь­ник генштаба давно и прочно связал себя с высокими покровителями, но отношения, невзирая на частые столкновения, сохранялись добрые, почти товарище­ские. Стоявшие рядом Буденный и первый замнаркома Гамарник с такой же растроганной, почти отеческой улыбкой наблюдали за прохождением танков. По- своему понимая роль отдельных родов войск в совре­менной войне и чуть ли не с боем отстаивая свою точку зрения, каждый откровенно гордился и выправ­кой бойцов, и могучей техникой. Даже танкам порадовались. Снисходительно и не без задней мысли, наверное, но порадовались. Что ж, и на том спасибо.
        Тухачевского коробило от восторженных восклица­ний в честь красной конницы и ее знаменитых «ростовчанок». Ему так и не удалось пересадить лихих рубак на бронеавтомобиль. Почти четыре года пропали зазря, и то, что Красная Армия все-таки стала такой, как она есть, достигнуто в неимоверной борьбе. Не благода­ря новоявленному «создателю», а вопреки ему. Пойдя со скрипом на перевооружение, после того как дважды отверг предложенный план, Сталин по-прежнему бла­говолит к «стакавам», старым кавалеристам. Само­убийственный тезис об особой маневренности конницы кошмарным призраком витает и в генштабе, и в нарко­мате. Якира и Уборевича чуть не силком принудили выставить на маневры кавалерийские части. Неужели все еще не ясно, что танки и штурмовая авиация за несколько минут превратят орду ошалевших всадников в кровавое месиво? С кем они будут рубиться своими допотопными шашками? С танкистами, защищенными толстой броней? Лошади против стосильных моторов, пушек и пулеметов, объединенных в скоростную кре­пость, — абсурд.
        Трудно поверить, что тут можно добросовестно заблуждаться. Ворошилов и тот понимает, хоть и манев­рирует, как паяц, держа нос по ветру. И невинность соблюсти, и капитал приобрести. Но ведь так не бывает...
        Еще не развеялась гарь и не отгремели гусеницы, когда различилось нарастающее гудение моторов. Выр­вавшись из-за башенок Исторического музея и враз заполнив собою небо, пронеслись самолеты. Сверху их накрывала вторая волна, вознося над столицей имя вождя. На трибунах зааплодировали. Принято было считать, что Сталин, помимо прочих обязанностей, особо шефствует над военно-воздушным флотом.
        За регулярными частями промаршировали отряды вооруженных рабочих. В шлемах, поротно, держа на плече древко с красным флажком, бодро протопали пионеры. Физкультурники с голой грудью прошли, выжимая пудовые гири. Их сменили крепенькие дев­чата в коротких трусиках и, наконец, хлынуло поло­водье демонстрации. От Ленинского музея до Лобного места возле Василия Блаженного и далее, двумя рука­вами к реке, древняя площадь расцвела кумачом. Закачались над морем голов неисчислимые портреты и всяческие диковины на высоких платформах и длинных шестах.
        В колонне автозаводцев катили сделанный в нату­ральную величину макет новорожденного автомобиля.
        «Лазаря пел: не успеть, мол, к Первомаю, — поду­мал Сталин. — Небось, загодя позаботился, — и с улыб­кой кивнул Орджоникидзе: — Молодцы, хорошо».
        Народному шествию — с детишками на плечах, с «Да здравствует!» и «Ура!» — не видно было конца. Все повторялось, умноженное в тысячах копий: порт­реты, лозунги, возгласы, младенцы на головах. Колонны напоминали параллельные ленты конвейера, с ко­торого сходили одинаковые изделия. В едином взмахе взлетали, подобно шатунам, упитанные ляжки завод­ских спортсменок и, как рычаги, выскакивали вверх руки с флажками и ветками бумажных цветов.
        Сталин снисходительно улыбался и чуть помахивал расслабленной ладонью, не донося ее до плеча. Не хотел утомляться. Демонстрации затягивались надолго, но это был день, когда следовало показаться, чтобы видели все, и запомнили, и сохранили в себе. А ску­пость жеста подчеркивает глубину отточенного немно­гословия.
        Трудно сказать, кто сильнее устал и проголодался: члены правительства или же демонстранты, что встали затемно и черепашьим ходом проползли сюда через всю Москву. Но праздничный обед светил каждому.
        На квартире Ворошилова, одной из самых просторных в Москве, дожидался накрытый стол. Приглашенных оповестили заранее.
        —      Ты случайно не помнишь, Клим, на какой маши­не ездит Якир? — спросил Сталин.
        —      Голубой «бьюик». Его весь Киев знает.
        —      Это плохо, если весь город знает машину коман­дующего. Значит, враг тоже знает?.. Надо беречь коман­дные кадры. Скажи Лихачеву, пусть покажет тебе но­вый автомобиль. Если понравится, подари товарищу Якиру.
        15 мая. «Правда»: «О награждении работников Наркомата обороны и НКВД СССР, обеспечивших образцовый порядок при проведении парада и демон­страции».
        Орденами «Красной звезды» награждены: командарм второго ранга Алкснис, комиссар госбезопасности второго ранга Паукер, майор госбезопасности Власик.
        Паукер командовал охраной Кремля, Власик — Ближней дачи. Оба находились в прямом подчинении Сталина, минуя ГУГБ.

        28

        Неверно, что мужья обо всем узнают в последнюю очередь. Прежде чем до Гейдриха дошли слухи, что его жену слишком часто видят с Шелленбергом, шеф СД принял надлежащие меры. Он совершенно точно знал, что между Линой и Вальтером ничего нет. По крайней мере, в сфере предосудительных действий. Что же касается менее уловимой области чувств, то тут обстояло сложнее.
        Госпоже Гейдрих определенно нравился молодой, подающий большие надежды сотрудник вечно занятого делами мужа. Она мечтала о блестящей жизни, вооб­ражала себя хозяйкой маленького двора, окруженной рыцарским поклонением находчивых и отважных вассалов. Разумеется, красивых и тайно влюбленных в свою прекрасную даму, но почтительных, трогатель­но смущенных, скрывающих чувства под маской свет­ской любезности.
        Где и как она намеревалась воплотить свои грезы, можно было только догадываться. Друзья Рейнгарда менее всего походили на юных оруженосцев. В подав­ляющем большинстве они и отдаленно не понимали, что означает хороший тон. Много и жадно ели, совер­шенно не разбираясь в еде, порой до омерзения накачи­вались, мешая пиво с вином. Доходило до того, что храпели на скрипичном концерте. Если только не играл сам Рейнгард, когда приходилось, крепясь изо всех сил, изображать внимание. Их не интересовали искус­ства: живопись, поэзия, театр, не трогали красивые вещи. Они не только не отличали «Копенгагена» от «старой Вены», но даже об отечественном «мейсене» судили только по фабричному знаку «голубые мечи». Патриоты, называется! Фрау Гейдрих, знавшую толк в настоящем фарфоре, это особенно раздражало. Не на ком было взгляда остановить.
        Оллендорф, Глобоцник, Йост — просто животные. А благообразный Крюгер с глазами убийцы? Стыдно перед приличными гостями. Недалеко ушли и молодые: науйоксы, хаксы — одни фамилии чего стоят.
        Не произвел впечатления и новичок, которого Гейд­рих привел однажды к ним в дом. Эйхман, кажется... Сам он еще куда ни шло, хоть и зануда, но жена совер­шенно невозможна, настоящая скотница с какого-нибудь фольварка. Получалось, что, кроме Беренса и Хеттля, и поговорить было не с кем. Но Беренс всецело находился под влиянием шефа, молясь на него, как на икону, а Хеттля — слишком молод и тих — приглашали в дом от случая к случаю.
        Появление Шелленберга стало подлинной находкой. К тому же он быстро поднимался по служебной лест­нице, и Рейнгард, казалось, уже не мог без него обой­тись.
        Словом, фрау Гейдрих приобрела не только прият­ного и остроумного собеседника, но и изящного кавале­ра, с которым не стыдно было показаться в свете. Одеваться и то он умел в тон ее туалетам, выгод­но подчеркивая линию и цвет. Заказывая новое пла­тье, она прежде всего спрашивала его мнение. Зачем вообще нужны роскошные наряды и драгоценные поб­рякушки, если их некому оценить? И, главное, как это было до сих пор, негде толком продемонстриро­вать?
        Шелленберг распахнул для нее совершенно новые горизонты. Срочно понадобились кардиган для яхт- клуба, костюм для скачек и прочее.
        Устраивая для него приглашения на званые обеды и вечера, эти очаровательные «нечаянные» встречи, она проявляла бездну изобретательности и, пожалуй, готова была пойти немножечко дальше. Ведь у Рейн- гарда для нее никогда не находится времени: то загружен по службе, то просто устал. И вообще ему по-настоящему не хватает культуры — скрипка не в счет. Отсюда нежелание посещать оперу, собачьи выставки и аукционы. Надоели бесконечные отговорки!
        Фрау Гейдрих не догадывалась о закулисной сторо­не жизни мужа, который щедро транжирил часы и деньги, преследуя какую-нибудь прекрасную незнаком­ку. Не знала, насколько потребна для его внутрен­него самоутверждения еще одна маленькая победа. А ведь ради этого Гейдрих часто шел на немалый риск, но, добившись своего торопливо и грубо, тут же охладе­вал. Важно было вновь убедиться в собственной силе. Налететь, как вихрь, сломить волю к сопротивлению, подчинить себе без остатка — это было главное для него, не сам процесс. И уж тем более не могла заподозрить романтическая матрона, что ее верный паладин, широ­комыслящий и утонченный господин Шелленберг, сделался непременным соучастником подобных игрищ. И недели не проходило, чтобы шеф СД не вызвал на одну из множества конспиративных квартир своего любимчика. Выбрав что-нибудь более-менее подходящее из обширного гардероба, они переодевались и шли ужи­нать в ночной клуб или артистическое кафе. Если попа­дались достойные объекты, тут же пускались во все тяжкие. А то просто отправлялись искать уличных приключений.
        Это называлось «разрядкой».
        Шелленберг был достаточно проницателен, чтобы не видеть, что даже в эти интимные минуты шеф продол­жает присматриваться к нему, изучать.
        —      Где вы собираетесь провести следующее воскре­сенье, Вальтер? — поинтересовался Гейдрих, когда они сидели вдвоем в кабаре «Неистовый заяц», в недале­ком прошлом известном своими дерзкими антигитле­ровскими скетчами, ныне же полностью подконтроль­ном СД.
        —      Признаться, еще не думал, — Шелленберг с нас­лаждением потягивал охлажденный «киршвассер»: было душно и жарко.
        —      Может быть, погостите у нас?.. Совещание за­кончится в пятницу, и в нашем распоряжении практи­чески будут два дня. Сыграем в бридж, поболтаем о живописи и прочих пустяках... А то госпожа Гей­дрих жалуется, что я ее совсем забыл.
        —      Охотно, Рейнгард, — Шелленберг спокойно допил бокал. Он и сам подумывал, куда бы податься после конференции руководящего состава СД, которую шеф надумал собрать в своей летней резиденции на острове Фемарн. Даже возникла идея посетить тетю Матильду, у которой был дом на Балтийском побережье.
        —      Как ваши успехи на русском фронте?
        —       Понемногу осваиваюсь. Кстати, бросается в глаза поразительное сходство военных доктрин. Их теория глубоких операций с применением мехкорпусов и мас­сированных десантов напомнила мне что-то очень и очень знакомое. Я ничуть не удивился, когда обнару­жил аналогичные идеи у генерал-лейтенанта Гальдера... Вы читали запись его последней лекции в Цоссене?
        —       Разве я не говорил вам, что они прошли у нас превосходную школу? Наши стратеги слегка переусерд­ствовали в роли учителей. Вы согласны?
        —       С той незначительной разницей, что Советы опережают нас на два-три года. Гальдер добросовест­но повторяет Триандафиллова.
        —      Кто это?
        —      Какой-то их генерал. Судя по всему, крупный теоретик. Более подробными сведениями, к сожалению, не располагаю.
        —      Работайте, Вальтер, я постараюсь вам помочь. Возможно, мне все же удастся дожать Канариса... Вырисовывается оригинальная перспектива, — Гейдрих на всякий случай огляделся, и что-то ему, видимо, не понравилось. — Может, пойдем?
        —      Я готов, Рейнгард. У вас на Фемарне изумитель­ные закаты.
        —      Вот и чудесно, — Гейдрих казался обрадован­ным. — Вы знаете, какую штуку выкинул Папен? — поинтересовался он, словно бы мимоходом, сбегая по лестнице.
        —      Любопытно, — в тон ему откликнулся Шелленберг.
        Обычно они никогда не обсуждали деловые вопросы в подобной обстановке. Но приняв предложенные условия: «Здесь мы только товарищи, и значит, никакой субординации и никаких тайн», Шелленберг не оболь­щался и не впадал в эйфорию. Инициатива принад­лежала группенфюреру, и если ему угодно внести перемены, то это его право. На то он и шеф. В СД, кстати, недолюбливают это словечко, хоть оно и в ходу. Гитлера тоже так называли, пока Штрассеру не пришла его гениальная находка. «Вождь» — это было как раз то, что требовалось. «Шефа» Германия вряд ли бы пере­варила. Чужое и несолидное. Все равно, если бы Гит­лер принял фамилию матери. Значение слова трудно переоценить, слово — мистично.
        Они недурно встряхнулись в тот вечер и на рассвете вернулись к себе в логово. Заезжать домой уже не было смысла.
        Демонстрируя полную откровенность, Гейдрих возоб­новил разговор и поведал пикантные подробности вен­ской операции.
        —       Он думает, что обеспечил себе неприкосновен­ность, — сказал в заключение. — Весь навар в конечном счете достанется Канарису.
        —      Вас это как будто радует?
        —       Когда сдвигается что-то неповоротливое, замате­ревшее, я испытываю душевный подъем, хотя понимаю, что перемены могут быть и во вред.
        —      Вы говорили о каких-то перспективах.
        —      Похоже, вы запоминаете каждое слово.
        —      Без всякой задней мысли, — с нарочитым смире­нием потупился Шелленберг. — Так уж я устроен.
        —      И это как-то связано с венскими шалостями?
        —       Не знаю, не уверен, но из любой ситуации можно извлечь нечто полезное. По крайней мере, фюрер не будет столь снисходителен к прохвостам с Бендлерштрассе.
        —      Почему вы так думаете?
        —       Элементарная психология. Прежде чем выкурить лису, следует отогнать волка. Не так ли? Обеспечить на всякий случай тылы, — импровизируя на ходу, Гейдрих менее всего думал о последствиях рискованной интриги фон Папена. В данную минуту его интересовал один Шелленберг. Группенфюреру СС импонировали спокойствие молодого коллеги, выдержка, умение естественно держаться при любых обстоятельствах. Не о талантах речь. Таланты оценены давно. Парень да­леко пойдет, если будет чувствовать за собой направля­ющую длань. Вся загвоздка в том, как накинуть аркан. В личном деле Шелленберга, а Гейдрих прошел­ся, что называется, частым гребнем, не нашлось ни единой зацепки. Редкий случай, но подловить, при­вязав тем самым к себе, было не на чем. Это одновре­менно и раздражало, и радовало. Привлекал не только азарт борьбы. Пожалуй, и сам по себе Шелленберг нра­вился Гейдриху все больше и больше. Тем сильнее хотелось понадежней прибрать его к рукам. Встречаясь на людях с госпожой Гейдрих, очаровательный наглец не выказывал и тени страха. Притом был достаточно умен, чтобы не пытаться замести след. И все с ясной
улыбкой. И нем как рыба, хоть и понимает, что тан­цует на острие ножа. Не может не понимать.
        Балтика встретила затяжной непогодой. Задувало с северо-востока порывами, то и дело хлестал ледяной дождь. Ручные белочки сидели по дуплам и жрали запасы. Чайки и те куда-то попрятались. Лепестки жасмина усеяли траву. Сбитая хвоя облепила гранит­ные валуны, шишки надоедливо барабанили по водо­стокам.
        Но перед разъездом, как по заказу, проглянуло солнце.
        —      Крайне сожалею, Вальтер, но обстоятельства изменились, — сказал Гейдрих, когда последний катер с офицерами, зарываясь носом в желтую от грунта волну, отвалил от дощатого пирса. — Очевидно, нашему Генриху доставляет особое удовольствие отнимать у ме­ня отдых. Надеюсь, вы не оставите госпожу Гейдрих тосковать в одиночестве?
        Пока из ангара выводили его личный — 8244 — «дорнье», группенфюрер натянул кожаный реглан и проверил парашют.
        —      Желаю удачи, — Шелленберг помог убрать трап.
        —      Счастливо развеяться, встретимся в понедельник.
        Шелленберг и Лина остались одни в вилле, похожей
        на сказочный замок, среди замшелых мачтовых сосен, на суровом балтийском острове.
        А через несколько дней за бокалом «мартеля» в баре «Урания», где прослушивались все столики, кроме одного, Гейдрих поинтересовался, что же они там дела­ли. Но прежде он своими руками разлил коньяк и предложил выпить за успех. Шелленберг попробо­вал, со вкусом причмокнул и, смакуя, тонкой струйкой вытянул все до конца. Тут Гейдрих, демонстративно отставив свой бокал, и огорошил его вопросом. Ситуа­ция была острая и забавная. Грея в руках коньяк, он искоса наблюдал за холеным лицом Шелленберга: не удержался, голубчик, сглотнул слюну, и веки дрогнули. Долго пришлось дожидаться этой минуты, но тем приятнее был финал.
        —      Почему вы молчите?
        —       Не знаю, что и сказать, — Шелленберг шумно выдохнул воздух. — Надеюсь, вы пошутили?
        —       Ничуть, Вальтер. Все более чем серьезно: вы только что выпили яд.
        —      Что? — Шелленберг поперхнулся и закашлялся.
        —       Я дал вам яд, Вальтер. Если вы скажете правду, всю правду, какая бы она ни была, получите противо­ядие. Нет — дело ваше, готовьтесь держать ответ перед господом.
        —       Но это же немыслимо! — пунцовое от напряже­ния лицо Шелленберга пошло белыми пятнами.
        —       Вы уяснили свое положение?.. Я хочу знать, что у вас было с Линой. Но только правду, Вальтер! Ложь будет стоить вам жизни. И поторопитесь. Яд начинает действовать через полчаса.
        —      Что вы хотите знать? — уже спокойнее спросил Шелленберг.
        —        Как вы провели время с моей женой? Учтите, я заранее принял меры и знаю все. Каждое ваше слово записано.
        —      Тогда нечего спрашивать, раз вы и так все знаете.
        Гейдрих подосадовал, что несколько пережал. Шелленберг, надо отдать должное, держался достойно. Но игра шла наверняка, и можно было не стесняться.
        —      Мне нужно проверить вашу искренность. Это единственное, что меня интересует. Поэтому говорите, и не дай бог вам солгать!
        —      Оригинальная манера проверять людей, — Шелленберг покачал головой.
        —      Не теряйте драгоценное время, — Гейдрих демон­стративно взглянул на часы. — Мне бы не хотелось, чтобы противоядие опоздало.
        —      Итак, вам нужна правда... Какая именно?
        —      Какая бы она ни была, — повторил группенфюрер, следя за секундной стрелкой. — В любом случае я обещаю вам жизнь.
        —      Хорошо, — Шелленберг поправил угол платочка в кармашке двубортного пиджака, налил в стакан воды из сифона, но пить не стал. Собираясь с мыслями, вынул пачку «Кэмел» и зубами вытащил сигарету. — Дайте огня.
        Гейдрих с улыбкой поднес зажигалку.
        —      В тот день, когда вы улетели, мы допоздна гуляли вдоль берега, — он жадно затянулся. — Говорили о скач­ках, Новалисе, поэзии романтиков... Потом ужинали у камина. При свете огня, если вас это интересует.
        —      И все?
        —      А чего вы ждали?.. Где-то во втором часу мы разошлись по своим комнатам. На следующее утро позавтракали на открытой террасе. Опять гуляли, проехались немного верхом... А после обеда я отбыл в Берлин.
        —      Почему не остались до вечера?
        —      Вы же сами сказали, что я понадоблюсь вам в понедельник утром.
        —      Я действительно так говорил?
        —      Ну, если вы и в этом сомневаетесь... — Шел­ленберг погасил сигарету и, наклонив красиво под­стриженную, с идеальным пробором голову, глухо бросил: — Давайте ваше противоядие. Я все сказал.
        —      Все ли, Вальтер?
        —      Вы ведь приняли меры! — он было забарабанил пальцами, но сразу же убрал руку. — Или это блеф?..
        Послушайте, Рейнгард, вы узнали все, что хотели, и давайте кончим на этом.
        —      Давайте кончим! — Гейдрих со смехом плеснул в оба бокала, наполнив свой до золоченого ободка. — Это и есть противоядие. Я действительно пошутил, милый Вальтер, — дурачась, как бурш, он запрокинул голову и перелил коньяк в глотку. — С сегодняшнего дня ваши фотографии нигде не должны появляться, — сказал, выдохнув.
        Шелленберг понял, что это может означать, и сдержанно поблагодарил.

        29

        Медики, сойдясь на последний консилиум у «кругло­го стола» в кабинете, ограничились многозначитель­ными кивками. Ни диагноз — гемаррагическая пнев­мония на фоне бронхоэктазы, склероза и эмфиземы, ни ближайший прогноз разногласий не вызывали. Экзотус ожидался в любой момент.
        —       Может быть, все-таки поддержать сердце? — предложил Сперанский. Не было и тени надежды, но та самозабвенная вера, которой в ожидании скорых чудес жил институт экспериментальной медицины, приводила к постоянному двоемыслию. Он тут же пожалел о вырвавшихся словах. Стало стыдно перед коллегами.
        —       На нем и так живого места нет, — сурово бросил Плетнев. — Зачем?
        —      Маска Гиппократа, — уронил профессор Ланг.
        Сперанский распахнул застекленные створки и пред­ложил близким проститься с Алексеем Максимовичем.
        Белостоцкий отстегнул и тут же защелкнул никели­рованные замочки своего саквояжа. Плетнев прав: впрыскивания бесполезны. Ни камфора, ни глюкоза, ни новейший строфантин из Германии не оказывают уже никакого действия. Только лишние муки.
        Замыкая вместе с художником Ракицким — Соловь­ем, как его тут называли, печальное шествие, Сперанский и Белостоцкий проследовали на второй этаж. Остальные врачи задержались в кабинете. Затем и доктор Кончаловский поднялся по лестнице, машинально пересчи­тывая деревянные балясины.
        Горький спал, и сон уводил его в странствие, которое не знает конца. Исколотое иглами тело, утратив всякую память о боли, обрело непривычную легкость, почти невесомость. Какое-то могучее, но некасаемое течение несло его по темному коридору, огибая бесчисленные углы, но впереди, как белая звезда, уже светил выход.
        —      А я бы дала камфору, — как бы про себя молвила медсестра Липа, но Сперанский только устало махнул рукой.
        Кончаловский обошел кресло, в котором умирающий еще боролся с неотпускавшей его землей, и замерил пульс. Он был плох, но не хуже, чем в тот день, когда отменили инъекции глюкозы.
        —      Сопротивляется сердце...
        Изменения нарастали в угрожающей последователь­ности. Нос заострился, кончики пальцев и раковины ушей облекло свинцовой синью. Потом началась икота, руки задвигались по пледу, левая задралась вверх и бессильно отпала.
        —      Прощается, — прошептала Надежда Алексеевна, Тимоша, как прозвали домашние.
        Свесив голову вправо и бессильно уронив уже гипертрофированно набрякшие руки, Горький испускал короткие всхлипы. Ему виделся бог, но не в сиянии заоблачной славы, а в простой обстановке, похожей на кабинеты Кремля. И он спорил с богом, гневно и доказательно, ничего не боясь, не приспосабливаясь ни к каким обстоятельствам.
        Все, кто был в комнате, придвинулись к столу, где бесполезным уродливым хламом громоздились пустые кислородные подушки, стерилизаторы со шприцами, битые ампулы, пузырьки, клочья ваты.
        Липа умоляюще взглянула на Кончаловского. На Капри, когда — почти как сейчас — не осталось ни ма­лейшей надежды, она на свой страх и риск ввела Алексею Максимовичу целых двадцать кубиков камфо­ры, и он ожил.
        —      Не поможет, — покачал головой Кончаловский. — Не нужно напрасных страданий.
        Все же он спустился в кабинет, где еще оставались Левин и Ланг, жившие по соседству.
        —      Не надо мешать, коллега, — Левин устало опус­тил веки. — Пусть поступают, как хотят... Будем и родных щадить. Если им станет хоть на капельку легче... Пойдемте к нему.
        Они вошли, когда Горький переменил позу, склонив подбородок к другому плечу.
        —      Не нужно ли тебе чего, Алексей? — умоляюще, позвала Катерина Петровна, прикорнувшая было на скамеечке возле кресла.
        Одетая в черное Мария Игнатьевна Будберг нервно вздрогнула и обернулась к Тимоше, ища понимания. Торжественно-примиряющее молчание было нарушено, и это показалось кощунственным. Зачем он только вернулся? Непонятная смерть Максима, запутанные отношения, эта жуткая, давящая атмосфера вокруг. Ах, если бы он остался на Капри...
        Горький открыл глаза, еще замутненные пеленой нездешних странствий.
        —      Как тяжело возвращаться, — пробормотал из­мененным голосом, едва раздвигая занемевшие губы. — Меня унесло так далеко... Всю жизнь готовился к этой минуте... Как славно, что рядом свои.
        —      Надо сделать впрыскивание, — Сперанский нетер­пеливо махнул доктору Белостоцкому.
        —      Я сама! — вскочила Липа, торопливо расправляя складки халата.
        —      Ну вот, столько милых и разумных людей, а предлагаете... — Алексей Максимович вновь закрыл глаза и сказал после продолжительного молчания. — Хватит, — голос его заметно окреп. — Пора уходить. — Сумеречные коридоры, несущий к свету поток обещали свободу.
        Запах — Липа подступила с наполненным шприцем и смоченным спиртом тампоном — задержал его, вынуждая разлепить вобравшие чуть ли не всю телес­ную тяжесть веки. Обведя внимательно-сосредоточен­ным взглядом устремленные к нему лица, он уловил выражение тревожных тоскующих глаз и послушно кивнул.
        —      Может, проголосуем для верности, — порадовал последней шуткой. — Кто за?
        Сделав девять впрыскиваний, Липа ввела двадцать пять кубиков. Иглу выбрала самую тонкую. Но он уже не чувствовал боли.
        Катерина Петровна собралась было что-то сказать, но тут с выпученными глазами вбежала домработница и кричащим шепотом оповестила о звонке из Кремля: товарищ Сталин и Молотов желают проведать Алексея Максимовича.
        —      Если успеют...
        Горький слабо улыбнулся. Его лицо посветлело: камфора оказала живительное воздействие. Под вли­янием нечаянной отсрочки произошла и невольная психологическая перестройка. С тайной надеждой ожидали приезда вождей, отодвинув на край сознания тяжкое ожидание неизбежного.
        Со своей ближней дачи сюда, в Горки-10, на дачу четырнадцатую, Сталин привез не только Молотова, но и Ворошилова, который пребывал в расстроенных чувствах. Узнав о безнадежном состоянии Горького — Сталину доложили, едва закончился консилиум, — Климент Ефремович разрыдался. Тут была и жалость, и страх, и бессильная злоба на медицину, которая толь­ко обещает, но не может, в сущности, ничего. Разве не сулили эти сперанские, Федоровы, получив институт, оборудованный по последнему слову науки, золотые горы? «Управление человеческим организмом», «власть над слепыми силами природы» — где оно, управление? Власть — где?
        Ожидая увидеть «Буревестника революции» на смертном одре, он был ошеломлен его безмятежным видом. Горький улыбался! Горький сидел!
        Поймав торжествующий взгляд Сперанского, Кли­мент Ефремович едва удержался, чтобы не заключить в объятия кудесника. Значит, чудо возможно?!
        —      Почему столько народу? — неприязненно ози­раясь, спросил Сталин, удивленный по-своему. — Кто тут отвечает за все?
        —      Я, — Крючков, секретарь Алексея Максимовича, осторожно выступил вперед.
        —       Кто эти люди? Зачем? Вы знаете, что мы можем с вами сделать? — не взглянув на понурившегося Крючкова, Сталин вошел в комнату. — Почему такое похоронное настроение, от такого настроения здоровый может умереть... В этом доме найдется вино? — закон­чил с оттенком шутки.
        Прислуга внесла ведерко с шампанским.
        —      Выпьем за здоровье нашего дорогого Максима Горького! — провозгласил он, поднимая бокал. — А вам не следует пить, — улыбнулся Алексею Максимовичу. — Скажите, как вы себя чувствуете?
        Горький перевел разговор на литературные темы: «Цари, бояре, церковники и крестьянство» Шторма, «История гражданской войны» в дешевом издании.
        —      Делами займемся, когда вы совсем поправи­тесь, — Сталин допил вино. — Не будем долго засижи­ваться, — кивнул Молотову, — беспокоить Алексея Мак­симовича.
        Остановившись в дверях кабинета, подозвал Крюч­кова.
        —      Та, что вся в черном, кто? Монашка?
        —      Мария Игнатьевна, секретарь Алексея Макси­мовича. Она была с ним на Капри.
        —      Свечки только недостает... А в белом халате кто?
        —      Черткова, медсестра, тоже была в Италии.
        —      Всех — отсюда вон! Кроме той, в белом, что ухаживает... А этот чего тут болтается? — проходя мимо столовой, Сталин увидел стоявшего возле окна Ягоду. — Чтоб и духу его не было! — ожег взглядом Крючкова. — Ты ответишь за все.
        Горький прожил еще десять дней.
        Восемнадцатого июня профессор Давыдовский, руководивший бригадой прозекторов, опустил мозг, объявший и выси и бездны, в оцинкованное ведро.
        Диагноз полностью подтвердился: зарастание пле­вральных полостей, каверны в верхушках...
        Отмытые от крови полушария доставили в институт мозга.
        Газеты вышли в черных рамках. Хоронили по само­му высокому рангу, положенному вождям революции. На траурной вахте стояли члены Политбюро. Туха­чевскому — он был частым гостем в особняке Алексея Максимовича — выпало нести караул в одной команде с Ягодой. Поразило землистое лицо Генриха, отсутству­ющий, заторможенный взгляд. Он как-то весь опустил­ся и постарел за последние дни. Гимнастерка сидела мешком. Звездочка в просвете петлицы налезла, отогнувшись золотым кончиком, на вишневую эмаль ромба.
        «Переживает», — решил Тухачевский. Припухшие глаза Ворошилова тоже покраснели от слез.
        Было такое ощущение, словно эта смерть, ожидаемая еще восьмого, но промедлившая с последним взмахом косы — точь-в-точь как в балладе, которую Сталин вознес превыше «Фауста», — обозначила бесповоротный рубеж. «Любое — так у вождя! — побеждает смерть»?
        Прежнее, доброе или дурное, безжалостно сметено, и на опустевшие подмостки выползает таившаяся во мраке кулис неизвестность. Та самая, отвергаемая рассудком и давно угаданная обреченно тоскующим сердцем.
        Что-то похожее подступало, когда умер отец, и еще на войне, в минуты острейшей опасности. Но там решения принимались мгновенно. Действие требовало предельной собранности, концентрации мысли. Здесь же незащищенная, открытая с флангов и тыла позиция, и не знаешь, за что ухватиться...
        Совершенно спокойный Сталин, каменный Молотов, увитые крепом знамена, удушливые испарения от цветов.
        С Горьким отходила целая эпоха. Ее символы, дух.
        Вспомнился Достоевский: «Все дозволено...»
        И Ницше: «Бог умер».
        Ушел слабый исстрадавшийся человек, так меч­тавший о крыльях и так по-земному грешный.

        30

        Год, проходивший под знаком «жить стало лучше, жить стало веселее», перевалил макушку лета, сухого и жаркого. Все, что завязалось под зимними звездами, понемногу проясняли незаметно идущие на убыль дни, с их грозами и отсветами зарниц.
        27 января Сталин принимал делегацию трудящихся Бурят-Монгольской АССР. Ардан Маркизов привел в Кремль крепенькую прелестную девчушку в синей матроске. Едва справляясь с двумя охапками роскош­ных пионов, она уверенно протопала прямо в президиум. Один букет предназначался любимому Сталину, дру­гой — Ворошилову, которого Геля любила на полми­зинчика меньше.
        —      К тебе пришли, — хитро подмигнув Геле, шепнул Сталину Андрей Андреевич Андреев.
        —       Твоя? — повернулся к Маркизову вождь. — Как зовут?
        —      Ангельсина, товарищ Сталин, Геля.
        —       Ну, здравствуй, Геля, — Сталин поднял девочку, поставил на стул и забрал оба букета.
        Геля было раскрыла розовый ротик и даже умоля­юще посмотрела на маршала Ворошилова, но непонят­ная сила заставила ее промолчать.
        —      Она хочет сказать речь, — догадался, что-то такое почувствовав, Ворошилов.
        —      Это от ребят Бурят-Монголии товарищу Стали­ну! — звонко, как ее учили, отрапортовала Геля.
        —      Поцелуй! — закричали из зала.
        Под восторженные выкрики и аплодисменты Сталин взял девочку на руки, а она крепко-крепко его обняла.
        Так и сфотографировали их корреспонденты «Прав­ды» и ТАСС.
        —      А что ты мне подаришь? — спросила Геля, сидя на коленях самого доброго и самого мудрого человека на свете.
        —      Она хочет подарок? — наклонился он к Молотову.
        Когда закончилась торжественная часть, Молотов принес маленькую красную коробочку и уже собрался вручить, но Сталин перехватил и сам поднял крышечку с золотыми буквами «ЗИФ».
        —      Тебе нравится, девочка?
        В коробочке лежали замечательные блестящие ча­сики. На крышке — это она прочитала потом — было выгравировано: «От вождя партии Геле Маркизовой».
        А вечером в гостиницу «Москва» два командира принесли потрясающий патефон с набором иголок.
        Прошло шесть месяцев, для кого-то радостных и мимолетных, а для кого-то тяжких и долгих, ибо протяженность времени зависит от впечатлений, от состояния души. Геля была счастлива совершенно. И вот в одно прекрасное утро о ее счастье узнала вся советская детвора. Сначала «Правда», потом «Извес­тия» и все другие, включая любимую «Пионерку», газеты напечатали карточку, где круглолицая девочка (черные глазки, как щелочки) прижимается пухлой щечкой к щеке дорогого вождя. Замечательная фотогра­фия. Даже цветы и те вышли, как живые!
        Вскоре ее размножили на плакатах и открытках.
        Одну такую открытку командарм первого ранга Якир купил в газетном киоске в подарок сыну Петру.
        Петя повесил ее на стенке, рядом с портретом знаме­нитого летчика.
        —      Папочка! — сказал он очень серьезно. — Мне иногда становится страшно, что я мог бы родиться не в Советском Союзе...
        Перед отъездом в Одессу Якир собрал начальников родов войск. Перебазировка с зимних квартир в лагеря прошла без сучка и задоринки. В палаточных городках вовсю разворачивалась подготовка к техническим учениям. Командиры и комиссары корпусов, дивизий и бригад, разбросанных по всему театру Днестра, Збруча, Буга, Случи, Тетерева, Горыни, Десны, а также Черноморского побережья, получили своевременное оповещение.
        —      Задача у нас одна, — подвел итоги команду­ющий, — провести учения с демонстрацией всех видов техники на самом высоком уровне.
        —      Как заведено в округе, — добавил начальник Политуправления армкомиссар второго ранга Аме­лин. — По-стахановски!
        —      Обеспечить стопроцентную явку начсостава пору­чаю вам, — Якир передал списки комдиву Бутырскому, новому начштаба. — Вопросы есть?.. Тогда все свободны. Товарищей Фесенко и Тимошенко прошу задержать­ся, — он оставил обоих заместителей, чтобы еще раз четко разграничить обязанности. Тем более что ладить с Тимошенко было непросто. Слишком долго засиделся на кавалерийском корпусе и с трудом постигал значение технических средств. Не помогли ни высшие курсы, ни учеба в Германии. Оборону решительно не признавал. Шашки наголо и «ура». Любимчик нар­кома.
        Засовывая карты в планшеты, командиры подня­лись из-за стола.
        —       Желаю всласть искупаться в черноморской воде и покушать бычков, — неудачно пошутил комдив Шмидт, подойдя попрощаться. Из Дмитрия вырос превосходный танкист, но и для него время в каком-то смысле остановилось на гражданской. Что хотел, то и болтал, не считаясь ни с положением, ни с обстоятель­ствами.
        Якир сделал вид, что не расслышал, и молча подал руку. Зажег новую папиросу, позвонил домой.
        —      Я еще малость подзадержусь, Саечка, — успо­коил жену. — Как, уже сама собрала?.. Ну спасибо, спасибо... Тогда я пошлю машину... Поцелуй за меня Петра.
        Пока шофер ездил на Кирова, а потом отвозил за­ботливо уложенный чемоданчик на вокзал, где в тупике стоял личный вагон, Иона Эммануилович благополучно разрешил тонкую процедуру раздела власти и малость побалагурил с замами.
        Уехал в приподнятом настроении. С Одессой и ее портом было связано столько воспоминаний.
        «Считаю, что тов. Ягода в записке от 25 марта 1936 г. правильно и своевременно поставил вопрос о решитель­ном разгроме троцкистских кадров, — оперативно отреагировал Вышинский на посланный ему матери­ал. — ...С моей стороны нет также возражений против передачи дел о троцкистах, уличенных в причастности к террору, то есть в подготовке террористических актов, в военную коллегию Верховного суда Союза, с приме­нением к ним закона от 1 декабря 1934 г. и высшей меры наказания — расстрела...»
        20 мая опросным голосованием Политбюро приняло соответствующее постановление.
        Санкцию на арест Муралова Сталин дал заранее, не дожидаясь формального утверждения намеченных мероприятий. Список «параллельного центра» находил­ся в работе.
        Николай Иванович Муралов был активным участни­ком первой революции и одним из руководителей Московского восстания в 1917 году. Исключенный в 1927 году из партии, он только теперь решил отме­жеваться от троцкистской платформы, о чем и сообщал в заявлении, поступившем в самом начале года в ЦК. Сталин предусмотрительно распорядился оставить его без рассмотрения: слишком поздно очухался. Упорст­вующий оппозиционер подпадал таким образом под постановление. Его арест открывал интересные пер­спективы сразу по нескольким линиям. Прежде всего — по военной. В годы гражданской войны Муралов был членом РВС Третьей и Двенадцатой армий, затем — всего Восточного фронта, в последующий период коман­довал Московским и Северо-Кавказским военными округами.
        По звонку из Москвы его взяли работники управле­ния по Западно-Сибирскому краю.
        Семь месяцев и семнадцать дней он отказывался от признаний вины.
        Командира Восьмой отдельной танковой бригады Шмидта забрали на киевской квартире за неделю до начала учений. Обыск длился всю ночь, а на рассвете героя гражданской затолкали в товарный вагон с грубо сколоченными нарами и вместе с другими арестованны­ми повезли в Москву. Впрочем, об этом он узнал лишь по приезде, когда пришла пора пересесть в подогнанный к перрону «воронок». О том, что везут на Восток, догадался по солнцу, бившему сквозь щели, а куда именно — не знал.
        Очутившись в деревянном боксе внутренней тюрьмы на Лубянке, он еще на что-то надеялся, готовился что-то там доказать, но когда, стоя, в чем мать родила, увидел, как сноровисто свинтили с гимнастерки ромбы и ордена, понял: конец.
        Мерзкая, унизительная процедура телесного осмотра подкосила напрочь. Стиснув зубы, чтобы не разрыдать­ся, не врезать сплеча холуям в белых халатах, так и сяк вертевшим его, он думал только об одном: как бы не лишиться сознания. Не доставить такого удовольст­вия паразитам.
        —      Вы часом не из деникинцев? — процедил на пос­леднем пределе.
        В камере, где каждые три минуты открывался глазок, он провел, потеряв счет времени, двое суток. Не более. Установил это, погладив обросшее лицо. Почти обрадовался, когда вызвали на допрос: затеплилась какая-никакая надежда.
        С ним посменно работали Гай и Ушаков. Сначала держали на «конвейере», потом, заходясь остервенелой матерщиной, взялись за обработку. Свалив с табуретки, пинали сапогами по ребрам, резиновым шлангом поло­совали спину. Метили все больше по почкам: на третьи сутки пошла окрашенная кровью моча.
        —      Вот тебе, падла, вот, — домогался признательных показаний Ушаков. — Нашли у тебя при обыске? Все расскажешь как миленький, польско-немецкий шпион! И не таких раскалывали, не чета тебе, говно.
        Шмидт не сразу понял, чего добивается следова­тель, какую бумагу сует под нос. Постепенно дошло, что он, Дмитрий Шмидт, обвиняется в подготовке покушения на Ворошилова. Только и всего. Причем во время маневров и по заданию иностранных разведок, чтоб расчистить путь к власти командарму Якиру. Найденный при аресте график передвижения наркома служил уликой, вещественным доказательством.
        —      Но это ж какой-то кошмар! — едва ворочая распухшим языком, хрипел комдив, и кровавые пузыри выдувались на изуродованных губах. — Бред сумасшед­шего. Да такие графики раздавали всем командирам соединений! Это же легко проверить! Этапы учения...
        —      Попой-попой, сволочь, — прерывал Ушаков, сги­бая и разгибая упругую резиновую трубу. — Сейчас опять юшкой умоешься. Да нам совершенно точно известно, что твой вонючий Якир дал директиву готовить бригаду к восстанию. Когда уезжал в Вену, якобы на лечение.
        —      Чего ж мы не восстали, паскуда? — силясь приподняться с приколоченного к полу табурета, дер­нулся было Шмидт, но второй следователь оглушил его ударом по темени.
        —      Зачем горячиться? — попенял Ушаков. — Он уже на пределе. Завтра, вот увидишь, будет писать роман.
        По сценарию в «романе» Шмидта предполагалось полностью раскрыть предательскую роль верхушки Киевского военного округа во главе с Якиром и про­тянуть связи в соседний Харьковский округ, где коман­довал Дубовой. На Тухачевского требовались отдельные показания. Собственноручно написанные, вернее, пере­писанные с подготовленного варианта, поступившего лично от товарища Ежова. Остальное — по ситуации, как выйдет.
        —      Кузьмичева уже доставили? — спросил напарни­ка Ушаков. — Не знаешь? — и вызвал звонком кон­воира. — В камеру!
        Начштаба авиабригады Кузьмичева арестовали чуть позже и тоже определили во внутреннюю тюрьму. Его «прикрепили» к «хорошему» следователю, «вежли­вому». Вместо того чтобы сразу сломать подследствен­ного, ввергнув его в самое пекло, такой вариант предусматривал постепенную тактику наводящих вопросов, обстоятельное разматывание, когда неизбежно выскакивают характерные подробности и, никуда не денешься, имена. Какие угодно сначала. Глядишь, где-нибудь пригодится. Следователь предполагал раз­вернуть дело как можно шире, начав с партизанских баз, которые Якир вместе с секретарем ЦК КП(б) Косиором начали создавать еще в тридцатом году. Тысячи людей прошли тогда через учебные сборы. На них формировались лесные отряды и целые соединения. Якир не только утверждал, но зачастую и разрабатывал программу, добиваясь максимального приближения к реальным условиям партизанской вой­ны. В том, что воевать придется, и именно так — от­ступая в начальной стадии под напором противника, он не сомневался: С этой целью в приграничной полосе была развернута сеть тайников, где хранилось оружие, продовольствие, портативные
радиопередат­чики.
        В отряды подбирались специалисты широкого профиля. Подпольщик должен уметь все: изготовлять мины-самоделки, закладывать взрывчатку на же­лезных дорогах, в опоры мостов. Практикум по радио­связи проводили кадровые инструкторы. Курсанты, обнаружившие способность к работе на ключе, зачисля­лись в особую группу. Будущих партизан тренировали в прыжках с парашютом, обучали скрытно разводить костры, ориентироваться на местности, прятать бое­припасы на запасных базах.
        По личному указанию Якира опытный подрывник Старинов организовал мастерскую-лабораторию для разработки новых образцов мин. За несколько лет удалось создать автоматическую мину «колесный замыкатель», управляемую по проводам мину «удочку» и многообещающую новинку — «угольную», которая взрывалась в топке паровоза.
        —      Отрезать врага от источников снабжения — зна­чит выиграть войну, — не переставал повторять Иона Эммануилович. — Поезда с живой силой, техникой, горючим и продовольствием — под откос.
        —       Невидимый фронт зачастую становится глав­ным, — вторил Косиор.
        Однако с тридцать третьего года в оценке столь широкомасштабной деятельности Украинского (тогда) военного округа обозначился перелом.
        —       Какие-то пораженческие настроения, — отреаги­ровал Сталин на доклад комиссии. — Мы не намерены уступить врагу ни пяди своей территории.
        На учебных сборах поставили крест, базы и тайники помаленечку растащили, а отряды расформировали.
        На текущий момент похеренная инициатива Украин­ского Политбюро и лично Ионы Эммануиловича рас­ценивалась много серьезнее, чем просто «пораженчест­во», и следователь знал, как и куда разворачивать. Его не смущало, что авиатор Кузьмичев, хотя бы по роду своей деятельности, отстоял от лесных тайников и па­ровозных бункеров дальше, чем кто другой. Когда в за­говор вовлечено чуть ли не все командование, подобные мелочи не принимают в расчет. «Не имел касательства? Превосходно. А кто имел?»
        Но хитроумным логическим построениям, рассчи­танным на психологию и прочие тонкости, не суждено было воплотиться в строки протокола. Кто-то на самом верху внес некие коррективы, под которые срочно при­шлось подгонять и уготованную Кузьмичеву роль.
        Для начала комдива отправили в бокс, где постоян­но горела, выжигая мозг, трехсотсвечовая лампа, а следователя перебросили на другой участок, чтобы не простаивал зря. Коль скоро указания поступили от Ежова, в наркомате полагали, что это неспроста и ско­рее всего непосредственно связано с процессом. Недаром же следователи, ведущие Рейнгольда, Мрачковского и Дрейцера, получили добавочные инструкции. Как бы не повторилась закрутка с Иваном Никитичем, когда в пожарном порядке брали его первую жену и дочь. Ее пришлось показать Смирнову уже готовенькую, в разодранном платье, иначе бы он еще год дозревал. Кто знает, как обернется теперь? Эти вояки — крепень­кие орешки.
        Первотолчок исходил, однако, не от Ежова.
        Знакомясь с новым «Полевым уставом», Сталин за­глянул в прежние редакции и вообще порылся в уста­вах РККА. Один параграф, предписывавший беспре­кословное выполнение всех приказов командования, кроме «явно контрреволюционных», ему не понравился.
        —       Кому решать, какой приказ считать контррево­люционным, а какой революционным? — в присутствии Молотова и Жданова он излил раздражение на Воро­шилова. — Тебе или партии это решать? Может, марша­лы будут решать? Любой красноармеец начнет теперь думать, выполнять ему приказ командира или не вы­полнять. Чем вы думали, головой?
        —       Партию представляют в армии комиссары, Коба, — Ворошилов обиделся. Он не спорил по сущест­ву. Не о чем было спорить. Он защищался от оскорби­тельных личных нападок.
        —       По-твоему, комиссар ни при каких обстоятель­ствах не способен на измену? Не знали мы таких ко­миссаров... Как, по-твоему, существуют в Красной Ар­мии замаскированные враги, помышляющие о контр­революции?
        Ворошилов покрылся холодной испариной.
        —       Нельзя исключить, — в том же раздраженно- уничижительном тоне продолжал Сталин, — что отдель­ные белогвардейские козявки и ничтожные лакеи фа­шистов еще сидят в укромных норах, пользуясь благо­душием и ротозейством отдельных руководителей. Они забыли, что стоит советскому народу шевельнуть паль­цем, чтобы и следа от них не осталось. Советский чело­век должен без всяких уставов знать, как реагировать на поползновения классового врага. Надо, наконец, понять, что самым решающим капиталом являются люди. Будут у нас хорошие и многочисленные кадры в армии — наша страна будет непобедимой.
        Ворошилов так и не понял, в каком именно уставе допущена враждебная вылазка и как ее надлежит устра­нить. На всякий случай назвал авторов основных раз­делов последней редакции: Тухачевского, Туровского и Мерецкова — все члены Военного совета.
        —      От случайной ошибки никто не застрахован, члены Военного совета неверно выразились. Но мы не будем поднимать шума, — уже спокойно, но обращаясь почему-то к Молотову, заметил Сталин. — Народ любит и доверяет армии. Он ничего не жалеет для армии. Она плоть от плоти народа. Зачем кого-то преждевременно оскорблять огульными подозрениями?
        Ворошилов кисло улыбнулся: гроза прошла сторо­ной.
        А через несколько дней в газетах появился указ о награждении пятисот лучших летчиков орденами.
        Получив откорректированные списки, Ежов обнару­жил вписанное крупными буквами имя Семена Туров­ского, старого партийца-политкаторжанина, и дал сиг­нал к разработке.
        Комкор Туровский был начштаба в Харькове у Дубового, что сразу множило количество «паралле­лей». На киевских маневрах он командовал танковым корпусом. Николай Иванович существенно расширил перечень примечательных совпадений. Иные наводили на тяжелые, даже опасные мысли.
        Как в свое время Уборевичу, Якиру тоже вскоре после маневров было сделано предложение возглавить Генштаб или Военно-Воздушные Силы. То есть и того, и другого хозяин хотел — хотел ли? — перебросить на авиацию. Тут следовало скомандовать себе «стоп!» и заняться тем, что положено. Кузьмичевым, к примеру, где определенно попали в масть. Его следовало попри­держать, Кузьмичева. Он попадал в самый центр пере­сечений. Когда пойдут показания на Якира, можно определиться точнее. Уборевич («Какой из меня авиа­тор?») отказался сам, заручившись поддержкой Орджо­никидзе. Якир вроде бы не отнекивался, но тем не менее остался на Украине. По просьбе Постышева и Косиора. Он им там нужен, Якир? Его начштаба ком­дива Кучинского все-таки перевели в Москву. Началь­ником Академии Генерального штаба! С какого боку он Якиру, Дмитрий Александрович, бывший офицер? С Примаковым вопрос ясен — бойцы вспоминают ми­нувшие дни. А товарищ Кучинский?
        Ежов поднаторел в увлекательном (страшно и ве­село, как на качелях) исчислении от заданного резуль­тата к вероятным деталям, с последующей подгонкой под заданный результат. Переживая ни с чем не срав­нимое ощущение постепенного приближения к направ­ляющей воле, с ее безжалостной сверхарифметикой, он испытывал легкое головокружение. Вело, как от хорошего вина.
        Да, Кузьмичева полезно поберечь. Что общего у него с «партизанами»? За «партизан» пусть отвечает Баар и кто там еще у них? Шинкаренко? Захаров? Слива?
        Из бокса Кузьмичева вывели под руки — ослеп. Беспрерывно текли слезы.
        — Плачьте, плачьте, — успокоил опытный сокамер­ник. — Скоро начнете видеть. Обычное дело.
        По новому сценарию от него требовались показа­ния на Тухачевского, Уборевича и, понятно, Якира. Выбор Сталина вновь оказался гениален и прост: на Туровском (офицер старой армии, член РСДРП(б) с 1911 года, революционную работу начал в Чернигове гимназистом, арестован и выслан в Вятку, с 1918 года — бессменный начальник штаба соединений червонного казачества, начальник штаба Харьковского ВО, арминспектор Киевского ВО) все стягивалось в узел. Не схема — броня! Примаков — Туровский — Якир — Дубовой — Тухачевский (первое направление) и Убо­ревич — Эйдеман — Примаков — Туровский (второе).
        Пока ослепший Кузьмичев маялся в ожидании до­проса, его передали другому следователю.

