Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Парнов Еремей: " Заговор Против Маршалов Книга 2 " - читать онлайн

Сохранить .
Заговор против маршалов. Книга 2 Еремей Иудович Парнов

        "Заговор против маршалов" - исторический детектив, посвященный страшным событиям, происходившим в Германии и СССР в 30-е годы нашего столетия.
         В двенадцатый том Собрания сочинений вошли заключительные части произведения.

        Еремей Парнов
        Заговор против маршалов
        Книга 2

        33

        Выполняя обещание, данное Франко, фюрер распо­рядился поддержать его «национальную революцию» всеми имеющимися средствами. Штаб «W» военного министерства получил задание направить в Испанию, под видом добровольцев, кадровых офицеров и уско­рить поставки оружия. Геринг сразу же взял в свои руки формирование легиона «Кондор».
        30 июля на военном аэродроме Тетуана в Испан­ском Марокко приземлились двадцать транспортных самолетов «Юнкерс-52» и столько же итальянских «Капрони», предназначенных для переброски марок­канских частей. На следующий день из Гамбурга кур­сом на Кадикс отчалил транспорт «Усарамо», имея на борту немецких военнослужащих и шесть истреби­телей «Хейнкель-51». В трюмах находились запчасти для трехмоторных бомбардировщиков, прибывших ра­нее. Они уже показали себя в деле, потопив линейный корабль республики. Ящики со снарядами, фугасными, осколочными и зажигательными бомбами были достав­лены через Италию, вместе с легионерами дуче.
        Отношения между обоими диктаторами, охладив­шиеся было из-за германского нажима на Австрию, переживали пору медового месяца. Сферы влияния были разграничены к обоюдному удовольствию.
        Над Аддис-Абебой развевался фашистский штан­дарт с ликторскими фациями и двойной секирой, дни маленькой Албании были сочтены. В качестве сле­дующего шага к воссозданию Римской империи Мус­солини предполагал закрепиться в стратегическом тре­угольнике: Балеарские острова — Картахена — Сеута. Для начала итальянский военно-морской флот окку­пировал остров Майорку.
        Это вызвало сильнейшее беспокойство в Париже: над путями сообщения с Французским Марокко нависла непосредственная угроза. От правительства народного фронта ждали энергичного противодействия. Многое, если не все, зависело от владычицы морей Велико­британии. В Лондоне не преуменьшали серьезности положения. В случае конфликта противник попытается перерезать коммуникации между африканскими коло­ниями и метрополией. Но слишком велик был перевес объединенного англо-французского флота, чтобы сразу бить в колокола громкого боя. Следовало проявлять достойную выдержку.
        Не способствовали принятию скороспелых решений и слухи, тщательно скрываемые пока от постороннего мира. Они просачивались из святая святых — коро­левской опочивальни в Букингемском дворце, где еще так недавно праздновали коронацию; назревал неслы­ханный скандал, грозивший поколебать устои благо­получнейшей из монархий.
        Молодой король недвусмысленно заявил семье, что хочет жениться на некой миссис Симпсон — аме­риканской миллионерше. Мало сказать, что это, про­извело форменный шок. Короли женятся на принцес­сах крови, а не на сомнительных авантюристках. Мало того что она американка, вдобавок дважды разведен­ная, так еще и католичка! Если бы могли слышать великие венценосцы, упокоившиеся под сводами Вест­минстера, то тут же перевернулись в гробах.
        Оставался единственный выход — отречение. К это­му, похоже, и шло.
        Ощущая кончиками нервов тревожную неустойчи­вость параллелограмма разнонаправленных сил, фюрер решил во что бы то ни стало наладить взаимопонимание с англосаксами. К союзу с арийской Англией его неустанно подталкивали Геринг и Гесс. Этого же требо­вала и логика событий. На пиренейском плацдарме в любой момент могла появиться Россия.
        Через своего агента в советском посольстве Папен получил сведения, что при определенных условиях Москва будет готова прийти на помощь республикан­скому правительству.