        31

        На площади Сибилис, где Кибела — матерь богов выезжает на колеснице, запряженной львами, чадили свечи, задыхаясь в безветренной духоте.
        —      Viva la Libertad!^[15 - Да здравствует свобода! (исп.)]^
        —      Viva la Anarquia!^[16 - Да здравствует анархия! {исп.)]^
        Ликовали, размахивая красными и черными флага­ми, под палящим солнцем, а воск оплывал в спертом сумраке бокового придела, где, увитый цветами, пе­чально улыбался богомольцам воитель Сант Яго.
        —      Adiutorium nostrum in nomine Domini^[17 - Помощь наша в господнем имени (лат.).]^.
        Вскипала в радужных блестках хмельная пена сво­боды, лиясь через край, и кружили невидимые под куполом призраки на крыльях нетопыря, и вздыхала унылая тишина в медных решеточках исповедален. Пряча лицо под надвинутым капюшоном, рослые мо­нахи спускали в крипту тяжеленные ящики и волокли их по узким проходам в какие-то ниши, где был заму­рован прах.
        Дергаясь в пророческой лихорадке, Сальвадор Дали писал «Предчувствие гражданской войны»: каменная рука монстра-титана-гермафродита стиснула материн­скую грудь, и набух кровоподтеком ее истерзанный сосок, как светило пунцовое над пепелищем.
        В сиесту, когда Мадрид вымирает, в тавернах сонное забытье. Слышно, как мухи жужжат. От июльского зноя не спасает ни ледяная анисовка, щедро разбав­ленная водой, ни веер красотки в кромешной тьме. Разве что истерзанные солнцем глаза отдохнут немного в ленивой одури. Сон — не сон, а видения наплывают, и жилка пульсирует на потном виске, отсчитывая се­кунды.
        С приходом френте популар^[18 - Народный фронт (исп.).]^все словно перебе­сились. Демонстрации, забастовки, митинги. И слухи, слухи... Головы пошли кругом, перепутались ночи и Дни.
        В потемках, хоть и не спадает жара, лучше дышится. И работать, если перепала работа, полегче.
        Дон Мигель, объявившийся в ресторане «Эль Агиля»,негоциант, не чинится из-за пары песет. Будет что в дом принести детишкам на молоко и на олью подриду, и на бутылку вина останется.
        Грузовики из Барселоны прибывали аккурат после захода солнца, заворачивая в узкий, пропахший рыбой переулок за рестораном. Разгрузка шла при свете керосиновых ламп и в темпе, в темпе — дон Мигель подгонял. Перетаскивая туго набитые джутовые мешки, рабочие ворчали: «Не картошка, а гири». То ли жара выжгла силу, то ли клубни потяжелели.
        Потом товар развозили по тавернам на пикапах и тележках, запряженных осликом. Видно, кабатчики тоже рехнулись. Кому нужно столько картофеля? Да еще в разгар лета!
        Недоуменные вопросы отпали сами собой, когда по чистой случайности обнаружилось, что дон Мигель состоит на действительной воинской службе в чине лейтенанта, а его барселонский компаньон Хуан Гунц представляет немецкую фирму «Теуберта», строящую по всей Испании ветряные мельницы. В недалеком прошлом он тоже служил в войсках. Казалось бы, ничего из ряда вон выходящего — офицер не устоял перед соблазном сорвать хорошенький куш. С кем не бывает? Но одна маленькая подробность взорвала и эту легенду благородного дона: в мешках с картошкой оказались гранаты и разобранные на части «шмайсеры».
        Прижатый к стене тененте^[19 - Лейтенант (исп.).]^признался в связях с секретной службой Германии. Вместе с другими аген­тами он работал на Хуана Гунца. Отставной пилот «люфтваффе» Генрих Родац, имевший доступ на все аэродромы страны, тоже входил в эту сеть, но едва за­пахло паленым, перебрался в Танжер.
        Через его руки прошли десятки новеньких «юнкерсов», благополучно переправленных в марокканские владения.
        На складах «Теуберты» обнаружили ящики с ка­рабинами и лимонками, несколько ручных пулеме­тов и добрую сотню оцинкованных коробок с патронами.
        Своеобычные довольно «ветряные мельницы» — краса и гордость испанского пейзажа. Крылья их не для донкихотских копий, и помол не для хлебной печи.
        Куда ушла «картошка» и сколько ее успели «про­дать», дознаться не удалось.
        Друг принца Макса-Эгона и генерала Санхурхо спокойно дожидался своего часа, слоняясь по злачным местам особой зоны. Наслаждался морскими прогулка­ми, танцем живота и смаковал жирный «кус-кус» — денежные переводы поступали исправно.
        И вдруг как обухом по темени — Санхурхо погиб!
        —Hayquetomarlamuertecomosfueraaspirina, — успокоил его генерал Франко и перевел на немецкий: — Смерть надо принимать, как таблетку аспирина.
        Встрепенувшись от звонка будильника, Гейдрих включил «телефункен», со вчерашнего дня настроенный на волну Сеуты.
        Последняя фраза прогноза «Над всей Испанией без­облачное небо» прозвучала, когда молчаливый камер­динер в белых перчатках подал кофе в постель. По ошибке ее сочли сигналом, но парни Франциско Фран­ко уже покачивались на волнах, держа курс на Кадикс. Заменив погибшего в воздушной аварии Санхур­хо, начальник генерального штаба претендовал на роль вождя.
        Несмотря на вопиюще ненордическую внешность, он понравился Гейдриху. Сильный человек. Опреде­ленно умнее Годеда.
        Группенфюрер посмотрел на часы: если агентурные данные верны, генерал Мола должен начать действия на Севере — в Наварре и Старой Кастилии. Чуть поз­же ожидались выступления в Барселоне, Севилье и Сарагосе. Восстание в Мадриде планировалось на сле­дующие сутки.
        СД внесла известную лепту в успех предприятия, но контрольный пакет акций оставался в кармане Канариса. Старые апробированные связи: солидно, крепко и никакой кустарщины. Истинно по-немецки. Ничего не поделаешь: хочешь кушать, крутись. Розенберг тоже претендует на свой кусок пирога. Курсы, ор­ганизованные для офицеров фаланги на острове Май­орка, изрядно подбавили жару. Все равно как керосином плеснули на раскаленные угли. Испанцы — взрывча­тый материал.
        Совещание резидентов, работающих на Средиземно­морском театре, Гейдрих назначил в Шафгаузене на ближайшую пятницу, но поступила шифровка из Па­рижа, от Скоблина, и, поразмыслив, он решил выехать сегодня, вечерним поездом. Вынул из сейфа стопку паспортов и выбрал наиболее подходящий.
        —      Рейхсфюрер! —позвонил Гиммлеру по прямо­му. — Позвольте поздравить вас с замечательным днем.
        —      Спасибо, милый Рейнгард, я уже знаю. Благо­дарю от имени фюрера и, конечно, от себя лично.
        —      Вы не станете возражать, если я уеду сегодня?.. В связи с последними новостями кое-что пришлось передвинуть.
        —      Счастливого пути, Рейнгард, и, главное, береги­те себя.
        Гейдрих раздвинул зеркальные стенки и, войдя в просторный гардероб, небрежно пробежался рукой по вешалкам. Остановился на коричневом в искорку дву­бортном костюме. Чуточку старомодном, потому мало приметном. Впереди был длинный день, и его следо­вало целиком посвятить делу.
        Поезд по линии Берлин — Штутгарт — Шварц­вальд — Зинген отходил в 20.03. Можно всласть от­дохнуть в спальном вагоне, кое о чем поразмыслить. Зинген — последняя немецкая станция, следующая остановка — Шафгаузен — на территории Швейцар­ской конфедерации. Служба безопасности через под­ставных лиц сняла на окраине города уединенный дом с бассейном и садом.
        Гейдриху говорили, что именно там, в Шафгаузене, в окрестностях старого замка Муно, возвышается та самая колокольня, чьи долгие звоны вдохновили Фрид­риха Шиллера написать знаменитую балладу. Кажется, она так и называется «Песнь о колоколе». Наверное, читал гимназистом. Трагично, что исконно немецкие земли все еще разделены пограничными шлагбаумами.
        Гейдрих бросил в портфель дорожный несессер и поехал в управление СД-заграница. Переключив теле­фоны на адъютанта, раскрыл досье Николая Владими­ровича Скоблина, полковника императорской и генера­ла русской добровольческой армии.
        Биография Скоблина напоминала легенду, не в шиллеровском, конечно, духе, но в сугубо агентурном, с привкусом вдобавок бульварщины. Впрочем, только на первый взгляд.
        Сквозь дешевку проглядывал жестокий лик мате­рого разведчика-двойника, далеко не первого на запу­танных тропах международного шпионажа, но в своем роде уникума.
        Служба в драгунском полку, деникинская контр­разведка, дерзкие операции в тылу красных, арест и побег из-под расстрела, отступление в Крым, бегство на последнем пароходе с остатками разбитого войска. Затем Галлиполи, конфликт с полицией Мустафы Кемаля, служба в Белграде у Врангеля и, наконец, бла­гословенный Париж.
        Достоверные штрихи с трудом вычленялись в ме­шанине вымыслов и всевозможных слухов. Но именно на этом и строился образ. Нарочито броская театраль­щина отвлекала внимание от значительно более серь­езных вещей.
        По подозрению в связи с ЧК была арестована пе­вица Надежда Плевицкая — кумир офицерства, женщина-мечта. За несколько часов до этого Скоблин пил шампанское из ее башмачка под восторженные руко­плескания офицерского собрания. Реакция Скоблина столь же непредсказуема, как и молниеносна. Осадив во главе эскадрона тюрьму, лихой гусар освобождает прелестную пленницу и увозит в неизвестном направ­лении. Побег продуман до мелочей. Влюбленную па­рочку поджидает в какой-то сельской часовенке пья­ненький попик, свидетели, гости — все в золотых пого­нах, с саблями, под которыми и прошли молодые от аналоя к пиршественному столу. Все в лучших тради­циях русской старины.
        Понятия смещаются, поступки обретают зыбкий, раздвоенный контур. Побег из тюрьмы превращается в романтическое бегство к венцу. Дружки растроганы до слез. А поутру, явившись пред светлые очи самого главнокомандующего, парочка кидается на колени, умо­ляя простить.
        Перипетии пьески как бы навязывают главкому ха­рактерную роль «отца невесты». Суровый и непреклон­ный, он обязан смириться перед свершившимся фактом и благословить молодых. И что же Деникин? Покорно входит в образ? По легенде, записанной со слов самого Скоблина, Антон Иванович выслушал, покряхтел и мах­нул рукой: «Шпионаж — это дело мирское, а любовь — она от бога». Короче, отпустил грех, даже платочком к глазам прикоснулся. Точь-в-точь как «папочка» из какого-нибудь бродячего театра.
        Можно поверить в такое? В характере это главноко­мандующего? Образованный, умный, гуманный, но ведь вешал, и как вешал! Причем за куда меньшие прегре­шения. Или опять загадка славянской души? Как бы там ни" было, но Скоблин не только не пострадал, но и сумел отхватить генеральские погоны.
        Гейдрих так и не разрешил для себя основную за­гадку: кто кого в конечном счете завербовал? Певичка Скоблина или Скоблин певичку. Во всяком случае, он знал, на что шел, умыкнув ее из контрразведки, дей­ствовал не в запале. Если бы сбежал, все бы стало на свои места, но нет же — вернулся. На поверхности романтическая горячка, рыцарская верность даме и долгу, а в глубине — холодный расчет. Восхитительная наглость!
        В Париже Плевицкая продолжала пользоваться бе­шеной популярностью. По-прежнему обольстительная, она буквально завораживала слушателей глубоким и нежным голосом, в котором страстно рыдала их соб­ственная тоска. Великолепно декламировала стихи, отдавая явное предпочтение утонченному Георгию Ива­нову:
        Как вы когда-то разборчивы были,
        О,дорогие мои!
        Водки не пили — ее не любили —
        Предпочитали Нюи...
        Стал нашим хлебом цианистый калий,
        Нашей водой — сулема.
        Что ж — притерпелись и попривыкали,
        Не посходили с ума.
        Даже напротив — в бессмысленно-злобном
        Мире — противимся злу:
        Ласково кружимся в вальсе загробном,
        На эмигрантском балу.

        Гейдрих хорошо представлял себе подобные мело­декламации в полутьме. Под синий пламень жженки, надрывные всхлипы и восторженный вой — в апофеозе. В берлинских кабаках, где собирались русские, было то же самое.
        А ведь не утихала молва, что с парочкой, чей дом открыт для каждого, не все чисто. Ничего не действо­вало — обожал эмигрантский Париж.
        С особой силой былые подозрения возобновились в тридцатом году, когда при таинственных обстоятель­ствах — похищение? убийство? — исчез глава «Рус­ского общевоинского союза» Кутепов (Александр Павлович, полковник императорской, генерал добро­вольческой армии). Концов сюрте женераль не обна­ружила, но как свидетеля Скоблина допросили. Общее мнение склонялось к тому, что это Плевицкая уже здесь, в Париже, вовлекла мужа в операции ОГПУ. Однако примечательно, что преемник Кутепова генерал Евгений (Людвиг) Карлович Миллер не только не лишил Нико­лая Владимировича доверия, а еще теснее приблизил к себе.
        Факт, требующий оценки. Такие люди, как Миллер, как Генерал Краснов, пронесли лютую ненависть к еврейским комиссарам через все превратности судьбы и абсолютно лишены сантиментов. С ними приятно сотрудничать, несмотря на то что иррациональность порой превалирует над точным расчетом. Почти как у рейхслейтера Розенберга, в котором тоже иногда проявляется неупорядоченная стихия Востока. Миллер, пожалуй, более нордичен.
        На него имеются полные данные: был генерал- губернатором Архангельска, главнокомандующий вой­сками Северного района, военным министром и управ­ляющим иностранными делами в правительстве Север­ной области. На счету несколько карательных операций и островная тюрьма Иоханга, где ликвидировали нема­ло большевиков. Бежал за рубеж на ледоколе «Ми­нин», бросив на произвол судьбы войска. Чужд эмоций, принимает взвешенные решения, сообразуясь с реаль­ностью. Едва ли его не поставили в известность по по­воду циркулирующих слухов: РОВС сохранил спец­службы. Значит, в курсе, но не придает значения. Оче­видно, есть серьезные основания.
        В контакт с СД Скоблин вошел в середине прошлого года, когда маршал Тухачевский сделал короткую оста­новку в Берлине. Гейдрих заинтересовался предло­женным планом и пожелал лично взглянуть на автора. Внешность, манера держать себя лишь подтвердили первоначальные ожидания. Скоблин обладал незауряд­ным даром отыскивать кратчайший путь к цели и следовать по нему, не отягощаясь сомнениями. На первый взгляд, это могло показаться элементарным, почти животным чутьем, обостренным природной или благоприобретенной наглостью.
        Но ощущение прямолинейности, даже примитивизма было, пожалуй, обманчивым. Выбор следовал совер­шенно осознанно. За ним стоял кропотливый перебор фактов. Что же до наглости, то наглость скорее добро­детель, нежели порок, тем более если ее питает полней­шее презрение к роду человеческому. Скоблин не ведал внутренних запретов, пережитков моральных табу, за­ведомо обрекающих на поражение в схватке с интел­лектом ледяной стерильности. Доверять подобным субъ­ектам опасно, даже держа их на верном крючке, но сотрудничество может стать исключительно перспектив­ным, по меньшей мере интересным с эстетической сто­роны.
        Сформулировав генеральную идею обезглавить Красную Армию руками НКВД, Скоблин привел в под­крепление такую подробную информацию, что Гейдрих заподозрил ход с очень дальним прицелом. Но аген­турная проверка, затянувшаяся, к сожалению, на не­сколько месяцев, полностью подтвердила почти все све­дения. «Почти», ибо не все оказалось возможным про­верить. Двойник так двойник — на том стоит разведка, но по-прежнему смущали пестрые пятна биографии. Даже соотнося всю «романтическую» сторону исключи­тельно к легенде, оставались психологические несоот­ветствия, нюансы, которые хотелось бы прояснить.
        Но к главной задаче это непосредственно не отно­силось.
        Гейдрих начал осторожно ее прокручивать на раз­ных уровнях, и, чем дальше, тем привлекательнее она выглядела. Даже в том экстренно жгучем случае, если за Скоблиным стояла не только советская разведка, а силы, обладающие большим могуществом, Гейдрих ничего не терял. Более того, сохранялся шанс выиграть при любом варианте.
        Поезд прибыл в Шафгаузен в 11.47. Смешавшись с толпой пассажиров, группенфюрер сел в автобус, возивший туристов к знаменитому Рейнскому водопа­ду. В проспекте значилось, что в июле он производит совершенно незабываемое впечатление. Под высоким солнцем, в спектральном трепете радуг. В меру по­любовавшись грохочущими струями, мокрыми кам­нями и мокрой листвой — водяная пыль несла тяжелую грозовую свежесть, — Гейдрих направился к замку Ляуфен. Дом стоял у подножья холма, где сохранились остатки предзамковых укреплений.
        — Предположим, я соглашусь немножко помочь дядюшке Джо, — в разговоре со Скоблиным он решил сыграть напрямую. — Но чтобы попусту не трудиться, я должен знать, на ком конкретно сосредоточиться. В разное время и по разным поводам у нас перебывало слишком большое количество людей. Маловероятно, чтобы все они вдруг оказались заговорщиками. Вам не кажется, что в это трудно будет поверить?
        —       Поверить? — по лицу Скоблина пробежала вы­мученная, словно бы неживая ухмылка. — Я так пред­ставляю, что это уже не наша забота.
        —      И все же, господин генерал, хотелось бы боль­ше определенности. Предпочитаю действовать наверняка.
        —       Круг лиц не столь уж широк, чтобы долго ломать голову. Окончательный выбор облегчит имеющаяся у вас информация, если, конечно, ее удастся нужным образом подать.
        —      Иными словами, вы не располагаете точным спис­ком?
        —       Ни точным, ни каким-либо иным. Как вы пони­маете, его просто не может быть в природе. В том-то и состоит существо плана, что мы берем на себя сме­лость поразмышлять за противника. Полагаю, что не слишком ошибемся.
        —       Хорошо, — Гейдрих встал, дав понять, что беседа окончена. — В самое ближайшее время вас проинфор­мируют о моем решении.
        Пожалуй, он не был так уж разочарован. Скоблин сказал именно то, что мог или должен был сказать в сло­жившейся ситуации.
        Радио передавало, что на улицах Мадрида завяза­лись бои между повстанцами и рабочей милицией. Часть войск осталась верной правительству. Астурийские горняки сформировали вооруженные отряды в поддержку республики. Фалангисты вместе с марок­канскими формированиями вступили в Севилью.
        —       Наша борьба представляет собой не только ис­панскую, но и международную проблему. Я убежден, что Германия и Италия сочувствуют нашим целям, — сделал заявление для иностранных газет генерал Франко.
        Гейдрих позвал домоправителя (он состоял в чине унтерштурмфюрера) и распорядился договориться о встрече с адъютантом полковника Коновальца.

        32

        Театр начинается с вешалки? Похоже, что виселицы начнутся с театра.
        Фантом материализовался. И в том, что лик оборот­ня ни единой черточкой не напоминал о волчьем ос­кале, была гениальная находка создателя. Художест­венное провидение, уловившее музыкальную гамму эпохи. Позывные ее.
        У кинотеатров, где демонстрировался «Партийный билет», выстраивались длиннющие очереди. Перекуп­щики брали вдвое и втрое.
        Вот, оказывается, какой он, враг народа... Мерзкий пес, ядовитая гадина, а как выглядит? Влюбиться мож­но! Разве такого раскусишь? Тем опаснее. Тем зорче следует всматриваться в лица. Никому нельзя дове­рять — ни жене, ни мужу. «Тип умного, смелого и этим еще более опасного врага», — выразила общее мнение «Правда», откликнувшись на новаторскую ленту Ива­на Пырьева похвальной рецензией. Шпион и предатель Советского государства, убийца Павел (артист Абрико­сов) разоблачен женой Анной. Теперь зритель видит подонка глазами прозревшей советской женщины. Обо­ротень предстает в его истинном облике. Он жалок и мерзок, его хочется поскорее раздавить, как вредное насекомое.
        Впечатление оказалось настолько сильным, что в органы стали поступать заявления, разоблачавшие ин­женеров и местных партийных работников, чем-то похожих на мужественного красавца Абрикосова. Усердно писали брошенные жены. Об этом со смехом рассказывал замнаркомвнудел Берман. Наверное, были сигналы и посерьезней.
        За разносами театральных постановок, выставок живописи, творений зодчества зловеще проглядывало стремление подогреть истерию. Определенно что-то го­товилось.
        Призраки, коих гонят прочь, обретают свободу во сне. Поэтому театр — этот праздничный сон наяву — превратился в зону особого назначения. Подобно газе­там, в которых — старая российская привычка — наловчились вычитывать между строк порой вовсе и несуществующее, освещенная сцена давала выход за­давленным чувствам. В слове мудрецов и поэтов, в интонациях и манере актерской игры искали ответ на вопросы, которые лучше не задавать. И как востор­женно, как созвучно бились сердца, когда казалось, что приоткрывается некая общая истина, где, как в вол­шебной чаше, можно увидеть свое тайное отражение.
        Благосклонное внимание высочайшего мецената еще более распаляло страсти, кипевшие вокруг театраль­ных подмостков. Тут скрещиваются не только видимые всеми прожектора с их разноцветными светофильтра­ми, но и лучи невидимые, подобно рентгеновским, про­свечивающие насквозь грудные клетки и черепа. И часто в мертвенном свете неведомо где установленного экрана те, кому это положено, видели совсем не то, что в натуре. В замкнутом кругу самообольщения и начальство, и рядовая публика, всяк со своей колокольни, выискивали намеки.
        Не проходило и недели без очередного разноса. И всякий раз звучал трагическим шепотом вопрос: «За что?» Редакционная статья «Сумбур вместо музыки», с которой начался театральный год (буквально на сле­дующий день после триумфа маленькой Гели), была у всех на памяти. От нее отталкивались, как от эта­лона.
        Но тут по крайней мере были ясны истоки: Ста­лин, разгневанный и музыкой, и сюжетом, — томление духа выливается в преступный бунт, — покинул ложу. Сложнее оказалось разобраться с набиравшими гра­дусы обличениями «мейерхольдовщины». «Клоп», «Баня», «Мистерия-буфф» — это же наше, революцион­ное. Это же Маяковский! «Лучший, талантливейший»... Но не перевелись памятливые умники на Москве.
        Завзятые театралы вспоминали «Землю дыбом». Кое-кто сохранил и афишу той давней, двадцать третье­го года, премьеры: «Красной Армии и Первому Крас­ноармейцу РСФСР Льву Троцкому работу свою посвя­щает Всеволод Мейерхольд».
        Вот и достукался. Негоже художнику заискивать перед властью? А как быть, если все вокруг государ­ственное? И власть требует прославления, даже клас­сику переиначивая в угоду себе?
        — Театр, чуждый народу, обществоведению, исто­рии, — изрекает Молотов, посетив премьеру в Камерном. Его дочурка Светлана, наморщив лобик, дает оценки почтительно склоненному режиссеру Таирову. Климент Ефремович, покровитель искусств, тоже поучает. На сей раз — автора пьесы.
        На что уж Всеволод Вишневский — гроза гнилой интеллигенции и тот репреманда не избежал. Правда, дружеского, в форме совета: «Как это может получить­ся, чтоб погибала армия?» — «Даю слово большевика в три дня исправить концовку. Армия не погибнет, погибнет только комиссар». Так прямо и отрапортовал, в бравом военморовском стиле, с каким громил Бул­гакова, Пильняка, Колбасьева. Приказ дан, приказ выполнен. Злые языки говорили, что Вишневский при­ходил на читку с маузером, который, как пресс-папье, прижимал листы рукописи. Легко тому, кто так может, а кто не может? И причем, позвольте спросить, здесь святое искусство? Если Таирова с блистательной Коонен и тех начинают понемножку поклевывать, то с чем, извините, останемся? С театром зеков? Из зоны в лаг- клуб труппа шагает строем. Стрельников, сменив буш­лат с номером на фрак, лезет в оркестровую яму. На­чальник крепостного театра великой эпохи тоже дает премьеру — «Холопку».
        Булгакова «Правда» ударила с особым коварством: «Внешний блеск и фальшивое содержание». Казалось бы, какую фальшивку можно усмотреть в постановке филиала МХАТа «Мольер»? Историческую? Но исто­рический фон достоверен. Идейную? Но без натяжки трудно перекинуть мосты от эпохи Людовика-Солнце к историческому материализму. Намек на абсолютизм? Хорошо-с, предположим на минуточку, что Людовик — это Он. Кто же тогда Мольер? Сам Булгаков?,.
        То-то и оно, что все не так просто.
        Рецензент высмотрел главное — общечеловеческую трагедию и, в чем, собственно, весь ужас, не постеснял­ся записать это в вину. Не в прямую, понятно, более тонко, через реплику Мольера (артист М. Курейко из Чимкента): «Ваше величество... ведь это же бедствие, хуже плахи... За что?!»
        Вот именно: «За что?»
        Чего и говорить: звучит убийственно современно. Отсюда и тон, и грозный оргвывод: «Яншин (Бутон) своей игрой лишь усугубляет порочность пьесы».
        Бедолага Яншин просто подвернулся под руку. Иг­рал талантливо, весело, не усугубляя. Требовалось за что-нибудь уцепиться, дабы сформулировать обвине­ние против драматурга и труппы, вот и хлопнули по Яншину (Бутон). Любой актер (персонаж) мог бы ока­заться на его месте.
        Тухачевский очень жалел, что не посмотрел «Молье­ра», прежде чем пьесу сняли с репертуара. Пожалуй, в этом году он вообще по-настоящему не бывал в театре. Только в Большом на закрытых спектаклях, когда по­лагалось быть.
        А сейчас и пойти некуда: лето.
        Разве сюда?
        Московские труппы гастролировали по Союзу, и в помещении МХАТа играли украинские актеры. Давали «Много шума из ничего».
        Тухачевский соблазнился и взял билет в ложу; только-только начался второй акт. Семья отдыхала на даче в Покровском-Стрешневе, возвращаться в пустую квартиру не хотелось, а ехать, хоть и недалеко, пока­залось поздновато.
        После залитого светом фойе Михаил Николаевич не сразу разглядел в сумрачном бархатистом уединении единственного соседа, а узнав Радека, даже обрадо­вался:
        —      Карл Бернгардович?
        —      Что? — он встрепенулся. — Ах, это вы... Вот мы и встретились снова. Да вы, батенька, неисправимый театрал!
        —      Теория вероятностей, Карл Бернгардович.
        Тухачевский вспомнил, что последний раз сидел рядом с Радеком на премьере в ГОСЕТе. Михоэлс играл Лира. И как играл! Об этом долго шумела теат­ральная Москва. В антракте зашли за кулисы, поздра­вить. Масса букетов, корзин, полно народу. Кажется, были Качалов, Завадский, Иван Козловский, Андро­ников, Алексей Толстой... Словом, весь цвет. Потом у кого-то в гостях, когда Тухачевский оказался вдвоем с Михоэлсом, артист сделал неожиданное признание, надолго запавшее в душу:
        —      Я мог бы и хотел поставить «Гамлета» или «Ри­чарда Третьего», но отложил на будущее. Само время плачет слезами Лира. Это трагедия обанкротившейся ложной идеологии.
        —      А неблагодарность, предательство?
        —      Есть и это, но тема неблагодарности стара, как Ветхий завет. Она второстепенная у Шекспира.
        —      Что же тогда основное, Соломон Михайлович?.. Банкротство?
        —      Мы постигаем это через позднее прозрение Лира, когда, согбенный под ударами судьбы, он жаждет смер­ти. Помните?.. «Бездомные, нагие горемыки! Где вы сейчас? Чем отразите вы удары этой лютой непогоды в лохмотьях, с непокрытой головой и тощим брюхом?..» Как я мало думал об этом прежде...
        «Много шума из ничего» шла своим чередом, а Ту­хачевский, почти непричастно к сцене, думал о том, как все тесно, почти роковым образом связано: жизнь, судьба, искусство, политика — разные лики еди­ной реальности. И в центре — трагедия, смерть.
        Шостакович и Пастернак это чувствуют. Пильняк — тоже... Загадочная кончина Фрунзе, непонятное убийст­во Котовского. Получала развитие именно та ноющая, как задетый нерв, мысль, что мимолетно коснулась сознания еще там, возле обсыпанного цветами гроба.
        Горький умер вовремя. Новая эпоха требовала сов­сем иного искусства.
        Шепот Радека отвлек Тухачевского от невеселых раздумий.
        —      Я тут затеял одну статейку, — Карлуша жарко дохнул в самое ухо. — Нельзя ли разжиться в этой связи последними данными о росте вооружений в кап­странах? Англия меня особенно интересует.
        —      Думаю, это возможно. Здесь как раз Путна — позвоните ему. В случае чего, можете сослаться на меня.
        —      Вот спасибо!
        В зале зажегся свет. Вяло похлопав, Тухачевский и Радек встали.
        —      Не хотите в буфет? Я бы выпил стаканчик сель­терской — умираю от жары.
        —       Не поможет. Лучше совсем не пить. Пожалуй, удеру» — Михаил Николаевич подал на прощание руку. — Уйма дел. Я ведь случайно заскочил.
        Отпирая замок, Тухачевский слышал звонки теле­фона. Звонил Иона Якир:
        —      К тебе можно нагрянуть? — деловито спросил он.
        —      Жду, — так же коротко ответил Михаил Нико­лаевич.
        Якир приехал минут через десять.
        —      Я только что видел Шмидта... Ты знаешь, чтоонв тюрьме?
        —      Как тебе удалось! — поразился Тухачевский и покачал головой. — Когда ты приехал?
        —      Я здесь уже четвертый день... Меня отговаривали, но, пойми, я не мог иначе. Кузьмичев, Коля Голубен­ко... Что творится, Михаил Николаевич? — Якир говорил отрывисто, короткими затяжками хватая воздух после каждой фразы. — Ничего, если я закурю?
        —      Ты неважно выглядишь... Хочешь нарзану?
        —      Нет, а впрочем, давай.
        —      Присядем? — Тухачевский откупорил бутыл­ку. — Льда нет, извини, — наполнил хрустальный фу­жер, подвинул пепельницу — тяжелую тропическую ра­ковину.
        —      Чего там, — Якир жадно, большими глотками выпил и так же торопливо принялся глотать дым.
        —      Я знаю об арестах, — дав ему немного прийти в себя, сказал Тухачевский. — Ты поступил благород­но, хотя, наверное, следовало семь раз подумать.
        —      При чем тут это? Умные головы отговаривали, но это выше меня. Какие мы коммунисты, если будем молчать в тряпочку? Что делается с людьми? Амелина как подменили. Разве что на колени не падал — не пус­кал в Москву. Не понимает, дурак, что если у нас под носом действительно орудовали шпионы и террористы, то наше место рядом с ними — в камере. Я был бы последним идиотом, если бы промолчал.
        —      Не горячись, все не так просто, как тебе кажется.
        —      По-твоему, Дмитрий — шпион, заговорщик?.. То- то и оно! Наших боевых товарищей обвиняют в диких, совершенно абсурдных вещах, а мы трясемся, как бы чего не вышло... В общем, я позвонил самому.
        —      Он тебя принял? — не проявив удивления и как бы заранее зная ответ, спросил Тухачевский.
        —      Сказал, что такими делами не занимается и посо­ветовал обратиться к Климу.
        —      Почему к Климу?.. Это уже совсем интересно.
        —      Разговор был неплохой, ты не думай. Правда, короткий.
        —      Ты хорошо помнишь, что он тебе сказал? До­словно.
        —      Дословно? «Не волнуйтесь, товарищ Якир, если они ни в чем не виноваты, их обязательно освободят...» Примерно в этом роде. Что еще в таких случаях говорят? Потом он завел речь о командировке во Францию, и стало как-то неудобно возвращаться к вопросу. Честно говоря, я думал, что он направит меня к Ежову.
        —      Понятно, — Тухачевский задумчиво размял паль­цы. Включил настольную лампу: показалось темно­вато. — И что Ворошилов?
        —                     Когда мы увиделись, я понял, что он уже в курсе. Слушал очень внимательно. С моими доводами вроде бы согласился, но объяснил, что обвинения крайне серьезные. Я продолжал настаивать, и он позвонил тут же, при мне, туда.
        —      Кому, интересно?
        —      Я так понял, что не Ягоде — выше.
        —      Ты, конечно, рубанул свое любимое: «Ручаюсь головой»?
        —      Поговорили спокойно. И вообще, сначала он от­несся довольно сочувственно... Это было утром, около десяти, а в шестнадцать часов меня вызвали. Тон был уже совершенно иной. Ознакомил с показаниями и сразу же закатил истерику. Потом немного остыл и, покрыв меня матом, стал изъясняться в любви. По- свойски, по-простому. Ты же знаешь его. А я сидел, словно в воду опущенный. Не из-за мата, конечно... В другой обстановке я бы ему показал, как орать, но тогда у меня язык отнялся. Ситуация просто дичай­шая, — Якир раздавил окурок и тут же зажал в зубах новую папиросу, — Дмитрий признался, что хотел застрелить Ворошилова у меня в кабинете. Представ­ляешь? Я не могу даже перечислить все, что там было: подготовка восстания, продажа Украины — бред су­масшедшего! Я так и сказал: «Ему место на Сабурке, а не на Лубянке».
        —      Сабурка — это что?
        —       Так, выскочило случайно, по старой памяти... Харьковская психиатричка. Как-то мне пришлось про­ведать там нашего парня-танкиста... Ворошилов, навер­ное, ничего не понял. Какая еще Сабурка? Меня, по­нимаешь, всего колотило, и потому спуталась последо­вательность, но существо от этого не страдает. Короче, я потребовал встречи с Дмитрием. И тут он испугался. Даже голову в плечи втянул. «Опомнись, Иона, не делай глупостей, ты восстановишь против себя всех, будет только хуже...» Известная песня. Он струсил, Миша! Ты понимаешь? Член Политбюро, нарком!
        —      Странно, что тебя это удивляет.
        —      Нет, таким я его еще не видел. Это была картина... И тут я вдруг успокоился. На душе мерзко, словами не передать, а в голове абсолютная ясность. Диспози­ция, как говорится, определилась... «Климент Ефремо­вич, — говорю, — я не раз имел удовольствие видеть вас в Киеве. Для КВО каждый ваш приезд был как праздник. Мой кабинет вы знаете. Как, по-вашему, можно там выстрелить — не важно в кого — и при этом остаться целым? Если Шмидт действительно замышлял нечто подобное, значит, он не в своем уме. Пусть его покажут врачам».
        —      Так и сказал? — впервые за все время оживился Тухачевский. — А он?
        —       Жалкое зрелище. Завел все ту же пластинку: «тяжелые обвинения», «признательные показания», «заговор» ~ И что меня больше всего насторожило — приплел зачем-то Туровского, мутно, расплывчато, дес­кать, и Семен чего-то такое «прошляпил». Значит, не у нас одних,а и вХВО не все ладно. Тут я и напомнил ему приказ номер сто восемьдесят два. «В мешке, — го­ворю, — шила не утаишь. Если был заговор, то почему никто ничего не заметил? Почему заговорщики никак не проявили себя? И сколько их вообще, заговорщиков? Шмидт с Кузьмичевым? Маловато что-то для такого предприятия. С чем они собирались выступить? С тан­ковым корпусом и авиабригадой? Абсурд получается, Климент Ефремович». И ты знаешь, он вдруг что-то такое понял. «А при чем здесь приказ?» — спрашивает. «Как же, товарищ нарком, объявили вы нам благодар­ность? Кучинскому, Дубовому, Амелину, Туровскому, мне?.. А за какие заслуги? За маневры, которые, как теперь выясняется, должны были увенчаться таким, — говорю, — фейерверком? Мы, выходит, «прошляпили», а вы нас за это по головке погладили? Сказавши «А», говори «Б»: пусть и нас тогда допросят в
НКВД. Дубо­вой командовал «синими», Туровский — «красными», но маневрами руководил я. С меня и начинайте».
        —       «Безумству храбрых поем мы славу», — через силу улыбнулся Михаил Николаевич. Смерть Горького не выходила из головы. Предчувствие, интуиция — называй, как хочешь, но оно подступало, неотврати­мое. Разнородные признаки множились, складывались в еще фрагментарный, но давно предугаданный кон­тур. Иона, забубённая головушка, так и не понял, в какую ввязался борьбу. — Выходит, ты на испуг взял?
        —      Не надо иметь семь пядей во лбу, чтоб сообразить. Когда касается собственной шкуры, он очень даже чув­ствительный. Сам вызвался переговорить с кем надо. Назавтра в десять тридцать мне устроили встречу, — не докурив папиросу и до половины, Якир потянулся за новой. — Я с трудом узнал Дмитрия, это был совсем другой человек. Лунатик, марсианин... Если бы ты видел его глаза!
        —      Где это было?
        —      В тюрьме, Миша, в тюрьме, в крохотной комна­тушке без окон... «Правильно ли записаны ваши пока­зания?» — спросил я. «Нет, неправильно, — отвечает, — никакого покушения против товарища Ворошилова я никогда не замышлял». Как тебе нравится? Он хотел что-то добавить, но они не разрешили: «Никаких под­робностей». Ничего не поделаешь, раз не положено. Дмитрий спросил, могу ли я передать его письмо Воро­шилову. Я сказал, что могу.
        —      И что он пишет?
        —      Я вручил, не читая. Полагаю, что так будет правильнее. Есть, понимаешь, нюансы... Пусть разби­раются сами. — Якир сосредоточенно замолк, заново переживая тягостную сцену. — Вынужденно принимая письмо, Ворошилов повел себя странно и непоследо­вательно. Сначала поддакивал, почти лепетал, потом вдруг вскипел и разразился бранью. «Опять ты высо­вываешься! — бросил в сердцах. — Не умеешь ценить доброе* отношение. Смотри, Иона Эммануилович, не обожгись...»
        —      Будешь ожидать тут или вернешься к себе? — Тухачевский принес кухонное ведерко и вытряхнул пепельницу.
        —      Пока не знаю.
        —       Ты все сделал, как надо, даже больше, чем мог. Дальнейшее от тебя не зависит... Каков бы ни был результат. Мой тебе совет: отправляйся в Киев, пока твои орлы со страха не наделали глупостей.
        —      Пожалуй, ты прав. Тем более, послезавтра у нас Политбюро.

        33

        Выполняя обещание, данное Франко, фюрер распо­рядился поддержать его «национальную революцию» всеми имеющимися средствами. Штаб «W» военного министерства получил задание направить в Испанию, под видом добровольцев, кадровых офицеров и уско­рить поставки оружия. Геринг сразу же взял в свои руки формирование легиона «Кондор».
        30 июля на военном аэродроме Тетуана в Испан­ском Марокко приземлились двадцать транспортных самолетов «Юнкерс-52» и столько же итальянских «Капрони», предназначенных для переброски марок­канских частей. На следующий день из Гамбурга кур­сом на Кадикс отчалил транспорт «Усарамо», имея на борту немецких военнослужащих и шесть истреби­телей «Хейнкель-51». В трюмах находились запчасти для трехмоторных бомбардировщиков, прибывших ра­нее. Они уже показали себя в деле, потопив линейный корабль республики. Ящики со снарядами, фугасными, осколочными и зажигательными бомбами были достав­лены через Италию, вместе с легионерами дуче.
        Отношения между обоими диктаторами, охладив­шиеся было из-за германского нажима на Австрию, переживали пору медового месяца. Сферы влияния были разграничены к обоюдному удовольствию.
        Над Аддис-Абебой развевался фашистский штан­дарт с ликторскими фациями и двойной секирой, дни маленькой Албании были сочтены. В качестве сле­дующего шага к воссозданию Римской империи Мус­солини предполагал закрепиться в стратегическом тре­угольнике: Балеарские острова — Картахена — Сеута. Для начала итальянский военно-морской флот окку­пировал остров Майорку.
        Это вызвало сильнейшее беспокойство в Париже: над путями сообщения с Французским Марокко нависла непосредственная угроза. От правительства народного фронта ждали энергичного противодействия. Многое, если не все, зависело от владычицы морей Велико­британии. В Лондоне не преуменьшали серьезности положения. В случае конфликта противник попытается перерезать коммуникации между африканскими коло­ниями и метрополией. Но слишком велик был перевес объединенного англо-французского флота, чтобы сразу бить в колокола громкого боя. Следовало проявлять достойную выдержку.
        Не способствовали принятию скороспелых решений и слухи, тщательно скрываемые пока от постороннего мира. Они просачивались из святая святых — коро­левской опочивальни в Букингемском дворце, где еще так недавно праздновали коронацию; назревал неслы­ханный скандал, грозивший поколебать устои благо­получнейшей из монархий.
        Молодой король недвусмысленно заявил семье, что хочет жениться на некой миссис Симпсон — аме­риканской миллионерше. Мало сказать, что это, про­извело форменный шок. Короли женятся на принцес­сах крови, а не на сомнительных авантюристках. Мало того что она американка, вдобавок дважды разведен­ная, так еще и католичка! Если бы могли слышать великие венценосцы, упокоившиеся под сводами Вест­минстера, то тут же перевернулись в гробах.
        Оставался единственный выход — отречение. К это­му, похоже, и шло.
        Ощущая кончиками нервов тревожную неустойчи­вость параллелограмма разнонаправленных сил, фюрер решил во что бы то ни стало наладить взаимопонимание с англосаксами. К союзу с арийской Англией его неустанно подталкивали Геринг и Гесс. Этого же требо­вала и логика событий. На пиренейском плацдарме в любой момент могла появиться Россия.
        Через своего агента в советском посольстве Папен получил сведения, что при определенных условиях Москва будет готова прийти на помощь республикан­скому правительству.
        Агентура Канариса сообщала, что генерал Якир, командующий украинской группой войск, совершил на днях инспекционную поездку в Одессу, где начато переоборудование причалов под большие грузы. На близлежащем военном аэродроме замечено скопление скоростных двухмоторных бомбардировщиков СБ-2 конструкции Туполева. О месте их передислокации сведений не поступало.
        Традиционный распорядок внешнеполитических ве­домств уже не поспевал за стремительностью миро­вого процесса. Космические масштабы борьбы требо­вали новых зигфридов, новых посланцев Вотана. Кон­стантин фон Нейрат, Леопольд фон Хаш и прочие дипломаты старой кайзеровской школы безнадежно от­стали. Нейрат к тому же слишком тесно сошелся с ари­стократами из армии. Гиммлер выражал по этому поводу справедливые опасения.
        Риббентроп много лучше ориентируется в новых условиях. Морское соглашение с Англией — его заслу­га. Определенно пришла пора произвести перемены.
        Решение назначить Иоахима фон Риббентропа статс- секретарем было навеяно могучим порывом «Гибели богов».
        На фестиваль в Байрейт, где прошли лучшие годы любимого фюрером композитора, съезжалось все импер­ское руководство. Вагнеровский музыкальный театр, основанный в 1876 году, напоминал в такие дни оперу Кролля. С той лишь разницей, что в опере звучали речи, а здесь гремела музыка нибелунгов: «Золото Рейна», «Валькирии», «Парсифаль»...
        В тот вечер, когда исполняли «Тангейзера», фюрер и Ева Браун, его подруга, пригласили в свою ложу чету Риббентропов.
        —      Я принял решение назначить вас статс-секретарем в министерстве иностранных дел, — объявил Гит­лер в антракте.
        —       Вы сделали меня счастливейшим из людей, мой фюрер! Я не пощажу сил, чтобы оправдать ваше до­верие.
        Фрау Риббентроп все слышала, но, обмирая от вос­торга, не показала и вида. Пост был вакантный, и су­пруги не без основания рассчитывали, что на сей раз их не обойдут. Так и случилось, как предрекали друзья.
        —       Кого бы направить в Англию? — спросил Гит­лер новоиспеченного шефа дипломатии (министры при­ходят и уходят, а статс-секретари олицетворяют незыб­лемую преемственность).
        Риббентроп сделал озабоченное лицо:
        —      На сегодня это самое важное наше посольство.
        —      И вообще, каковы шансы договориться с Лон­доном?
        —      Шансы невелики, — осторожно заметил Риббен­троп. — Но тем не менее они существуют. — Он вдруг почувствовал, что его пронзила молния, открыв со­вершенно новое — третий глаз? — видение. — Пошлите меня, мой фюрер, — смиренно попросил он.
        Да, это было озарение, вдохновение свыше. В статс- секретарях можно проторчать всю жизнь, а Лондон, в случае успеха, предоставлял возможность сразу скакнуть на верхнюю ступеньку.
        Гитлер не без удивления взглянул на давнего сво­его приверженца. Отказаться от высокого поста спосо­бен не каждый. Для этого нужно иметь либо провид­ческий ум, либо бескорыстное сердце. Ни тем, ни дру­гим Риббентроп не выделялся.
        —       Спасибо за интересную мысль. Я подумаю.
        Мадам Риббентроп едва не потеряла сознание.
        Пренебречь министерской должностью ради посоль­ства, хотя бы и лондонского! На это способен один Иоахим. Неисправимый фанатик! О, только бы фюрер не согласился...
         

         

        Фюрер согласился. Уже на следующий день герман­ский временный поверенный нанес визит в Форин офис и запросил агреман.
        Риббентроп появился на приеме, устроенном Герин­гом в честь руководителей олимпийских делегаций. Торжество проходило на лужайке королевского двор­ца. Прожекторы, установленные на соседних крышах, заливали парк резким дымящимся светом. Влажная листва казалась фиолетовой, а лица людей — голу­быми. Дул пронизывающий ветер. Дамы кутались в меха. Левальд, руководитель Олимпийского комитета, надел шляпу. Имперские министры и генералы стояли вперемежку с дипломатами. Весть о назначении Риб­бентропа перестала быть новостью. Здороваясь с пос­лами, он холодно благодарил за поздравления.
        —      Скорее похоже на опалу, — сказал американ­скому послу посланник Южно-Африканского Союза Джи. — Повторяется история с Папеном.
        —      А что с Папеном?
        —      Разве вы не знаете, что он в Вене.
        —      Ах, да... Простите, забыл.
        Возвратившись из Вашингтона, Додд обнаружил в Берлине множество перемен. Влияние умеренных, к которым принадлежал Шахт, явно шло на убыль. Тон задавали фанатичные экстремисты. В сущности, необратимо менялся весь мир. Шансы на переизбрание Рузвельта довольно сомнительны. Общественное мне­ние в Штатах кренится на правый борт, грозя опроки­нуть лодку. Фриц Кун, доморощенный фюрер, раньше он работал на заводе Форда в Детройте, возит по всей Германии группы американских туристов немецкого происхождения. «Национал-социализм — это спасение для народов», — заявил он на митинге в Нюрнберге. Все его действия направляет Боле из иностранного отдела НСДАП.
        Коричневая плесень завелась и под крышей посоль­ства. Новый советник Мейер вовсю заигрывает с Герин­гом, готовя за спиной Додда почву для двусторонних переговоров. Судя по всему, наци ожидают крупных уступок с американской стороны.
        —      Чертовски холодно! — поежился, подойдя, Эрик Фиппс.
        —                     Почему англичане любой разговор обязательно начинают с погоды? — пошутил Додд. — Но вы правы, продирает насквозь. Терпеть не могу эти ужины на лужайке. Вы останетесь?
        —      Едва ли... Мне вообще начинает казаться, что пора собираться в дорогу.
        —      Вы это серьезно, сэр Эрик?
        —       Вполне. С моим складом ума все труднее стано­вится приспосабливаться к климатическим перепадам. Откровенно говоря, после назначения Риббентропа я и сам готов рекомендовать моему правительству сделать ответный жест. Здесь нужен более поклади­стый человек.
        —      Могу лишь сожалеть, — Додд беспомощно похло­пал себя по карманам, ища очки: на эстраде появились актеры в камзолах и робах восемнадцатого века. — Мне будет вас очень недоставать, сэр Эрик... Если, ко­нечно, я задержусь долее вас, — ответил он откровен­ностью на откровенность.
        —      Даже так? — Фиппс деликатно отвел глаза. — Пока вы отсутствовали, тут возникли кое-какие до­мыслы...
        —      Я в курсе, — кивнул Додд. Слухи о скорой его отставке распространял, с подачи Мейера, Геринг. — В принципе не исключено, хотя ни президент, ни гос­секретарь ничего мне об этом не говорили. Нацисты меня едва терпят, что не может не отражаться на на­строениях американцев.
        —      Демократия постоянно пасует перед диктатурой. Мы ведем себя, как кролики, загипнотизированные удавом. Куда нас вынесет, мистер Додд, на какой бе­рег?.. Я очень доверяю вашему историческому чутью.
        —      Откровенно говоря, я ощущаю себя такой же щепкой, влекомой течением. Понимание истории — это одно, а чутье... Чутье — субстанция тонкая, неуло­вимая. Признаюсь, что я не предвидел столь бурного развития испанских событий, хотя и предсказывал воз­можность установления германо-итальянского конт­роля над Европой. В конечном счете отказ от согла­сованных англо-французских действий против агрессии в Абиссинии обрек европейские демократии на гибель.
        —      Целиком и полностью с вами согласен. Испанская трагедия — прямое следствие совершенной ошибки. Гитлер и Муссолини, не опасаясь санкций, снабжают оружием военную 'хунту. За это, надо думать, они получат испанские колониальные владения. В недале­ком будущем нам будет противостоять коалиция уже из трех диктаторов.
        —      Простите, сэр Эрик, но это не более чем конста­тация свершившегося факта. Истинная перспектива рисуется в более мрачных тонах. Я далек от критики вашего правительства, но, рассуждая как историк, смею сказать: Англия проявила поразительное бес­силие, за которое вынуждена будет заплатить непомер­ную цену. Недаром говорят, что скупой платит дважды. Баланс сил постоянно сдвигается в пользу тоталитар­ных режимов. Во Франции сейчас такие раздоры, что установление диктатуры представляется неизбежным. Мы со своим изоляционизмом совершили непрости­тельную ошибку. Штаты неизбежно окажутся втяну­тыми в новую войну, но на условиях куда более худ­ших, чем сейчас, а завтра — тем более. Группа неразум­ного меньшинства в сенате нисколько не поумнела. Как видите, уроки истории никому не идут впрок... С кем это так любезничает Геббельс?
        —      Юнгер... Воин-эстет, бард, проложивший бряца­нием лиры путь стальным колоннам... Фашизм и розы! Чем это хуже, чем фашизм и меч? Фашизм и спорт?
        —      Что ж, это их время. Габриэле Д'Аннунцио, Монферлан... В России, мне рассказывали, чуть не каждый второй писатель в гимнастерке и галифе... Никогда еще сама идея демократии не выглядела столь беспомощно-жалко... Похоже, близится конец света, сэр Эрик?
        —      Мир либо переболеет злокачественным поветри­ем, либо погибнет. Хуже всего то, что клиническое течение черно-красной лихорадки протекает двояко. Отвращение к нацизму толкает наших интеллектуалов в объятия Сталина, страх перед большевизмом — в фашистскую паутину.
        —      Идея Интернационала все же ближе европей­скому идеалу, чем почва и кровь?
        —      Погодите и вы увидите, во что выльется этот эксперимент. Слишком много общих черт у величай­шего вождя всех времен и гения всех времен и народов. Тотальная организация неизбежно приведет Сталина к национальной автаркии. Национализм динамичен. Он переливает миф в энергию.
        —      Созидания или разрушения?.. В том-то и суть, что национализм и интеллект — это два антипода. С одной стороны, сила и рост, с другой — иссушаю­щий скепсис, но именно он создал все то, чем гордится человечество.
        —      Мысли о будущем угнетают меня. Ощущая пол­нейшее бессилие хоть что-нибудь изменить, чувствуешь себя таким жалким. — Фиппс простился и незаметно покинул прием.
        Дамы и кавалеры в париках оттанцевали свое. Лучи прожекторов осветили затянутое облачной пеле­ной небо. Знаменитый летчик Удет принялся выписы­вать фигуры высшего пилотажа.
        —      Боюсь, что ко мне вернется прошлогодняя про­студа, — пожаловался жене посол Додд.
        —       Сходи за пальто и шляпой, — посоветовала Мэтти. — Или совсем уедем?
        —      Четверть одиннадцатого, — он защелкнул крыш­ку карманных часов. — Из Олимпийских игр Гитлер делает себе грандиозную рекламу. Сэр Эрик прав: фашизм и пулемет, фашизм и футбол, фашизм и цветы... Ты обратила внимание, дорогая, на того господина, что стоял с Геббельсом?.. Это знаменитый романист Юнгер. Пишет ритмизованной прозой, вроде Аннунцио... Даже названия у них схожи: «Мраморные ска­лы», «Девы скал». Красивенькая дешевка. Я только сейчас обратил внимание... И этот сексуальный культ родины: невеста, жена... С рыцарским идеалом его роднит разве что фразеология, набор заезженных мета­фор. На деле же — звериная похоть и пьяный садизм.

        34

        Троцкистско-зиновьевский центр ставил главной своей задачей убийство руководителей ВКП(б) и в пер­вую очередь убийство Сталина и Кирова. Через членов центра И. Н. Смирнова и Мрачковского центр былсвязан с Троцким...   „
        Протокол допроса Г. Зиновьева
        от 23 —25 июля 1936 г.
        ...Единственным средством, с помощью которого мы можем надеяться на приход к власти, является орга­низация совершения террористических актов против руководителей ВКП(б), в первую очередь против Сталина.  Протокол допросаЛ.Каменева
        от 23 —24 июля 1936 г.
        С целью ведения в Советском Союзе троцкистской контрреволюционной работы и организации террори­стических актов над Сталиным я нелегально приехал в СССР.
        Я не решился без специальных указаний Седова идти на это и сообщил условным письмом Седову в Па­риж, что есть возможность наладить связь с крупной немецкой организацией крайне правого направления (речь идет о ГЕСТАПО...).
        Протоколы допросов В. Ольберга от 13 февраля и 9 мая 1936 г.
        В середине 1934 года Дрейцер Е. мне докладывал, что им подготовлялось одновременно убийство Воро­шилова, для чего должен был быть подготовлен Шмидт Дмитрий, бывший в армии на должности командира и не бывший на подозрении в партии.
        Протокол допроса С. Мрачковского
        от 19 —20 июля 1936 г.
        Следователь А. Я.Радзивиловский — секретарю ЦК ВКП(б)Н. И.Ежову: «Исключительно тяжелая работа в течение трех не­дель над Дрейцером и Пикелем привела к тому, что они начали давать показания».
        Содержание письма Троцкого было коротко... «До­рогой друг! Передайте, что на сегодняшний день перед нами стоят следующие задачи:
        первая — убрать Сталина и Ворошилова,
        вторая — развернуть работу по организации ячеек в армии,
        третья — в случае войны использовать всякие неуда­чи и замешательства для захвата руководства».
        Протокол допроса Е. Дрейцера
        от 23 июля 1936 г.
        Валентин Павлович Ольберг — следователю: «После Вашего последнего допроса... меня охватил отчего-то ужасный, мучительный страх смерти. Сегод­ня я уже несколько спокойнее. Я, кажется, могу огово­рить себя и сделать все, чтобы положить конец мукам. Но я не в силах возвести на самого себя поклеп и ска­зать заведомую ложь, г. е. что я троцкист, эмиссар Троцкого и т. д. Я приехал в Союз по собственной инициативе, теперь — в тюрьме уже — я понял, что это было сумасшествие, преступление. Горько раскаи­ваюсь в нем.«Ясделал несчастными не только себя, но и жену мою, брата».
        Н. И. Ежов — Я. Б.Сталину:
        «Посылаю проект Закрытого письма ЦК ВКП(б) ко всем организациям партии о террористической дея­тельности троцкистско-зиновьевско-каменевскойконтр­-революционной группы.
        Для перепроверки изложенных в письме фактов я их зачиталт.т. Агранову и Молчанову».
        Сталин вычеркнул определение «каменевской» и исправил «группу» на «блок».
        «Равным образом считается установленным, — впи­сал он для усиления, — что зиновьевцы проводили свою террористическую практику в прямом блоке с Троцким и троцкистами».
        Дойдя до четвертого раздела, где в качестве «главной задачи» блока называлось «убийство товарища Стали­на», сделал длинные «вожжи», присовокупив к себе Ворошилова, Кагановича, Кирова, Орджоникидзе, Жда­нова, Косиора и Постышева. Вячеслав Михайлович Молотов оказался обойденным, недостойным пули фа­шистских наймитов.
        Сов.секретноЭкз. №
        ЗАКРЫТОЕ ПИСЬМО ЦК ВКП(б)

        О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока.
        Обкомам, крайкомам, ЦК нацкомпартий, горкомам, райкомам ВКП(б).
        18 января 1935 года ЦК ВКП(б) направил закрытое письмо ко всем организациям партии об уроках собы­тий, связанных с злодейским убийством товарища Кирова.
        В этом письме сообщалось, что злодейское убийство Сергея Мироновича Кирова, как это было установлено судом и следствием, совершено ленинградской группой зиновьевцев, именовавшей себя «ленинградским цент­ром». В письме говорилось также о том, что «идейным и политическим руководителем ленинградского центра был московский центр зиновьевцев, который не знал, по-видимому, о подготовлявшемся убийстве тов. Ки­рова, но наверное знал о террористических настрое- ниях «ленинградского центра» и разжигал эти настрое­ния».
        Как известно, тогда Зиновьев и Каменев признали свою вину только в разжигании террористических настроений, заявив,чтоонинесут за убийство С. М. Ки­рова лишь моральную и политическую ответствен­ность...
        На основании новых материалов НКВД, полученных в 1936 году, можно считать установленным, что Зи­новьев и Каменев были не только вдохновителями террористической деятельности против вождей нашей партии и правительства, но и авторами прямых ука­заний как об убийствеС. М.Кирова, так и готовивших­ся покушениях на других руководителей нашей пар­тии и в первую очередь на т. Сталина...
        Начальник экономического отдела НКВД Миронов поехал показаться Казакову в Институт эксперимен­тальной медицины.
        Чудодей-доктор однажды посодействовал ему свои­ми органопрепаратами по мужской части. Курс лизатов вроде бы подействовал на какое-то время. Теперь же требовалась помощь иного рода: от расстройства сна. Ночные бдения вызвали полное истощение нервной системы.
        Из трехсот оппозиционеров, вот уже более года си­девших во внутренней тюрьме, на процесс «объединен­ного центра» предполагалось вывести двенадцать че­ловек, но Сталин вписал еще четырех.
        Вчерне работа была закончена. Оставалось лишь подогнать стыки, устранив разночтения в показаниях. Сталин безжалостно правил протоколы, вставлял целые абзацы, вычеркивал одни имена, добавлял другие. Усиление военного акцента потребовало корректировки всей схемы, что чрезвычайно нервировало следствен­ный аппарат. Назначенная в первом приближении дата катастрофически надвигалась.
        С главными участниками осложнений не предви­делось. Психологическое и иное давление научило их по-доброму ладить со своими «опекунами». Тем более что в обмен за сотрудничество были обещаны высокие гарантии. Зиновьева и Каменева возили в Кремль, где в присутствии Ежова с ними беседовали Сталин и Ворошилов. Иван Никитич Смирнов выговорил сво­боду для дочери и бывшей жены у Ягоды. Рейнгольда и Мрачковского дважды вызвал к себе Ежов. Словом, комплексное воздействие принесло ожидаемые резуль­таты.
        Мрачковский, не исправив ни единой запятой, подписал все шесть «парадных», заранее отпечатан­ных протоколов. Лишь на вопрос о связях с загранич­ным троцкистским центром потребовал предъявить доказательства.
        — Я и самого Маркса заставлю сознаться в работе на Бисмарка, — наставляя новичков, хвастал Заков­ский, перекованный уголовник.
        Но одно дело — выбить признание, другое — вы­ставить обвиняемых перед судом. Тут всегда есть эле­мент риска. Особенно с таким народом, как военные.
        Командир первой и пока единственной в СССР брига­ды тяжелых танков Дмитрий Шмидт не годился не то что на процесс, но даже на очную ставку. На каждом новом допросе он наотрез отказывался от прежних показаний. Работать с таким все равно что бегать по замкнутому кругу. Сколько времени и нервов погублено зря. А тут еще постоянное подхлестывание сверху, и что ни день, то требовательнее, нетерпеливее. Миро­нов сочувствовал товарищам, которые вели Шмидта и Кузьмичева. Они тоже находились на последнем пределе. По-видимому, и у Сталина нет полной уверен­ности, что открытое слушание пройдет столь же гладко, как процесс «Промпартии» или «шахтинское дело». Оно и понятно: высылать раскулаченных и чистить техническую интеллигенцию психологически легче, чем вчерашних единомышленников, товарищей по борьбе.
        Домысливая за вождя, Миронов не брал в расчет самый простой вариант. Ненавидеть можно только того, кого знаешь лично, а ненависть устраняет внутренние преграды, если имеется такая предрасположенность. Сталина не устраивали проволочки, ненужная кани­тель, в сущности, стиль давно изжившей себя машины. Она нуждалась в капитальном ремонте.
        Миронов надломился на пустяке. И все потому, что не смог избавиться от вредной привычки осмысливать каждый новый сигнал. От него требовалось одно: четкое исполнение. Он же анализировал, сопоставлял, ибо, как всякая мыслящая единица, инстинктивно стремился к пониманию.
        До вчерашнего дня ему казалось, что он-то знает, по каким рельсам несется «локомотив истории». Куда ведет его «машинист», как назвал вождя нарком путей сообщения Каганович.
        Недавно ЦК партии принял по предложению Ста­лина постановление о предоставлении органам НКВД чрезвычайных полномочий сроком на один год. Затем, опять-таки по требованию Сталина, спустили секрет­ную инструкцию о допустимости в следственной прак­тике любых форм физического воздействия в отношении «шпионов, контрреволюционеров, белогвардейцев, троцкистов и зиновьевцев».
        — Известно, что все буржуазные разведки исполь­зуют такие методы против представителей социалисти­ческого пролетариата, притом в самой отвратительной форме, — на инструктаже Ежов почти дословно воспро­извел стилистику вождя. — Возникает вопрос: почему социалистические органы государственной безопасно­сти должны быть более гуманны по отношению к беше­ным агентам буржуазии и заклятым врагам рабочего класса и колхозников? ЦК ВКП(б) считает, что методы физического воздействия должны, как исключение, применяться по отношению к известным и отъявлен­ным врагам народа и рассматриваются в этом случае как допустимый и правильный метод.
        Инструкция, по существу лишь узаконившая суще­ствующую практику, была воспринята правильно, как поощрение. Смутил неожиданный поворот в ходе след­ствия, прямого отношения к ней не имеющий. На нем и споткнулся начальник ЭКО, ибо вдруг перестал понимать, куда все идет.
        «Что вверху, то и внизу», — записано в «Изумруд­ной скрижали» Гермеса Трисмегиста. Большое от­ражается в малом, мир живых — в мире мерт­вых, внешний поток — в потоке внутреннем, под­земном.
        Последовательность имен в официальных публика­циях, равно как и расположение вождей на трибуне, проливала луч света на порядок кремлевской иерар­хии. Позволяла судить о близости того или иного вождя к вождю вождей.
        Перемещения истолковывались однозначно. Полное выпадение — тем паче.
        Внося свою правку в протоколы допросов, Сталин из показаний Рейнгольда вычеркнул фамилию товари­ща Молотова. Точнее — вычеркнул из перечня, где она стояла второй в канонизированном на данный момент ряду: Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович...
        Это должно было означать, что враги народа, замышлявшие злодейское покушение на членов пра­вительства, почему-то сделали исключение для Пред­седателя Совнаркома.
        Вывод напрашивался единственный, ибо как внеш­нее отражалось во внутреннем, так и внутреннее — подземное — столь же определяюще изменяло под­лунный мир.
        Миронов на сигнал, понятно, отреагировал и, пере­печатав протокол заново, показал подопечному. Рейн­гольд, естественно, подписал, ничуть не заботясь о том, останется Молотов в числе грядущих жертв военно- троцкистских терактов или угодит в списки другого рода. Это его не волновало. А вот Миронова оставлен­ная знакомым синим карандашом черта повергла в подобие гипнотического ступора. Примерно как в опыте с курицей, которая замирает перед меловой линией.
        Даже тот, хлестнувший бичом, окрик Сталина: «Без признаний Зиновьева не приходите» — и то пере­жить оказалось легче. По крайней мере полная ясность. А тут? Агранов ничего не знал, Ягода, если и знал, при­нял с похоронным молчанием, обращаться с вопросом к Ежову не рекомендовалось. Тем более что уже поступило указание впредь руководствоваться отредак­тированным списком. Молотов из протоколов исчез и в Закрытом письме упомянут не был. Вскоре стало известно, что Вячеслав Михайлович отбыл в Сочи, на отдых.
        Член партии с 1906 года, Молотов еще при жизни Ленина вошел кандидатом в Политбюро, занял пост Ответственного секретаря ЦК. С приходом Сталина остался в секретариате и проявил себя незаменимым аппаратным работником. От подчиненных требовал неукоснительной точности, усидчивости и послушания. Сталину служил ревностно, даже самозабвенно, но безугодливости и показной суеты. Основные этапы об­новления партии на новой основе и формирования аппарата проходили при его деятельном, порой и руко­водящем участии. Лестные слова «ближайший сорат­ник товарища Сталина» подходили к нему более, чем к кому бы то ни было. Предан по убеждению и верен из принципа, ибо Сталин олицетворял систему, пол­ностью отвечающую его, Молотова, идеалу. Извращение ленинского наследия, если оно не затрагивало внешних черт, воспринималось им как необходимое творческое развитие. Канонизированные символы революции, яв­ляясь декором власти, способствовали ее прочности и динамизму. И прежде всего — ленинская гвардия, старые большевики. Он и сам по праву принадлежал к их когорте. Широковещательный судебный процесс мог подорвать один из
краеугольных камней, что грозило потерей устойчивости. По крайней мере так ему виделось. Уголовные клейма «шпион», «терро­рист», «убийца» пятнают знамена. И дело тут не в конкретных личностях. Никого из них не жаль, они заслужили свое. Но от балласта можно избавиться и не прибегая к огласке. Опыт последних съездов позволял усовершенствовать и без того отлаженный механизм кадрового обновления.
        Ознакомившись с более-менее окончательным про­ектом процесса, включая речи защитников и послед­нее слово обвиняемых, Молотов попытался отговорить Сталина. Те, кого следовало посадить, уже благопо­лучно сидели, и он не видел необходимости в риско­ванном спектакле.
        Момент был горячий. Нежданное противодействие вызвало вспышку, усиленную застарелой неприязнью к Полине Жемчужиной, жене Молотова. И хотя разговор был с глазу на глаз, сведущие люди считали, что из отпуска Вячеслав Михайлович уже не вернется. Во всяком случае, не в предсовнаркомовский кабинет.
        Ворошилов автоматически переместился на вторую позицию, и ночи его расточились в кошмаре бессонницы. Первый среди соратников — это замечательно, а первый на очереди... Опасная честь. Списки, поступавшие из НКВД, он подписывал с лета: сначала подписывал, а уж потом читал, цепенея от ужаса.
        Встречаясь с Ежовым, хватал его полудетскую ручку и долго тряс ее, умильно заглядывал в глаза, называл себя старым чекистом. И на Военном совете предавался, часто не к месту, воспоминаниям: предсе­датель комитета по охране Петрограда, член ВЧК, нарком внутренних дел Украины.
        Письмо, в котором Шмидт обращался к своему нар­кому и боевому товарищу незабываемых дней обороны Царицына, он немедленно переправил в НКВД. Ответ не заставил себя ждать: Шмидт «вернулся» к прежним показаниям.
        Климент Ефремович позвонил по ВЧ Якиру.
        —      А ты не верил, еще и заступался за эту блядь! Они ведь и тебя намеревались убить, и Амелина твоего, и Дубового... Не вышло! Скажи спасибо нашим доблест­ным чекистам. Арестованы Туровский и Гарькавый. Ты с ним, кажется, в родстве?.. Видишь, как опутывают со всех сторон, собаки, фашистские сволочи! Ничего, всех за жабры возьмем.
        Якир медленно опустил трубку и рухнул в кресло.
        —      Илью, — ответил на испуганный взгляд жены.
        Густая кровь ударила в мозг, разрывая сосуды.
        Он не услышал звона подставки для столовых приборов, стукнувшей по краю тарелки. Уши заложило, как в пикирующем полете.
        —      Дядя Илья? — Петя прижался к матери, ища защиты от темной безжалостной силы, проявлявшей себя то телефонным звонком, то случайно подслу­шанным словом, но чаще молчанием: обрывался раз­говор, неразличимые шепоты за стеной маминой спаль­ни не давали уснуть. — Мама? — позвал он беззвучно.
        Она покачала головой и легонько оттолкнула его:
        —      Иди поиграй, — шепнула, словно маленькому. — Не надо, Маруся, я сама, — отослала домработницу, приняв блюдо с соленым арбузом.
        Якир стиснул виски и заелозил, откинувшись, по парусине чехла, но пульсирующая боль продолжала взрываться черными искрами. Горящий абажур, белая скатерть и лица, немного расплывчатые, — все подер­нулось слабой рябью, как вода от легкого дуновения.
        —       Илья, — что-то хлопнуло, как откупоренная бу­тылка, он услышал гудок машины на улице и повторил машинально, срывая с папиросной коробки заклей­ку: — Арестован Илья.
        —      Не кури, — сказала больше по привычке жена. — Лучше поешь, хоть капельку. — Первая мысль была о сестре: «Что с ними будет со всеми?» — Бедный Илья Иванович. За что?
        —      За что? — он закашлялся дымом. — Яша Лив­шиц вот так же спросил... Заика Яша.
        Об аресте замнаркома путей сообщения Лившица, в прошлом чекиста, узнали давно и как-то успели свыкнуться, не найдя объяснений. Всякий раз, когда случалось такое, приходилось повторять заново и му­чить себя бесплодными догадками, что-то выстраивать, и вновь с концами не сходились концы.
        Иона Эммануилович затворился в кабинете и ходил там от окна до дверей, хрипло покашливая, пока не искурил всю коробку.
        Илья! Начдив-45 Илья Гарькавый! Товарищ, брат... Его-то за что? Ни в каких оппозициях не замешан. Служил в старой армии? Если можно так, ни с того ни с сего, уничтожить такого человека, командующего войсками округа... Тогда все можно. Кому это надо?
        Поздно спрашивать, поздно.
        Пришла пора отвечать. Не живым — тут другие пойдут разговоры — мертвым. Без них ничего не понять. А они звали, когда еще были живыми. Теперь не зовут.
        Тогда, в начале тридцатых, красноармейцы прино­сили в штаб жуткие письма с родины. Буквы кровью наливались, как в «Страшной мести» у Гоголя. Костями стучали в окно.
        «Дядьки, а дядьки, не закапывайте, бо мы ще жи­вые!» — «Так мы сами пухнем, другий раз уж не воро­тимся, шоб вас закопать».
        Голод выкашивал деревни, целые районы, и некому было хоронить высохшие тела. Отходили в обнимку с мертвецами. Что ни хата, то братская могила. Хоть бы семенной фонд не трогали, дали как-нибудь пере­биться, так нет же, гребли подчистую: хлебозаготовки, план, чуть что — расстрел.
        Якир с Дубовым бомбардировали Харьков звонками, депешами — бесполезно. И сами ничего не решают, и в Москву звонить не хотят. Станислав Косиор жестко проводил линию.
        —      В центре знают. Все оттуда и идет, из центра.
        —      И Сталин знает? Да такого просто не может быть! От Сталина скрывают.
        Вместе с Якиром и Дубовым письмо подписали: секретарь Киевского обкома Демченко, Днепропетров­ского — Хатаевич, Одесского — Вегер.
        Из Москвы пришла телеграмма: «Дальнейшие по­ставки хлеба приостановить, наиболее пострадавшим районам оказать помощь».
        Пусть с запозданием, но справедливость восторже­ствовала. Мертвых не вернешь, а каждая спасенная душа — подарок. Пока живем, надеемся, радуемся.
        Радость, однако, была отравлена вестью, поступив­шей окольным путем.
        —      Чем у тебя военные занимаются? — указал Во­рошилову Сталин. — Они не в кооперации работают. Военные должны своим делом заниматься, а не рас­суждать о том, что их не касается.
        При первом удобном случае Климент Ефремович не преминул выговорить:
        —      Зачем было лезть вам с Дубовым? Вас это никак не касается. Еще и меня подвели. В следующий раз хорошенько подумай, прежде чем высунуться.
        Вот и сейчас, обрывая разговор, он повторил свой давний совет: «Сиди тихо и не высовывайся».
        И некого попросить за Илью. Все дороги отрезаны.
        Среди ночи Петя проснулся с криком: «Папа! Папоч­ка!» Насилу удалось успокоить.
        —      Что тебе приснилось, сын?
        —       Не помню, — глотая слезы, через силу выдавил он. Знал, что нельзя говорить. Крик еще бился в горле, и руки были, как не свои, словно остались в той суме­речной комнате, откуда уводили отца. «Папа, папочка, куда ты? За что?..»
        Утром — светило солнышко и безмерная тяжесть ушла вместе с ночью — Петя все же не удержался и рассказал.
        —      Не говори глупостей, — шикнула мать.

        35

        Отгремели ночные июльские грозы. В лесах сплош­ной россыпью вызрела земляника. На рынке бойко тор­говали грибами. Особенно уродились лисички — круп­ные, как-то по-особому хитро заверченные.
        —       Хоть косой коси, аж страшно, — судачили бабы, выкладывая на газету рыхлые горки. — Неужто к войне?
        —      Ты тут агитацию не разводи!.. Почем кучка?
        Брали целыми кошелками.
        «Фашизм — это война! Социализм — это мир!» — чернели припорошенные землицей и мохом литеры заго­ловка.
        Значит война?
        Фашисты бомбили Мадрид. Самураи прощупывали нашу оборону на всем протяжении дальневосточной границы. Не в деревенских приметах и уж конечно не в гороскопах, чем пробавлялся кровавый гитлеризм (новогодний фельетон Кольцова впечатался в память), искали сигналы грядущего. Для тех немногих, кто не умел жить сегодняшним днем, выискивая во всем осо­бенный корневой смысл, постоянное ожидание стало неизбежным бременем. Нельзя знать, откуда, с какой стороны обрушится беда, но это не будет внезапно. Заранее подготовят, оповестят.
        Прислушиваясь к каждому слову диктора, при­стально вчитывались в каждую газетную строчку. Нарочитая скупость была продиктована понятной сек­ретностью. Мелочей в такой обстановке быть не могло. Все слишком серьезно.
        В номере от 5 августа «Правда» поместила объемис­тый, двухколонник «Об академике Н. Н. Лузине. Заклю­чение по делу академика Лузина». Грозный смысл, таившийся в словах «дело» и «заключение» — многие решили, что Лузин уже арестован, — не очень подкреп­лялся, однако, легковесным характером обвинений, выдвинутых против знаменитого математика. Созда­валось впечатление, что маститые академики и профес­сора более всего уязвлены авторитетом, которым поль­зовался их коллега за рубежом. В заключении, скреп­ленном таким количеством авторитетных подписей, о самом предмете — математике — вообще не упоми­налось. А ведь это наука точная: дважды два везде и всюду четыре. И если даже сюда, в эту абстрактную сферу, от которой впрямую зависит инженерный рас­чет, а значит, индустрия, оборона, могли просочиться вредители, то их зловещие козни воистину не знают пределов.
        Привычное представление об осажденной крепости превращалось в психическую доминанту, с характер­ными признаками мании. Утверждение, кстати, не под­крепленное никакими примерами, что Лузин в основ­ном печатал свои работы только за границей, а в СССР — второстепенные, преломлялось в массовом со­знании крайне своеобразно: разоблаченный вредитель вооружал классового врага, маскируя предательство никчемными формулами и уравнениями, в которых черт ногу сломит. Назови газета вещи своими именами с при­вычной для читателя прямотой, сомнений бы не воз­никло. Но недоговоренность и хромающая на обе ноги логика порождали всевозможные кривотолки. Почему этого Лузина (авторитет-то дутый, значение работ пре­увеличенное) печатают за границей? Что-то тут не вя­жется одно с другим. Уже само определение — «второ­степенные» — разрушало основу претензий ученых мужей. Они-то, мягкотелая интеллигенция, тщатся дока­зать, что возомнивший о себе Лузин чуть ли не без­дарь, а на поверку выходит совсем иное — талант. Про­давшийся за буржуйское золото, но талант. Там ведь тоже не дураки, знают, чего брать. Тем омерзительнее
представал академик в глазах оскорбленной обществен­ности. У них торгует научными секретами, а тут барах­лом пробавляется для отвода глаз? Раз математика, думал, никто не поймет. Ничего, нашлись, которые разо­брались...
        Никто не знал, что Петр Леонидович Капица, не математик — физик, был единственным, кто написал в защиту ученого аргументированное письмо на имя Предсовнаркома Молотова. В разнузданной травле гения, составлявшего славу и гордость отечества, он прозорливо усматривал возобновление кампании про­тив науки в целом, как международного института, принципиально несовместимого с изоляционизмом. Любимый ученик великого Резерфорда, много лет про­работавший в Кембридже, Капица не утратил естест­венной, как дыхание, привычки прямо и независимо формулировать мысль.
        Молотову письмо показалось вызывающе непонят­ным, чуть ли не враждебным. «Англичанином» следо­вало бы серьезно заняться, но помешал вынужденный отпуск. Пришлось ограничиться резолюцией: «Вернуть гражданину Капице за ненадобностью».
        Но и Капице было невдомек, что Лузина просто ис­пользовали для общего фона, как Яншина (Бутона), ничуть не заботясь, как это отразится на старике, на его школе, на науке вообще. Он тоже всего лишь под­вернулся, попал в случай.
        Уже через день, когда «Правда» вышла с передови­цей «Уметь распознавать врага», начали распростра­няться слухи о широкой чистке. Изъяснялись, правда, намеками, междометиями. Умному, как говорится, достаточно. Правдинский призыв прозвучал как сигнал к бою.
        «После убийства Кирова не были до конца вскрыты все факты белогвардейской террористической деятель­ности троцкистско-зиновьевского блока и его руководи­телей, трижды презренных Троцкого, Зиновьева и Каме­нева».
        Имена, тон, эпитеты — все говорило за то, что гря­дет грандиозный судебный процесс. Второй для Зиновье­ва и третий для Каменева. Окончательный приговор сомнений не вызывал.
        «Для коммуниста не должно быть большего стрем­ления, чем стремление быть таким же бдительным, та­ким же непримиримым борцом за дело пролетариата, каким является наш вождь товарищ Сталин», — при­зывала статья.
        В том же номере нашлось место и для заметки А. Лаврецкого, посвященной пятнадцатой годовщине со дня смерти Блока: «Автор «Двенадцати» все же не увидел реальных движущих сил нового мира».
        Едва ли тут содержался запланированный намек. Для Мехлиса это было бы слишком изысканно, да и ненужно. Вьюга, напевшая слова «Ничего не жаль», сама напомнила о себе. Сколь не случайны случайные совпадения, но в них различается трубный зов роковой неизбежности.
        Как ни крути — «белогвардейские террористы», «трижды презренные», но вместе с ними будет сидеть на скамье подсудимых сама революция. Пусть и неви­дима, как тот, за вьюгой, в белом венчике из роз...
        В гаданиях («Кто еще?») потянулись хмурые дни. «Больше бдительности на любом участке», — требовала 9 августа очередная передовица. Казалось, это случится завтра, но на другой день все волшебно преобразилось. Москва приветствовала героев. Запруженные, как в самый большой праздник, улицы, кружащиеся в небе листовки, конная милиция, флаги. В открытых маши­нах с ног до головы усыпанные цветами Чкалов, Бай­дуков, Беляков. Их жены и дети. Знаменитости. Члены правительства. Стихи и песни, гремевшая в репродук­торах музыка вызывали радостное чувство подъема и облегчения.
        Что значит какая-то горстка отщепенцев перед мощью великой страны? Счастливая, героическая, могу­чая, она сметет с пути, не омрачая взора, устремлен­ного в будущее, любые преграды. Выше всех, дальше всех, быстрее всех.
        Среди победных рапортов прошло почти незамечен­ным сообщение о решении днепропетровского общего­родского партактива, озаглавленное «Презренные дву­рушники». Речи ораторов, клеймивших «небезызвест­ных оруженосцев Троцкого, Ленцера и Красного», обильно пересыпались здравицами в честь героев- летчиков. Большое и малое, будь то добро или зло, отражалось в Едином. Наши достижения! Чкалов! Что перед этой сияющей явью козни врага, будь то сам Троцкий или его ничтожные прислужники? Придорож­ный прах.
        Но замах уже угадывался — сверху донизу, повсе­местный. Областным масштабом не ограничится и до районов дойдет. Предупреждалось же: «Больше бди­тельности на любом участке». Значит, захватит и пер­вичное звено.
        10 августа из Киева сообщили по телеграфу (Ежову и Ягоде) о том, что арестованный Голубенко дал пока­зания на Пятакова.
        На другой день Ежов уже докладывал Сталину о своей беседе с Юрием Леонидовичем, первым замести­телем наркома тяжелой промышленности:
        «Он понимает, что доверие ЦК к нему подорвано. Противопоставить показаниям Рейнгольда и Голубен­ко, кроме голых опровержений на словах, ничего не может. Заявил, что троцкисты из ненависти к нему клевещут. Рейнгольд и Голубенко врут... Виновным себя считает в том, что не обратил внимания на контрре­волюционную работу своей бывшей жены... Поэтому решение ЦК о снятии с поста замнаркома и назначе­нии начальником Чирчикстроя считает абсолютно пра­вильным».
        Процесс «параллельного центра» действительно развивался параллельнос процессом «объединенного», слегка отставая по фазе. Каменева, Евдокимова, Рейн­гольда и Дрейцера вынудили подписать показания.
        На пересечении волн, что усиливали друг друга, зарождались и центры «троцкистского заговора в РККА».
        «Локомотив истории» спешил наверстать четырех­летнее опоздание. Так вычислил машинист.
        И вот грянуло, разразилось.
        ВРАГИ НАРОДА ПОЙМАНЫ С ПОЛИЧНЫМИ

        Мы публикуем сообщение Прокуратуры СССР о передаче на рассмотрение Военной коллегии Верхов­ного Суда СССР дела Зиновьева, Каменева, Евдоки­мова, Смирнова И. Н., Бакаева, Мрачковского, Тер-Ваганяна, Гольцмана, Рейнгольда, Пикеля и других по обвинению в организации ряда террористических актов против руководителей ВКП(б) и советского госу­дарства.
        «Правда», 15 августа 1936 года
        В ПРОКУРАТУРЕ СССР

        Следствием установлено, что троцкистско-зиновьевский блок организовался в 1932 году по указаниюЛ.Троцкого и Зиновьева в составе: Зиновьева, Каме­нева, Евдокимова, Бакаева, Смирнова И. Н., Мрачков­ского, Тер-Ваганяна и других и что совершенное 1 де­кабря 1934 года злодейское убийство т. С. М. Кирова было подготовлено и осуществлено также по непосредст­венному указаниюJI.Троцкого и Зиновьева и этого объединенного центра.
        Этот день заместитель командующего войсками Ле­нинградского военного округа комкор Примаков встре­тил в Лефортовской тюрьме. Его взяли накануне, 14 ав­густа, и без задержки препроводили в Москву.
        Лефортово успело снискать дурную известность, но он еще ничего не знал об особом изоляторе НКВД. Если на Лубянке, по крайней мере на первых порах, избиение и пытки получили сравнительно ограниченное распространение, то здесь это стало обыкновением.
        У каждой тюрьмы свое лицо и свои специфические традиции. В одной конвоир звякает ключами, преду­преждая, что ведет на допрос заключенного, в дру­гой — постукивает по пряжке ремня. Разница не суще­ственная, а результат один. Заслышав такую музыку, встречный надзиратель запихивает своего подопечного в ближайший бокс. Чтоб не знали, не видели, не обща­лись ни взглядом, ни жестом.
        Все некрополи земли в сущности неразличимы, как люки для сточных вод. Внешний поток продолжается подспудным течением. Склепы да мавзолеи, один дру­гого богаче, — это живым, а мертвому — безвременье нижнего мира. И переход к потустороннему несущест­вованию всюду достигается одинаково: через смерть.
        Зримыми приметами ее стала гнусная процедура домашнего обыска, тоска и ужас в глазах родных. Оплакав живого без слез и стонов, они проводили в дорогу безропотную тень.
        И круги, что ей суждено пройти — тюремные кори­доры, как нарочно, смыкались ярусами — были неис­числимы. В Лефортове и при старом режиме было не­сладко. Ныне ж его мрачную славу составили много­дневный конвейер и пытка бессонницей. Прежде чем попасть на тюремные нары, предстояло пройти через несколько последовательных этапов, каждый из кото­рых безжалостно отрезал дороги назад.
        Спороли пуговицы, отняли ремни, даже резинку из трусов вытянули, забрали очки. И, как венец всего, холодное надругательство над неостывшим телом:
        —      Раскройте рот, раздвиньте ягодицы и прочее.
        —      Думаешь, ты человек? — скажет на первом доп­росе следователь. — Ты — дерьмо. Так и запомни на будущее: дерьмо.
        И будет по-своему прав.
        Примакову на первом этапе повезло, если это можно назвать везением. Ему достался обходительный следо­ватель. Точнее — он достался такому следователю. Ком- кора допрашивал сам Слуцкий, начальник иностран­ного отдела. Возможно, тут сыграли свою роль подроб­ности биографии (Примаков был военным советником в Китае, военным атташе в Японии и Афганистане), но скорее всего сработали иные причины. Прежде всего процесс, на который денно и нощно работал весь нар­комат.
        —      В чем меня обвиняют? — спросил Примаков после того, как Слуцкий занес в протокол обязатель­ные ответы: фамилия, звание, последняя должность и прочее.
        —      Куда вы так спешите, Виталий Маркович? — будто сочувственно улыбнулся Слуцкий. — Впрочем, я вас понимаю, хотя, к сожалению, не могу ничем обра­довать... Вам, Виталий Маркович, инкриминируется участие в боевой группе троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации... Вас это устраи­вает?
        Арест и все, что за ним последовало, многому на­учили Примакова. Он не возмущался, не спорил, хотя голос так и срывался на крик, но как можно спокой­нее — даже сам удивлялся себе, точно наблюдал за кем-то посторонним извне, — отвел обвинение.
        —      Значит, не признаете? — Слуцкий дал ему выго­вориться. — Отрицаете?
        —      Целиком и полностью.
        —      Что ж, дело ваше, так и отразим в протоколе... О существовании военной троцкистской организации тоже не знали?
        —      Впервые слышу от вас.
        —      Ас этим как быть? — Слуцкий, словно в совете нуждался, ознакомил с показаниями Рейнгольда и Мрачковского. — Помогите нам разобраться, Виталий Маркович.
        Примаков с готовностью соглашался, но многослов­ная эквилибристика постоянно сбивала с толку, и он терял стержневую нить. Слуцкий тут же задавал два- три уточняющих, внешне невинных вопроса и давал прочитать протокол.
        —      Правильно записано? Правильно? — скрупулез­но беспокоился он. — Если что не так, вы скажите...
        В записи как будто отражено было верно, но на сле­дующем допросе обнаруживался какой-то упущенный нюанс, который нежданно обретал самостоятельную значимость, затемняя вчера еще совершенно прозрач­ную картину.
        Это вызывало ненужные оправдания и, как следст­вие, чувство вины, хоть на то и не было оснований. Примаков впадал в тихое отчаяние, ощущая грудную слабость и жжение, отдававшее тупой болью в спине, чуть пониже лопатки.
        —      Какие у вас отношения с Путной? — спрашивал следователь. — Вы передавали инструкции Шмидту?
        Так продолжалось из ночи в ночь две долгих не­дели.
        Ласковый, обходительный следователь приглашал к совместному размышлению, рекомендовал полностью разоружиться и помочь партии. Выпадали дни, когда Виталий Маркович чувствовал себя настолько плохо, что готов был согласиться на все, только бы кончилось это тихое истязание. Но даже на грани беспамятства он продолжал сопротивляться с ожесточением обре­ченного.
        —      Отрицаю! — упрямо твердил, не вдумываясь в существо, или просил вызвать врача.
        Врач щупал пульс, давал успокоительные капли. Слуцкий, не теряя терпения, повторял вопрос.
        —      Да, состоял в оппозиции, но полностью отмеже­вался. К деятельности контрреволюционной организа­ции никакого отношения не имею, — стоял на своем Виталий Маркович, не желая вдаваться в подробности, которые засасывали, как болотная жижа.
        29 августа он заявил, что хочет написать заявление на имя Ягоды.
        —      Лучше обратитесь к замнаркома товарищу Агра­нову, — порекомендовал Слуцкий и выдал чистый лист.
        «Очень прошу Вас лично вызвать меня на допрос по делу троцкистской организации. — Сжимая трясущееся перо, Примаков выводил букву за буквой. Слово отдели­лось от смысла. Он едва улавливал взаимосвязь непос­лушных и как бы выхолощенных фраз. Поэтому повто­рялся, не сознавая, что его вертит по кругу. — Меня все больше запутывают, и я некоторых вещей вообще не могу понять сам и разъяснить следователю. Очень про­шу вызвать меня, так как я совершенно в этих обвине­ниях не виновен. У меня ежедневно бывают сердечные приступы...»
        —      Товарищ Агранов сейчас очень занят, — сказал Слуцкий на следующей ночной встрече. — Так что уж придется потерпеть, Виталий Маркович. Будем разби­раться дальше.
        —      В чем разбираться? В чем?.. Вся моя жизнь перед вами. Она отдана революции. Зачем вы меня запуты­ваете? Я честный большевик, вы понимаете это?
        —      Не совсем так, гражданин Примаков, — Слуцкий заговорил с официальной сухостью. — Постановлением Парткомиссии КПК от 27 августа вы исключены из партии, как контрреволюционер-троцкист... Вот как в действительности обстоят ваши дела, Виталий Марко­вич, — голос его слегка потеплел. — Мне искренне жаль вас, но вы сами во всем виноваты.
        —      Думаете, это конец? — превозмогая удушье, про­хрипел Примаков. — Нет, это еще не конец! Я буду бороться.
        —      С кем бороться, Виталий Маркович? — Слуцкий изумленно втянул голову в плечи. — С партией? С КПК — совестью партии?
        —      Я подам апелляцию.
        —      И вы всерьез надеетесь, что это может что-нибудь дать? — следователь с интересом вгляделся в сумрачно- собранное лицо комкора. Неужели он и впрямь рас­считывает чего-то добиться? Небывалый случай! Не желает смириться? Не может понять, что машина, кото­рая втянула его, не имеет обратного хода? Начальник секретного Политического отдела Молчанов крест-на- крест перечеркнул его партийный билет, когда пришла выписка из решения Партколлегии. Таков порядок, и никто не протестует. Снявши голову, как говорится, по волосам не плачут. Тоже мне Дон Кихот!
        —      Будь по-вашему, — поколебавшись, решил Слуц­кий. — Пишите.
        Совершенно секретнотов. Шкирятову

        Направляю Вам справки на арестованных участ­ников контрреволюционной троцкистско-зиновьевской антисоветской организации в СССР
        1.     Серебрякова Л. П.
        2.     Примакова В. М.
        3.     Зюк М. О.
        4.     Путна В. К.
        5.     Жаренова В. А.
        6.     Тивель-Левит А. Ю.
        Начальник секретного Политического отдела ГУГБ.
        Комиссар государственной безопасности 2-го ранга
        Г. Молчанов
        от 21.8.36 № 110281
        СПРАВКА

        Примаков Виталий Маркович, 1897 г. рождения. Член ВКП(б) с 1914, партбилет № 0471519. До ареста зам. командующего войсками Ленинградского Военного Округа. Является участником военной контрреволюци­онной троцкистской организации, входящей в качестве составной части Всесоюзной террористической контрре­волюционной организации^[20 - Так в подлиннике.]^.
        Принимал непосредственное участие в подготовке террористического акта против тов. Ворошилова.
        Зам. начальника 1-го отделения СПО ГУГБ, капитан государственной безопасности
        26 августа 36                                                                           
        Григорьев
        Строго секретно
        Комиссия Партийного контроля при ЦК ВКП(б)^[21 - На обороте инструкция:«Порядок пользования секретными документами КПК при ЦК. Товарищ, получающий конспиративные документы, не может ни пе­редавать их, ни знакомить с ними кого бы то ни было, если нет на то специальной оговорки КПК.Копировка указанных документов и делание выписок из них категорически воспрещаются ».]^
        Москва, Центр, ул. Куйбышева, 14 СПО НКВД т. Молчанову (для ознакомления
        Примакова В. М.) ЦК ВКП(б) т. Власову, в дело (3)
        27.8.36
        Заседание Партколлегии КПК № 146/2 Слушали: дело Примакова В. М. Примаков Виталий Маркович, г. р. 97, член ВКП(б) с 1914 (партбилет изъят НКВД), последнее время комкор, заместитель командующего войсками Ленинград­ского Военного Округа.
        Обвиняется в контрреволюционной троцкистской деятельности.
        (Доклад т. Семенова, заочно)
        Постановили: исключить Примакова В. М. из рядов ВКП(б) как контрреволюционера.
        Секретарь Парткомиссии Шкирятов
        Совершенно секретно

        Комиссия Партийного контроля при ЦК ВКП(б)
        тов. Шкирятову
        Направляю Вам заявление Виталия Примакова.
        Зам. Народного комиссара Внутренних дел Союза ССР
        Агранов 3 сент. 1936
         № 57554
        ЗАЯВЛЕНИЕ

        Постановлением Партколлегии КПК от 27.VIII1936 я исключен из партии как контрреволюционер-троц­кист. Постановление это объявлено мне через Следова­теля НКВД т. Слуцкого.
        Я не контрреволюционер и не троцкист, я большевик.
        В 1928 году я признал свои троцкистские ошибки и порвал с троцкистами, причем для того, чтобы троц­кистское прошлое не тянуло меня назад, порвал не только принципиально, но перестал встречаться с троц­кистами, даже с теми из них, с кем был наиболее близок (Пятаков, Радек)...
        ...Уверен, что моя невиновность будет доказана и следствием НКВД.
        Прошу о пересмотре по моему делу и восстановлении меня в партии.
        Виталий Примаков
        31. VIII 36 года Москва
        Секретно

        Комиссия Партийного контроля при ЦК ВКП(б) СПО НКВД т. Молчанову (для ознакомления
        Примакова В. М.), ЦК ВКП(б) т. Власову, в дело (3)
        Выписка из протокола Партколлегии КПК
        М 155 пункт 8 от 5.Х 1936
        Слушали:
        8. Дело Примакова В. М.
        Примаков Виталий Маркович, г. р. 1897, член ВКП(б) с 1914 (партбилет М 0471519 — изъят НКВД), последняя работа — Зам. командующего войсками Ле­нинградского Военного Округа — обвиняется в контрре­волюционной троцкистской деятельности.
        Партколлегия КПК при ЦК ВКП(б) 27 августа 1936 г. постановила исключить Примакова В. М. из рядов ВКП(б) как контрреволюционера.
        В настоящее время арестован НКВД.
        Просит о пересмотре дела.
        (докладчик т. Анискин, заочно)
        Постановили:
        В пересмотре дела Примакову В. М. отказать.
        Секретарь Партколлегии Шкирятов
        18 августа на Щелковском аэродроме состоялся тра­диционный воздушный парад. Великая авиационная держава рукоплескала героям-соколам.
        «...Стальные руки-крылья, — гремело над летным полем, заглушая рев проносившихся эскадрилий, — а вместо сердца пламенный мотор...»
        Фигурный строй самолетов серебристыми крести­ками по синему шелку вышивал дорогое имя. На три­буне рядом с вождем стоял Валерий Чкалов. Снимок напечатали во всех газетах.
        Льющийся с неба поток тепла и света, окрыляющая музыка, победная песня могучих пропеллеров.
        Но глубоко под пластами земли свивались черные струи подземных течений.
        Обрушиваясь в смрадную мглу коллекторов, сточ­ные воды не уносят с собой даже искорку света.
        — Никаких просьб, никаких заявлений, — пояснил Ежов секретарю Партколлегии Матвею Федоровичу Шкирятову, возглавлявшему ранее союз швейников. — Эти люди и думать не смеют о партии. Исключили — все. Органам дано соответствующее указание.
        Суд над участниками троцкистского объединенно­го центра проходил под председательством армвоенюриста Ульриха в Октябрьском зале Дома Союзов. Обвинение поддерживал Андрей Януарьевич Вы­шинский.
        Прокурор и судья не только знали, как и положено прокурорам и судьям, обстоятельства дела, но знали и то, как оно будет развиваться, вплоть до вопросов к подсудимым и ответов на эти вопросы, и то, чем закон­чится. Роли были разучены, в чем лишний раз убеди­лись следователи. Позволить себе отступление от тек­ста, импровизацию" мог один прокурор, обогативший юридическую науку фундаментальным принципом афо­ристического характера: «Признание обвиняемого — царица доказательств». Процесс и строился на одних признаниях, а отсутствие доказательств с лихвой ком­пенсировалось экзальтацией страха и ненависти, раз­дуваемых по всей стране пропагандистской махиной.
        Требуемую тональность задавали редакционные статьи и передовицы «Правды», которые перепечатывались остальными газетами на всех языках народов СССР, передавались по радио. За ежедневной сменой заголовков-лозунгов следили с напряженным внима­нием.
        19    августа. «Великий гнев великого народа».
        20    августа.«Раздавить гадину».
        21    августа.«Германские фашисты выгораживают Троцкого».
        22    августа.«Троцкий — Зиновьев — Каменев — гестапо».
        Динамичная хроника напоминала теорему, которой положено заканчиваться сакраментальной фразой: «Что и требовалось доказать».
        Оппозиция предстала в омерзительном облике от­ростка мирового фашизма. Только закоренелые бесчув­ственные преступники могли так спокойно, даже с охотой рассказывать о том, как готовили и совершали убийства. Причем с такими подробностями, от которых леденела кровь. И в самом деле: люди ли это? Убили Кирова, готовили покушение на товарища Сталина. Зиновьев признал, что злодеяние было приурочено к открытию Седьмого конгресса Коминтерна. Безгра­ничный цинизм.
        «Взбесившихся собак надо расстрелять!» — прозву­чало категорическое требование к суду, которому оста­вались — с перерывами на воскресенье — сутки работы.
        В зал допускались по специальным билетам, кото­рые охрана тщательно сверяла с удостоверениями лич­ности. За исключением нескольких руководителей различных ведомств и членов ЦК, места для публики заполнили сотрудники НКВД, не очень занятые теку­щими делами. Якир, например, сидел рядом с хоро­шенькой машинисткой, которая то и дело принимала томные позы, строила командарму глазки.
        —       О чем он с тобой говорил? — спросил ее в пере­рыве замначальника отделения.
        —      Ни о чем! Молчал, как в воду опущенный.
        —      Ну и дура!
        Сюрпризы начались в первый же день. На вечернем заседании Рейнгольд показал на Григория Сокольнико­ва. Затем в соучастии с «преступной контрреволюцион­ной группой» были обвинены Пятаков и Угланов, Раковский и Радек. Наконец, Томский, Бухарин, Рыков.
        Государственный обвинитель сделал заявление для печати:
        «На предыдущих заседаниях некоторые обвиняемые (Каменев, Зиновьев и Рейнгольд) в своих показаниях указывали на Томского, Бухарина, Рыкова, Угланова, Радека, Пятакова, Серебрякова и Сокольникова, как на лиц, причастных в той или иной степени к их преступ­ной контрреволюционной деятельности, за которую обвиняемые по настоящему делу и привлечены сейчас к ответственности. Я считаю необходимым доложить суду, что мною вчера сделано распоряжение о начале расследования этих заявлений обвиняемых в отноше­нии Томского, Рыкова, Бухарина, Угланова, Радека и Пятакова, и в зависимости от результата этого рассле­дования будет Прокуратурой дан законный ход этому делу. Что касается Серебрякова и Сокольникова, то уже сейчас имеющиеся в распоряжении следственных орга­нов данные свидетельствуют о том, что эти лица изобли­чаются в контрреволюционных преступлениях, в связи с чем Сокольников и Серебряков привлекаются к уго­ловной ответственности».
        С Сокольниковым и Серебряковым (справка на него пошла в КПК в одной сопроводиловке с Прима­ковым и Путной) особых затруднений не предвиделось. За исключением личного момента, весьма волновавшего прокурора, чья лексика, засоренная канцелярскими штампами, оставляла желать лучшего. Но дело не в ней, тем более что громоподобные обличения воспри­нимались как верх красноречия. Просто Андрею Януарьевичу давно нравилась соседняя дача на Николиной Горе, а владельцем ее был не кто иной, как Леонид Серебряков. Обрисовалась двойная задача: серебряковский дом взять себе, а свой продать государст­ву. Вторая часть представлялась особенно проблематич­ной. Словом, у Вышинского появился особый инте­рес поскорее спровадить Серебрякова на скамью под­судимых.
        «Расследовать связи Томского — Бухарина — Ры­кова и Пятакова — Радека», — призвали от лица рабо­чего класса участники митинга на заводе «Динамо» име­ни Кирова.
        «По-особому прозвучал гудок, — спешно, прямо в номер, передавал репортер. — Это сбор. Никто не ушел за ворота. Пять тысяч лучших рабочих столпились тесной семьей. Лица суровы, брови нахмурены...»
        Кировцы, как это и было предусмотрено, потребо­вали к ответу убийц трибуна революции.
        В пожарном порядке, но опять-таки в соответствии с планом выскочили в «Правде» статьи Раковского («Не должно быть никакой пощады») и Пятакова («Беспо­щадно уничтожить презренных убийц и предателей»). «Троцкистско-зиновьевская фашистская банда и ее гет­ман — Троцкий» — называлось выступление Ра дека в газете «Известия». Казалось, что все три материала написаны одним пером, в одних и тех же узаконенных на злобу дня выражениях. Но яростные проклятия звучали предсмертным затравленным воплем. И, как ни странно, это дошло, подобно древнему завету: «Пом­ни о смерти». Сам факт публикации как бы намекал на то, что разоблаченные преступники намеренно окле­ветали честных людей. Дыма без огня, правда, не бы­вает, но бдительные органы и беспристрастный совет­ский суд разберутся. Раковский, Радек и Пятаков воз­мущаются, а Бухарин почему-то отмалчивается. И Ры­ков, и Томский.
        Субботнее утро 22 августа, когда шофер привез га­зету с заявлением прокурора, Михаил Павлович Том­ский встретил на даче в Болшево. Еще в мае двадцать девятого он был освобожден от должности председа­теля ВЦСПС, а год спустя выведен из Политбюро, но оставался кандидатом в составе ЦК, занимая не слишком заметную должность заведующего объеди­нения госиздательств — ОГИЗ.
        На службу, куда собирался, он уже не поехал. Под заявлением, где его имя шло первым, была подвер­стана большая статья. Строчки о «предательском пове­дении Томского» сразу бросились в глаза. Черными мушками заплясали буковки: «банда», «и сейчас скры­вает свои связи»...
        Последняя встреча со Сталиным окончательно опре­делила отношения.
        —       А на меня кому будешь жаловаться? — Сталин, едва зашла речь о постоянных нападках в печати, с нескрываемым удовольствием взял сторону клеветни­ков. — Слыхал басню о лягушке, которую скорпион упросил переправить его на другой берег?.. Ты что, хочешь, чтобы я поступил, как эта глупая лягушка?
        Михаил Павлович отпустил машину и позвал сына.
        —      Я ни в чем не виноват, Юра, — он протянул сло­женную газету. — Без партии жить не смогу...
        Не он первый, не он последний. Тысячи, сотни ты­сяч повторят эти слова.
        «Нас упрекают за границей, что у нас режим одной партии, — говорил Томский в двадцать втором году на Одиннадцатом партийном съезде. — Это неверно. У нас много партий. Но в отличие от заграницы, у нас одна партия у власти, а остальные в тюрьме».
        Свобода, любовь, честь, наконец, сама жизнь — это как бы второстепенно. Главное — партия. Потому и шли на любые унижения бывшие оппозиционеры и уклонисты, что не мыслили жизни вне партии. И давали нужные показания во имя высших интере­сов ее, как уверяли следователи. И умирали с ее име­нем на устах. Томский избрал наиболее достойный выход.
        «Я обращаюсь к тебе, — писал он последние в жизни строки, — не только как к руководителю партии, но и как к старому боевому товарищу, и вот моя последняя просьба — не верь наглой клевете Зиновьева, никогда ни в какие блоки я с ним не входил, никогда заговоров против партии я не делал...»
        «Тов. Сталину», — крупно начертал на конверте.
        Вскоре за дверью оглушительно хлопнул выстрел.
        Ночью приехал Ежов. Разбирая, на предмет изъятия, документы, нашел паспарту с фотографией улыбаю­щегося вождя. «Моему дружку Мишке», — легко чита­лась размашистая подпись и год: 1926-й.
        Смерть Томского, «запутавшегося в своих связях», как сообщили на другой день, ничем не осложнила мероприятие. Скорее напротив — подбавила непреду­смотренного разнообразия, коим живая жизнь так умудренно отличается от запрограммированных инсце­нировок. Эти признались, те тщатся оправдаться, а Томский... Всяко бывает. Но разве подобная трусость лишний раз не доказывает вину?
        Версия была высочайше утверждена, а захоронен­ное на дачном участке тело эксгумировано работниками органов. Жену Томского, старую большевичку Ефре­мову, и сына Юрия отправили в лагерь. Обоих стар­ших сыновей расстреляли. Важно было подкрепить впе­чатление, что главные разоблачения еще впереди, хотя процесс и приближается к логическому финалу. Собст­венно, это и отвечало долговременным планам, изме­нявшимся в отдельных деталях сообразно обстоятель­ствам. Вышинский видел все слабости, хотя в целом спектакль удался. За исключением Смирнова, роли были отыграны. Досадно, конечно, «военная организа­ция», за недостатком подготовки, прозвучала слабо­вато, можно сказать, под сурдинку, но тут не вина, а беда. Кого дали, с теми и работали. Ни одного имени. Смирнов, Мрачковский — это тени, далекое прошлое. К тому же известно, что в начале тридцатых они были практически изолированы.
        Кстати, это не помешало им доставить обвинению немало неприятных моментов.
        Когда Вышинский потребовал от Смирнова подтвер­дить свое участие в объединенном центре, тот грубо бросил:
        —      Какой там центр!
        Да, к Ивану Никитичу прокурор испытывал особую неприязнь. Чуть не испортил всю обедню. Кстати, он был единственным, кого, дабы не спутать с другими Смирновыми, постоянно давали с инициалами. Побе­дитель Колчака!
        Мрачковский тоже хорош, даром что бывший комиссар. Позер, краснобай... Судьи и те недоуменно переглянулись, когда он брякнул ни с того ни с сего:
        —      И вот стою я перед вами как контрреволюционер!
        Ничего себе?! Да еще и с ухмылкой.
        А чего стоит досадный казус с Гольцманом? Сегодня он заявляет, что получил инструкции от сына Троцкого в Копенгагене, в отеле «Бристоль», а назавтра датские газеты с издевательским восторгом сообщают, что «Бристоль» снесли еще в том самом семнадцатом, когда по Зимнему якобы выстрелила «Аврора». Да еще требуют выложить доказательства на стол. Головы надо рубить за такую работу! Ягода еще ответит за такое следствие...
        Забрасывая мостик на будущее, Вышинский позволил себе как бы случайно проговориться:
        —       Не бывший до этого на подозрении в партии комдив Шмидт должен был во время киевских манев­ров убить Ворошилова...
        «Не бывший до этого...» — что было написано рукой хозяина, то и становилось законом.
        Сурово-озабоченное лицо прокурора, многозначи­тельность его умолчаний, подавленное усилием воли благородное негодование — все должно было под­сказать, что приоткрылась лишь верхушка гигант­ского айсберга, грозящего опрокинуть корабль социа­лизма.
        Наконец заключительный день. Смирнов практичес­ки отвергает главные обвинения и, вновь единственный среди всех, не просит о снисхождении. Но это уже не изменит общего впечатления.
        Появляются судьи: Председатель Военной коллегии Верховного суда Ульрих, зам. Председателя корвоенюрист Матулевич, диввоенюрист Никитченко. Недолго они просидели в совещательной комнате.
        Все стоят, пока Ульрих зачитывает приговор.
        Так и есть — высшая мера.
        По указу тридцать четвертого года исполняется немедленно.
        Сталин желал знать, как встретят свой смертный час бывшие соратники. Ему доложили.
        Каменев вел себя мужественно. Зиновьев бился в истерике. Когда тащили по коридору, так кричал, что пришлось впихнуть в первый попавшийся бокс. Лейтенант исполнительской команды кончил его из нагана, прямо там — нервы не выдержали.
        Пока Сталин в раздумье прохаживался по кабинету. Ежов заметил на столе книгу в неприглядной бумажной обложке номерного специздания.
        Странное совпадение. Это была «Моя борьба» Гитлера, выпущенная для служебного пользования в 1927 году по указанию Зиновьева.
        —       Нервы? — переспросил вождь. В проклюнув­шемся зерне он угадывал грядущий колос. За жатвой следует посев, затем новая жатва. Смена поколений — это всегда значительно. — Некоторые товарищи любят ссылаться на нервы... Думаю, мы не ошибемся, если скажем, что молодой лейтенант проявил находчивость, и дадим ему орден «Красной звезды».
        Перед отъездом в Сочи Сталин вызвал Хрущева. Отчитавшись о положении дел в столице, Никита Сергеевич упомянул о ЧП в одном из комсомольских райкомов: во время ночного дежурства новоназначенный секретарь пытался изнасиловать стенографистку.
        —      Что собираетесь предпринять? — спросил Ста­лин.
        —      Снять, конечно, исключить из партии.
        Путну арестовали двадцатого. Он уже успел прочесть о начале процесса и сделал для себя опре­деленные выводы. К дому подъехали на новеньком «ЗИСе». Трое поднялись в квартиру, один остался дежурить возле подъезда.
        Ожидаешь, внутренне готовишь себя, но такое всег­да застает врасплох. Здоровое тело не верит рассуд­ку, сопротивляется, гонит прочь дурные предчув­ствия.
        В первое мгновение Витовт Казимирович ощутил нечто близкое к полуобморочной растерянности, но переборол себя, заставил собраться в комок.
        Главный чекист в майорских петлицах собственно­ручно простукал стены, распорядился отодрать скри­певшие при ходьбе половицы. Заглянули в духовку, полезли, грохнув чугунной крышкой, в сливной бачок. Вывалив на пол книги из этажерок, стали брать по одной и просматривать.
        Обыск затянулся до позднего вечера. Изъяли все документы, все книги с пометками и дарственными надписями, письма жены. Наталья Павловна хранила их в лаковой, инкрустированной перламутром шкатул­ке вместе с драгоценностями.
        — Японская? — спросил майор, забирая все скопом.
        Особый интерес вызвала не до конца заполненная анкета устаревшего образца, случайно оказавшаяся в столе.
        ГЕРМАНИЯ гор. БЕРЛИН

        Должность:военный атташе, оклад: 280 амери­канскихдолларов.
        Фамилия:Путна
        Имя:          Витовт
        Отчество:Казимирович
        Год рождения:1893
        Национальность:по происхождению литовец, по убеждениюинтернационалист.
        Знание языков и каких(пишет, читает, говорит): рус­ский, литовский, латышский, поль­ский, немецкий и отчасти английский.
        Продолжительность пребывания за границей
        страна               название учреждения         в качестве кого
                                      полпредство                    военный атташе
        Япония               27авг. —28 авг.                       12 мес.
        Финляндия          28 окт. — 29 июнь                     8
        Германия               21июнь — по настоящее время
        Кем направлен за границу из СССР или принят как эмигрант:
        Рев. военсовет СССР

        Листок долго рассматривали, передавая из рук в руки.
        —       Где находились после Германии? — хмуро спро­сил майор. — После Берлина?
        Допрос не входил в его обязанности, но ведь время какое! И, главное, все, как на ладони: разъезжает по заграницам, загребает доллары — троцкист...
        —       В Лондоне, — безучастно ответил Путна. Волне­ние окончательно схлынуло, но еще покруживалась голова и затылок пульсировал болью.
        —      Почему не написано?
        —      Старая же анкета, разве не видите?
        —       Вопросы здесь задаю я... Почему не сдали по назначению? Зачем храните?
        —       А пошел ты знаешь куда? — Путна вырвал венский стул из-под сапога смазливого лейтенанта, разглядывавшего, согнув колено, альбом с видами Берлина и Потсдама, и отвернулся к окну.
        В ту самую ночь, с 24 по 25 августа, когда расстреля­ли Зиновьева, Каменева и всех, проходивших по «объединенному центру», Путну допрашивал Леплевскии.
        —       Следствию известно, что вы являетесь активным участником военной контрреволюционной троцкистской организации... Имеете что заявить по этому поводу?
        —      Я за собой такого не знаю.
        —       Так ли? Вы же заядлый троцкист! Когда последний раз виделись с Троцким? Конк-кретно?
        —       Сладко поешь! Мы вас не про оппозицию спрашиваем. Прошлогодним снегом после займемся. Вы о своих шпионских связях расскажите. Где встречались с Троцким? С Седовым?.. В Германии? В Финляндии? В Англии? — самодовольно жмурясь, следователь при каждом вопросе подергивал пальцами, словно карты раскладывал, предлагая на выбор. Ему и в самом деле было все равно где. — А нелегальную поездку в Норвегию когда совершили? Конк-кретно.
        «Далось ему это «конкретно»! — промелькнуло на грани сознания. — Выговорить и то не может как следует...»
        —      Вы же сами понимаете, что это невозможно для военного атташе. — Путна стиснул зубы и опустил голову. Доказывать, что, пока он работал на континенте, Троцкий несколько лет безвылазно просидел на остро­ве Принкипо? А теперь норвежское правительство не дает ему и пальцем пошевелить? И каждый шаг совет­ского дипломата известен?.. Напрасная трата слов. Они и сами все знают.
        Ничего не добившись, Леплевский пригрозил, что в следующий раз будет разговаривать по-другому, и вызвал надзирателя.
        Путну вернули в узкую, выложенную возле унитаза белым кафелем камеру внутренней тюрьмы.
        В КПК справка на него поступила вместе с доку­ментом на Примакова. Они и названы были в единой сопроводиловке. И вообще, кроме упоминания о связях с Троцким, бумаги ничем между собой не различались. Те же подписи, то же число, и дело слушалось на одной коллегии.
        СПРАВКА

        Путна Витовт Казимирович является участником военной контрреволюционной организации, входящей в качестве составной части Всесоюзной троцкистской террористической контрреволюционной организации.
        За границей был связан с Троцким, от которого получал директивные указания о терроре.
        Зам. начальника 1-го отделения СПО ГУГБ.
        Капитан Государственной безопасности
        Григорьев
        26 авг. 36
        КПК

        Москва, Центр, улица Куйбышева, 14 СПО НКВД т. Молчанову (для ознакомления Путна), ЦК ВКП(б) т. Власову/в дело (3)
        27. 8. 36
        Заседание Партколлегии КПК М 146 / 2 пункт 11 от 27. 8. 36
        Слушали: дело Путна В. К.
        Путна Витовт Казимирович, г. р. 93, членВКП(б) с 1917 (партбилет изъят НКВД), последнее время комкор, военный атташе при Полпредстве СССР в Великобритании обвиняется в контрреволюционной троцкистской деятельности.
        (Доклад т. Семенова, заочно)
        Постановили: исключить Путна В. К. из рядов ВКП(б) как контрреволюционера.
        Секретарь Партколлегии Шкирятов
        Одно на первый взгляд незаметное различие все же имело место. В справке капитана Григорьева и, следо­вательно, в выписке из протокола, подписанной Шкирятовым, не был указан номер партбилета. То ли Григорьев случайно опустил, а может, недоглядела торопливая машинистка, но ни в НКВД, ни в КПК никто не обратил на это внимания. Недочеты — прямое следствие поточного производства.
        Второй допрос состоялся через неделю.
        Угрозу Леплевского Путна воспринял серьезно. В отличие от товарищей по несчастью — сокамерник, которого взяли незадолго до процесса, пребывал в уве­ренности, что в стране произошел контрреволюционный переворот, — Витовт Казимирович не терзался догад­ками. Находясь за границей, он пристально и с понятной тревогой следил за сенсационными разоблачениями, которые время от времени выплескивала печать. Погоду они не делали. Общественное мнение относилось к свидетельствам перебежчиков с невозмутимым безразличием, окрашенным дозой скепсиса. На первых порах это вызывало возмущенное удивление. Детская уверенность в том, что слово правды способно пере­вернуть мир, сменилась холодным презрением к сытому эгоизму. Мартин Андерсен-Нексе, Ромен Роллан, Герберт Уэллс, Бернард Шоу — светочи гуманизма — и те отказались поставить свое имя под предисловием к книге Дон Исаака, в которой были собраны свидетель­ства о Соловецких лагерях. Чего же требовать от прочих? Политики выстраивали головоломные трюки, а простой обыватель был слишком занят собой.
        Путна примерно догадывался, чего ждет от него сле­дователь. Сначала Троцкий, потом гестапо, а после пуля в затылок. Сколько ни ломай голову, от этого не уйдешь. «Легкой жизни просил я у бога, легкой смерти бы надо просить»... Видно, не зря Миша Тухачевский так любит эти стихи. Легкую смерть не вымолишь, вырвать придется. Конечно, они попытаются привязать к Смир­нову, Мрачковскому, может быть, к Шмидту. Но ведь этим не ограничатся. Потребуют имена. Иван Ники­тичу уже ничем не навредишь, а вот дальше... О том и помыслить страшно. А надо, надо... Нужна своя незаметная линия, которая их же заманит в тупик.
        На столе у Леплевского поверх папок лежал отрезок шланга.
        —      Не желаете ознакомиться? — следователь пере­дал газетную вырезку с приговором, все имена в которой были тщательно заклеены полосочками черной бумаги. Едва ли он забыл, что комкора взяли двадцатого. Наверное, так полагалось.
        Путна, заставляя выдавливать слово за словом, признал, что на первом допросе вел себя неправильно. Да, он знал о существовании всесоюзного центра троцкистско-зиновьевского блока. И параллельного — тоже. «Что еще за параллельный?» И московского.
        —       Расскажите теперь о своем, совместно с Примако­вым, участии в военной организации троцкистов, — не отрываясь от записи, сказал Леплевский.
        —      Могу только о своем. Тем более что ни я, ни Примаков не играли сколько-нибудь видной роли. Строго говоря, мы не были даже участниками, скорее так... случайными свидетелями.
        —      Случайными свидетелями? — Леплевский по­нимающе закивал. — Почему же не поступили тогда, как положено честным большевикам? Или прошлое тянуло назад? Троцкистская заквасочка?
        —      И это, — одолевая удушье, пробормотал Путна. — Но больше другое. Слишком крупная фигура стояла над всем.
        —      Троцкий? — обрадованно уточнил следователь.
        —      Нет, — Витовт Казимирович локтем отер разго­ряченное лицо. Его внутренняя борьба была неприт­ворной. Наступал действительно переломный момент.
        —      Кто же?
        —      Ворошилов.
        —      Кто-кто?! — Леплевский от неожиданности выро­нил ручку.
        —      Климент Ефремович Ворошилов.
        —      Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?
        —      Ну, если этого нельзя... лучше буду молчать.
        —      Нет-нет, продолжайте! — спохватился Леплев­ский, принимаясь записывать.
        Протокол незамедлительно переслали Ежову. Войдя в приемную Сталина, он услышал за дверью взвинченный гневным окриком его голос:
        —       Кого вы защищаете — убийц защищаете! Через минуту из кабинета вывели, если не вынесли.
        Надежду Константиновну Крупскую и Марию Ильинич­ну Ульянову. Даже Ежов не выдержал — отвернулся.
        Двое незнакомых мужчин в одинаковых черных тужурках сидели, вдавившись в стулья. Один, более молодой, был бледен, другой, постарше, налился кро­вью. Казалось, его вот-вот хватит удар.
        —      Кто эти люди? — тихо спросил Поскребышева.
        —      С Путиловского завода, то есть с Кировского. Директор Отс и главный конструктор — Маханов, артиллерист.
        —      Пожалуй, мне не стоит сегодня?..
        —      Как считаете, Николай Иванович... Доложить?
        —      Нет, лучше в другой раз.
        Фамилию Маханова Ежов где-то слышал. Кажется,это связано со спорами о какой-то пушке для танка. С Тухачевским связано. Заводчанам сегодня не поза­видуешь...
        Бухарин, путешествуя по Памиру — исполнилась- таки давняя мечта, — о процессе узнал с опозданием. Возвращаясь самолетом в Москву, он приготовился к тому, что его возьмут прямо на аэродроме. Накануне отъезда пришла тревожная весть, что забрали Гри­шу Сокольникова. Миша Томский... ушел... Остальные все, кого перечислил Вышинский, почти наверняка арес­тованы.
        Из Фрунзе Бухарин послал Сталину телеграмму, умоляя задержать исполнение приговора. Он просил очной ставки с Зиновьевым и Каменевым. В самолете нашелся свежий номер «Известий». Редактор Н. Бу­харин по-прежнему значился в хвосте полосы.
        Сходя с трапа, Николай Иванович увидел бледное от переживаний лицо жены и мрачного, как туча, шофера Клыкова.
        Не помня себя — спрашивал и отвечал, как во сне, и поездка казалась мучительно долгой — влетел в кабинет и бросился к вертушке.
        —      Товарищ Сталин в Сочи, — холодно и отчужденно ответил кто-то неизвестный.
        —      Такое творится, а он... отдыхает... Где Алексей Рыков?
        —      Вчера был дома, — вздохнула Анна Михайловна.
        Предсовнаркома Молотов после затянувшегося на полтора месяца отпуска благополучно вернулся к своим обязанностям. Последние дни он провел в Сочи, вместе со Сталиным и Ждановым, секретарем ЦК, возглавившим после Кирова Ленинградскую парт­организацию.
        Вскоре к ним, правда совсем ненадолго, присоеди­нился Ежов. Говорили о прошедшем процессе. В целом Сталин оценивал его положительно, несмотря на зна­чительные издержки. Больше всего беспокоили откли­ки. Злопыхательные нападки социал-фашистской печати грозили осложнить отношения с прогрессивной общественностью.
        —      Они хотят, чтобы на суде были защитники? Мы дадим им таких защитников, — сказал Сталин, когда от итогов перешли к планам. — Требуют от нас документов? Надо дать им такие документы. Хотят направить корреспондентов? Мы и этого не боимся.
        Вечером собрались за вином и фруктами на полу­круглой веранде с беломраморной балюстрадой. Ста­лин снова завел речь о ближайших перспективах:
        —       Скоро мы дадим советскому народу самую демократическую конституцию в мире. Не кажется ли вам странным, товарищ Ежов, что по меньшей мере два члена конституционной комиссии заподозрены в пособничестве врагу? Мне так не кажется. Напротив, это закономерно. Осуществив поголовную коллективиза­цию, мы могли бы достичь значительно больших успехов в социалистическом строительстве, если бы не миндальничали со всякими отщепенцами. Упущено, как минимум, четыре года.
        Ежов выжидательно заулыбался и закивал. Бухарин и Радек, а именно они имелись в виду, были в том же пакете, что и Сокольников, но санкция последовала лишь на него одного. Дает показания...
        Но Сталин опять не сказал ни да, ни нет.
        25 сентября в Политбюро поступила телеграмма- молния:
        ...Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост Наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей Наркомвнудела. Замом Ежова в Наркомвнуделе можно оставить Агранова.
        Сталин, Жданов

        36

        В мертвой пустоте, раздираемой вечной борьбой между льдом и огнем, солнце смыкало годичный круг. Войдя в созвездие Весов, на которых раскачивались в опасном размахе судьба мира и пересилившая ее воля войны.
        Год, назначенный фюрером поворотным, оправдал, а в чем-то и превзошел предначертания рока.
        Четырехлетний план вступил в действие. Четыре конца хакенкрейца знаменуют движение. Четыре конца креста — распутье дорог. Четыре — число миро­вой гармонии. Перекресток пройден. Начато движение к абсолюту.
        Гитлер направил имперским руководителям памят­ную записку, в которой излагался поэтапный план овладения миром. «DieWelt» — подчеркнул он своей рукой, вобрав все ипостаси бесконечного ряда, весь универсум, где в протуберанцах пожара рвутся ледя­ные гранаты планет:Weltall — Вселенная. Она была неотделима от его, вождя и избранника, неповторимой судьбы:Weltalter — век,Weltanschauung — мировоз­зрение,Weltereignis — событие мирового значения,Weltgeschichte — всемирная история,Weltkarte — кар­та мира,Weltkrieg — мировая война. Прошлое и буду­щее слились воедино, через егоWeltkenntnis — жизнен­ный опыт, Его Борьбу. Ибо нет трех времен для посвя­щенного, но лишь вечное теперь, в котором зародыши перемешаны с мертвецами.
        Земной шар —Weltkugel^[22 - Kugel — шар, пуля, ядро (нем.).]^  запущенный вWeltraum — мировое пространство. В пламени взрыва пройдет Сверхчеловек по трупам обезьяноподобных.
        Вот откровениеweltfern — не от мира сего.
        «Мы перенаселены и на собственной базе не можем обеспечить себе пропитание, — напомнил лишний раз исходные принципы Гитлер... — окончательное решение может быть достигнуто лишь путем расширения жиз­ненного пространства, т. е. сырьевой и продовольст­венной базы нашего народа. Цель политического руководства — обеспечить выполнение этой задачи в надлежащее время».
        Отсюда следовал чисто практический вывод, незамутненный мнимофилософской и геополитической премудростью:
        «Превратить германские вооруженные силы в силь­нейшую армию мира по всем статьям — и по обученности, и по мобильности, и по оснащенности, и в первую очередь по идеологическому воспитанию... Перед лицом этой задачи все остальные потребности безусловно отодвигаются на задний план».
        Назначая Геринга уполномоченным по четырехлет­нему плану, фюрер коротко повторил перечисленные в меморандуме пункты:
        —      Самыми ускоренными темпами решить проблемы синтетического бензина, наладить поточное производст­во искусственного каучука. Отговорки, что новый способ еще недостаточно исследован, решительно пресекать. Выпуск стали также следует неуклонно наращивать... Немцам придется подтянуть животы. Любые попытки экономического саботажа должны караться самым жестоким образом.
        —      Если не хватит гильотин, мы построим новые, — пообещал министр-президент.
        —      Итак, я ставлю следующие задачи: первое — германская армия через четыре года должна быть приведена в боевую готовность; второе — германскаяэкономика через четыре года должна быть готова к войне.
        —      Мой фюрер! — Геринг благодарно склонил голо­ву. — Клянусь вам, что через четыре года вся наша экономика будет готова!
        «Пушки вместо масла», — вспыхнул в мозгу заманчивый лозунг.
        Геббельс запустил его в обиход.
        Рейхсфюрер СС Гиммлер, действительный член германской академии права, поделился с коллегами- академиками опытом «Лебенсборна»:
        —      Если бы нам, например, удалось увеличить рождаемость на сто тысяч детей в год, то, с солдат­ской точки зрения, это означало бы: из ста тысяч около сорока тысяч будут детьми мужского пола и лет через восемнадцать у нас прибавлялось бы сорок тысяч потенциальных пехотинцев ежегодно.
        Со всех сторон в рейхсканцелярию поступали ободряющие вести: инженер Тодд рапортовал, что прой­ден тысячный километр на строительстве автобанов, в Москве шла резня, Франсиско Франко развивал на­ступление.
        Особенно обрадовало послание Муссолини. Дуче обещал в самое ближайшее время направить в Берлин графа Чиано.
        Поезд министра иностранных дел дружественной Италии прибыл на Потсдамский вокзал. На перроне встречали Нейрат и Риббентроп. Но как только закон­чилась церемония взаимных приветствий, Нейрат от­кланялся, приподняв цилиндр, и уехал к себе в мини­стерство. Высокая честь сопровождать зятя самого дуче выпала Риббентропу. После официального завтрака состоялась аудиенция в рейхсканцелярии.
        Переговоры охватывали широкий круг проблем: двусторонние отношения, Абиссиния, австрийский воп­рос и, конечно, Испания.
        Фюрер начал с Австрии.
        —      Позвольте еще раз заверить вас, дорогой министр, что германский народ свято чтит неприкосно­венность границ братского государства. Мы вполне удовлетворены соглашением с господином канцлером Шушнигом. Важен сам принцип национальной общ­ности, что никак не связано с государственным сувере­нитетом. В том, что между Германской империей и Новой Римской империей пролегает буферная терри­тория, я вижу не разъединяющий, а соединяющий фактор. Он способствует геополитической стабилизации во всей Европе.
        Главный камень преткновения удалось обойти, хотя голословные заверения не слишком убедили Чиано. Но Шушниг сам вырыл себе могилу. В свете вновь открывшихся перспектив Австрией, на худой конец, можно и пожертвовать.
        Подписанный Риббентропом и Чиано протокол состоял из пяти пунктов. Рейх формально признавал аннексию Абиссинии. Устанавливалась общая линия поведения в лондонском Комитете по невмешательству в испанские события. Закреплялось разграничение сфер экономической деятельности на Балканах и в Ду­найском бассейне. Венцом всего явилось соглашение о признании правительства генерала Франко и даль­нейшей военной помощи испанским националистам.
        «Ось Берлин — Рим!» — принялась обыгрывать очередную сенсацию пресса.
        Знаменитый астролог предсказал, что Мадрид падет ровно через четырнадцать дней.
        В кафедральном соборе Сан Хуан де Лoc Рейес, построенном еще католическими величествами Фер­динандом и Изабеллой, генерал Франко принес тор­жественную клятву провести свои отряды по улицам Мадрида к празднику Кристобаля Коломба. И хотя первооткрыватель Америки не был причислен к лику святых и праздник носил чисто светский характер, архиепископ Толедский благословил обет. Когда подо­шла к концу пышная литургия, Франко, припав на колено, облобызал архипастырский перстень. Седой, но статный, с офицерской выправкой кардинал сотво­рил крестное знамение и прочитал молитву. Так провожали крестоносцев, отправлявшихся отвоевывать гроб господень.
        Выйдя из-под многоярусной арки портала, генерал надел пилотку, впрыгнул в открытый «альфа-ромео» и стоя проехал по узким розовым, как апельсины, улочкам Толедо к Альказару, где сосредоточивались для похода войска.
        Мадрид был практически отрезан. Только по доро­гам, связывающим с Валенсией и Албасете, еще осу­ществлялся подвоз продовольствия.
        Мятежники наступали с четырех сторон четырьмя далеко растянутыми колоннами. В самом городе, особенно по ночам, активно действовало вооруженное подполье. Понятие «пятая колонна» вскоре ста­ло международным.
        Военная техника поступала через Португалию. В Лиссабоне, в отеле «Авис», разместился центр вербовки волонтеров. Германские и итальянские транспорты были освобождены от таможенных и фрахтовых сборов. Предназначенные для Франко самолеты обслужива­лись на местных аэродромах в первую очередь.
        Правительство Народного фронта с Ларго Кабальеро во главе направило демократическим странам призыв о помощи. Национальное правительство, сформирован­ное в Бургосе, со своей стороны требовало полного невмешательства во внутрииспанские дела. Германия и Италия, не прерывая поставок бургосским мятеж­никам, дали заверения, что присоединяются к соглаше­нию о запрещении ввоза оружия.
        Их представители в Международном комитете по вопросам невмешательства Отто фон Бисмарк и посол Гранди даже не попытались опровергнуть факты несоблюдения нейтралитета, но сообщили об анало­гичных нарушениях со стороны СССР. Оперативная съемка зафиксировала суда с тяжелым вооружением на черноморских причалах. Те же пароходы, только под другими названиями, были замечены в испанских портах. Под видом добровольцев Москва направляла кадровых офицеров. Большинство из них проникало в Испанию из Франции. Естественно, в штатском и под чужими фамилиями. Абвер и СД с первых же дней установили наблюдение за транзитными пассажирами. «Пятая колонна» получила указание фотографировать каждого, кто появляется вблизи правительственных учреждений, парадных и митинговых трибун, аэро­дромов и любых военных объектов. Особое внимание обращалось на летчиков и танкистов. По фотографиям, сделанным в Берлине, пытались опознать советских военных советников, разведчиков и командиров РККА. Но доказательств, которые нельзя было бы оспорить, собрали не слишком много.
        Лорд Плимут, председатель Комитета по невме­шательству, уподобился рефери на состязании сопер­ничающих команд. Считал штрафные очки, воздерживаясь от сурового осуждения и конкретных действий. Его возможности оказать давление на Португалию, с одной стороны, и на Францию, с другой, по существу, были весьма ограниченны, хотя премьер Леон Блюм и министр иностранных дел Ивон Дельбос, в прошлом журналист и профессор литературы, действовали с большой оглядкой на Англию. Да и какое значение могут иметь отдельные эпизоды, если все разговоры о невмешательстве служат лишь дымовой завесой? Сомневаться в том, что на полях Испании схлестнулись две беспощадные силы: коммунизм и фашизм — мог только явный слепец. Так стоило ли разнимать хищни­ков? В Лондоне считали, что ситуация для этого еще не созрела. Пусть сначала хорошенько намнут друг другу бока. Исконный принцип «разделяй и властвуй» лежит в основе всякой политики. Антони Иден, однако, сомневался в его непогрешимости, справедливо считая, что беспринципное маневрирование лишь усиливает от этапа к этапу позиции как Германии, так и СССР на международной арене
и нужно объединить усилия против большего из двух зол, но к нему не прислуша­лись.
        Полпред Майский направил в Форин офис ноту с предложением признать и восстановить право испан­ского правительства на закупку оружия. В противном случае, следовало недвусмысленное предупреждение, советское правительство не будет считать себя связан­ным соглашением о невмешательстве в большей мере, чем другие участники.
        В ответ последовал подробный перечень нарушений, допущенных СССР и Италией. «Счет» штрафных очков, как мог бы выразиться лорд Плимут, был три — один не в пользу Союза. Германия и Португалия вообще не упоминались. Обмен мнениями в какой-то степени легализовал существующий порядок вещей.
        На другой день после праздника Кристобаля Коломба — обещанный Франко парад так и не состоял­ся — транспорт «Большевик» выгрузил в порту Карта­хены ящики, в которых находилось восемнадцать истребителей И-15, а вскоре в аэропорт к югу от Али­канте прибыли сто пятьдесят советских авиаторов, в том числе пятьдесят пилотов. И-15, прозванные ис­панцами «чатос»^[23 - «Курносые».]^в первом же бою подожгли два итальянских «Фиата». Эскадрилья истребителей И-16,которые у республиканцев получили прозвище «москас» и «рата»^[24 - «Мошки» и «крысы» (исп.).]^ — у националистов, были выгружены в Бильбао и уже через месяц брошены против немецких «хейнкелей».
        Легионеры из «Кондора» были неприятно пора­жены явным превосходством советской техники. Двухмоторные бомбардировщики СБ-2 — «Катюша» (три пулемета 7,62 мм, бомбовая нагрузка 500 кг, скорость 420, дальность 1000) в течение долгих месяцев почти беспрепятственно совершали налеты на тылы. Лишь набрав большую высоту и спикировав на пре­дельной скорости откуда-нибудь из-за облаков, итальян­ские и немецкие истребители получали хоть какой-то шанс перехватить их над линией фронта.
        «Катюш» боялись, о русских заговорили с уважени­ем. Сбитый в воздушном бою пилот не вымолвил на допросе ни слова. Перед расстрелом капитан национа­листов налил ему кружку вина. Он молча выпил и молча умер.
        Абверу удалось установить, что советскими летчика­ми командует некий генерал Дуглас. Гейдрих поручил Юсту любой ценой раскрыть псевдоним. Но дальше фотографии, которую добыли с превеликим трудом, де­ло не продвинулось. Подняли архивы, пересмотрели все советские газеты за несколько лет, а идентифициро­вать так и не сумели.
        Фюрер сделал Гиммлеру замечание.
        —      Не прошло и года, как мы начали заниматься РККА, — попытался оправдаться Гейдрих. — Не с чем работать. Канарис ревниво охраняет свое логово.
        —      У вас теперь достаточно возможностей, чтобы создать собственную разведку, — Гиммлер холодно отклонил возражение. — Кажется, вы получили все, что хотели. Подбирайте нужных людей; если требуется произвести замену — меняйте. Нужны результаты, Рейнгард!
        Последнее время Гейдрих только тем и занимался, что подбирал и менял. Получив наконец под свое крыло основные подразделения гестапо, он видоизменил структуру имперской безопасности. Политическая полиция в неявной форме ускользала из-под контроляминистра внутренних дел. На горизонте маячило Отдельное главное управление, подчиненное рейхсфюреру СС лично и более никому. Но на пути к вожде­ленной цели оставалось преодолеть внушительные препятствия. Фрик уже не мог ни под каким видом вмешиваться в деятельность гестапо, хотя, согласно указу Гитлера от 17 июня, руководитель германской полиции формально подчинялся министру в качестве статс-секретаря. Эту двойственность предстояло пре­одолеть по существу и одновременно сохранить в какой- то иной форме, дабы остаться в стороне от любого учреждения.
        Глаза и уши вождя.
        Перестройка центрального аппарата вызвала повы­шенную суету: помещения, штаты. Неудивительно, что разведка слегка сбавила обороты. Но мотивы никого не волнуют. Волнует навар.
        —      Зайдите ко мне, Вальтер, — позвонил он Шелленбергу из штаба на Вильгельмштрассе.
        —      Все, что от нас зависело, мы сделали, — Шел­ленберг предъявил подробную разработку. — Остается «пустячок», — он с улыбкой развел руками, — напол­нить форму содержанием, но, увы, все по-прежнему упирается в военные архивы... Неужели нельзя дого­вориться на паритетных началах?
        —      Нет, — отрезал Гейдрих. — Ничего нового вы мне так и не сказали. Между тем атмосфера в России требует нестандартных инициатив.
        —       Конъюнктура создалась многообещающая! — радостно оживился Шелленберг. — Они просто-таки пожирают друг друга, Рейнгард. И это только начало...
        —      Ошибаетесь, мой дорогой. Это закономерное продолжение. Нам не простят, если мы не сумеем воспользоваться моментом. Я, конечно, изучу ваши предложения, но одних идей мало. Есть у вас что выложить прямо на стол?
        —      У Папена появился серьезный источник.
        —      В русском посольстве? Знаю. Но не надейтесь присоседиться. Наш Франци преуспел не только тут, — ни голосом, ни гримасой Гейдрих не проявил досады. — Он сумел оказаться полезным еще в одном деликатном деле, хотя и на свой лад. Поэтому его лучше оставить в покое. Пока... Пусть абвер стрижет купоны. Мы по­пробуем себя на ином поприще. Вы верно чувствуете направление, Вальтер. В Мадрид зачастили наши кон­трагенты из НКВД. Будет весело... Мы еще вернемся к нашему разговору.
        Астролога, что пророчил скорый конец Мадрида, группенфюрер решил отправить в Дахау. Пусть провет­рит мозги. Не за несбывшееся предсказание, разумеет­ся. Шарлатан имел наглость нагадать ему, Гейдриху, насильственную смерть. Обнаружил, идиот, близость с гороскопом Чезаре Борджиа. Кто его просил лезть со своими звездами? Кому это могло понадобиться? Кстати, неплохо бы узнать, кем он был, этот Борджиа.

        37

        Уголок Спасо-Песковской площадки, облетающие тополя и черные шины по желто-зеленому лиственному ковру. Черные шины и черный автомобиль. То ли катафалк, то ли «воронок».
        «За мной», — решила Галина Серебрякова.
        Изо всех сил она рванула оконную раму, но шпин­галеты не пустили. Это было последнее, что сохрани­ла память, и первое, что через много недель выплыло из беспросветных глубин. Остальное пролетело вне со­знания: треск расколотого стекла, залитое кровью лицо, крик Зори, санитары, смирительная рубашка — все мимо.
        Больничная карета доставила ее на Канатчикову дачу, в отделение для буйных. Сотрудник НКВД объяс­нил врачу, что больная пыталась выброситься из окна.
        Был ли на самом деле тот черный автомобиль-катафалк? Прошлое, отрезанное осколками выбитого окна, и без того сквозило черными дырами.
        Труднее всего оказалось восстановить календарную последовательность. До процесса, после процесса — те, прежние, рамки стали тесны. Для нее все началось поздним вечером двадцать шестого июля, а остальное лишь нанизывалось на нитку, подобно бусинам, пока она не лопнула под непомерностью груза.
        Приходилось собирать раскатившиеся по полу ша­рики. Что-то перепуталось, что-то совсем пропало.
        Окно до половины закрашено белым, за окном ре­шетка — больница? тюрьма? — в верхней части серое небо и голая ветка.
        А глаза выжигает июльское солнце...
        ...И лето томило иссушающим зноем, и душные ночи доводили до исступления. Но так жили все, по крайней мере соседи по даче в Баковке. Научились скры­вать страх под напускной беззаботностью. Гнать от себя. Прятать от посторонних и близких. Бели на что и жа­ловались, так на жару и молочниц. От сухих гроз мо­локо скисало уже к вечеру, а лето и впрямь выдалось такое, что не упомнят старики. Так писалось в газетах, и говорили теми же словами — «не упомнят», собира­ясь на террасе за преферансом.
        Но когда зарядили ночные дожди, и дышать стало легче, и на грядках, выстреливая жилы усов, закрасне­лась клубника, ничего не изменилось ни вовне, ни внутри.
        Гаря самозабвенно копался в саду: выпалывал сор­няки, поливал из лейки прутики саженцев. Дачу по личному распоряжению Сталина предоставил Ежов. За каких-нибудь полтора месяца все пошло в рост. Расцве­ли на клумбах вьюнки. Душистый табак изливал неж­ную горечь.
        Тот вечер трещиной по зеркалу сломал хрупкую ви­димость существования. А день начинался так обманчи­во-безмятежно. Гаря уехал на службу в Наркоминдел. Газета, что накануне привез на велосипеде старик поч­тальон, принесла добрую весть: самолет АНТ-25 при­бывает в Хабаровск. Беспосадочный перелет Москва — остров Удд завершился. На первой странице дали боль­шой рисованный портрет Сталина и фотографии членов экипажа. На длинных крыльях чудо-машины прогре­мевшие на весь свет —URSS и N0 25. Тут же Указ о присуждении званий Героев Советского Союза и едино­временных денежных наград: Чкалову — тридцать тысяч, Байдукову и Белякову — по двадцать. Привыч­ные подписи: Председатель ЦИК Калинин, и. о. секре­таря Уншлихт. Судьбой Енукидзе давно перестали ин­тересоваться. Было известно, что до сих пор не у дел, но пока на свободе. Сокольников тоже долго ждал на­значения, пока однажды не позвонил Сталин. Замести­телем к Литвинову. Опала ли, милость — все из одних рук.
        Так хотелось верить, что невзгоды прошли стороной!
        Галина Иосифовна с мамой и девочками ожидала мужа к вечеру, но он не приехал. Позвонил, что задер­живается в наркомате.
        Если бы она только знала, что они виделись в по­следний раз! Беспокойство, вроде бы беспричинное — оно казалось ожиданием, — нарастало, и, когда вне­запно поднялся ветер и нанесло тучи и стало совсем темно, всколыхнулась тревога.
        Около десяти, полыхнув фарами, у забора остано­вились три черных автомобиля. Люди в фуражках распахнули калитку и торопливым шагом направились к дому.
        Серебрякова сразу все поняла и, отворив дверь, включила свет на веранде. Первая мысль была: «По­чему их так много?» Не сразу удалось сосчитать — оказалось девять. Топот сапог заглушил раскаты даль­него грома. Второй, а может и третьей, по ступень­кам взбежала женщина: из-под фуражки выбивались светлые волосы, собранные в пучок. Прищурив глаза, она с веселым любопытством оглядела хозяйку и пе­реступила порог.
        — Галина Иосифовна?
        Подробности ночного обыска — девочки в длинных рубашках стояли в дверях — уже не воспринимались естественным продолжением дня. Он выскочил из жизни, из времени. Гарин отъезд и запах цветов, рас­крывшихся в сумерках, обозначали крайний предел. Дальше начиналось уже нечто совсем обособленное, чему пока не находилось названия: чужая, затаив­шаяся Москва, пустая квартира и опечатанные двери в гарином кабинете, люди в штатском, дежурившие у дома, черный «фордик» на улице, с неотступной мед­лительностью катящий по следу.
        «Жена врага народа», — она вслушивалась в звуча­ние, не постигая сути, но понимала, что это значит и что из этого следует. Первый муж — Серебряков Леонид Петрович — тоже арестован.
        Как и Гаря, большевик с пятого года. Как и Гаря, герой гражданской войны. С первых дней революции член президиума Московского совета и секретарь Мос­ковского обкома, начальник политуправления РККА, секретарь ЦК РКП(б).
        Только-только получил новое назначение, и не куда-нибудь, а в Гушосдор^[25 - Главное управление шоссейных дорог.]^, то есть в систему НКВД. И вот, пожалуйста, — враг. Взяли семнадцатого августа, когда возвращался с работы.
        Понять такое невозможно. Поверить — тем более. Если бы можно было не думать, не вспоминать! Фан­томная боль воспринималась бы как сквозь анестезию.
        Но как решиться окончательно оторвать от себя отсе­ченное, висящее на лохмах кожи, на ниточке нерва?
        Она знала, что полагается делать. Пошла навстречу неизбежному. Пережив партком в Союзе писателей, яснее поняла, каково было тем, в Доме союзов. Оправ­дываться — потерять все, каяться — топить самое себя еще глубже. Краснопресненский райком, исключение — это промелькнуло в тумане. И в газетах читала о се­бе, как о ком-то другом, навсегда затерявшемся в глу­бине потухшего зеркала, прочерченного черным зиг­загом.
        Галина Иосифовна написала Сталину, Николаю Ива­новичу Ежову, но либо письма перехватили, либо было не до нее — процесс.
        Она отчаялась ждать и уже ругала себя за опромет­чивый импульс. Лучше все равно не сделаешь, а ху­же — сколько угодно. Нежданный звонок — до него телефон молчал неделями — вызвал испуг. Не сразу решилась поднять трубку.
        —      Вы писали товарищам Сталину и Ежову? — зво­нил Агранов.
        Последующее протекало в сумеречном затемнении сновидений. Ей было велено выйти на угол Трубников­ского и Спасо-Песковской площадки. В десять вечера. С обыском ведь тоже приехали в десять. Это что, их излюбленный час? Вылет нетопырей?..
        Конечно же она пришла раньше — считать минуты было невмочь, но машина — черная, черная! — уже ждала. Назвалась, как наказал Агранов, Семеновой.
        —      Семенова, — сказала и часовому в подъезде Лу­бянки.
        Ее подняли в лифте, провели в приемную, где она до рассвета чего-то ждала. Не заметила, пропустила, как отворился один из трех деревянных тамбуров, ведущих неизвестно куда. То ли взор застлало как темным флером, то ли впала в беспамятство при от­крытых глазах. В ярком свете люстр сверкали хрусталь­ные вазы с пирожными и черным — что за знак? — ви­ноградом. И лица — за столом сидели Ягода с Аграно­вым — показались глянцево-угольными, как у шахте­ров, похожими на виноград. Особенно у Агранова. Его мучила жажда, и он жадно глотал «боржом». А зрачки были мутные, как с перепоя.
        Ее заставили рассказать, чуть ли не по минутам, как жила последние годы, что писала, с кем виделась, о чем говорила. Забрасывали фамилиями, требовали подробностей. И сами же с торжествующей ухмылкой поправляли, ловили на неточностях, напоминали поза­бытые, а может, и вовсе несуществующие пустяки. В различных сочетаниях мелькали Зиновьев и Каме­нев, отец и Гаря, упоминались Леонид, Тухачевский и еще многие, а после — Киров и Сталин. И было жутко слушать и еще страшнее смотреть. Оба казались без­надежно больными.
        Так продолжалось почти до полудня.
        Галину Иосифовну отвезли домой. Упав на постель, она разрыдалась в подушку. Сквозь шторы сквозило солнце, сон все не шел, а вечером, в десять, снова нуж­но было выйти на уголок п назваться Семеновой.
        И так изо дня в день. Шатало от недосыпа, горел воспаленный мозг и не осталось воли наложить на себя руки. Пробовала достать ампулы с ядом. Обдумыва­ла, как пустить газ.
        —      Арестуйте меня, — придя с вещами, сказала она однажды Агранову.
        Он рассмеялся, потом опять угрожал и сыпал, сы­пал вопросами.
        —      В какой обстановке Антипов делился с вами зло­дейскими планами против товарища Сталина?
        —      Антипов?! Народный комиссар и член Централь­ного Комитета?! Разве он...
        —       Нет-нет, — расслабленным мановением успокоил Ягода. — Он пока на свободе, но вы обязаны все рас­сказать.
        —       «С Кировым покончили, пора приняться за Ста­лина»?.. Кто так сказал? — подавшись вперед, Агранов навис над столом и надсадно задышал, выпячивая толстые губы. Их загнутые к низу углы тонули в жир­ных складках. — Иным наркомам и командармам только снится, что они еще ходят по земле и коман­дуют. На самом деле они вон где! — он рванул и так же резко задвинул ящик стола. — Уже сидят. Вам что? То­же хочется проснуться в камере?
        Потянуло удушливым запахом пота и еще чем-то невообразимо противным — вязким, как слюна эпи­лептика.
        Чувствуя, что теряет сознание, она зажмурилась, стиснула зубы и обессиленно обмякла в кресле. Очнув­шись, увидела над собой склоненное личико усталого лилипута.
        —      Не хочет помочь нам? — спросил Ежов.
        _ Ей предложили отказаться от мужа, заклеймить его предательскую контрреволюционную _ деятель­ность.
        Она знала, что такое в порядке вещей, что многие шли на это в надежде спасти хотя бы детей, и уже ни­кого не* осуждала.
        —      Вы не советская женщина, — сказал Ежов.
        Жестокая лихорадка разоблачений, публичных рас­каяний и наветов трясла чуть ли не каждый трудовой коллектив. «Троцкисты», «фашистские прихвостни», «враги народа» шагнули с высоких подмостков Ок­тябрьского зала в повседневность быта, с его общими кухнями, домкомами, переполненными трамваями. Болезнь ушла вглубь, охватив всю страну, от моря до моря. С ней сжились, к ней приспособились. Она стала такой же обыденностью, как смерть, о которой старают­ся не вспоминать, что до поры до времени легко уда­ется. Но о врагах, коварно замаскированных под чест­ных советских людей, забыть не дозволялось ни на день, ни на час. Собрания, митинги, разоблачительные статьи поддерживали накал на должном уровне. Осту­дить его не могли ни стратосферные высоты — летчик Евсеев достиг на своем самолете потолка в 12 600 мет­ров, а летчик Бекер перекрыл рекорд, — ни прони­зывающие ветры Арктики.
        Мальчуганы, те да, бредили торосами, северными сияниями, опасными трещинами. Сушили тайком су­хари, чтоб добраться до полюса, и удирали из дома, и их ловили на ближайшей станции, и это даже счита­лось хорошим тоном. Чуть ли не свидетельством граж­данской благонадежности. Милиционеры, снимая с поездов «полярников» — с лета пошли косяком «ис­панцы», — проявляли отменную вежливость и пони­мание. Одно не только уживалось с другим, но состав­ляло как бы единую ткань. Страна готовилась и была готова дать отпор любому врагу. Комсомольцы осаж­дали аэроклубы, записывались в парашютисты, мас­сами шли в краснознаменный флот.
        Невзирая на то, что так было задумано, так полага­лось, это было искреннее горение, высокий и чистый порыв. Тем легче оказалось вызвать требуемый отклик, воздействуя на низменные инстинкты, нагнетая беспре­дельный страх. Донос тоже стал явлением массовым. Не донос — сигнал, продиктованный чувством долга.
        «Безграничная вера», «безграничная преданность» вождю, народу, стране. Самое понятие безграничности освобождало от сомнений, внутренних запретов и тор­мозов. Совестью была партия, а личная совесть расце­нивалась как пособничество, в лучшем случае — как недостойная слабость. «Заявление» — устное, пись­менное, вообще анонимное — действовало почти безот­казно. Трудно было устоять перед соблазном устранить конкурента, пробиться в верхи, заполучить приглянув­шуюся жилплощадь. Писали и бескорыстно, да еще с превеликой охотой. Это не только поощрялось, но вме­нялось в обязанность. За недоносительство давали не только срока, но и высшую меру. Статья 58^12^частень­ко тянула за собой 58^8^ — террор. Да что там умышлен­ное покрывательство! Даже незнание не освобождало от юридической ответственности.
        Согласно постановлению от 3 июня 1934 года, члены семьи изменника Родины, хотя бы и не знавшие об из­мене, подлежали лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири.
        За два года и в этом направлении был сделан ги­гантский шаг вперед: детей Томского, и не их одних, расстреляли.
        Террор сверху сомкнулся с террором снизу. Теперь уже толпа алкала крови.
        — Был в нашей среде и такой заклятый враг, как Серебрякова, — докладывал на собрании московских писателей секретарь правления Ставский. — Мы с ней встречались и не распознали в ней врага. Но кто пору­чится, что среди нас нет еще заклятых врагов рабочего класса?
        Чтобы жить, чтобы не сойти с ума, нужно было нау­читься безоговорочно верить. А там что будет...
        Изыски, и без того немудреные, стали как-то ни к чему. Первым делом слетели махровые лепестки с лю­бовью выведенного, путем отбора и скрещивания, цвет­ка духовной .культуры. Специфический жанр литера­турного доноса вообще выродился в первозданный ди­чок. Донос вульгарис, как сказал Сокольников. «Извес­тия» и «Литературная газета» наперебой трубили о «троцкистском салоне писательницы Серебряковой». Кипя праведным гневом, совписовская общественность смело понукала строгие органы: «Почему она до сих пор на свободе?»
        Она и сама себя спрашивала: «Почему?»
        Лечение шло под наблюдением врачей из НКВД, ежедневно посещавших Канатчикову дачу — больницу имени Кащенко.
        На следующее утро после секретной телеграммы Ягоду перебросили на связь. За новым «железным нар­комом» и генеральным комиссаром госбезопасности ос­тавили посты секретаря ЦК и председателя КПК.
        В газетах оба портрета были напечатаны рядыш­ком. Из аппарата НКВД незаметно исчезли замнаркома Прокофьев, Молчанов. Замнаркома Трилиссер по­лучил назначение в Коминтерн и новую фамилию — Москвин. Наркомом внутренних дел и генеральным ко­миссаром госбезопасности назначили Николая Иванови­ча Ежова. У Бухарина новое назначение полного тезки вызвало вспышку надежды.
        —      Ягода вконец разложился! А этот не пойдет на фальсификацию, совсем другой человек.
        Боясь пропустить звонок Сталина, Бухарин почти не выходил из дома. В «Известиях» сказал, что ноги его больше не будет в редакции, пока не дадут опровер­жение. Вышинский велел расследовать? Пусть рассле­дуют...
        Спасти мог один Сталин. «Беспринципный интри­ган, который все подчиняет сохранению своей вла­сти, — как однажды с холодной трезвостью определил Бухарин. — Меняет теории в зависимости от того, кого он в данный момент хочет убрать».
        Вопреки доводам разума жила вера, что Коба не до­пустит до крайности. Что лично к нему, Бухарчику, со­хранит добрые чувства. Тем более сейчас, когда при­шли великие перемены. Ягоду наверняка расстреляют.
        Назначение Ягоды наркомом связи не могло обма­нуть осведомленных людей. Все знали, что, прежде чем взять крупного работника, его обычно перемещали куда-нибудь ненадолго. Бывало, конечно, что сроки затяги­вались, но в принципе это ничего не меняло: так и этак — все едино. Ходили, как под топором. Прокофь­еву тоже дали какую-то должность.
        Его жена Софья Евсеевна, прежде сдержанная и недоступная, по секрету поведала Лариной о том, как повел себя на допросе Сокольников.
        Это было за несколько дней до процесса.
        Ежов начал с обновления кадрового состава. В аппа­рат, значительно расширенный, пришли сотни новых людей, главным образом областных партработников среднего звена. Фриновского, с учетом предстоящих за­дач, утвердили заместителем наркома. Как-никак погра­ничник, военная косточка. Лучше всех знает положение в округах. Вместе с ним еще кое-кого выдвинули на повышение — Заковского, Люшкова, Авсеевича. Но в целом от «исторического наследия», как называл но­вый нарком свой комиссарский корпус, следовало по­скорее избавиться. В крайнем случае задвинуть куда-нибудь подальше. Засиделись, жирком обросли, утра­тили правильную ориентировку. К тому же информи­рованы не в меру. Привыкли самостоятельно выходить на вождей, неразборчивы в связях.
        За Прокофьевым последовал Евдокимов. Главного дирижера процесса «Промпартии» перебросили на партработу в Ростов.
        — Больше ничего для вас нет, — сказали ему в Орг­бюро и посоветовали не высовываться. Он и не думал.
        Евдокимов, Молчанов, Миронов, Гай — все слишком близко стояли к Ягоде и повсюду совали свой нос. Пора и окоротить. Они несут прямую ответственность за то, что органы оказались не на высоте. Особенно Мол­чанов с Мироновым.
        Времени на раскачку не дали. Реорганизовываться приходилось на полном ходу. «Параллельный центр», «правый блок», «военная организация» — только да­вай! Успевай поворачиваться.
        В работе с военными особисты взяли неплохой старт. Особый отдел осуществлял внутри НКВД конт­роль за всеми подразделениями, за исключением кури­ровавшего его спецотдела. Ежов решил до поры до вре­мени не трогать Гая, чтобы в нужный момент произве­сти полную кадровую замену. Первоначально он метил посадить на ОСО Леплевского, но потом возникла мысль послать его наркомом в Белоруссию. В военном округе Уборевича копать и копать. Пусть сперва про­явит себя. Есть сигнал, что саботирует новые методы. Это серьезно. У Фриновского тоже свои предложения, на первый взгляд дельные.
        Гай, похоже, что-то такое пронюхал, запсиховал — он вообще невротик и лгун, но неважно. Куда они де­нутся, Гаи —Молчановы?Сперва предстоит основатель­но прошерстить старую гвардию ВЧК. Быстрых, Стырне, Пилляр, Аршакуни — ребята серьезные. А ведь еще есть бронтозавры: Петерс, Лацис, Бокий, Берзин, Каширин... Кто там еще?.. Живая история... А этот Артузов, он же Фраучи? Гнилая интеллигенция, чисто­плюй. Думает, что незаменимый. У нас незаменимых нет.
        В пакет для товарища Сталина нарком вложил первоочередной список членов коллегии, подлежащих аресту. Отдельно было приложено личное обращение бывшего комкора Примакова.
        «...Я не троцкист и не знал о существовании военной контрреволюционной организации троцкистов. Но я виновен в том, что, отойдя от троцкизма в 1928 г., я не до конца порвал личные связи с троцкистами — быв­шими моими товарищами по гражданской войне, и при встречах с ними (с Кузьмичевым, Дрейцером, Шмидтом, Зюком) вплоть до 1932 г. враждебно высказывался о тт. Буденном и Ворошилове... Личные отношения с быв­шими троцкистами после моего отхода от троцкистской оппозиции прервались, и со многими я совершенно пере­стал встречаться... Заявление об отходе от троцкизма я написал в 1928 г. в Кабуле, в полной изоляции от троц­кистов — написал честно, без двурушничества, без об­мана. Когда осенью 1930 г. вернулся я из Японии и виделся с Пятаковым, меня поразила одна фраза в на­шем разговоре. Говоря о линии партии, Пятаков ска­зал: «Делается то, что надо, но мы, вероятно, сделали бы это лучше». Я ответил на это: «Как можно делить на «мы» и «не мы», раз делается то, что надо?»... Рань­ше я часто бывал у Пятакова, с этого времени перестал бывать — не было доверия к его честности... После воз­вращения из Японии я
очень активно работал в пар­тии и армии... Я не троцкист и не контрреволюционер, я преданный боец и буду счастлив, если мне дадут возможность на деле, работой доказать это».
        Письмо могло иметь значение. Пятакова вместе с Серебряковым, Сокольниковым, Мураловым, Ливши­цем и другими готовили на процесс «параллельного центра». Радека пока хозяин придерживал. Стержне­вые линии — оппозиция, военные, хозяйственники, НКИД — пересекались на бывшем замнаркома Соколь­никове. Член РВС армий, фронтов, подписал мир с немцами в Брест-Литовске, Гаагская конференция, Наркомфин, полпред в Лондоне — ключевой узел. Даже перекос намечается. А Радек — это в первую голову Троцкий...
        По просьбе Ежова Мехлис подобрал некоторые вы­сказывания Карла Бернгардовича. В статье «Под зна­менем крестоносцев» обнаружилась хорошенькая штучка:
        «Крестоносцы взялись за завоевание земель, распо­ложенных между Вислой и Неманом, как лифляндский орден «меченосцев»(подчеркнуто референтом) взялся за области, расположенные на Двине. Эти ры­царские ордена делали свое кровавое делопод знаком католической церкви. Как же хочет исполнять их заветы г. Розенберг...»
        Остальное не представляло интереса. И без того ска­зано было более чем достаточно. Не против фашиста Розенберга вел полемику Радек. Он спорил с вождем, иезуитским вывертом, зачисляя его в единомышленни­ки германских фашистов.
        Ежов обратился к первоисточнику.
        В «Наброске плана брошюры «О политической стра­тегии и тактике русских коммунистов» товарищ Ста­лин учит, что коммунистическая партия представляет собой «своего рода орден меченосцев(подчеркнуто то­варищем Сталиным) внутри государства Советского, на­правляющий орган последнего и одухотворяющий их деятельность».
        Не приходилось сомневаться, куда метил Радек свой подлый, ядовитый, но трусливый укол. Надеялся по­трафить загранице. Дома, думал, не разберутся, не со­поставят. Ан нет — сопоставили. В «Портретах и пам­флетах» соловьем разливался и тут же норовил ужа­лить исподтишка, ехидна.
        «Нельзя высчитать на счетах «преступлений» и бла­годеяний — то, что представляет собой Советская власть, по той простой причине, что если считать ка­питализм злом, а стремление к социализму благом, то не может существовать злодеяний Советской власти. Это не значит, что при Советской власти не существу­ет много злого и тяжелого. Не исчезла еще нищета, а то, что мы имеем, мы не всегда умеем правильно раз­делить. Приходится расстреливать людей, а это не мо­жет считать благом не только расстреливаемый, но я расстреливающие, которые считают это не благом, а только неизбежностью».
        Даже тут ухитрился припрятать камень за пазухой. «Преступления», «злодеяния»... Диалектик паршивый. Советская власть не нуждается в адвокатах. Советскую власть не судят, она сама судит.
        Записку о заведующем бюро международной ин­формации ЦК тов. К. Б. Радеке Ежов тоже направил отдельным вложением.
        Выступая на активе НКВД, он специально привел высказывание товарища Сталина о меченосцах и даже развил его:
        — Мы недаром носим эмблему государственной бе­зопасности — меч. Органы охраны пролетарского госу­дарства — ядро партии, беспрекословно выполняющее ее высшую волю. Отвечая на вопрос товарищей: «Что важнее — партийная дисциплина или дисциплина служебная?», со всей уверенностью должен заявить: для чекиста на первом месте стоит его служебный долг.
        Бухарин чуть ли не ежедневно справлялся, не вер­нулся ли Сталин. Отвечали все так же: «В Сочи». В ре­дакцию он по-прежнему не ходил. Подсыпал конопля­ное семя птичкам в вольере, менял воду в поилках, пытался работать.
        Однажды позвонил Радек. Сказал, что в редакции назначено партийное собрание.
        — Вам непременно нужно присутствовать. Говорю это как член редколлегии, — он и тут не удержался от неуместного ерничества, — не как сотоварищ по ука­занию.
        Бухарин не сразу сообразил, что Карлуша пароди­рует заявление Вышинского.
        Приехать отказался категорически.
        Разговор лишь сгустил безрадостную заботу. Опо­стылели эти сидения взаперти, укорачивающее жизнь ожидание, полнейшее бессилие, неопределенность. То, что еще недавно так радовало, вызывало отчужден­ное недоумение. Пейзажи, бабочки на булавках, чуче­ла — зачем?
        Беззаботно щебетали, прыгая по жердочкам, плененные птицы. Чистили перышки.
        Чем дольше ждешь, тем сильнее ударяет тон неожи­данности. Требовательные, с короткими интервалами трели «вертушки» вызвали в доме переполох.
        —      Каганович, — Николай Иванович озабоченно вздернул плечами и как-то очень бережно положил трубку. — Требует явиться для разговора... Нет-нет, все очень вежливо... Решительно ничего не понимаю!
        Бухарин никак не предполагал, что «разговор» ока­жется очной ставкой. Не с Зиновьевым и не с Камене­вым, о чем опрометчиво умолял, — их уже не было на земле, — с Гришей Сокольниковым.
        Каганович почти не вмешивался. Сидел с подчеркну­то незаинтересованным видом, точил карандашики, слушал. Вопросы задавали Ежов и Вышинский. Со­кольников определенно повредился рассудком. Плел о каком-то «параллельном центре» — мало показалось «объединенного»? — о блоке троцкистов с правыми.
        Бухарин только руками развел. Отрицал, разумеет­ся, полностью.
        —      Все? — спросил Каганович и позвал конвоира.
        —      Ложь! Какая чудовищная ложь!
        —      Да, Николай Иванович, — охотно согласился Ка­ганович. — Все врет, курва... Но вы можете быть со­вершенно спокойны.
        —      Хорошенькое спокойствие!.. Его нужно вывести на чистую воду, Лазарь Моисеевич! Товарищ Ежов...
        —      Непременно... А вы не волнуйтесь, работайте.
        Что-то непоправимо надорвалось, и слабость угаса­ния, словно яд, расползалась по телу. Так трудно, пожалуй, еще не было никогда. Его убивали, расчет­ливо, методично. Пусть не беспокоятся. Теперь он сам доконает себя.
        Находясь в состоянии глубокого потрясения, Буха­рин не понял, какую отчаянную борьбу вел Соколь­ников. На очной ставке с Рыковым Григорий Яковле­вич также подтвердил свои вынужденные показания, но на вопрос, располагает ли он неопровержимыми фактами участия правых в троцкистско-зиновьевском блоке, вновь ответил отрицательно. Это существенно облегчало защиту.
        —      С Каменевым я вообще не встречался, — заявил Алексей Иванович Рыков. — И никаких разговоров, враждебных или нелояльных по отношению ЦК партии, не вел. Все это злая выдумка.
        Помилование, почти как в романе, швырнули прямо на плаху.
        Прокуратура извещала, что следствие по делу Бу­харина и Рыкова производством прекращено. Сообще­ние появилось во всех газетах.
        Первыми поздравили известинцы. Пришла телеграм­ма от Ромена Роллана. Сердечное письмо прислал Бо­рис Пастернак. Хотелось поскорее забиться в щель, успокоиться, передохнуть.
        Бухарины решили на несколько дней переехать на дачу, в Сходню. Юрочка улыбался отцу, вытягивал губки.
        Следствие, однако, прекращено не было. Напротив, ему придали еще больший размах.
        «В свете последних показаний арестованных роль правых выглядит по-иному, — писал Ежов Сталину (вождь действительно отбыл в Сочи, но после процес­са). — Ознакомившись с материалами прошлых рассле­дований о правых (Угланов, Рютин, Эйсмонт, Слеп­ков и др.), я думаю, что мы тогда до конца не докопа­лись. В связи с этим я поручил вызвать кое-кого из арестованных в прошлом году правых. Вызвали Кули­кова (осужден по делу Невского) и Лугового. Их пред­варительный допрос дает чрезвычайно любопытные материалы о деятельности правых.
        Протоколы Вам на днях вышлют. Во всяком слу­чае, есть все основания предполагать, что удастся вскрыть много нового и по-новому будут выглядеть правые, и в частности Рыков, Бухарин, Угланов, Шмидт и др.»...
        Вышинский в свою очередь в краткой записке к про­токолам очных ставок Сокольникова с Бухариным и Рыковым многозначительно подчеркнул: «В случае одобрения Вами этих документов мною эти документы будут оформлены подписями соответствующих лиц».
        Из последних сил цепляясь за ускользающую власть, Ягода тоже поспешил подбросить в те дни побольше горючего материала. В ожидании главных ересиархов костер пожирал все новые и новые жертвы. Показания против Бухарина, Рыкова и «ушедшего» Томского были выбиты у Куликова и Лугового-Ливенштейна. В сопроводиловке к протоколам, отосланным Сталину, дожи­вавший последние дни нарком писал:
        «Особый интерес представляют показания Кули­кова о террористической деятельности контрреволюци­онной организации правых. Названные в показаниях Куликова и Лугового — Матвеев нами арестован, Запольский и Яковлев арестовываются.
        Прошу разрешить арест Я. И. Ровинского, управляю­щего Союзкожсбыта, и Котова, зав. сектором Соц­страха ВЦСПС.
        Угланов, арестованный в Омске и прибывший в Мо­скву, нами допрашивается.
        Все остальные участники контрреволюционной орга­низации, названные в показаниях Куликова и Луго­вого, нами устанавливаются для ареста».
        29 сентября Каганович вместе с опросным бланком направил членам Политбюро проект директивы «Об от­ношении к контрреволюционным троцкистско-зиновьевским элементам». Директива была принята.
        «...До последнего времени ЦК ВКП(б) рассматривал троцкистско-зиновьевских мерзавцев как передовой по­литический и организационный отряд международной буржуазии. Последние факты говорят, что эти господа скатились еще больше вниз и их приходится теперь рассматривать как разведчиков, шпионов, диверсантов и вредителей фашистской буржуазии в Европе... В свя­зи с этим необходима расправа с троцкистско-зиновьевскими мерзавцами, охватывающая не только аресто­ванных, следствие по делу которых уже закончено, и не только подследственных вроде Муралова, Пятакова, Белобородова и других, дела которых еще не законче­ны, но и тех, которые были раньше высланы.
        Секретарь ЦК И.Сталин»
        Радек, прочитав заявление, «молнией» вызвал дочку из Сочи. Собрав все деньги, что нашлись в кремлев­ской квартире, отнес их жениной сестре. Пусть хоть что-то останется, если Сонечка не успеет вернуться. Легко простился с книгами. Провел пальцем по запы­ленному стеклу, за которым тускло золотились бла­гоговейной страстью подобранные раритеты. Будто паутинку снял с лица. Редкостные автографы, любов­но наклеенные экслибрисы — все тлен.
        «Хозяину никого не жаль, а вот мне доченьку жаль», — вертелось в голове неотвязное. Сам себе на­пророчил однажды после рюмки вина. Так оно и сбы­лось, как привиделось.
        В заграничных газетах писали, что признание вы­рывают пытками и гипнозом. Какой там гипноз! Сами кадили и сами пьянели от ладана. Страх пытки — самая страшная пытка. А вообще оттуда, как с того света, еще никто не возвращался.
        За ним пришли вечером, но он сказал, что с места не сдвинется, пока не увидит дочь.
        —      Делайте что хотите: хоть на руках выносите, хоть на месте стреляйте.
        Они посовещались и решили потерпеть. Видимо, не хотели лишнего шума: все-таки Кремль. Невдомек было, что красномордые битюги при наганах боятся его, маленького человечка с подвижным лицом очаро­вательного уродца.
        Анекдоты, которые приписывали Радеку, знала вся Москва. «Что такое Политбюро? Два Заикалы (Рыков и Молотов), один Ошибало (Бухарин) и один Вышибало (Сталин)». И от куплетов, что сочинял этот безумной храбрости злодей, заранее подкашивались ноги.
        Добрый вечер, дядя Сталин, ай-яй-яй,
        Очень груб ты, нелоялен, ай-яй-яй.
        Завещанье скрыл в кармане, ай-яй-яй...
        За одно упоминание о Завещании давали ВМН[26 - Высшая мера наказания.]а тут такое...
        Курили, давя на паркете окурки, молча ненавидели, ждали.
        Соня приехала поздно ночью. Увидев впустившего ее в квартиру мужчину в фуражке, обо всем догада­лась.
        —      Что бы ты ни узнала, что бы ты ни услышала обо мне, знай, я ни в чем не виноват, — Ра дек поцеловал ее и надел очки. — Зайди к тетке. Она поможет.
        Не предусмотрел проницательный острослов Карл Бернгардович, что Сонина любимая тетечка в тот же день отнесет деньги в НКВД.

        38

        Небо бомбардировало застекленный навес ледяной дробью. Выпустив в обе стороны клубы пара, локомо­тив протащил лязгающий буферами состав вдоль длин­ных перронов Александерплац. В красноватом тумане лица встречающих казались вылепленными из воска.
        Вагон плавно качнуло, и он замер, словно лодка, вплыв­шая в бетонный ковш. Сквозь запотевшее стекло смут­но различались носильщики с тележками, полицей­ский в синей шинели, офицер в фуражке с высокой тульей и красной повязкой на рукаве. На этом отрезке цивильной публики, похоже, не было вовсе. Разве что пара скучных фигур в резиновых плащах и помятых шляпах. Ни оживленной суеты, ни цветов, ни улыбок.
        Комдив Мерецков и полковник Симонов приникли к окну.
        —      Выходить не будем, — сказал Мерецков, проводя рукой по стеклу, но тут же отпрянул, ослепленный вспышкой магния.
        Впереди по ходу поезда тоже несколько раз полы­хнули голубоватые звезды.
        —      Фотографируют всех подряд, — успокоительно усмехнулся Симонов. — Долго будем стоять, не знаешь?
        —      Минут пять, не больше. — Мерецков отодвинулся в угол дивана. — Европа! — он с недоверчивым любо­пытством взирал на многочисленные таблички и стрел­ки, прикрепленные к фонарным столбам: «Перрон № 2», «Касса находится в первом зале», «До ресторана 90 метров», «В комендатуру — направо». Вроде бы все, как надо — порядок, а на душе муторно.
        На платформе отрывисто прогремел рупор:
        —       Скорый поезд по маршруту Ганновер — Гамм — Кельн — Аахен — Вервье — Люттих — Намюр — Эрклин — Париж отправляется в семнадцать часов со­рок три минуты. На прогулку пассажирам отведено шесть минут.
        —      Люттих — это где? — спросил Симонов.
        —      Льеж. Бельгия.
        —      На свой лад норовят переиначить.
        —       Не скажи. У нас вон тоже: Вена, Рим, а надо — Виен, Рома... Скорей бы проехать эту Германию!
        В купе стало душно — вентилятор действовал толь­ко в пути. С улицы просачивались едкие испарения горящего угля.
        Мерецков задернул шторки и приоткрыл дверь. Из соседнего купе, будто только этого и дожидалась, выпорхнула полная брюнетка и без стеснения просу­нулась в щель.
        —      Abfart! — протяжно прокричал обер-кондуктор.
        —      Видал? — Симонов с ожесточением защелкнул запор. — Все равно как сфотографировала, стерва!.. Мо­жет, перекусим? — он снял синий в полоску пиджак и аккуратно повесил на плечики.
        Достали завернутые в коричневую бумагу москов­ские припасы.
        —      Первым делом покончим с курицей и ветчи­ной, — решил Мерецков. — А то испортятся к чертям собачьим. Две ночи как-никак до Парижа.
        —       Правильно, Кирилл Афанасьевич, а с копченой колбаской ничего не сделается.
        В народном суде под председательством Фрейслера открылся процесс Лоуренса Симпсона, снятого в Гам­бурге с американского парохода «Манхеттен» за рас­пространение коммунистической литературы. Дело слу­шалось при закрытых дверях.
        —      Я не знаю, что еще можно сделать, — сказал генеральный консул Дженкинс послу Додд у. — Как вы знаете, я заявил протест по поводу содержания Симпсо­на в тюрьме без суда, но это не возымело действия. Парень просидел пятнадцать месяцев. Власти заявили, что он связан с семьюдесятью немцами. Отсюда такая проволочка. Аргументация, конечно, смехотворная, но в германо-американском договоре двадцать четвертого года нет статьи, на которую можно было бы сослаться в защиту Симпсона.
        —      Гражданина Соединенных Штатов могут гильо­тинировать?
        —       Не думаю, что наци зайдут так далеко, но от них можно ожидать чего угодно. Под влиянием момента пойдут на любую крайность. А сейчас именно такой момент. События в Испании не на пользу Симпсону.
        —       Боюсь, что так. Вот уже несколько дней, как я не могу определить официальную позицию Германии. Известно, что Гитлер совещался с членами кабинета. Даже как будто устроил скандал по поводу того немец­кого корабля, что испанцы ловили вне пределов своих территориальных вод. Угрожал сровнять с землей Мад­рид. Министр Бломберг энергично возражал против военных мер, и пока все ограничилось дипломатиче­ским демаршем... Надолго ли?
        —      В гамбургском порту днем и ночью идет погрузка оружия.
        —      Могу себе представить. Мисс Шульц, корреспон­дентка чикагской «Трибюн», сообщила, что на прош­лой неделе испанским мятежникам отправили двадцать пять самолетов. В то же время я знаю, причем совер­шенно точно, что Бломберг запретил отправку военных материалов в Болгарию. Шахт весьма раздосадован: ему до зарезу нужна валюта для закупок продоволь­ствия и сырья. Вряд ли испанские националисты в со­стоянии оплачивать свой импорт.
        —       Это лишний раз свидетельствует о примате по­литики над экономикой, — заметил Дженкинс. — По­следние дни немецкая печать особенно ополчилась на русских. У них якобы двенадцать миллионов солдат под ружьем и сорок субмарин на Балтике. Самые сви­репые нападки за последние три года. Столь же оже­сточенному пропагандистскому налету подверглась и Испания. По-моему, существует реальная угроза от­крытых военных действий. На судьбе бедняги Симпсона это может сказаться самым печальным образом. Здесь, как и в Москве, прежде всего обращают вни­мание на агитационную сторону. Показательные про­цессы не имеют ничего общего с подлинным право­судием.
        —      Он признал выдвинутые против него обвинения?
        —      Похоже, что так. Денег, что для него собрали в Америке, не принял и отказался от услуг видного нью-йоркского адвоката.
        —      Причина? — удивился посол.
        —      Скорее всего давление гестапо. С ним очень пло­хо обращаются в тюрьме. Впрочем, я не исключаю и политические мотивы. Если Симпсон действительно коммунист...
        —       Тогда ему можно лишь посочувствовать. Второго Лейпцигского процесса не будет. Тельман почти три года дожидался разбирательства. В итоге обвинения против него были сняты, но сам он так и остался за решеткой в Альт-Моабит. По декрету о превентивной защите. Попраны все законы, внутренние и международные. Нацисты соблюдают лишь те соглашения, которые им выгодны. Если сегодня мы бессильны защитить сооте­чественника, то завтра не сумеем защитить нашу стра­ну... У меня недавно побывал Томас Вулф. Хозя­ин одной берлинской гостиницы заявил ему: «Вся Европа становится фашистской, и это спасет мир от войны».
        —      Немцы считают, что в Испании идет война про­тив коммунизма.
        —      А я считаю, что против демократии. Если Гит­лер и Муссолини установят в Мадриде нацистский или фашистский режим, Франция окажется в самом за­труднительном положении с момента падения Напо­леона... Обстановка в Европе действует крайне удручаю­ще на демократическую общественность — я не имею в виду коммунистов. Гитлер осуществляет неограничен­ную власть над шестьюдесятью восемью миллионами немцев, Муссолини — над сорока двумя миллионами итальянцев. В Польше, Австрии, Венгрии и Румынии фактически заправляют фашисты. У нас есть сведения, что Муссолини обещал Франко содействовать сверже­нию конституционного правительства. Всему миру из­вестно, какие ужасы были совершены в Испании за последние месяцы. Что дальше?..
        —       На прошлой неделе Шахт отбыл в Париж со специальной миссией, — озабоченно подсказал Дженкинс. — Вы ничего не знаете? Ходит множество самых разных слухов.
        —       Печать трубит о финансовой миссии, но думаю, это не главное. Речь идет о сделке с французскими фа­шистами. Правительство Блюма долго не просуществу­ет. Франсуа Понсе это косвенно подтвердил. Он, кста­ти, все более склоняется к ультраправым. Кроме того, Шахт наверняка попытается через французское по­средство закупить у нас медь и хлопок — эти наиболее важные стратегические материалы.
        —      Целиком и полностью с вами согласен. Одну руку Франция протягивает Советам, другую — смер­тельному врагу. Повсюду действуют силы, стремящиеся к установлению диктатуры.
        За исключением Англии, где у власти тупые кон­серваторы, и Чехословакии, в которой действует своя «пятая колонна». Россия, разумеется, не в счет. Там свои проблемы. Коммунизм продолжает давить дейст­вительных и мнимых противников. Перспективы, кол­лега, неважные, наши собственные капиталисты тол­кают страну к тоталитарному мракобесию. Я вижу, как изменились настроения наших дипломатических работ­ников. Открытая враждебность нацистскому режиму три года назад выродилась чуть ли не в симпатию. Грустно...
        Гейдрих давно знал, что Гесс снабдил семью Хаусхоферов безупречными справками. Рейхслейтер — уче­ник Хаусхофера. Он скрывался в его доме в годы борь­бы. Профессор, разумеется, вне подозрений, но жена у него — еврейка. Дети, согласно закону, тоже счита­ются евреями. Притом высказываются в духе, враж­дебном национал-социализму.
        Копию метрической записи отца фрау Хаусхофер Гейдрих вложил в досье заместителя фюрера. Этот Эйхман, кажется, действительно умеет работать. К сожа­лению, супруга его, Вера Либ, так и не научилась вести себя в приличном обществе, но тут уж ничего не поде­лаешь. Чего ждать от дочери богемского бауэра? Все- таки среда накладывает свой отпечаток даже на кровь. Лина совершенно права.
        —      Вы подготовили справки на русских генера­лов? — спросил он Шелленберга.
        —      В предварительном виде, группенфюрер, в основ­ном по материалам советской печати. Дополнительные данные предоставит Русский институт. Оперативная информация суммируется.
        —      Есть что-нибудь принципиально новое? По ис­панской части?
        —      Понемногу накапливается. К сожалению, в го­меопатических дозах. По-прежнему трудности с иден­тификацией. Без доктора Ахметели мы, пожалуй, сов­сем бы завязли. Из транзитных пассажиров за истек­шую неделю удалось опознать, да и то без достаточ­ной уверенности, только одного. Это генерал Мерецков, бывший заместитель командующего войсками Москвы. После этого он служил в Белоруссии у генерала армии Уборевича, затем, по неподтвержденным данным, пе­реведен в Особую Дальневосточную армию маршала Блюхера.
        —      Немец?
        —      Вы имеете в виду маршала Блюхера?.. Русский. Маршалы, у Сталина их пятеро, занимают исключи­тельно высокое положение в партии и государстве. Они постоянно на виду, о них много пишут, публикуют их фотографии и высказывания по самым разным пово­дам: воспитанию молодежи, истории гражданской вой­ны, сельскому хозяйству, автомобилестроению, даже литературе и живописи. Военная тематика, понятно, является преобладающей. В «Правде» были напечата­ны большие статьи первого заместителя министра обо­роны Тухачевского и начальника генштаба Егорова. Я пока еще окончательно не разобрался, но, по-мое­му, имеются значительные расхождения позиций. Весь материал тщательно подбирается, анализируется.
        — Дайте мне все, что есть. Особенно по Тухачев­скому.
        МИХАИЛ НИКОЛАЕВИЧ ТУХАЧЕВСКИЙ

        Родился 16 февраля 1893 г. в имении Александ­ровское Дорогобужского уезда Смоленской губернии, из дворян. Русский. Отец — Николай Николаевич Туха­чевский — помещик (умер в 1914 г.). Мать — Мавра Петровна Милохова, из крестьян.
        В 1911 г. закончил в Москве 6 классов гимназии, сдал экзамены и был зачислен в 7-й класс Первого Московского императрицы Екатерины II кадетского корпуса. 1 июня 1912 года получил аттестат (с отли­чием) об окончании. Фамилия Тухачевского, как пер­вого ученика, занесена на мраморную доску. В августе того же года зачислен в Александровское военное учи­лище (Москва). 12 июля 1914 г. выпущен по первому разряду и произведен в подпоручики (лейтенант). На­значен в седьмую роту лейб-гвардии Семеновского полка (Санкт-Петербург). С началом войны полк в составе Первого гвардейского корпуса (командующий генерал-адъютант Безобразов) направлен в Первую армию (командующий генерал Ренненкампф), затем в Девятую армию (генерал Лечицкий).
        19 февраля 1915 г. пленен у села Высокие Дужи (между городами Ломжа и Кольно). В приказе по полку М 34 от 27 февраля 1915 г. назван в числе убитых.
        После второй попытки побега из общего лагеря для офицеров переведен в штрафной лагерь в Бад-Штуер (Мекленбург-Шверин). Совершил третий побег, был за­держан пограничной стражей и препровожден в форт М 9 крепости Ингольштадт (Верхняя Бавария). В 1917 г. совершил четвертый побег, при аресте выдал себя за солдата и был направлен в солдатский лагерь, откуда снова бежал.
        За время военной службы произведен в поручики (обер-лейтенант) и получил шесть боевых наград: ор­ден св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», 3-й степени с мечами и бантом, 2-й степени с мечами; св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом, 2-й сте­пени с мечами; св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом.
        5 апреля 1918 г. принят вРКП(б)и добровольно вступил вРККА.Командовал армиями на Восточном и Южном фронтах, затем Кавказским и Западным фрон­тами.
        Активно участвовал в подавлении антибольшевист­ского выступления матросов Кронштадта. В каратель­ных акциях против крестьянских восстаний, особенно в Тамбовской губернии, проявил крайнюю меру жесто­кости.
        После гражданской войны командующий войсками Западного и Ленинградского военных округов, началь­ник Военной академииРККА,помощник и заместитель начальника, затем начальник штабаРККА,замести­тель наркома обороны СССР и начальник вооружений, первый заместитель наркома обороны и начальник уп­равления боевой подготовки, член Военного совета при наркоме обороны СССР.
        Избирался в партийные и советские органы: членом Смоленского губкома, Ленинградского и Московско­го обкомовВКП(б),кандидат в члены ЦКВКП(б), член ЦИКСССР. Награжден орденами Ленина и Красного Знамени, Почетным революционным ору­жием.
        В 1935 г. в числе пяти первых командармов (гене­рал армии) удостоен вновь учрежденного звания Мар­шалСССР.

        В докладной записке Шелленберга содержался ори­ентировочный перечень документов, которые могли на­ходиться в досье «Спецотдела «R». Именно по этой линии осуществлялись в 1923 —1933 годах междуна­родные связи рейхсвера. Официально сведенный до ста тысяч в соответствии с Версальским договором, он про­должал существовать во всем многообразии присущих современной армии служб, включая вооружение, воин­ские училища, Академию Генерального штаба, раз­ведку.
        Отдел работал под крышей Ассоциации торгового предпринимательства и входил в общую структуру управления вооружений, которое ведало помимо всего прочего производством военной техники и боеприпа­сов, что также было запрещено статьями мирного договора.
        Вполне понятно, что за десять лет тайного и взаимо­выгодного сотрудничества рейхсвера и РККА был на­работан изрядный массив документации. Судя по про­веденному СД выборочному опросу прежних сотрудни­ков, там есть все, что необходимо для осуществления плана под кодовым названием «Красная папка»: пись­ма, банковские счета, чеки, стенограммы бесед и пере­говоров (на немецком и русском языках, в соответ­ствии с международным протоколом). Оставался «пус­тяк» — получить доступ к архивам.
        Гейдрих заранее решил сделать ставку на подлинни­ки. Чем больше аутентичных текстов, тем проще зама­скировать дезу. Банальная истина, не более. Все, что может быть сличено с имеющимися в Москве экземп­лярами, должно выдержать самую придирчивую про­верку. Поэтому никаких разночтений. Фальсификация тут совершенно неуместна. Только резолюции и от­дельные ремарки на полях. Тщательно продуманные, но абсолютно тривиальные по форме. На них придется основная нагрузка. Поэтому как можно меньше подде­лок. Одна, ну в крайнем случае две бумаги. Лучше всего личные письма. Это полностью объяснит отсут­ствие копий, что, в свою очередь, станет добавочной уликой. Придется крепко повозиться, но другого выхо­да нет. Чего бы ни желали в Москве и кто бы ни же­лал, исходить следует только из собственных принци­пов. Все должно отвечать высшему классу чистоты. С помощью скрупулезно выверенной дозировки необхо­димо добиться эффекта красноречивого умолчания. Картина должна складываться из общей совокупности, и конечно же не целиком, а в основных контурах, пунктирно. Отсюда следует единственно возможный вывод:
сосредоточиться на Тухачевском. Во-первых, центральная фигура формально: первый заместитель военного министра, Маршал СССР; во-вторых, цент­ральная фигура фактически: крупнейший военачаль­ник, стратег, инициатор модернизации в армии; в-треть- их, наиболее удобен с оперативной точки зрения: как начальник Генштаба и руководитель отдела вооруже­ний особенно активно контактировал с рейхсвером, чаще, чем кто бы то ни было, командировался в Гер­манию, оставил самый обширный и, следовательно, пер­спективный след.
        Гейдрих не стал торопить события. Иначе бы при­шлось прибегнуть к посредничеству Гесса или Гиммле­ра. Заискивать же перед адъютантами он считал ниже своего достоинства, хотя подобными ходами не прене­брегал даже Геринг. Обстоятельства навязывали кор­ректно-деловой стиль. От Гейдриха почти ничего не за­висело.
        На Отто Гюнше, штурмбанфюрера с внешностью плакатного арийца, имелся ничтожный, по существу за­чаточный, материал, а капитан Фриц Видеман, адъю­тант от рейхсвера, оставался стерильно чистеньким — не подступишься. Лучше всего складывались отноше­ния с личным адъютантом Рихардом Шульце, штан­дартенфюрером СС, однако и здесь было рискованно переступить положенные рамки. Чем выше уровень, тем опаснее. Боги играют молниями.
        Англичане правы: хорошо живет тот, у кого всегда есть пятнадцать лишних минут, чтобы выждать. Те­перь, когда фюрер сам регулярно заслушивал докла­ды шефа полиции и службы безопасности, можно было позволить себе такую роскошь.
        Шульце позвонил, когда Гитлер вернулся после крат­кого отдыха в Оберзальцбурге.
        —       Фюрер ожидает вас завтра в десять часов, группенфюрер.
        В нижнем гардеробе Гейдрих оставил кожаное пальто и фуражку, сдал ремень с кобурой. У мрамор­ной лестницы и вдоль всего коридора дежурила охра­на лейб-штандарта «Адольф Гитлер». После сумрака улицы электрический свет, многократно отраженный в полированном камне, показался особенно резким. Гейд­рих причесался перед зеркалом, одернул китель и мо­лодцевато взбежал по ступеням.
        В приемной на длинном диване сидели Браухич, Гальдер и Фрич. На партийное приветствие генералы ответили сдержанным кивком. При этом вальяжный, благородно лысеющий Браухич изобразил нечто, напо­минающее улыбку, а Фрич, этот желчный сухарь, демонстративно отвернулся, сверкнув ледышкой мо­нокля.
        Гейдрих приблизился к столу, поздоровался с Шуль­це и, заняв ближайшее кресло, приготовился ждать.
        —       Ваша очередь следующая, группенфюрер, — по­ведя глазами в сторону генералов, тихо предупредил адъютант.
        Вскоре из кабинета вышел рейхслейтер Лей.
        —       Прошу, господа, — Шульце предупредительно распахнул дверь. — Незапланированный визит, — объ­яснил он, возвращаясь к своим телефонам. — Кажет­ся, что-то с Испанией, так что будьте готовы.
        — Спасибо, Рихард. На военных кровь действует, как красный плащ на быка.
        Гейдриху было известно, что в генштабе разраба­тываются четыре варианта военных действий: на два фронта с центром тяжести на Западе; на два фрон­та, но с упором на Восток; аншлюс Австрии и ком­бинация первого и второго варианта с учетом опера­ций против Англии, Польши и Литвы. Непредвиден­ная задержка на испанском театре вызывала естест­венный соблазн массированным ударом сломить от­чаянное сопротивление красных.
        К вопросам, которые фюрер мог задать по его, Гейдриха, части, он был готов. За короткий срок удалось создать на Пиренейском полуострове и в Марокко со­вершенно автономную сеть. В Тетуане на СД активно работали сотрудники имперского консульства Герберт Бетгер и Вернер Брехт, в Танжере — Вейкснер и Данкхаус, в Рабате — агент номер 7594 эстонец Иоганн Доллар. В качестве тренера по теннису он был в корот­ких отношениях со всей международной элитой и по­ставлял исключительно ценную информацию. Сразу за ним в картотеке шел шофер голландского посланника в Танжере — араб, женатый на немке. В Гибралтаре удалось завербовать испанку — жену фольксдойча (но­мер 7596/8) и второго секретаря в испанском консуль­стве (номер 7484).
        Если добавить сюда Иоханнеса Бернхардта, дирек­тора германо-испанского концерна «Сосьедад финансьера индустриал» в Мадриде, и Германа Герица, вице- консула в Барселоне, то получается законченная парти­тура. Гейнц Кейперт, резидент в Испании и Порту­галии, потрудился на славу и достоин поощрения. Хоть где-то удалось натянуть нос Канарису. Военное значе­ние Гибралтара очевидно, а в Танжере, где суда всех флагов производят догрузку углем, можно создать и диверсионную базу. Словом, найдется, что предложить в обмен на ворох бумажек из «Сектора «R». Будущее на прошлое.
        Первым вышел Гальдер. Снял пенсне, дохнул, бе­режно протер стеклышки кусочком замши. Гальдер и Фрич, пропуская друг друга, задержались в дверях.
        Рихард, молодчина, был совершенно прав. Фюрер начал с Испании:
        —      Генералитет удивлен появлением русских боевых самолетов с такими высокими тактико-техническими данными. Это явилось неожиданностью.
        —       В известной мере, — осторожно возразил Гейд­рих. — Армейская разведка несколько недооценила потенциал противника.
        —      А ваша? — с тихой угрозой спросил Гитлер.
        —      Россия — закрытая страна. — Гейдрих защи­щался с обдуманным упорством. — Выполняя вашу волю, мой фюрер, и указания рейхслейтера Гесса, мы где только можно старались избегать соперничества с абвером. Если русские оказались хитрее и решитель­нее, чем предполагалось, то это не наша вина. Самоле­ты, которые они решили испытать на испанском поли­гоне, практически еще не поступали в войска. Яви­лось ли это полной неожиданностью после сенсацион­ных перелетов? После маневров в Смоленске и Киеве?.. Я вынужден ответить отрицательно, — торопливым, но четким движением он расстегнул портфель и положил на край стола черный пакет с фотоснимками. — Нам было поручено собрать неопровержимые доказательст­ва нарушения русскими нейтралитета. Невзирая на трудности, это нам удалось.
        —      Поздно, — пригнув голову, Гитлер заметался су­жающимися кругами. — Мы втянулись в преждевре­менный конфликт без достаточной материальной и по­литической подготовки. — Он остановился возле брон­зового глобуса. — Меди для гильз на две недели, целлю­лозы для производства взрывчатых веществ не более чем на месяц. Если не удастся организовать срочные по­ставки, мы окажемся в пиковом положении. Англия занимает выжидательно-недружественную позицию, союзнические отношения с Японией не оформлены... Нужны фантастические решения, Гейдрих. Поражаю­щие воображение броски и прорывы. Будем смотреть правде в глаза. СССР в один прекрасный день превра­тится в могучую силу и затопит Германию и Европу... Я дал Геббельсу указание пригасить накал пропаганды. Это означает, что на вас, Гейдрих, возлагается допол­нительная ответственность.
        —      Понимаю, мой фюрер, понимаю, — озадаченно протянул Гейдрих. Он обратил внимание, что газеты, как по команде, перестали обличать кремлевское руко­водство. О международном коммунизме упоминалось лишь в общих и довольно расплывчатых выражениях.
        —      Мне нужно четыре года для того, чтобы завер­шить полное обновление Германии. Я должен успеть, пока колосс не пробудится от медвежьей спячки.
        —      Мы внимательно следим за всем, что происходит в России, — Гейдрих решил, что настал подходящий момент ознакомить фюрера с планом операции, но свое­временно прикусил язык.
        —      Следите? Для этого у меня достаточно других ве­домств! От вас я жду действий. — Беседа с генералами, очевидно, далась Гитлеру нелегко, и он только-только начинал отходить от зажатости, чреватой опасной вспышкой. — Речь идет о нашей жизни и смерти. Сла­вянщина в сочетании с диктатурой пролетариата — самая опасная сила в мире. Вы только подумайте о людских резервах и богатых запасах сырья, которые находятся в распоряжении Сталина!
        —      Мы как раз обдумываем возможность одним ударом парализовать активность Красной Армии, — удачно вклинился Гейдрих. — Надеюсь, на достаточно продолжительный срок.
        —      Что вы предлагаете? — заинтересованно улыб­нулся Гитлер. Его одержимо заострившееся лицо обмяк­ло, взгляд затеплился расположением.
        Гейдрих коротко, без ненужных подробностей, изло­жил основную идею.
        —      Вы с кем-нибудь это уже обсуждали? — фюрер ухватил с полуслова.
        —      Только в узком кругу.
        —      Я одобряю. Это действительно интересно... Но по­старайтесь провести всю операцию в строжайшей тайне.
        —      Так и задумано, мой фюрер, однако я не вижу возможности обойти абвер. Надеюсь, господин Кана­рис не откажет нам в небольшом одолжении?
        —      Обходитесь своими силами, — Гитлер упрямо нахмурился. — Их у вас предостаточно. Ни при каких обстоятельствах не вмешивайте армию.
        —      Понятно, — внутренне подобрался Гейдрих. Приказ есть приказ.
        —      Спасибо, милый Гейдрих, за действительно при­ятную новость. Я уверен, что все так и получится... Тухачевский — исключительно сильный и убежденный враг. Если удастся устранить даже его одного, я буду считать это крупной победой, но думаю, этим не огра­ничится.
        —       Я надеюсь, что мы выведем из строя по крайней мере пять-шесть высших офицеров... А когда валят дубы, неизбежно приходится делать просечки.
        —      Дуб растет медленно.
        —       На подготовку хорошего штабного офицера нуж­но по крайней мере семь-восемь лет.
        —       Время от времени ставьте меня в известность... У вас есть еще что-нибудь?
        —       Маленькая просьба, мой фюрер. Необходимо сог­ласие господина министра Нейрата на переговоры с че­хами. В качестве операции поддержки.
        —      Это я вам обещаю.

        39

        В связи с командировкой в Турцию председателя Центрального совета Осоавиахима Роберта Петровича Эйдемана Ежов заинтересовался скандальной историей с перелетом самолета «Крылья Советов».
        Путаность изложения и невообразимые стилисти­ческие погрешности не позволяли с достаточной яс­ностью разобраться в документах. За что конкретно были наложены партийные взыскания на каждого из участников? И Эйдеман, и Алкснис получили тогда по строгому выговору, хотя совершенно очевидно, что руко­водитель Осоавиахима и начальник ВВС отвечали за различные участки. Поскольку решался вопрос о выезде Эйдемана, на беседу вызвали Алксниса, которому Ка­линин только что вручил правительственную награду за Первомай.
        Алкснис дал письменное объяснение.
        Председателю КПК          тов. ЕжовуЯ.И.

        В 1929 г. Партколлегией ЦКК ВКП(б) (см. прото­кол М 100, п. 6 от 3. X. 1929) мне был объявлен стро­гий выговор как одному из руководителей перелета самолета «Крылья Советов» за недопустимо небреж­ный подбор участников перелета.
        Это было связано с перегруженностью самолета и большим числом представителей прессы, чем намеча­лось. Пришлось снять одного, представителя ТАСС.
        В карточке Эйдемана значилось то же самое: неб­режный подбор.
        Ежов распорядился поднять документацию семилет­ней давности.
        тов. Ворошилову — Председателю РВС Союза ССР
        тов. Бубнову                — Начальнику ПУ РККА
        тов. Керженцеву — Агитпроп ЦК ВКП(б)
        тов. Литвинову — Наркоминдел
        Самолет АНТ-9, получивший название «Крылья Со­ветов», был сконструирован и построен ЦАГИ по ини­циативе Осоавиахима, Добролета и Совета по Граждан­ской Авиации, отпустивших необходимые суммы.
        Полет в Европу должен был продемонстрировать как лучшее достижение техники, так и заинтересо­ванность, прежде всего Дерулюфт, в проникновении на европейский рынок.
        Дальность дистанции Москва — Берлин без посадки потребовала увеличить запас горючего на 850 кг и, следовательно, уменьшить груз, взяв вместо 9 —7 пас­сажиров (2 летчика)...
        Шаг за шагом причина скандала начала прояснять­ся. Из докладных записок нельзя было решить, кто из руководителей предложил корреспондентам «разоб­раться самим»: кому лететь, а кому оставаться.
        Гофман из ТАСС накинулся на Алксниса, обвиняя его в «протекционизме в пользу Ефимова».
        Алкснис обвинение отмел и указал, что Гофман был «избран жертвой как самый тяжелый в весе». Гофману за то, что он в присутствии иностранцев протестовал против снятия его с самолета, объявили выговор.
        По существу, он только выиграл, оставшись без мес­та, потому что мелкая склока переросла в политическую вылазку, которая достигла своего апогея в Риме.
        6 окт. 29 г. М А — 453. С
        Кольцов —бывший редактор «Комсомольской правды»
        Бобрышев —журналист, сотрудник «Известий»
        Участвовали в свидании с руководителем итальян­ской авиации, имея в виду, что это участие ника­кими обстоятельствами не вызывалось.
        Корреспонденция в фашистской газете «Карриера- деля-Серра».
        Объявить строгий выговор с предупреждением и зап­ретить выезд за границу в течение 2 лет.
        Решение КПК основывалось на следующей записке:
        Секретно

        НА ОЗНАКОМЛЕНИЕ (по распоряжению т. Ярославского)
        1.    Записка от т. Ярославского.
        Посылаю сводку газетных вырезок о поведении ез­дивших в Италию на «Крыльях Советов». Товарищи явно допустили политическую ошибку. Надо им это ука­зать. Предлагаю поставить в ПБ ЦК.
        2.     Записка от Б. Волина тов. Ярославскому.
        Из прилагаемых материалов, особенно из интервью Муссолини — Бальбо, вы увидите, что «наши», видимо, сильно сболтнули. Это подтверждается следующим за­мечанием из статьи т. Бобрышева, которую я задержал.
        «Генералы (на визите у Муссолини) интересовались нашими впечатлениями об Муссолини. Что было сказать им, раз мы их официальные гости, для которых дип­ломатические этикеты также обязательны».
        Бальбо утверждает, что визит к дуче был сделан по просьбенаших.Тов. Гофман в разговоре со мной утверждал, что этого визита можно было избежать.
        Далее следовал пересказ репортажа в «Карриера- деля-Серра» от 27 июля 29 года.
        На банкете у посла Курского члены экипажа «Кры­лья Советов» высказывали мне, какое чрезвычайное впечатление произвел на них прием у дуче... Между прочим, один из них признался, что видел Ленина, Каменева, Пилсудского, но ни один из них (как и мно­гие деятели последнего десятилетия) не произвел такого впечатления силы и симпатии, как личность дуче. Мож­но умереть за такого человека.
        Подбор завершился ссылкой на венскую «Арбайтер цайтунг», напечатавшую в номере от 26 июля заметку « Фашистско-большевистская дружба ».
        За семь лет много воды утекло. Снимались одни взыскания, накладывались другие, освобождались и занимались посты.
        Член редколлегии «Правды» Михаил Ефимович Кольцов (Борис Ефимов — его родной брат) просится в Испанию. Нет оснований для отказа.
        Пометив неожиданно выскочившую линию Эйдеман — Алкснис (Москва — Берлин — Рим), Ежов раз­решил выдать Роберту Петровичу дипломатический пас­порт. Турецкий посол Апайдын уже дважды напоминал о том, что визы давно пришли.
        Планер самозабвенно, как белый журавль, кружил в восходящих потоках. Переходы от фигуры к фигуре следовали с плавной естественностью текущего ручейка.
        — Вах! Вах! — с восхищенным придыханием воск­лицали вокруг.
        Каждый новый пируэт сопровождался возгласами восторга.
        Комкор Эйдеман следил из-под шелкового наве­са президентской ложи за эволюциями планеристки. Она и в самом деле артистично владела аппаратом. В одобрительных выкриках и слишком дружных апло­дисментах, пожалуй, проскальзывала нотка показной экзальтации, но успех был заслуженный.
        На Востоке нет секретов. Роберт Петрович уже знал, что парившая в зените Баян Сабиха — воспитанница самого Ататюрка[27 - Отец турок. Почетное звание президента Мустафы Кемаля.]. Говорили даже — жена.
        Летную подготовку она прошла в аэроклубе Осовиахима. Как председатель Центрального совета, Эйде­ман мог испытывать законную гордость. Что там ни го­вори, а общество ковало надежные кадры. Осоавиахимовский аэропорт в Тушино, высшая планерная школа в Коктебеле, сотни новых авиаторов, десятки тысяч па­рашютистов. У Якира в прошлом году выбросили тыся­чу двести десантников, а под Муромом, на последних московских маневрах, почти в два раза больше. И всю­ду тон задают осоавиахимовцы. Куда бы ни приезжал Роберт Петрович, обязательно встретится кто-то из бывших курсантов. Подумать только — турчанка! Мать не­бось в парандже ходит, а она — пилот.
        Первая летчица Турецкой республики.
        Мустафа Кемаль, встречаясь с гостем глазами, раст­роганно улыбался и широким жестом указывал на сто­лик, уставленный прохладительными напитками, под­соленными фисташками и сладостями столь изощрен­ного совершенства, что не вообразить и не переска­зать. Одной халвы и лукуму чуть ли не сто раз­новидностей. И все маслянисто лоснится, дразня мин­далем, фисташковой зеленью, ядрами фундука. От каждого усыпанного кунжутным семенем и маком ломтя так и хочется отломить хоть кусочек. Мутно- зеленые, как бериллы, цукаты, жирные дольки невидан­ного ореха кешью, черный финик, нежнейшая мушмала — глаза разбегаются.
        Никогда прежде Роберт Петрович не испытывал столько соблазнов. Льющееся с неба тепло, непривыч­ная яркость красок и вкрадчивый, как касание бар­хата, запах экзотических благовоний — все было внове, и дальность расстояний, обернувшись обманчивой уда­ленностью времени, нашептывала сказки Шехерезады.
        В Москве выпал и скоро истаял на мокром булыж­нике первый снег, а здесь назойливо припекало не­торопливое турецкое солнце и высокие тополя по-лет­нему сонно отсвечивали пропыленной листвой. Но тем­нело стремительно, и ночи, подсвеченные непривычно накрененной турецкой луной, пронизывали лютой стужей.
        Эйдеман уезжал с тяжелым сердцем. Аресты това­рищей, гнетущая обстановка в Военном совете и полная неизвестность впереди. Виталия Примакова он знал осо­бенно близко: вместе брали Льговский железнодорож­ный узел. И Юру Саблина — Якир сказал, что его тоже взяли, — помнил отлично по Сорок первой дивизии. Сом­неваться в них — все равно что сомневаться в себе. В Иеронимусе Уборевиче. В Грише Орджоникидзе!
        «К Грише нельзя обратиться?» — спросил Уборевича, когда они поздно вечером шли по улице Горь­кого, бывшей Тверской. «Ему сейчас и самому очень не просто. Все, что мог, он делал, теперь не может». — «А кто может?» — «Никто».
        Исчезали друзья, знакомые, люди избегали встреч, стыдились взглянуть друг другу в глаза. Не потому, что были в чем-нибудь виноваты. Угнетало унизи­тельное чувство полнейшего бессилия. Нечто грозное и неведомое, о чем лучше было не думать, заслоняло горизонты, подступало все ближе, подленькой струйкой просачивалось откуда-то изнутри.
        «Кроме планериста Минова и парашютистки Нико­лаевой, с вами поедет мастер парашютного спорта Шмидт», — перед самым отъездом перетрясли состав делегации. И первой мыслью было: «Уж не родствен­ник ли того Шмидта, Дмитрия?» Сразу нашелся успо­коительный ответ: «Быть такого не может. Знают, кого послать». И только потом обожгло стыдом.
        Планер сделал последний круг и пошел на сниже­ние. Баян Сабиха приземлилась в предместьях Анкары, где ее уже ждала машина.
        Парад продолжался. Перед трибунами промарширо­вали военные моряки.
        Мустафа Кемаль поманил драгомана и что-то шеп­нул ему на ухо.
        —      Господин президент спрашивает, как вам понра­вился полет.
        —      Переведите, пожалуйста, господину президенту, что я получил чисто эстетическое наслаждение. Такая чистота рисунка и неожиданность переходов свиде­тельствуют о высочайшем мастерстве. Хотелось бы знать, кто пилот.
        —      Вы его скоро увидите, — пообещал Мустафа Ке­маль. — Ваша оценка доставила мне удовольствие. Это был ответ тонкого специалиста и одновременно худож­ника. Я рад, что вижу в вашем лице не только прос­лавленного генерала, но и знаменитого революционного писателя, поэта...
        —      Мой вклад в литературу весьма скромен, — смутился Эйдеман. Про Баян ему рассказал полпред Карахан, о его поэтических опусах, надо думать, сообщили из турецкого посольства в Москве. Есть и на Востоке секреты, только их тут же выбалтывают.
        —      Поэт — учитель народа. Память о нем остается в веках. В нашей истории было немало славных поэтов- воинов... Ваша организация учит молодых людей воен­ному делу. Для Турецкой республики будет очень полезен опыт военной подготовки в СССР. Наша револю­ция — сестра Великого Октября. Но с тех пор воен­ная наука ушла далеко вперед.
        —     Оборона страны обеспечивается не только воору­женными силами, их выучкой и боевой техникой, но и способностью населения дать достойный отпор врагу, — Роберт Петрович с готовностью переключился на военную тему. Литературой он занимался всерьез, но свою известность, тем более за пределами родины, ни­чуть не преувеличивал. Рассказывать о деятельности Осоавиахима было намного легче. Названная им циф­ра — тринадцать миллионов членов — поразила прези­дента.
        —      Наверное, очень богатая организация?
        —      Очень богатая. Нас поддерживает вся страна. Сотни тысяч людей сдали нормы «Готов к ПВХО».
        —       А вот и наш герой! — Мустафа Кемаль пока­зал на открытый автомобиль, из которого вышла юная красавица в легком комбинезоне. Шлем Баян держала в руках, и ее роскошные волосы трепал ветерок. Преклонив колено перед красным флагом с полумеся­цем и звездой, она, сияя от счастья и гордости, повернулась лицом к президентской ложе. Мустафа Ке­маль сделал приглашающий жест. Планеристка по-военному доложила о выполнении задания.
        —      Молодец! — поблагодарил президент и указал место рядом с собой.
        —      От всей души поздравляю, — изобразив удивле­ние, Эйдеман выпрямился во весь богатырский рост. — Трудно пришлось в полете?
        —       Совсем нет, — она немного понимала по-русски. — «Трудно в учении, легко в бою», — произнесла почти по складам и радостно рассмеялась.
        «Прелестная девушка», — смущенно тронув раздво­енную мушку усов, подумал Роберт Петрович.
        —      В вашем лице, генерал, я хочу поблагодарить весь Советский Союз, — президент тоже поднялся. — С вашей помощью десятки турецких юношей и девушек узнали счастье полета, — он щелкнул пальцами, и в мгновение ока откуда-то из-за муслиновых занавесей возник пожилой господин во фраке. Ататюрк, не глядя, принял из его рук лакированный ларчик. — В знак дружбы наших народов и за содействие в обучении молодежи летному мастерству примите этот скром­ный подарок.
        —       Большое спасибо, господин президент, — Эйдеман осторожно раскрыл ларец. Утопая в сборках зеленого репса, в нем покоился массивный золотой портси­гар. На крышке красовался аэроплан, выложенный из ограненных изумрудов. Отчетливо читалась прихотливая вязь гравировки: «Эйдеману. Ататюрк. 25. X. 1936, Анкара».
        —      Кури на здоровье, — посмеялся вечером Кара- хан. — Насколько я знаю, президент авиационного об­щества «Турецкая птица» тоже приготовил для тебя оригинальный подарок.
        —      Хорошо встречаете, — пошутил Эйдеман.
        —       На Востоке любят роскошь и уважают гостей... Вообще-то положение не простое. В Ираке не без со­действия германской разведки произошел военный пере­ворот. Власть захватил профашист генерал-майор Бекир-Сидки. Снова со всей остротой встает вопрос о Баг­дадской железной дороге. Как ты знаешь, ее строила немецкая компания. От Коньи здесь, в Турции, через Багдад до Персидского залива. Сам понимаешь, что тут крепко задеты интересы Англии и Франции. На Ататюрка оказывают давление с самых разных сторон. В стране активизировались крайние силы. Линия на сотрудничество с СССР встречает растущее противо­действие.
        Старый большевик Лев Карахан стоял у истоков советской дипломатии. Он был правой рукой Чичерина, участвовал в заключении Брестского мира, поднял до уровня посольства запутанные отношения с Китаем, подписал японо-советскую конвенцию. Первый полпред в Польше, заместитель наркома иностранных дел, глав­ный архитектор азиатской политики, он быстро наби­рал высоту.
        Назначение в 1934 году в Анкару явилось недву­смысленным знаком опалы. Полпредство считалось вто­ростепенным. Но Карахан и здесь сумел проявить себя в полном блеске. Добившись новой, благоприятной для СССР Конвенции о режиме проливов, он вновь заста­вил говорить о себе во всех столицах мира.
        «Как у нас не умеют, не любят и не хотят ценить настоящих людей», — подумал Эйдеман. От При­макова, с которым виделся за месяц до его ареста, он слышал, что отношение к Леве прохладное.
        В ответ на шифровку, где сообщалось о прибытии советской делегации в Анкару, из заграничного бюро Риббентропа в посольство рейха поступило распоря­жение: «Срочно пришлите подробный отчет с фото­снимками (только через офицера)».
        Вице-консул Модель, оберштурмфюрер СС, бросился в транспортное агентство.
        По правилам дипломатической службы сотрудник, везущий секретные документы, занимал отдельное купе в спальном вагоне первого класса. Но дорога была настолько загружена, что билеты продавались чуть ли не на месяц вперед. Пришлось пообещать хороший бакшиш. Плацкарту доставили уже к отходу поезда.

        40

        Запах лака еще ощущался в заново отделанном ка­бинете на Принц Альбрехтштрассе. Приподняв фраму­гу, Гейдрих оставил тонкую щель и задернул што­ры. Пришлось включить добавочный свет.
        Прежде чем открыть совещание, он еще раз мет­нул косой, ускользающий взгляд на сотрудников. Ос­тался доволен. Здоровые, сильные, уверенные в себе, все в элегантно сидящих черных мундирах и, главное, молодые. Йосту и Крюгеру исполнилось, как и самому Гейдриху, тридцать два. Остальные только приближа­лись к тридцатилетнему рубежу, за которым начинается пусть медленный, но неотвратимый спад. Но до этого еще далеко. Хауптштурмфюреру Альфреду Науйоксу вообще двадцать пять. Член партии с тридцать первого года, в СД — с тридцать четвертого, он про­явил себя с самых лучших сторон на посту руко­водителя технической группы. Главное — создать сла­женный оркестр, ансамбль, способный мгновенно улав­ливать малейшие движения дирижера. Каждый мно­гократно проверен и прекрасно себя зарекомендовал. У каждого свои сильные и слабые стороны. Настал момент просуммировать, как в алгебраической задаче, плюсы и перемножить минусы, превратить их тем са­мым в полезную положительную добавку.
        Итак: Дернер, Крюгер, Янке, Науйокс, Йост. Всего семь, вместе с Беренсом и Шелленбергом. Совершенное и счастливое число мирового порядка. Он, Гейдрих, восьмой. Число универсальное и тоже счастливое — восемь румбов пространства. Притом четное, когда ми­нусы перемножаются в плюс. Восьмая буква алфа­вита — буква движения, его, Гейдриха, буква.Hitler,Himmler,Heydrich. Все взвешено и продумано до ме­лочей, включая и эти метафизические бредни.
        —      Друзья! — с несвойственной для него патетикой обратился Гейдрих. — Вы, конечно, догадываетесь, за­чем мы собрались. Скажу без предисловий: план одоб­рен и с этой минуты вступает в действие. Однако, прежде чем начать обсуждение, считаю своим долгом напомнить высказывание фюрера на юбилее национал- социалистической организации студентов: «Тот, у кого недостает фантазии, ничего не добьется...» К счастью, все вы обладаете этим превосходным, истинно немец­ким качеством. Вам присуще и другое — холодный, ана­литический расчет. Позвольте выразить уверенность, что, сочетая одно с другим, мы добьемся желаемого успеха... А теперь прошу внимания, — он заговорил привычно-напористым тоном. — Межведомственная перепи­ска абсолютно запрещается. Как исключение, возможны запросы и требования, не раскрывающие даже наме­ком существо операции. Они проходят под грифом: «секретный документ государственной важности» и «только через офицера». Общее руководство возла­гается на штандартенфюрера Беренса... Вопросы, гос­пода?
        —     Вопрос один, группенфюрер, досье «Спецотдела «R», — приподнялся Науйокс. — Без этого нельзя начи­нать работу.
        —      Начинать не только можно, но и необходимо, — Гейдрих дал знак не вставать. — Скажу даже больше: начнете именно вы, Альфред. Гвоздем программы будет письмо маршала Тухачевского. Текст набросает Беренс. Он знаток России, ему и карты в руки. В перво­начальном варианте не должно быть ни обращения, ни подписи и вообще ни единого имени. В этом виде документ поступит на консультацию к нашим рус­ским сотрудникам, которые, возможно, внесут отдель­ные уточнения: стилистика, местный колорит и прочее. После этого мы с Беренсом заполним пробелы. Вы, Науйокс, безотлагательно и, само собой, строго конспи­ративно подберете подходящего гравера и специалиста по почеркам. Лучше всего, если обе профессии соеди­нятся в одном лице. Подделка, — из богатого набора синонимов группенфюрер употребил словоFalsifikat^[28 - Falsifikat — подделка. Falschung — фальсификация, подлог. Falsum — подделка, обман.]^в его строгом значении, — должна быть образцовой. Этоочень ответственное задание. Самое ответственное на данном этапе. Вы все поняли, Науйокс?
        —      Так точно, группенфюрер.
        —      И не требуете, не сходя с места, выложить вам образец почерка Тухачевского?
        —      Пока я буду подбирать специалиста, высочайше­го класса специалиста, образец, вероятно, будет?
        —      Отлично, Альфред, вы действительно все поня­ли... И спасибо вам за доверие.
        Офицеры сдержанно улыбнулись. Гейдрих всегда с упорной последовательностью долбил в одну точку, но не терпел бездумной покорности. Только осознан­ное подчинение высшей воле приносит плоды. В рам­ках компетенции проявление разумной инициативы по­ощрялось.
        —      Письмо будет написано от руки или напечатано на машинке? — спросил Науйокс.
        —       Хороший вопрос. Я полагаю, что напечатано. А вот где достать русскую пишущую машинку, да ещё та­кого типа, какой используется сегодня в советском оберкомандо, — ваша задача, хауптштурмфюрер. На­сколько успешно вы справитесь, будем судить по конеч­ному итогу... Еще вопросы?.. Тогда о самом письме. Это касается всех, не только Беренса и Науйокса. Не в лоб, тем не менее достаточно ясно нужно создать впечатление, что Тухачевский и другие вы­сокопоставленные военачальники находятся в тайном сговоре с немецкими генералами, не одобряющими, ска­жем так, идеи национал-социализма... Кандидатуры продумаем после!.. Обе группы, советская и немецкая, готовят, соответственно в Москве и Берлине, государст­венные перевороты. Цель: установление режима воен­ной диктатуры с последующим разделом Европы. Крайне важный момент! На заключительной стадии не исключена направленная утечка информации, что ока­жет влияние на систему союзов Москва — Париж, Моск­ва — Прага в желательном для нас направлении. Пись­мо Тухачевского надлежит подкрепить широким спек­тром документов, желательно -подлинных. В целом «Красная
папка» должна иметь вид ординарного дела, которое находится в производстве нашей контрразвед­ки. Русским будет передана лишь фотокопия, причем не слишком качественная. Это подкрепит версию, что некто, назовем его «Z», рискуя жизнью, проник в архив и второпях, приноравливаясь к условию осве­щения, произвел пересъемку. О мотивах «Z» подумаем отдельно. По всей видимости, мотивы обычные: ма­териальные затруднения, долги и так далее. Короче говоря, основная масса документов «Красной папки» ка­сается не столько Тухачевского и русских вообще, сколько наших генералов-изменников. Мифических, подчеркну, ибо немецкий генералитет беззаветно пре­дан фюреру. Эти мифические, но с подлинными имена­ми изменники находятся под подозрением. На них, до­пустим с двадцать пятого — двадцать шестого года, заведено наблюдательное производство. С первых офи­циальных контактов между рейхсвером и РККА. Та­ким образом, в дело должны быть подшиты письма, донесения, служебные записки ответственных лиц — фамилии подлинные! — которым полагалось бы вести расследование такого рода контактов. Мысль ясна?.. Совершенно верно — сводки
телефонного прослушива­ния, протоколы допросов возможных свидетелей с под­пиской о неразглашении. Словом, тривиальное про­изводство, по всем законам полицейской бюрокра­тии. Но в меру! Ни одного бесспорного доказательства, одни косвенные улики. Письмо Тухачевского должно заставить предполагать многолетнюю переписку. Оно всего лишь одно из многих — десятое, пятнадцатое — и случайно попало в руки закона. Или не случайно? Тогда нужно дать объяснение — как... Надеюсь, Беренс придумает, если остановится на таком варианте. Имена генералов, наших и русских, должны попадаться, под­черкиваю — попадаться.Где-то упомянуто в письме, где-то записано, да еще с вопросительным знаком на полях рукой следователя. Их надо дозировать по прин­ципу экономной домохозяйки. Суп должен быть под­солен в самую меру. Пусть русские выискивают. Вы­искивают и находят. Несколько слов о наших генералах-предателях. Их измена еще не вызрела оконча­тельно. Это скорее доведенная до критической точки фронда. Она уже не может быть терпима, но еще не дает повода для немедленного ареста. Улавливаете мою мысль?.. Будем держаться на этой зыбкой
границе. Она провоцирует охотничий инстинкт, вызывает иллю­зию подлинности. Я не отказываюсь от идеи даже ин­сценировать арест какого-нибудь престарелого господи­на из Цоссена... Такова в самых общих чертах гене­ральная идея. Прошу высказываться.
        —      Гениальная идея, — саркастически спародиро­вал его Шелленберг. — При условии, что Сталин дейст­вительно собирается устроить маленькое кровопуска­ние своим фельдмаршалам.
        —      Именно на это и хочется обратить внимание. План великолепен по форме, но бесперспективен по су­ществу, — спокойный голос Янке лишь подчеркивал смелость суждений. — Личность Скоблина до крайности подозрительна. Он имел контакты с советской развед­кой. Где у нас гарантия, что сведения о так назы­ваемом заговоре не подброшены НКВД? Мы, конечно, можем спросить себя: «С какой целью?» Допустим, для того, чтобы бросить тень на наших действитель­но преданных фюреру и рейху генералов. Скомпро­метировать кого-то из них. Откуда мы знаем, какие планы вынашивают в Москве? Возможно, там хотят заманить нас в ловушку, подтолкнуть к принятию ошибочных решений. Мы ничего не знаем. Поэто­му я предлагаю воздержаться- от - сомнительных дей­ствий.
        —      Предлагаете? — Гейдрих вздернул массивный подбородок. — После того как я сказал, что решение принято?.. Сдайте оружие.
        —      Но... Простите, группенфюрер, у меня нет ору­жия, — Янке беспомощно развел руками. — Мой револь­вер лежит в ящике стола...
        —      Вот и превосходно. Отправляйтесь под домашний арест и хорошенько подумайте. Если придет что-ни­будь стоящее, позвоните Беренсу. Он мне доложит.
        Янке вскочил, качнул головой и с вымученной медлительностью засеменил к двери.
        —      Благодарю, господа, — отрывисто бросил Гейд­рих. — Штандартенфюрера Беренса прошу задержать­ся... Ну как? — спросил, когда остались одни. — По- моему, только сегодня я сам для себя все оконча­тельно сформулировал.
        —       Скажу тебе честно: я просто заслушался! Без сучка без задоринки, как выражаются россияне... Но признаюсь со всей откровенностью: в сомнениях Янке есть известный резон. Мы ведь и сами об этом думали... Его, конечно, здорово занесло, но в целом он очень способный и преданный офицер.
        —                     Защищаешь?.. Не надо. Если бы я решил поста­вить на нем крест, то не отправил разгребать снег перед домом... У него ведь отличный особняк. Знаешь?.. С прекрасным садом. Раньше там жил какой-то еврей... Пусть поостынет малость, придет в себя. Это на пользу.
        —      Я тут тоже кое-что обмозговал, Рейнгард. У тебя есть время?
        —      Конечно, давай...
        —      Начнем с внешнего оформления. Я предлагаю обычную папку «ОКВ, отдел «Абвер-заграница».
        —      Заграница?
        —      Именно! Тут тонкий ход. С кого начали? Разу­меется, с русских. Завели дело, а когда увидели, как развертывается, не стали передавать. Между разведкой и контрразведкой всюду грызня. Вот увидишь, они клю­нут на это. Примерят на себя и поймут, как надо.
        —      Допустим, дальше.
        —      Сверху будет штамп бюро Канариса, а внутри, где-то в самом конце, его собственноручная докладная. На имя фюрера. Заподозрив в измене генерала, он просто обязан запросить согласие на следственные дей­ствия. Допустим, он сам решил вступить в контакт с подозреваемыми, чтобы вытянуть...
        —      Понятно, — Гейдрих быстро набросал на листке схему. — Дальше.
        —      В докладной только немецкие имена. Связь с еди­номышленниками из РККА вытекает из контекста. Затем следует одобрительная виза фюрера и поручение Борману, а Борман в свою очередь адресуется к тебе: «Установлено ли наблюдение за генерал-полковником Большая Задница и генерал-лейтенантом Свинячая Со­бака?..» В таком духе. Помимо всего прочего, это объяс­няет, как дело из абвера перекочевало в СД.
        —      Ты окончательно спятил, мой бедный друг? Под­делать подпись Канариса, Бормана — плевое дело. Но фюрера!.. Мне еще многое предстоит совершить на этом свете, старина.
        —      Подпись не обязательна. Достаточно бланка.
        —      Тебе не кажется, что мы сами все усложняем? Подваливаем себе лишней работы?
        —      Нет, не кажется. Янке не настолько глуп, как может показаться. Если с нами действительно хотят поиграть, то мы подкинем такое, что превзойдет все их ожидания. У них коленки затрясутся от страха. Бланк канцелярии фюрера! Резолюция Бормана! Шутишь! С этим в жмурки не поиграешь. Такое нельзя спрятать. Такое надо докладывать на самый верх... Судя по тому, как они решают свои вопросы, результат будет. Я уверен.
        —      Я еще подумаю, но, кажется, ты меня убедил. — С застывшей улыбкой Гейдрих смял лист со стрелками и квадратиками, сжег его в пепельнице и ссыпал черные хлопья в корзину, выделанную из слоновой ноги. — Попробуем убедить кремлевского дядюшку в том, что его ложь — чистая правда.

        41

        Тяжелый транспортный самолет с двумя танкетка­ми в чреве пошел на взлет. На припорошенном поземкой поле отчетливо обозначились графитовые полосы. Взвихренный пропеллерами снег медленно оседал в морозном тумане, заметая следы шасси. Описав над аэродромом широкий круг, машина пошла на по­садку.
        —      Желаете осмотреть, товарищ командующий? — стараясь перекричать рев моторов, Горбачев сомкнул пальцы рупором.
        Когда замерли стальные лопасти, Уборевич протер пенсне и, отогнув полу шинели, опустился на колено. Главный инженер торопливо обмел бетонный шести­угольник и сразу принялся очищать следующий. «Пче­линые соты», так красиво обрисованные ледяной круп­кой, чуть не стоили ему головы.
        Начальник строительства ржевского аэродрома Терс­кий неосторожно похвастался на высоком совещании невиданной производительностью: «Тысячу квадрат­ных метров полосы даем в сутки». — «Как же вам уда­лось?» — изумился Иероним Петрович. «Это все наш главный — товарищ Горбачев. Рифление плит больше всего тормозило, а как только он отменил...» — «Отме­нил? Кто позволил? Как же будут садиться самоле­ты?!» — «Но ведь производительность увеличилась почти в три раза, товарищ командующий... Мы и бетон укладываем по-новому, и площадь опалубки в четыре раза больше...» — «На кой черт мне ваши цифры! Есть проект, технология, наконец, указания центра. Вы на­рушили мою директиву и пошли на поводу авантюри­ста, если не хуже... Пусть прокурор разбирается, где тут очковтирательство, а где вредительство!» Вот так оно было.
        Горбачева сразило прямо наповал. Едва добрел до гостиницы. Думал только об одном: у кого попросить револьвер. Он не знал, что командующий, прежде чем позвонить военному прокурору, послал в Москву само­лет за Сошиным и Овручевским — титанами инженерно-строительной мысли.
        «Прокурор подождет», — сказал он на следующее утро и распорядился продолжить совещание. Когда объявили Горбачева, зал возбужденно загудел: все счи­тали, что он уже арестован. Господи, боже мой! Во что обошелся ему этот доклад! Говорил, как во сне, ни на что не надеялся, не верил ни в доводы разума, ни в какую-то высшую справедливость. «Затирка, вибраторы, коэф­фициент трения, металлическая трамбовка, квадраты, шестиугольники...» Кому все это надо? Жуткое слово «вредительство» каленым железом прожгло виски. Но светила дали положительный отзыв. «Получается, что вы берете наши грехи на вооружение? — нарочито гром­ко подал реплику Уборевич. — И даже готовы внести изменения в проекты будущих аэродромов? Я верно понял, товарищ Сошин?» — «Верно. Полагаю, что ру­ководство нас поддержит». — «В таком случае мне сле­дует принести извинения инженеру Горбачеву. Вместо суда его следует представить к награде...»
        С тех пор Горбачев не упускал случая, чтобы проде­монстрировать командующему качество работ. Бетон­ные шестиугольники выдержали все испытания. Полоса могла принимать не только двадцатитонные, но и более тяжелые самолеты.
        —       Как всегда, никаких претензий, — заключил Убо­ревич. — Стыки ничуть не изменились. — Он понимал состояние инженера.
        —      Шестиугольник, товарищ командующий. Все углы тупые — сто двадцать градусов.
        —      Поедем смотреть доты.
        Шофер Юняев, остервенело крутанув ручкой, завел остывший на холоду «ЗИС».
        Работы по укреплению западных границ шли ши­роким фронтом. Одновременно со строительством укрепрайонов и аэродромов прокладывались новые доро­ги, но качество их оставляло желать лучшего.
        Ехали по рокаде в сторону Полоцка через еловый лес. Вдоль обочин громоздились свежесрубленные деревья и горы грунта. За головной машиной следовала «эм­ка» командующего ВВС округа Локтионова. Над уку­танным в кожаный чехол радиатором курился легкий дымок. Из-за колдобин и скольжины шли на малой скорости.
        —      Путь не близкий, — пожаловался начальник политуправления Аронштам. — Размахали хозяй­ство.
        —      А то ты не знаешь почему. Мощь современной авиации такова, что нам не удастся защитить в военном отношении Минск и Смоленск, — Уборевич закончил писать и протянул листок инженеру. — Никаких зени­ток не хватит. Формирование войск должно прохо­дить глубоко в тылу. Перво-наперво бомбардировке подвергнутся железнодорожные узлы... Это вам, Геор­гий Тимофеевич, — он кивнул Горбачеву. — Центр тя­жести прошу перенести на строительство дзотов. Тут вы определенно запаздываете.
        —      Бетон — самое узкое место, — начал объяснять Горбачев, посмотрев краткие замечания: объемистых актов обследования командующий не признавал. — По­ка замесят, пока подвезут... Арматура ржавеет... И все тяп-ляп, лишь бы скорее отделаться. В войсках такое же положение.
        —       Что я могу сказать?.. Застарелые наши беды. Каждый призыв из деревни приносит в казармы трид­цать пять малограмотных на сотню. Но эти малогра­мотные, по сути дела, совершенно неграмотные. Еле-еле напишут фамилию и в час прочтут две страницы. Сплошь и рядом попадаются бойцы, которые не знают, кто такой Гитлер, кто такой Сталин, где Запад, где Вос­ток. И мы мучаемся, обучаем грамоте. Да что там крас­ноармейцы! У нас есть инженеры и техники, которые не знают дробей, потому что в средней школе не прохо­дили. Тут уж не до термодинамики. И так всюду. Отчего взрываются шахты, ломаются закупленные на валюту станки, сходят с рельсов поезда?.. Конечно, есть и вре­дительство, но главные наши враги — все-таки безгра­мотность и неумение. Между действительно инженером и инженером по должности ой какая дистанция, Геор­гий Тимофеевич... Воспитывать надо, растить людей. Ничего нового я вам не скажу.
        На место прибыли под вечер. Над лесом скучно дот­левали прожилки зари. Рыхлые комья уродливо торча­ли из-под пелены снега. С разбивкой местности геоде­зисты управились в срок. Возле котлованов под огневые точки вкось и вкривь торчали вехи.
        Уборевич вытащил из планшета карту и пошел пря­миком через вздыбленное поле. Поднявшись на промо­роженный отвал глины, огляделся по сторонам.
        —       Вон тот овраг попадает в зону обстрела? — он подозвал Горбачева. — Дот углубится метра на полтора. Амбразура окажется примерно тут... Получается мерт­вое пространство.
        —      Надо бы проверить.
        —      Проверьте.
        Пришлось ползти по земле.
        День рождения Нины Владимировны решили отме­тить в Гнездово, на даче — большом рубленом доме, единственным украшением которого были незатейли­вые наличники. Грубо сколоченные лавки и стол впол­не соответствовали струганым бревнам, все еще липким после олифы. От большой русской печи шел благодат­ный жар. Вкусно пахло горячими пирогами.
        Почти весь паек Уборевич отдал шоферу. Как и все большие семьи, Юняевы едва сводили концы с концами.
        —       Сами-то с чем останемся? — попеняла домработ­ница. — Гостей же назвали. Чем угощать-то? Судаком у томате? Ох, мамочки, нету на вас управы. Хоть бы кол­баску забрали.
        —       Ничего, без еды не останемся. Мясо есть, картош­ки вдоволь, полкадки соленых огурцов.
        —      Много вы понимаете, Иероним Петрович! А гото­вить чего? Это ж день рождения! Не абы как... Готовить чего будем? Опять кислые щи да вареная свинина? Вы же командующий!
        —       Вот и отлично, Мария Федоровна... Ванилью-то как пахнет! Прямо слюнки текут. Кисель клюквенный будет?
        —      Вот те раз. Снова здорово. Праздник называется. Деликатесы-то где?
        —      А я их и сызмальства не едал. И так хорошо бу­дет. Вот только водки, боюсь, не хватит. Народ уж боль­но подобрался крепкий. Не то чтобы лют, но определен­но заинтересован.
        —      Да есть она у нас, есть. Нина Владимировна и вин­ца припасла — «Абрау-Дюрсо».
        Первыми с большой коробкой шоколадного набора пришли Локтионовы. Потом оба заместителя — Апанасенко и Жильцов. Комкор Ковтюх преподнес хозяйке дома флакон «Красной Москвы» и огромный букет изысканных бледно-кремовых хризантем.
        —      И где вы только достаете! — Нина Владимировна счастливо порозовела. — Настоящий волшебник...
        —      Царице бала, — Ковтюх склонился к руке. Штабс- капитан русской армии, он в восемнадцатом стал ком­мунистом. Воевал за Царицын, Ставрополь, Тихорец­кую, Краснодар, командовал десантом против войск Улагая. Но грубоватый шик строевого офицера сохра­нил до седых волос. Он был старше Уборевича всего на пять лет.
        Заговорили, конечно, о службе.
        —       Как там наш Смушкевич? — спросил Апанасенко. — Есть какие-нибудь известия?
        —      Летает, — многозначительно опустил веки Убо­ревич. — Наводит страх на фашистов.
        —      Генерал Дуглас!
        —       Дорого бы они дали за то, чтоб узнать его имя... Бывает, поймаешь Берлин, да и не только Берлин, а какой-нибудь Танжер, как обязательно услышишь про Дугласа... Звучит!
        —       С твоим аппаратом немудрено ловить, а у меня только вой и хрипы.
        —       Да, знатная штука, не могу нарадоваться, — сму­щенно улыбнулся Иероним Петрович. Подаренная ко­мандованием радиостанция доставила ему немало вол­нующих минут. Он не только был в курсе событий, но как бы и сам в них участвовал. Газеты и сводки для служебного пользования не шли ни в какое сравнение.
        —       Мои орлы завалили штаб рапортами, — как бы между прочим заметил Локтионов. — Прямо не знаю, что отвечать... Шугануть рука не поднимается — сам грешен...
        —       То-то и оно, — Уборевич не замедлил разрушить его надежды. — Если все улетим в Испанию, то кто будет защищать западные границы?
        От Тухачевского он знал об остром разговоре в Кремле. «Мы не настолько богаты классными летчи­ками и танкистами, чтобы без ущерба оголять лучшие округа, — предостерег Михаил. — Наша армия в общей массе пока еще не такая, чтобы ее можно было показы­вать Западу». — «Так что же вы делали все эти годы, если не смогли поднять армию на нужный уровень?» — зло спросил Сталин. «Из трех лет, запланированных на реорганизацию, минимум полтора ушли на второ­степенные и даже третьестепенные дела не по вине ар­мии, и вам, товарищ Сталин, это известно больше, чем кому другому. Из-за непрерывного численного роста нам остро не хватает командного состава, особенно выс­шего и старшего. Почти половина старших команди­ров без среднего образования».
        —      А что, война будет, Иероним Петрович? — тихо спросила секретарша Смирнова, подняв на командую­щего опечаленные глаза.
        —      От нас не зависит. Но о войне будем думать завт­ра, а сейчас — все за стол! Враг только сильного боится.
        Ужин прошел на удивление весело. С длинными тос­тами, розыгрышами. Когда кто-то предложил выпить за «нашего командарма», Уборевич требовательно засту­чал вилкой о графин.
        —       Никаких командармов! Подхалимажу — бой! Я еще не дошел до того, чтоб отнять у жены праздник. Давайте лучше споем.
        Ковтюх затянул «Дивлюсь я на небо, тай думку га­даю...». Потом спели «Орленка» и громко, с подъемом — «Если завтра война, если завтра в поход...».
        Едва кто-то начинал, тут же подхватывали: репер­туар был почти неизменным.
        Женщины незаметно убрали со стола, а пение про­должалось. Горбачев повел было «Дальневосточную», но его перебили, и, оглашая прихлынувшую к окнам ночь, полилась другая, любимая:
        И останутся, как в сказке, Как манящие огни, Штурмовые ночи Спасска, Волочаевские дни...
        —      А ведь это про вас, Иероним Петрович, — сказа­ла Смирнова, завороженно вглядываясь в кромешную стынь. — Про вас, — она словно что-то провидела там, далеко-далеко, проникшись тревожной дрожью неведо­мо откуда летевших радиоволн.
        Уборевич безотчетно последовал за ее тоскующим взглядом. В черном стекле светилось отражение аба­жура.
        Все решили, что пора танцевать. Ковтюх сменил иголку, закрутил патефон.
        —       «На сопках Маньчжурии»! — объявил не без тор­жественности, ставя пластинку. — Кавалеры пригла­шают дам.
        — Веселиться так веселиться! — Уборевич подхва­тил жену.
        Танцевали под «Черные глаза» и «Ответ на «Чер­ные глаза», под запрещенного Лещенко.
        Каким щемяще-хрупким казалось счастье.

        42

        После свидания с японским послом Гитлер отбыл на несколько дней в Берхтесгаден. Матово посеребрен­ный лес, безмолвие горной долины, величавое спокой­ствие снежных вершин. Здесь легче дышалось и дума­лось.
        Япония присоединилась к антикоминтерновскому пакту. Ось превращалась в опрокинутый треугольник, нацеленный вершиной на Азию и Пасифик. Знак воды и ада.
        Капитан Видеман осторожно положил подколотое к конверту письмо.
        —      От кого?
        —       От генерала фон Бека. Доставили из канцеля­рии... Второе за неделю.
        —      Придется его принять.
        —      Я позвоню генералу.
        Они обивали пороги группами и поодиночке. Сна­чала Гальдер и Фрич, потом Бломберг, теперь этот на­зойливый Бек. «Плохо не то, что мы делаем, а как мы делаем». Много он понимает! Фюрер нуждался в красно- лампасных педантах с моноклями, но ощущение посто­янной зависимости глубоко уязвляло его ранимое серд­це.
        Бек — честолюбец и критикан. С Беком ясно. Но Бломберг! Кажется, получил все — возможное и невоз­можное. Министр, маршал, заместитель председателя имперского совета обороны. Его, фюрера, заместитель. И не успокаивается, продолжает интриговать. Хочет усидеть на двух стульях, остаться угодным и тем и этим.
        Но дело он знает, этого у него не отнимешь.
        Завершена третья волна формирований. Численность вермахта достигла установленной «Законом о воинской повинности» нормы. Срок службы увеличен до двух лет.
        Под давлением фюрера Бломберг снабдил прошло­годнюю директиву решительной добавкой: «...Начать
        войну внезапным нападением, необходимыми силами и в момент, когда это потребуется».
        Под его руководством имперский совет обеспечил оперативное взаимодействие партийно-государственного аппарата, индустрии и вермахта. Нейрат, Шахт, министр народного хозяйства Шмидт и даже сам доктор Геббельс входят в совет на правах членов. Министр просвещения Руст послушно санкционировал приказ о сокращении учебного года на три месяца. По всей стране гимназисты проходят военную муштру. Владельцы ав­томашин считают почетным долгом вступить в Наци­онал-социалистический автомобильный корпус. Под руководством офицеров формируются кадры для мото­ризованных дивизий. Любители верховой езды зачисля­лись в Корпус кавалерии. Окружные и районные спорт- фюреры отвечают за физическую подготовку будущих новобранцев. Еще вчера буйные и неукротимые штур­мовики послушно маршируют на плацу под окрики ар­мейских фельдфебелей и лейтенантов.
        «Никогда и нигде вооруженные силы не были столь тождественны государству, как сейчас». Рейхенау прав. Никогда и нигде.
        Только за первый год новой власти генеральский контингент вырос почти в десять раз. Ни на какой войне нельзя получить столь быстрое продвижение. Мюнхенская золотошвейная мастерская едва поспевает с поставкой знамен для новых полков и дивизий.
        Начальник военно-экономического штаба генерал Томсен, фактотум Бломберга, контролирует деятель­ность всех заводов оборонного значения. Совместно с директорами концерна «ИГ Фарбениндустри» его штаб разработал график выпуска продукции в военное время. Необъятная власть не вскружила Бломбергу го­лову. Он просто растерялся перед обилием врагов и не­доброжелателей. Гитлеру докладывали, что уполномо­ченный по четырехлетнему плану генерал-полковник Геринг глушит ярость добавочными инъекциями мор­фина. Не ему, второму человеку, а «Резиновому льву», баловню случая, дана привилегия приказывать от име­ни фюрера. Получить в мирное время маршальский жезл тоже мало кому удавалось. Словом, есть чему по- . завидовать.
        Бломберг понимает, кому он обязан взлетом, и знает, где можно найти защиту.
        «Вермахт верен клятве, данной Адольфу Гитлеру», — заявил он от лица армии. И это не пустые слова.
        «Вермахт отныне и на все будущие времена сде­лался носителем германского оружия и наследником его славы!» — ответил на заверения фюрер, специаль­но приурочив свою речь к ноябрьскому параду боль­шевиков на Красной площади.
        Конечно, Бломбергу приходится маневрировать. Ге­нералы кайзеровской закалки находят темпы чересчур резвыми. Тот же начальник генерального штаба сухо­путных сил Людвиг фон Бек считает, что грядущая война требует более основательной подготовки. В своем кругу он не останавливается перед такими рискован­ными заявлениями, как «национальная катастрофа», «авантюра», и упрямо бомбардирует предостерегающи­ми записками.
        «Нытик и паникер» — характеризует его секретная служба в еженедельных сводках. Вместо того чтобы обуздать наглеца, Бломберг принялся вилять, чуть ли не заискивать. Встал в позу стороннего наблюдателя. Он жестоко ошибается, если думает, что фюрер возьмет на себя роль третейского судьи. А Бека нельзя не выслу­шать. Пусть выскажется до конца.
        —      Ваши предложения, генерал, заслуживают прис­тального внимания. Мне доставило удовольствие лиш­ний раз убедиться, что армия одобряет стратегический курс национал-социализма.
        —      Совершенно верно, — подтвердил Бек. — Герма­ния нуждается в более обширном жизненном прост­ранстве как в Европе, так и в колониях. Первое можно приобрести только путем войны. Но для этого нам пона­добятся более продолжительные сроки. Мы двигаемся стремительными рывками, тогда как необходимо плано­мерное продвижение по всем позициям военно-хозяйственного строительства. Без независимой от мирового рынка сырьевой базы нельзя позволить себе риск за­тяжного конфликта. В условиях войны на два фронта он практически неизбежен. Дороги атакующим колоннам должен прокладывать не только господин Тодд, но и господин Нейрат. Пока я не вижу надежной внешнепо­литической предпосылки. Здесь, как и в вопросах хо­зяйства, нужна настойчивая постепенность. Сначала дипломатически изолировать противника, потом молни­еносно его сокрушить, затем нормализовать обстановку и сосредоточить силы для следующего удара. Постадийно и методически.
        Гитлер понимал, что за наглыми поучениями фрон­дирующих теоретиков прячутся страх и интриги. Страх доминирует. Призрак войны на два фронта преследует их даже во сне. Отсюда упорные требования союза с Англией, по крайней мере гарантий английского ней­тралитета. Он, фюрер и рейхсканцлер, и сам был бы рад швырнуть им такие гарантии. Как укротитель мясо в клетку грызущихся львов. Если бы заполучить этот козырь! Но его не было на руках ни тогда, когда при­нималось решение о вступлении в Рейнскую зону, нет и теперь, когда нация выходит на пути грома.
        «Человечество нуждается не только в войнах вообще, но в величайших ужасающих войнах, следовательно, и во временных возвратах к состоянию варварства». Ницше видел куда дальше, чем кроты, нажившие гемор­рой в штабах. Они собираются драться в белых перчат­ках. Но тотальная война не подчиняется математичес­ким выкладкам.
        Пределов, которые ставит опыт и разум, Гитлер не понимал. Инстинкт подчинялся не логике, а внушению. Его могла обуздать лишь превосходящая сила. Очутив­шись после попытки переворота в заточении, впрочем, не слишком обременительном, он раз и навсегда усвоил нехитрую истину: армия — олицетворение силы. В кратчайшие сроки ему удалось соединить вермахт с дви­жением и в мирное время поставить под ружье целое государство. Подобного слияния сил история еще не зна­ла. А портные из Цоссена кроили по прежним меркам. Их амбициозная фанаберия уже лезла из горла, но приходилось терпеть во имя высшей цели.
        Фюрер наперед знал все, что могли сказать Бек, Гальдер и прочие.
        Их страхи прямиком вытекали из ими же разрабо­танных планов. На тот случай, если Франция и Россия выступят на стороне Чехословакии, генштаб намеревал­ся основную мощь сосредоточить на Западе, оставив на Восточном фронте лишь минимально необходимое прикрытие: у СССР и Чехословакии общей границы нет. Более оптимистичный вариант исходит из расчета, что на первом этапе не только СССР, но и Франция ограничат свои действия флотом и авиацией. При таком развитии событий Чехословакия будет сокрушена мас­сированным ударом по двум основным направлениям. Это автоматически приводит в действие «особую опера­цию «Отто» — военный аншлюс Австрии. И в том, и в другом случае Британия с ее могучим флотом как бы выносилась за скобки. Однако именно вмешательство англичан уже на начальном этапе плана «Грюн» (Че­хословакия), да еще совместно с Польшей и Литвой, могло поставить рейх перед угрозой уничтожения. С этим нельзя не считаться.
        Фюрер и не пытался оспорить очевидные истины. О содружестве с Англией в переделе мира он писал еще в крепости Ландсберг. Отличие его, провидческого, скла­да ума от генеральского, приземленного, в том и заклю­чалось, что он умел видеть явление в динамике. То, что представляется неизменным сегодня, завтра может из­мениться до неузнаваемости. За годы, необходимые для подготовки к войне, в мире произойдут перемены, ко­торые и не снились недалеким потомкам Мольтке и Клаузевица.
        —       Наши планы имеют прежде всего мобилизующее значение, — фюрер попытался умиротворить строптиво­го генерала. — Важно установить контрольные сроки и выполнить все то, что должно быть выполнено. А окон­чательное решение я приму сообразно с обстоятельства­ми. Неизменно одно — Германия всегда будет рассмат­риваться как основной центр западного мира при отра­жении большевистского натиска. Это наша судьба, от которой никуда не уйти.
        В личном разговоре с вождем Бек не осмелился про­тиворечить.
        —      Я принимаю твое предложение, — сказал Гейдрих Беренсу. — Но с маленькой поправкой. Вместо «Абвер- заграница» мы возьмем «Абвер I «Восток». Так будет правильнее по форме.
        —       Пожалуй... А кого из наших вояк ты наметил? Это можно сделать, не дожидаясь архивов. В принципе мы знаем всех, кто контактировал тогда с русскими. Манштейн, например, возглавлял оперативную группу. Он дважды посещал Москву, присутствовал на манев­рах... Между прочим, высокого мнения о Красной Армии.
        —      Что ж, Манштейн так Манштейн. За остальными тоже дело не станет. Ведь это всего лишь спектакль. Тем не менее постараемся организовать режиссуру серь­езно... Кстати, кажется, наши приятели основательно перегрызлись. Бек на ножах с Бломбергом. Повсюду трубит, что министерство присвоило себе функции ге­нерального штаба. Он считает, что главнокомандующим по старой традиции обязательно должен быть началь­ник сухопутных сил.
        —      То есть Фрич? Интересно...
        —       Поэтому Фрич везде, где только может, поддер­живает Бека. Вместе с Редером и Кессельрингом. Они поперли против самого Геринга. В оценке испанского опыта — тоже полный разброд. Гудериан, Неринг и Мецш все надежды возлагают на прорыв танковых корпусов, объединенных в один ударный кулак. Бек, Гальдер и Эрфут, напротив, полагают, что прорыв глу­боко эшелонированной обороны будет столь же медлен­ным и затяжным, как и в прошлой войне. Я тут не слишком подкован, но, по-моему, полнейший раз­нобой.
        —      У русских примерно такая же ситуация. Стенка на стенку. И это, как у них говорят, льет воду на нашу мельницу.
        —       Тем лучше... Остается выбрать момент для опера­ции «Спецотдел». Я думаю провернуть ее с помощью парней из крипо. Небе посодействует.
        —      Как это понимать: «выбрать момент»?.. Охраня­ется одинаково и в будни, и в праздники.
        —       Охрана меня волнует меньше всего, — Гейдрих за­думчиво пососал зубочистку. — Я выжидаю, когда эти беки и бломберги выкинут очередной фортель. Думаю, что долго скучать нам не придется. Они у фюрера в печонках сидят.
        —      А Кейтель оказался неплохим малым!
        —      Вот он ведет себя правильно. Бломберг еще вспомнит своего Рейхенау.
        —      Главное, своими руками отправил его на повыше­ние!.. Нет, близкого человека лучше держать при себе.
        —      Поэтому я тебя и не отпускаю. Будешь расти здесь.
        —      Я никуда не рвусь, Рейнгард.
        —      И хорошо делаешь.
        —      Хочешь развеселю?.. Оказывается, у меня в Рос­сии отыскался в некотором роде однофамилец.
        —      Мало ли там немцев...
        —      Это — грузин или что-то похожее.
        —      Грузин? И тоже Беренс?
        —       Некто Лаврентий Берия. Партийный лидер Закав­казья, бывший начальник местного НКВД. Наша аген­тура в Баку сообщает удивительные вещи. Эти люди умеют работать. Никаких сантиментов.
        —       Берия и Беренс, — Гейдрих прислушался к зву­чанию. — Действительно, похоже.
        —      У него кличка такая — Беренс. Образовано из двух имен: Берия и Реденс. Реденс — бывший шеф Закавказского НКВД и, между прочим, родственник Сталина. Сейчас работает в Москве.
        —      Так чем же он замечателен, этот твой Берия?
        —       Идет по трупам. Перерезал всех мало-мальски сильных соперников. Если и в центре те же порядки, то мы на верном пути. Осечка исключается.
        С помощью приятелей из крипо Науйокс напал на след некоего Франца Путцига, художника-гравера, у которого в районе Берлин-Панков была превосход­но оснащенная мастерская. Путциг увлекался графоло­гией и хиромантией. Его готические экслибрисы с чер­тями, привидениями и скелетами пользовались боль­шим спросом среди библиофилов известного круга. Про­верили по картотеке — порочащих связей не оказалось. Местный блоклейтер охарактеризовал мастера, как че­ловека законопослушного и набожного. Заручившись рекомендацией одного из ветеранов «Общества Туле», Науйокс, понятно в штатском, отправился на реког­носцировку.
        Он застал Путцига за работой, когда тот прокатывал на станке листы «Плясок смерти» Гольбейна.
        —      Подделка? — приятно удивился хауптштурмфюрер.
        —      Что вы, господин! Как можно?.. Печатаю с ориги­нальных досок по заказу музея. На каждом оттиске будет выдавлен специальный штамп.
        —      Выгодная работа?
        —       Вообще-то да, хотя и не разжиреешь. Тут главное доверие, почет. Доски, которые резал великий мастер, дадут не каждому!.. И вообще в таком деле возможны всякие злоупотребления.
        —      Например?
        —       Как изволите видеть, я печатаю на бумаге сов­ременного производства. Будь на моем месте какой- нибудь мошенник, а таких в Берлине немало, он мог бы раздобыть десяток-другой старинных листков, накатать и пустить в продажу как подлинники. Риск, скажете вы. Да, риск. Но не всякий ведь остановится перед рис­ком. Соблазн велик. Одно дело выручить десять марок и совсем другое — тысячу.
        —      Значит, вы получаете десять марок?
        —    Десять получит музей. Мне платят по три марки за экземпляр. Но я не жалуюсь... Так какой у вас будет заказ, господин?..
        —      Мюллер, инспектор государственной тайной по­лиции Мюллер.
        —      Мюллер-гестапо? — Путциг от неожиданности выронил валик. — Я хотел сказать: сам господин Мюллер — начальник гестапо? — смущенно поправил­ся он.
        —       Ну что вы, — покровительственно улыбнулся На­уйокс. — Я всего лишь однофамилец генерала, скром­ный служащий... Однако дело, которое меня привело к вам, в высшей степени секретное и ответственное. Речь действительно идет о заказе, который, уверяю вас, будет щедро оплачен. Вы сами назовете цену. Однако заказ этот не совсем обычен, и, прежде чем ввести вас в курс дела, нам придется соблюсти небольшую формаль­ность, — Науйокс достал из портфеля отпечатанный на машинке договор. Самый обычный договор между за­казчиком и исполнителем, но с особым условием: от заказчика требовалась подписка о неразглашении. — Впишите свою фамилию, укажите сумму и подпиши­тесь внизу.
        —      Я... — Путцига раздирало сомнение. Отказывать господам из всемогущей тайной полиции страшновато. Язык не поворачивался. Но и очертя голову кидаться к ним в пасть — ничуть не лучше. Сосет. — Я обязан сделать это?
        —       Как вам сказать, господин Путциг? — Науйокс оценивающе оглядел его с головы до ног. — Долг каждо­го честного немца повиноваться приказу фюрера. Госу­дарственная полиция выполняет его волю, является, так сказать, проводником политики партии. Надеюсь, вы понимаете, что я обратился к вам не как частное лицо? Но мы никого не собираемся насиловать. Договор, который я бы все-таки рекомендовал вам скрепить своей подписью, предполагает добровольное сотрудничество. Поэтому мне хотелось бы услышать от вас недвусмыс­ленный ответ. Германия нуждается в вас, господин ху­дожник.
        —       Я... я согласен, — дрогнувшей рукой Путциг по­правил очки. Ничего не поделаешь: его взяли за глотку. Ближние и потому вполне конкретные опасения переси­лили дальние, быть может, мнимые, воображаемые. С отвращением взглянув на выпачканную ладонь, он отер ее о фартук, осторожно взял услужливо предложен­ное перо, аккуратно заполнил указанные места и вывел затейливый росчерк. Лишь строку со словом «рейхсма­рок» оставил пустой. — О вознаграждении мы сможем договориться после, когда я... узнаю, в чем должна за­ключаться моя работа.
        —      Что ж, — забрав бумагу, охотно согласился Науйокс. — Это и логично, и справедливо. Вы разреши­те? — не дожидаясь ответа, он присел на кушетку, нога на ногу, и указал место напротив. — Прошу.
        —      Позвольте мне вымыть руки? — гравер брезгливо понюхал черные от краски пальцы и направился к умы­вальнику. В ход пошли растворитель, пемза, какие-то щеточки, наконец дошла очередь и до мыла. Его он ис­пользовал весьма экономно.
        Это понравилось Науйоксу. В СС тоже шла объяв­ленная рейхсфюрером борьба с расточительством: раз­меры бланков для переписки сократили ровно напо­ловину.
        —      Прошу прощения, — Путциг плюхнулся в крес­ло. — Я внимательно слушаю вас, господин инспектор.
        Не называя имен, Науйокс принялся излагать по пунктам.
        —      Вы готовы выполнить такую работу, господин Путциг? — спросил он под конец.
        —      Работа непростая, — мастер намеренно затягивал ответ. — Надо обдумать... Пожалуй* я бы смог справить­ся с вашим заказом, но при одном непременном ус­ловии.
        —      Назовите.
        —      Я бы хотел попросить вас выдать мне официаль­ное подтверждение, что все сделано по вашему заданию и без всякого вознаграждения.
        —      Вот как? — Науйокс принялся озадаченно вер­теть носком сапога. Мистик оказался хорошенькой штучкой. — Вы хотите получить письменный документ? Я не ошибаюсь?                                  _____
        —      Да, письменный, по всем правилам.
        —      И что же, по-вашему, следует указать? Подроб­ный перечень операций? Гестапо, грубо говоря, поруча­ет господину Путцигу изготовить поддельные бумаги од­ного иностранного государства?.. Так вы это себе пред­ставляете? — Науйокс решил действовать убеждением. Техническая группа, которую он возглавлял, готовилась развернуть производство английских фунтов. Гравер та­кого класса — находка.
        —      Боже упаси, — подумав, ответил Путциг. — Та­кое мне и в голову не приходило. Напишите просто: гравер такой-то выполнил особое задание полиции в рамках своей специальности.
        —    Особое! — хмыкнул Науйокс.
        —      Можно просто задание. Только обязательно надо упомянуть, что я бескорыстно, по доброй воле послу­жил партии своим скромным талантом.
        —      Короче говоря, вы хотите что-то вроде охранной грамоты?
        Путциг скромно потупился:
        —      Надеюсь, я ничем не обидел господина инспек­тора?
        —       Нет, нисколько, — покачал головой Науйокс. Те­перь уже ему понадобилось поразмыслить. — Вы имели дело с факсимиле? — после некоторой заминки спросил он, желая удостовериться окончательно.
        —      Неоднократно.
        —      Например?
        —      Да мало ли?.. Пригласительные билеты, афиши выставок, экслибрисы — клиенты порой выражают по­добное желание. Мне приходилось гравировать подпи­си и великих людей! Гёте, Шиллера, Фридриха Ницше, даже кайзера Фридриха... Не желаете взглянуть? У меня имеются образцы.
        —      Покажите.
        Путциг пододвинул стремянку и полез куда-то на самый верх, где стояли плотно притиснутые один к дру­гому альбомы.
        —       Вот, извольте, — обдув пыль, он вручил Науйоксу увесистый том. — Тут собраны экслибрисы, испол­ненные для особо именитых людей за последние двад­цать лет.
        Путциг не преувеличивал. В его клиентуру входили писатели Карл Мэй и Ганс Эверт, дирижер Фурхвенглер, профессор Герди Троост — любимица фюрера, из­ваявшая сотни голых фигур с истинно нордическими пропорциями, даже сам астролог Ханнусен! Парня, ко­торый пустил пулю в затылок «величайшего предска­зателя двадцатого века», Науйокс знал лично. Попада­лись и деятели неарийского происхождения, вроде ху­дожника Либермана. Хауптштурмфюрера в первую оче­редь интересовали факсимиле. В альбоме их набралось с добрую дюжину. Одни библиофилы стремились уве­ковечить лично себя, другие щекотали самолюбие сла­вой титанов. Науйокс нашел подписи Наполеона, Бисмарка, Рихарда Вагнера. Исполнено было безуп­речно.
        — Я думаю, мы сумеем найти приемлемое реше­ние, господин Путциг, — Науйокс захлопнул альбом и тут же чихнул от пыли. — Завтра я сообщу вам наше решение, а это, — он погладил портфель, — останется у меня.
        Секретные переговоры между Чехословакией и рей­хом открылись в Галензее, в старинном особняке на берегу озера Крумме Ланке. Германский МИД представ­лял граф Траутмансдорф, чехословацкий — посланник и полномочный министр Зденек Мастный.
        Начало выглядело довольно обнадеживающе.
        —      Не стоит прислушиваться к пропагандистской риторике, — конфиденциально заверил Траутманс­дорф. — Политика Германии не направлена против ва­шей страны. Немецкий народ переживает величай­ший подъем. Неудивительно, что пангерманская идея получила такое гипертрофированное звучание. Она порой довлеет над разумом, и с этим нельзя не счи­таться. Но постепенно ажиотаж уляжется, пойдет на спад. Мы, трезвые политики, должны спокойнее относиться к эксцессам. Не ими определяется путь народов.
        —      Я разделяю вашу точку зрения, граф, но согла­ситесь, есть разница между заявлениями безответствен­ных лиц и официальной позицией. С территориаль­ными претензиями в наш адрес выступают руководите­ли Германии, сам канцлер. — Мастный дал понять, что ждет более определенного заявления.
        —      Все-таки, мне кажется, мы бы могли разрешить наши споры нормальным дипломатическим путем, — Траутмансдорф ограничился общей декларацией. — Я всегда выступаю за компромисс.
        —      К сожалению, и у компромисса есть границы. Ультимативные требования в территориальном вопросе, согласитесь, сужают возможности дипломатов. Но я могу только приветствовать вашу инициативу. Мы го­товы вести переговоры по любому вопросу и в любом месте, на любом уровне.
        —      Мне кажется, мы их уже начали, ваше превос­ходительство?
        —      И я счастлив, что встретил с вашей стороны ис­креннее желание добрососедства и мира.
        —       Признаюсь со всей откровенностью, господин Мастный, — Траутмансдорф помедлил, будто собираясь перед прыжком, и, отчетливо выделяя каждое слово, сказал: — Многое, если не все, будет зависеть от отве­та на один-единственный вопрос: как поведет себя Че­хословакия в случае вооруженного столкновения между Германией и Францией? Советско-чехословацкие обя­зательства волнуют нас значительно меньше. Мы не имеем ни общей границы с Советами, ни территориаль­ных споров.
        —       Наши отношения с Парижем целиком и пол­ностью определены двусторонним договором, — послан­ник мог дать только такое разъяснение. Нацисты оп­ределенно прощупывали почву. Едва ли Гитлер соби­рался в скором времени развязать войну на Западном фронте. Просматривалась иная цель: подорвать со­юзные договоры Чехословакии, оставив ее в полном одиночестве. Президент Бенеш и министр Крофта ожи­дали, что перед прыжком вермахта обострятся бои на дипломатическом фронте. Помощь русских увязана с выступлением Франции. Немцам достаточно пара­лизовать этот узел, и оба договора утратят действен­ность.
        Зловещий признак.
        —       Несмотря на немалые трудности, мне все же пред­ставляется, что шансы нормализовать обстановку дале­ко не исчерпаны, — Траутмансдорф всем видом давал понять, что ему есть что предложить чехам. — Возмож­но, нам удастся выработать обоюдовыгодные условия для соглашения. Если понадобится, я готов посетить Прагу.
        —      Ваша позиция, граф, подкрепляет присущий мне оптимизм. Смею заверить, что мое правительство ока­жет вам или любому другому германскому представи­телю теплый прием.

        43

        Получив приглашение министра иностранных дел, Уильям Додд решил взять с собой советника Майера. Пусть видит и слышит, как посол Соединенных Штатов пособничает большевикам. От инсинуаций и низкопроб­ных интриг все равно не уберечься.
        Войдя в приемную, он обратил внимание на портрет Гитлера в тяжелой раме черного дерева, водруженный в центре большого ампирного стола, за которым обычно собирались иностранные дипломаты. Примечательная новинка. Особенно на фоне картин в золоченых рамах эпохи Бисмарка. Ровно в час пополудни Дикгоф пригла­сил в кабинет к министру.
        —      Я рад, что вы нашли время принять меня, — улыбнулся Додд. Он не забыл, как в конце сентября его чуть ли не час продержали перед закрытой дверью.
        Нейрат сделал вид, что не понял намека, и без лиш­них слов вручил копию договора между Германией и Японией.
        Додд пробежал глазами преамбулу и первую статью:
        —       Надеюсь, что это будет способствовать предот­вращению войны?
        —      В этом суть пакта, хотя он и направлен против русского Коминтерна.
        —      Вот как? Вы, кажется, собирались положить ко­нец пропаганде?
        —      Здесь нет ни грана пропагандистской риторики, господин посол, — глядя куда-то в сторону, отчеканил министр.
        Додд живо припомнил последний разговор в этих сте­нах.
        «Мы не можем иметь дела с русскими коммуниста­ми», — напыщенно изрек тогда Дикгоф. — «Трудно не согласиться с тем, что русские совершают глупость, рас­пространяя по всему свету свою пропаганду, но ведь ваше правительство делает то же самое. Так на что же вы жалуетесь?» — «Наша пропаганда касается только немцев, живущих за границей. Мы имеем полное право рассматривать их как часть нашего народа». — «В Ка­наде проживает несколько миллионов американцев. По­чему бы и нам не потребовать аннексии?..»
        Ни тогда, ни тем более сейчас не имело смысла пре­рекаться. И Нейрат, и Шахт, и Дикгоф — все они в один голос твердят, что пора покончить с пропагандой. С большевистской, с еврейской, с масонской — словом, со всякой, кроме, конечно, своей собственной.
        Договор с Японией Додд предвидел еще два года на­зад. Он не сомневался в том, что Гитлер намеревается зажать Россию в клещи. Получив Австрию, Судеты, и Данциг, наци не замедлят выдвинуть притязания на прибалтийские государства. Это курс. Дипломатически­ми уговорами тут ничего не изменить. После многолет­него поношения всех рас, кроме арийской, они призна­ли японцев равноправным партнером. «Желтой опаснос­ти» больше не существует, — мысленно усмехнулся по­сол. — Что бы сказал старый кайзер Вильгельм, дожива­ющий век в Дорне? Впрочем, он ведь и сам не гну­шался союзом с азиатами. С турками, например. Слова, слова, слова. Прав Шекспир. Мир определенно смахи­вает на балаган. Жаль лишь, что гала-представление закончится повальным избиением публики».
        —      Благодарю вас, господин министр, за своевремен­ное оповещение о столь важном международном собы­тии, — Додд предпочел за благо откланяться. Визит продолжался около пяти минут.
        В приемной уже сидели, дожидаясь своей очереди, другие послы.
        —      Антикоминтерновский пакт? — тихо спросил Эрик Фиппс.
        Додд утвердительно опустил веки.
        —       Сегодня они оповестят об этом весь мир, — пони­мающе кивнул англичанин. — Наших газетчиков уже вызвали в министерство пропаганды.
        Устроившись на заднем сиденье, как положено по протоколу, справа от посла, советник Майер впервые нарушил молчание:
        —       Истинная направленность договора легко прос­матривается, сэр. Гитлер желает положить предел ком­мунистической деятельности за пределами СССР.
        —      По крайней мере, таково первое впечатление. Но, несомненно, есть и более глубинный аспект. В своих секретных статьях соглашение почти наверняка касает­ся чисто военных вопросов.
        —       Вы имеете в виду действия, направленные про­тив России? — оживился Майер. — Если на Дальнем Востоке начнется война, Гитлер способен оказать Япо­нии серьезную помощь.
        —      Против любой страны, которая не признает при­тязания агрессора на чужие территории. Мне кажется, что помимо всего они пытаются лишний раз припугнуть западные державы. — Посол глянул в окно.
        На Унтер-ден-Линден уже вывешивали флаги: бе­лый с красным солнцем, красный со свастикой в белом круге и зелено-бело-красный с крестом на подкоронном щите Итальянского королевства. Отель «Адлон» укра­сился гирляндой дубовых листьев.
        В министерстве пропаганды, куда для «важного со­общения» были вызваны журналисты, ждали появле­ния Риббентропа. Все уже знали, что именно он подпи­сал договор с германской стороны.
        —      Почему не фон Нейрат? — спросил Уолтер Ширер коллегу из лондонской «Тайме». — Ведь Риббентроп всего лишь посол.
        —       Всего лишь! А «бюро Риббентропа»? Фюрер вся­чески продвигает виноторговца. У нас, надо признать, он зарекомендовал себя не с самой лучшей стороны. Явившись в Букингемский дворец, начал с того, что отдал нацистский салют... Можете себе такое пред­ставить?.. На королевской аудиенции!.. Фигляр. Фрак сидит на нем, как на корове седло. А вот и он сам.
        Риббентроп вышел из боковой двери и развинчен­ной походкой направился к столу, сплошь заставлен­ному микрофонами.
        Первые пятнадцать минут он посвятил восхвалению пакта, всячески подчеркивая его значение для «судеб мира». Затем перешел непосредственно к содержанию. Стороны взаимно обязывались информировать друг друга о деятельности Коминтерна, вести с ним борьбу совместными усилиями и принимать все необходимые меры «против тех, кто внутри или вне страны, прямо или косвенно действует в пользу Коммунистического Интернационала ».
        —      Кроме всего прочего, господа, — под занавес Риб­бентроп внушительно погрозил пальцем, — этот шаг оз­начает объединение Германии и Японии в целях защи­ты западной цивилизации.
        Решив, что ослышался, Ширер недоуменно перемиг­нулся с соседом. Нет, кажется, все правильно: «запад­ной».
        —       Неслыханная идея, — склонившись, шепнул он. — Особенно для японцев.
        —      О да! — с веселым изумлением откликнулся лон­донец. — «Азия — для азиатов!»
        Сидевший рядом корреспондент «Правды» Климов недовольно поморщился, не отрывая глаз от исписан­ного стенографическими знаками блокнота.
        —      Простите, ваше превосходительство, — журна­лист из «Таймса» первым задал вопрос. — Вы, кажется, сказали: «западной»? Я верно понял.
        —       Совершенно верно, — Риббентроп слово в слово повторил свое беспрецедентное заявление. До него так и не дошло, чем вызвано оживление зала.
        —      Чувства юмора ни на полпенни, — сказал потом Ширер. — Вот увидите, они очень скоро отыщут в япон­цах нордическую кровь.
        —      Бьюсь об заклад, что к пакту приложена секрет­ная часть о совместных действиях против России, — Тед Тарнер определенно набивался на пари.
        Операция началась ровно в два часа ночи. Первая группа перекрыла подступы к Бендлерштрассе со сто­роны моста через Ландверканал, вторая блокировала Тиргартенштрассе. Как только в кварталах между ули­цами Регентен и Хильдебранд отключили электричест­во, связисты перерубили свинцовую кишку телефонно­го кабеля. Переодетые в форму полевой жандармерии гестаповцы из криминальной полиции с двух сторон двинулись к военному министерству.
        Его окна были темны, но скоро включилось авто­номное освещение. Возле подъездов и кое-где на втором этаже затеплились оранжевые квадраты.
        Кто-то в первой шеренге заколебался, сбил шаг, но его подтолкнули дулом «шмайсера». Помимо гестапов­цев в группу входило несколько уголовников, загодя извлеченных из гамбургских тюрем. Им посулили дос­рочное освобождение и по сотне марок на рыло. Перед самой акцией всем дали глотнуть шнапса.
        Оберштурмбанфюрер Хауссер взглянул на светя­щийся циферблат и, поставив сапог на подножку, на­клонился в приоткрытую дверцу «мерседеса». Шофер передал ему тяжелую трубку полевой рации.
        —      Приступайте, — скомандовал он внезапно охрип­шим голосом.
        Машина и стоящий рядом фургон притаились в ледя­ном мраке Гроссер Штерн-аллее. Когда на набережной Королевы Августы разом погасли редкие фонари, ста­ло совсем темно. Только отсветы Уфер Шенебергера подрагивали в зеркальной глубине фар, просачиваясь сквозь облитые глазурью ветви.
        Хауссер плотнее запахнул кожаное пальто с мехо­вым воротником, обостренно прислушиваясь к глухому дыханию ночного города. С канала поддувал пронизы­вающий сырой ветер. Вскоре почти одновременно гро­мыхнули, однако не слишком сильно, два взрыва. Небо над Бендлерштрассе осветилось бледно-зеленой вспыш­кой. Потом, словно бы нехотя, с дрожью, стало разго­раться ржавое зарево.
        —      Перехожу ко второму этапу, — доложил Хауссер оберфюреру Беренсу, бодрствовавшему возле радиоап­парата на Принц Альбрехтштрассе. — Прием!
        —      Действуйте! — торопливо откликнулся Беренс.
        —      Номер два, — распорядился оберштурмбанфюрер. — Впе-е-ред!
        Радист на углу Бендлерштрассе, сгорбившийся под тяжестью рюкзака, из которого торчал гибкий хлыстик антенны, просигналил фонариком. Атакующая группа, разделившись на четыре кучки, рванулась к подъездам.
        —      У вас горит! Где телефон? — рвали, стуча кула­ками, ручки дверей. — Немедленно вызовите пожарных!
        Оглушенную охрану связали по рукам и ногам и вы­волокли на улицу. Четверо офицеров крипо вместе со знаменитым Габи — медвежатником международного класса — метнулись к лестнице. Шаря лучами по сте­нам и поминутно справляясь с планом, нашли коридор «4В», завернули за угол и бросились к стальной две­ри, ведущей в помещение архива.
        Габи деловито загремел своими отмычками.
        —      Быстрей! — постукивая каблуком, понукал его низкорослый толстяк с парабеллумом в нетерпеливо дрожащей руке.
        —      В таких делах торопиться не принято, господин комиссар, — Габи продолжал обстоятельно перебирать связку с крючками. — Лучше посветите как следует.
        —      Громы небесные! — коротышка сменил револьвер на фонарь. — Чего ты копаешься?
        Медвежатник не удостоил его ответом. Замок нако­нец щелкнул, заскрежетал, и бронированная плита на диво легко уползла в стену.
        Скользнув лучами по шифрам, быстро определили нужный сейф. Габи достал новую связку и, вооружив­шись стетоскопом, принялся ковыряться в замочной скважине. Прослушивая ему одному понятные вздохи металла, бережно поворачивал цифровое колесико.
        С сейфом он провозился на несколько минут дольше.
        —      Все, господин комиссар? — спросил, отворяя дверцу.
        —       Теперь этот и вон тот, — наугад ткнул низкорос­лый, выгребая папки с документами.
        Пока он сверял индексы, Габи вскрыл еще один шкаф и переместился к следующему, угловому.
        Офицеры отобрали необходимое, уложили в дюрале­вый контейнер, а остальное пошвыряли обратно. К нес­казанному удивлению Габи, они даже не прикоснулись ни ко второму, ни к третьему сейфу, хоть он и взял их один быстрее другого. «Для отвода глаз», — решил сметливый медвежатник.
        Перед тем как уйти, кто-то плеснул в набитое бума­гой нутро из канистры с бензином и, обойдя хранилище, трижды чиркнул спичкой.
        —      Теперь все вниз, мигом!
        Вдохнув полной грудью бодрящий холодок свободы, Габи устремил мечтательный взор к звездному небу, за­тем вопросительно уставился на коротышку, которого знал как сыщика уголовной полиции. Он дважды брал Габи — в двадцать девятом и тридцать втором, так что отношения установились самые доверительные.
        —       Туда, — коротышка взмахнул револьвером в сто­рону Тиргартена. — Живо! — одного за другим он вы­талкивал ряженых уголовников, довольно посверкивая золотом зубных коронок. — Скорее в машину, ребята!
        Все побежали, вернее полетели, словно на крыльях, легко отрываясь от суровой земли. Услышав, как за спи­ной прострочила короткая автоматная очередь и что-то просвистело возле самой щеки, Габи споткнулся на бегу, но уже не успел обернуться и кубарем покатился по мелкобрусчатой мостовой. Упав лицом на обледенелую решетку стока, он поджал колени к животу, со стоном дернулся и затих.
        Раненых методично добили из револьвера.
        На углу дожидался с работающим мотором крытый брезентом «бьюссинг».
        —      У нас все, — доложил Хауссер, принимая контей­нер.
        —      Чудесно! — обрадовался Беренс и, не сходя с мес­та, позвонил Гейдриху.
        — Счет два — один, — группенфюрер сразу же снял трубку. — Спасибо за отличную работу.
        «В дополнение к нашему сообщению о пожаре в Гер­манском военном министерстве направляю подробный материал о происшедшем пожаре и копию рапорта на­чальника комиссии по диверсиям при гестапо...
        Генеральный комиссар государственной безопасности
        Ежов»

        44

        Перед началом заседания Ворошилов отозвал в сто­ронку Якира.
        —      Ну что, подлечился в своих Карловых Варах? Как самочувствие?
        —      Спасибо, Климент Ефремович. Все хорошо.
        —      Все, да не все, — протянул нарком, глядя снизу вверх на рослого командарма. — Зачем ты снова полез? Я же тебя предупреждал! С Гарькавым все ясно: дал показания. Тебе что, неймется?
        —      Я, Климент Ефремович, о семье хочу позаботить­ся, о детях.
        —      Ох, Иона, Иона... Только себе навредишь. Как ты думаешь, почему тебе маршала не дали? Помнишь исто­рию с семенным хлебом?.. То-то и оно. У меня ведь из-за тебя тоже неприятности были. Я тогда не хотел гово­рить, а теперь знай. В последний раз предупреждаю, поимей это в виду, или я тебе больше не защитник. Образумься, Иона Эммануилович.
        Ворошилов возглавил Наркомат по военным и мор­ским делам 6 ноября двадцать пятого года, сразу после загадочной смерти Фрунзе на операционном столе. Член РВС Первой Конной, командующий войсками Северо- Кавказского военного округа, затем Московского, он не чувствовал себя достаточно подготовленным к столь от­ветственной и тяжелой работе и честно сказал об этом Сталину. Но вождь настоял на своем. Ворошилова он знал еще с девятьсот шестого. Первая Конная, Цари­цын — все это сыграло в нужный момент, когда пона­добилось посадить на ключевую должность своего че­ловека. Непритязательная внешность, умеренный рост, заурядные способности и безусловная личная храбрость лишь подкрепили правильность выбора. Новый нарком начал с того, что поспешил отдать пальму первенства в строительстве вооруженных сил могучему покрови­телю: «Несокрушимая воля Сталина передавалась всем его ближайшим соратникам, и, невзирая на почти без­выходное положение, никто не сомневался в победе».
        Так и держался на романтической восторженности все дальнейшие годы, оставив себе символические ат­рибуты прошлых, зачастую выдуманных поэтами, и, главным образом, грядущих побед.
        Ведь с нами Ворошилов,
        Первый красный офицер.
        Сумеем кровь пролить за СССР...

        Он слыл непревзойденным рубакой и мастером джигитовки, метко стрелял из всех видов оружия: в журналах крупным планом печатались пораженные его пулями и заверенные личной подписью мишени. Пи­онеров учили ходить на лыжах, как Ворошилов, бегать на коньках, играть в горелки и быть выносливыми в пеших походах, как он. Единственный среди вождей, он умел управлять автомобилем и любил продемонстриро­вать свое искусство в воинских частях.
        Для возглавляемого Эйдеманом Осоавиахима такой нарком являлся настоящей находкой. Живым экспона­том массовой агитации.
        Однако руководство всеми вооруженными силами требовало помимо этих, бесспорно достойных, качеств, еще и знаний, а их-то у Ворошилова не было. Он и в са­мом деле желал Якиру добра, отдавая должное его во­енному таланту, энергии, организаторским способнос­тям. Именно такого человека хотелось бы видеть рядом с собой. Не Тухачевского, от которого исходила постоян­ная, хотя и не совсем определенная, угроза.
        Военный совет при народном комиссаре обороны, за­менивший РВС СССР, был образован в соответствии с решением Политбюро от 19 ноября 1934 года. Перво­начально в него входили восемьдесят наиболее заслу­женных и авторитетных военачальников всех родов войск, включая политработников. 16 января 1935 года их число увеличилось до восьмидесяти пяти, а 26 сентяб­ря 1936 года из состава Совета были исключены как враги народа комкоры Примаков и Туровский.
        Сидя во главе длинного стола, Климент Ефремович вскользь упомянул об этом прискорбном факте и приз­вал к удесятеренной бдительности. Затем, без всякого пе­рехода, повел разговор об успехах и достижениях, по­минутно заглядывая в машинописный текст. Готовясь выступить на Пленуме ЦК, он, как видно, решил обка­тать свою речь на Совете. Бесцветные, стилистически однообразные пассажи скользили мимо ушей.
        Тухачевский рассеянно вырисовывал на лежащей перед ним стопке листов скрипичные ключи и нотные линейки. Глянув исподлобья на сидевшего напротив Егорова, отметил, что начальник генштаба слушает с застывшим, ничего не выражающим лицом. Флагман флота Орлов тоже, кажется, был увлечен исключитель­но рисованием. Заполнив очередной листок, Михаил Ни­колаевич окончательно отключил слух и принялся на­брасывать чертеж динамореактивной пушки в аксоно­метрической проекции.
        Дела на ракетном фронте обстояли не блестяще, как, впрочем, и в других областях новейшей техники. Всюду ставились палки в колеса. Особенно напряжен­ная ситуация создалась с внедрением в практику элек­тромагнитного луча. Несмотря на поразительные ре­зультаты, дальше опытных разведывательных станций ПВО, о чем он писал еще Кирову, так и не пошло. Отра­женные радиоволны четко фиксировали самолет на большой высоте и в условиях самой плохой видимости. Дальность обнаружения тоже удалось довести почти до двухсот километров. В пересчете на время это давало двадцать минут форы. Но вместо того чтобы всячески поддержать изобретателя Ощепкова, его зачем-то стали тягать в НКВД. В конструкторском бюро и на оборон­ных заводах сгущалась нездоровая атмосфера всеобщей подозрительности. Клеветники и доносчики чувствовали себя, как рыба в воде. Травили Бекаури и Курчевского, охаяли новый парашют Гроховского. Ракетчиков тоже трясли. Клейменов, Глушко и Лангемак прямо ничего не говорят, и это понятно, но по всему видно, как им нелегко. А вот Королев, горячий энтузиаст меж­планетных полетов, однажды не выдержал,
выругал­ся: «Так, мол, и так, всюду врагов выискивают, а, может, сами-то и есть первейшие враги».
        Такая вот невеселая музыка...
        Покончив с общими декламациями, нарком пошел сыпать цифрами. Тухачевский невольно прислушался.
        — Если в двадцать девятом году на одного красно­армейца приходилось в среднем по всей РККА около трех механических лошадиных сил, то сейчас это число приближается к десяти. Это значительно выше, чем во французской и американской армиях, и выше даже, чем в английской армии, наиболее механизированной. Но­вая многочисленная техника вызвала резкое повыше­ние удельного веса технических кадров РККА. Если в конце двадцатых годов эти технические кадры были у нас количественно незначительны, то на сегодня добрых шестьдесят процентов всего личного состава армии прис­тавлены к технике, являются большими и малыми тех­ническими специалистами. Если наших пулеметчиков стрелковых, кавалерийских и прочих частей также при­числить к техническим кадрам, тогда техников будет уже около семидесяти процентов...
        Цифирь была дутая и не лезла ни в какие ворота. «Если зачислить в технические специалисты пулемет­чиков, — Тухачевский мысленно воспроизвел речевой строй Ворошилова, — то чем хуже простые пехотинцы? Трехлинейная винтовка тоже как-никак механизм. И повара на походных кухнях сродни машинистам... Сло­вом, стопроцентная механизация. Можно закрыть воп­рос и почить на лаврах».
        Закончил Климент Ефремович в привычном ударно- наступательном духе:
        —      Я уже говорил и готов повторять это вновь и вновь, что мы должны победить врага, если он осмелится напасть на нас, малой кровью, с затратой минималь­ных средств и возможно меньшего количества жизней наших славных бойцов. Мы не только не пустим врага в пределы нашей родины, но будем его бить на той тер­ритории, откуда он пришел.
        После такого вступления Совет протекал довольно вяло. Говорили все больше о политике: антикоминтер­новский пакт, положение в Испании. Кто-то, кажется Тимошенко, подал реплику, что танки будто бы неважно зарекомендовали себя в уличных боях — горят, как спички.
        —      А товарищ Тухачевский на них делает основную ставку, — подхватил Ворошилов. — У нас уже четыре механизированных корпуса, а он требует еще и еще. Не пора ли, как говорится, проверить теорию практикой, Михаил Николаевич?
        —      Смотря что считать теорией, а что практикой? Для дальнейшего развития теории глубокой операции испанская кампания — неудачный пример. — Тухачевский уклонился от прямого спора. — Товарищ Во­рошилов совершенно правильно отметил неуклонный рост могущества РККА. Наши достижения бесспорны. Ныне стрелковая дивизия при штатной численности в двенадцать тысяч восемьсот человек располагает пятью­десятью семью танками, сотней орудий, должным ко­личеством станковых, ручных и зенитных пулеметов. — Он тактично подсказал реальные цифры. — Однако глу­бокая операция являет собой принципиально иной вид боя. Это предполагает совершенно новую организацию таких формирований, как танковый корпус. Нам необ­ходимо иметь десять, а то и более корпусов. Точно так же, как и отдельных воздушно-десантных дивизий.
        Окончательно скомкав повестку дня, председатель предложил обменяться мнениями.
        —      Позвольте тогда коротко добавить, товарищ нар­ком, — слегка наклонившись, попросил Тухачевский. — По существу.
        —       Прошу внимания, товарищи! — Ворошилов пос­тучал тупым кончиком карандаша. — Пожалуйста, то­варищ первый заместитель, — он чему-то засмеялся, пригладив коротко подстриженные усы.
        Тухачевский удивленно взглянул на его разрумянив­шееся лицо, но, уловив легкий коньячный душок, сразу все понял. Обеды у Сталина никогда не обходились без выпивки, а Ворошилов только что возвратился с Ближней дачи. Очевидно, прошло по-доброму. Отсюда и остальное: ужимки, смешки, приподнятое настро­ение.
        —       Согласно имеющимся данным, — Тухачевский привычно убрал исчерченный лист, — мы можем ожи­дать производства в Германии не менее двухсот танков в месяц, а изготовление самолетов производится там свыше чем на пятидесяти заводах. Германская армия нацелена на постоянную готовность к внезапным втор­жениям. Ее мобильность исключительно велика. Для тренировки в массовых перебросках войск используются даже разного рода фашистские празднества и торжест­ва. У нас же дороги, особенно шоссейные, являются самым узким местом. Это в качестве добавления к воп­росам моторизации.
        —      Вот мы и покатим по их дорогам, — тряхнул головой Ворошилов. — Пусть только сунутся.
        —      У Гитлера не только дивизии, но целые армии оснащены броней и моторами, — не замедлил отклик­нуться Якир. — А французы определенно отстали. Тан­ки используют лишь в качестве прикрытия атакующей пехоты. Вот где разрыв теории с практикой. «Танковая война» Эймансбергера, труды Фуллера, Шарля де Голля — все нипочем. Нет пророка в своем отечестве. Я, между прочим, спросил Вейгана, отчего так. Диплома­тично, само собой, но спросил.
        —      И что же он ответил? — с вялым любопытством осведомился Ворошилов.
        —      От всей души высказал все, что думает об их демократии. С солдатской прямотой. «Категорическое требование военной комиссии национального собрания». Аж в лице передернулся.
        —      Мне рассказывали, что под Мадридом пришлось вытаскивать танки на конной тяге, — с характерным ак­центом заметил комкор Городовиков. — Но я не верю. Танк слишком тяжелая штука. Лошадей жалко.
        —      И правильно делаете, — невольно улыбнулся Убо­ревич. — Кто знает, что бы сталось с Мадридом, если бы не наши танкисты. В ноябре там действовало всего пятьдесят машин, намного меньше, чем у фашистов. Но действовали они героически. Сцементировали оборо­ну и вообще сыграли роль крупного морального факто­ра. Тем более что франкисты совершенно не имеют опыта противотанковой борьбы. Бывало, что наши прос­то давили их пехоту и конницу.
        —      Только не конницу, — недовольно буркнул в усы Городовиков. — Какой дурак полезет под гусеницы?
        —      Он потому так нахваливает, что под Мадридом воюют его танкисты, — лукаво подмигнул Ворошилов. — И неплохо воюют. Но ты, Ока, не волнуйся. Мы с Буден­ным в обиду кавалерию не дадим! Она пройдет там, куда танки и не сунутся! По горам, по долам, как гово­рится.
        Нарком шутил, балагурил, отступив от заведенного на Совете регламента. Заседание определенно не полу­чилось, но брошенное якобы в защиту конницы слово сыграло роль детонатора. Завязалась та самая, давно набившая оскомину полемика, равно бесплодная и ожес­точенная, когда бессильны аргументы, ибо их знают чуть ли не наизусть.
        По домам разъезжались далеко за полночь.
        —      Поедем ко мне? — предложил Тухачевский Уборевичу. — Чего тебе куковать в одиночестве?.. А еще лучше — Иону Эммануиловича захватим?
        К Дому правительства подкатили на трех машинах. Молодой подтянутый дежурный в защитном френче предупредительно распахнул сетчатую дверь лифта:
        —      Добрый вечер, товарищ маршал! Пожалуйста, товарищи командармы.
        —      Поди уж, доброе утро...
        В прихожую выглянула Нина Евгеньевна:
        —      Ах, у нас гости!
        —       Ты не спишь? — Тухачевский, сбросив шинель, подошел к жене. В простеньком синем платьице в белый горошек она казалась хрупкой, как подросток. Глаза, обведенные тенями, встревоженные, переполняла тем­ная влага.
        —      Я почему-то знала, что ты придешь не один, — она слабо улыбнулась. — Я ждала.
        —      Вы уж простите нас, башибузуков! — Якир мо­литвенно прижал руки к груди.
        —      И не стыдно, Иона Эммануилович?.. А вы, Иеронимус? Тоже хороши! — она протянула руки сразу обо­им. — Как же давно вас не было... Ужинать будете? — повернулась вопросительно к мужу. — У меня все го­тово.
        —      Вот это хозяйка! — Якир зябко передернул пле­чами.
        —      Беспременно, — Михаил Николаевич бережно коснулся губами ее душистых волос. — Только сперва чайку, крепкого-прекрепкого!.. А пока прошу ко мне.
        Они расселись возле овального стола, накрытого кам­чатой скатертью. Якир первым делом сунул в рот папи­росу и придвинул к себе рогатую раковину с розовато- перламутровым зевом.
        —       «Герцеговина флор»! — усмехнулся Уборевич. — Как у него... Бросить бы надо, Иона. Смолишь и смо­лишь. Все минеральные воды насмарку пойдут.
        —      Ага, надо, — безропотно согласился Якир.
        Устало обменялись репликами насчет Военногосовета.
        —      С Ворошиловым каши не сваришь, — поморщился Уборевич. — Для него важно одно: видимость соблюсти.
        —      Я вам сейчас кое-что напомню, — спохватился Ту­хачевский. — Специально по этому поводу, — он подо­шел к письменному столу и выдвинул боковой ящик.
        —      У меня тоже припасено! — радостно подмигнул Якир, срываясь с места. — Сейчас только портфель при­несу.
        Тухачевский нашел порядком потрепанный номер «Военного вестника», заложенный голубой промокаш­кой. Подождав, пока возвратится Якир, зажег настоль­ную лампу и раскрыл журнал.
        —      Восьмой номер за двадцать пятый год. У нас по­чему-то принято сравнивать достижения с уровнем тринадцатого года. Климент Ефремович резко вырвался в этом смысле вперед, хотя в старой армии тоже были и аэропланы, и танки. Мне, я полагаю, негоже лезть наперед батьки в пекло. Так что, извините, равняюсь на непосредственного начальника, — он легко нашел нужный абзац. — Прошу слушать внимательно: «Дви­жение своим ходом выдает издали движение машины, особенно ночью и на шоссе, благодаря шуму, а ночью также благодаря освещению. Без света же, конечно, не поедешь вовсе».
        —      И кому принадлежит сей упоительный и косно­язычный бред? — поинтересовался Уборевич.
        —      Не столь важно, кому. Но интересно, по какому случаю. А написано в самый раз к открытию кавалерий­ского съезда... Помнишь еще?
        —      А то нет! Такие бои выдержали...
        —      Вот именно, выдержали... Далее наш высокомуд­рый автор, ссылаясь на зыбкую почву столь близкого твоему сердцу Полесья, пишет, что в «N корпусе решили наладить опыт перевозки бронемашин конной тягой. Старый друг — лучше новых двух!»
        —      Замечательно! — Якир торопливо расстегнул портфель. — «Груба», как выражается мой Петька.
        —      Груба? — Уборевич удивленно поднял брови. — Первый раз слышу. Одессизм?
        —      Харьковское. Он же там воспитывался, босявка. Первый дворовый университет... А теперь я вам прочи­таю, — вслед за бутылкой шампанского Якир достал из портфеля толстую тетрадь в черной клеенчатой об­ложке.
        —        Одну минуту! — остановил Тухачевский. — У меня осталось еще короткое резюме... «Скажут, может быть, что на Западе нас поднимут на смех, — прозор­ливо замечает кавалерист-златоуст. — Мы спокойно от­ветим: «смеется хорошо тот, кто смеется послед­ним», — и продолжим наши опыты в расчете на то, что они найдут подражателей»... У меня все, товарищи ко­мандиры.
        —      Здорово! — взмахнув кулаком, рассмеялся Якир.
        —      Интересно, от кого слышал Ока Городовиков бай­ку про танк? — Уборевич устало откинул голову на ко­жаную спинку дивана. — Не от Семена Михайловича?
        —       Не думаю, — Якир споро перелистал исписанные бисерным почерком страницы. — Невзирая на крупные разногласия, могу сказать твердо: Буденный — мужик прямой. Интриговать не станет. Если надо, сам рубанет сплеча... Так вот, друзья мои, позвольте для начала процитировать вам высказывание Хайнца Вильгельма Гудериана. Разумеется, в моем скромном переводе. Вот что говорит генерал-лейтенант вермахта: «Из Конной армии Буденного тысяча девятьсот двадцатого года создана танковая армия Ворошилова тысяча девятьсот тридцать пятого года. Ворошилов, по его собственным словам, уничтожил старое оружие, сделал из пехотных офицеров летчиков, а из кавалерийских офицеров — танковых командиров... Красная Армия по моториза­ции — лучшая в мире. Англия и Франция далеко пре­взойдены... Так как развитие военно-воздушных сил шло гармонично с развитием танков, то это самая со­временная армия на всей земле».
        —      Лестная оценка, — двусмысленно заметил Убо­ревич.
        —      Отвлечемся от личностей. Не так уж и плохо, ког­да немецкий генерал верит советскому наркому. Мы-то ведь знаем, что почем?
        —      Из кавалеристов сделал танкистов. В этом весь Клим, — Тухачевский кивнул Якиру. — У тебя есть еще в том же духе?
        —      Как не быть, други мои верные? Сейчас все будут дико смеяться, как изъяснялись на Молдаванке. Вы толь­ко послушайте, что заявил в «Militarwochenblatt» гене­рал Людвиг!.. «Принципиально новое оружие еще не возникло!..» Он уверен, что нет оснований считать буду­щую войну маневренной... «Бронетанковые войска, — утверждает он, — это не шаг вперед, а та же самая кава­лерия»... Ничего себе!
        —      Большой привет от наших стакавов! — улыбнул­ся Уборевич.
        —      Но дальше, дальше! — Якир азартно потер ладо­ни. — Гениальная идея... «Лошадь медленнее, чем мо­тор, но технически безопаснее»... Каков слог? А вот еще перл: «Я думаю, что танк не является средством, с помощью которого короля современного поля боя — пулемет — можно свергнуть с престола. Всегда в состя­зании между снарядом и броней побеждал первый!..» Этот Людвиг просто второй Герберт Уэллс. Даже в двухтысячном году войска останутся конными!.. «То, что они в девятьсот четырнадцатом могли быть только конными, об этом уже говорилось. То, что они в двух­тысячном могут стать только моторизованными, каж­дый понимающий будет сомневаться. Но танк не яв­ляется преемником лошади...» Точь-в-точь, как у нас: «Перед кавалерией открывается блестящее бу­дущее».
        —       «Особая маневренность красной конницы», — добавил Тухачевский.
        —      Именно. Нужно только улучшить организацию и сделать кавалерию моторизованной.
        —      Это что-то новенькое, — покачал головой Убо­ревич. — Впрочем, чего удивляться? Пулемет на тачан­ке — уже мотор.
        —      Можешь не волноваться. «Моторизация» лоша­док — дело отдаленного будущего. Как, например, цвет­ные фильмы или телевидение.
        —      Так и написано? — изумился Михаил Никола­евич.
        —      Хочешь взглянуть? Я перевел слово в слово... «Мы ограничимся живущими ныне лошадьми точно так же, как одноцветными фильмами и акустическими ра­диопередачами ».
        —      М-да, — Уборевич снял пенсне и помассировал переносицу. — К сожалению, у немцев подобные унику­мы не делают погоды, тогда как у нас... А что ты сегодня такой веселый, Ионыч?
        —      Веселый?.. Все болезни только от нервов, хлопцы. И вовсе я не веселый... Да, Иеронимус, что там Клим го­ворил про твоих танкистов? Кто там у тебя?
        —      Поль Арман из мотомехбригады. Майор Грейзе! Ты еще о нем услышишь. Образцовый танкист.
        —      Не сомневаюсь, — Якир затаил вздох. В окрест­ностях Мадрида шли уличные бои, а командира первой в стране танковой бригады Шмидта терзали в Лефорто­во. Жив ли он еще? А Илья?..
        —      Французы пропустили через границу большой отряд добровольцев. Интернациональные бригады фор­мируются теперь в Альбасете. Там и твои есть, Ионыч.
        —      Я отдал лучших авиаторов. Рычагов, Ковтун, Митрофанов... Митрофанова сбили чернорубашечники. Он отстреливался из пистолета до последнего патрона, а потом взорвал самолет. Бочаров тоже бился до послед­него. Они разрубили его тело на части, сложили в ящик и сбросили на парашюте над Мадридом. Паша Рыча­гов немедленно поднялся в воздух, догнал фашиста и сбил... Не знаю, как вы, а я завидую.
        —       Напрасно, — коротко бросил Тухачевский. — Гиб­лое дело.
        —      Во всяком случае, командарму там делать нече­го, — рассудительно заметил Уборевич. — Не те масшта­бы... Знаешь, кого я встретил вчера в наркомате у Гри­ши?.. Парнова. У меня он связью командовал. Первым своего серебряного Георгия в шапку бросил на нужды республики. Ты его должен помнить по «Углехиму». Посидели, поговорили про нашу Тринадцатую армию: кого куда... Семнадцать лет прошло, а такое чувство — словно вчера.
        В дверь постучала Нина Евгеньевна и позвала к чаю.
        —       Только тише! — подхватив бутылку, Якир при­ложил палец к губам. — Не то перебудим весь дом.

        45

        Курьер из Парижа доставил солидную бандероль с бланками военных учреждений СССР. В отдельном пенале были присланы карандаши, перья и прочие канцелярские принадлежности советского производст­ва. Здесь же находились и две вечные ручки, принадле­жавшие генералу Уборевичу и генералу Якиру.
        —      Богатая коллекция, — одобрил Беренс. — Но с ней надо разбираться и разбираться. Не все так просто, как кажется. Не хотелось бы наколоться на мелочах.
        —      Что тебя смущает? — озабоченно прищурился Гейдрих.
        —      Видишь ли, нужно очень точно определиться во времени. У меня пока нет идеи, когда... — Беренс усилил вопросительную интонацию, — маршал Тухачевский отправил письмо?
        —      Естественно, что после тридцать третьего года.
        —      И все же когда именно?От этого очень многое зависит. — Беренс вытянул бланк с гербом. — Тут, на­пример, значится — Народный комиссариат обороны. Но до тридцать четвертого года название было иное — Народный комиссариат по военным и морским делам... Я вообще против использования официальных бланков, тем более номерных. Они никак не подходят для довери­тельной переписки.
        —      Само собой разумеется, — пренебрежительно фыркнул Гейдрих. — У меня нет и тени сомнения на сей счет.
        —      Тогда зачем эта безумная роскошь? Тебе не кажется, что наши русские друзья ведут двойную игру?
        —       Слово «кажется» я давно выбросил из своего лексикона. Почти все люди в той или иной мере — двой­ники. Мы преследуем собственные интересы и действу­ем по своему разумению. У русского военного атташе в Праге удалось позаимствовать несколько листиков обыкновенной писчей бумаги с советскими водяными знаками. Ее мы и передадим Науйоксу. Чернила у него уже есть. Так что химической экспертизы, если до нее дойдет, можно не опасаться. С лентой для пишущей машинки тоже полный порядок. А этим, — Гейдрих обвел рукой содержимое бандероли, — мы найдем спо­соб распорядиться. Пригодится на будущее. Я думаю, самое время засучить рукава. В нашем распоряжении есть все, что необходимо: стенографические записи офи­циальных бесед, подлинные письма Тухачевского, ко­пии банковских чеков с автографами шести высших офицеров рейхсвера. На данном этапе самое главное — образцово ввести в запись бесед необходимые дополне­ния. С письмом, думаю, затруднений не возникнет. Текст мне понравился. Что же касается даты, то пусть это будет сразу же после присвоения маршальского чина. Такой штришок должен особенно задеть дядюшку
Джо. Как тебе кажется?
        —      Идея недурна, — поразмыслив, согласился Беренс. — Но, с твоего позволения, я еще немного по­думаю.
        —      Подумай. Ты отвечаешь, тебе и решать.
        —       Ощущается нечто шиллеровское: черная небла­годарность, коварство... Определенно тут что-то есть... Значит, содержание письма тебя устраивает?
        —      Вполне. Сделано достаточно тонко. Стиль Туха­чевского, по-моему, соблюден. Вышло даже лучше, чем я ожидал. Тебе удалось создать впечатление, что поли­тическое брожение в верхах РККА вот-вот готово вы­литься в заговор. То обстоятельство, что именно герман­ская сторона предлагает помощь и в свою очередь наде­ется на ответную реакцию, я расцениваю как наиболее удачную находку. Пусть в глазах Сталина наши выгля­дят более решительными.
        —      Я тоже так рассуждал. Потомственные военные- аристократы, они, в сущности, ничем не обязаны фюре­ру, тогда как Тухачевский, Якир, Уборевич сделали карьеру исключительно благодаря большевистской ре­волюции.
        —      Особенно Якир — сын еврейского аптекаря... С Тухачевским сложнее. Такой сумел бы выдвинуться и при императоре Николае — вся грудь в орденах. При усмирении крестьянских бунтов действовал в лучших традициях: захват заложников, расстрел мужского на­селения и так далее. И в семье у него было несколько генералов. Но суть от этого не меняется. Различие улав­ливается достаточно четко: в вермахте заговор органи­зационно оформился, в Красной Армии — оппозиционе­ры еще нащупывают друг к другу подходы. Однако обе стороны сходятся в одном: необходимо сбросить цепи партийной бюрократии. Присущая военной касте амби­циозность тоже ощущается в должной мере... В общем, я тебя поздравляю.
        —      Тогда последний вопрос: на каком языке ведется переписка? Давай все же уточним. Дело в том, что рус­ские генералы превосходно владеют немецким, но как всякие инородцы допускают естественные погрешности, причем сугубо индивидуальные. Тут могут встретиться трудности.
        —      Разве мы не договорились, что каждая сторона использует свой язык?
        —      Конечно. Тем более что это соответствует при­нятой процедуре. И все же меня одолевают сомнения. Все размышляю о том, как бы повел себя в подобной ситуации сам Тухачевский. Психологически тут воз­можны оба вари