        Агентура Канариса сообщала, что генерал Якир, командующий украинской группой войск, совершил на днях инспекционную поездку в Одессу, где начато переоборудование причалов под большие грузы. На близлежащем военном аэродроме замечено скопление скоростных двухмоторных бомбардировщиков СБ-2 конструкции Туполева. О месте их передислокации сведений не поступало.
        Традиционный распорядок внешнеполитических ве­домств уже не поспевал за стремительностью миро­вого процесса. Космические масштабы борьбы требо­вали новых зигфридов, новых посланцев Вотана. Кон­стантин фон Нейрат, Леопольд фон Хаш и прочие дипломаты старой кайзеровской школы безнадежно от­стали. Нейрат к тому же слишком тесно сошелся с ари­стократами из армии. Гиммлер выражал по этому поводу справедливые опасения.
        Риббентроп много лучше ориентируется в новых условиях. Морское соглашение с Англией — его заслу­га. Определенно пришла пора произвести перемены.
        Решение назначить Иоахима фон Риббентропа статс- секретарем было навеяно могучим порывом «Гибели богов».
        На фестиваль в Байрейт, где прошли лучшие годы любимого фюрером композитора, съезжалось все импер­ское руководство. Вагнеровский музыкальный театр, основанный в 1876 году, напоминал в такие дни оперу Кролля. С той лишь разницей, что в опере звучали речи, а здесь гремела музыка нибелунгов: «Золото Рейна», «Валькирии», «Парсифаль»...
        В тот вечер, когда исполняли «Тангейзера», фюрер и Ева Браун, его подруга, пригласили в свою ложу чету Риббентропов.
        —      Я принял решение назначить вас статс-секретарем в министерстве иностранных дел, — объявил Гит­лер в антракте.
        —       Вы сделали меня счастливейшим из людей, мой фюрер! Я не пощажу сил, чтобы оправдать ваше до­верие.
        Фрау Риббентроп все слышала, но, обмирая от вос­торга, не показала и вида. Пост был вакантный, и су­пруги не без основания рассчитывали, что на сей раз их не обойдут. Так и случилось, как предрекали друзья.
        —       Кого бы направить в Англию? — спросил Гит­лер новоиспеченного шефа дипломатии (министры при­ходят и уходят, а статс-секретари олицетворяют незыб­лемую преемственность).
        Риббентроп сделал озабоченное лицо:
        —      На сегодня это самое важное наше посольство.
        —      И вообще, каковы шансы договориться с Лон­доном?
        —      Шансы невелики, — осторожно заметил Риббен­троп. — Но тем не менее они существуют. — Он вдруг почувствовал, что его пронзила молния, открыв со­вершенно новое — третий глаз? — видение. — Пошлите меня, мой фюрер, — смиренно попросил он.
        Да, это было озарение, вдохновение свыше. В статс- секретарях можно проторчать всю жизнь, а Лондон, в случае успеха, предоставлял возможность сразу скакнуть на верхнюю ступеньку.
        Гитлер не без удивления взглянул на давнего сво­его приверженца. Отказаться от высокого поста спосо­бен не каждый. Для этого нужно иметь либо провид­ческий ум, либо бескорыстное сердце. Ни тем, ни дру­гим Риббентроп не выделялся.
        —       Спасибо за интересную мысль. Я подумаю.
        Мадам Риббентроп едва не потеряла сознание.
        Пренебречь министерской должностью ради посоль­ства, хотя бы и лондонского! На это способен один Иоахим. Неисправимый фанатик! О, только бы фюрер не согласился...
        Фюрер согласился. Уже на следующий день герман­ский временный поверенный нанес визит в Форин офис и запросил агреман.
        Риббентроп появился на приеме, устроенном Герин­гом в честь руководителей олимпийских делегаций. Торжество проходило на лужайке королевского двор­ца. Прожекторы, установленные на соседних крышах, заливали парк резким дымящимся светом. Влажная листва казалась фиолетовой, а лица людей — голу­быми. Дул пронизывающий ветер. Дамы кутались в меха. Левальд, руководитель Олимпийского комитета, надел шляпу. Имперские министры и генералы стояли вперемежку с дипломатами. Весть о назначении Риб­бентропа перестала быть новостью. Здороваясь с пос­лами, он холодно благодарил за поздравления.
        —      Скорее похоже на опалу, — сказал американ­скому послу посланник Южно-Африканского Союза Джи. — Повторяется история с Папеном.
        —      А что с Папеном?
        —      Разве вы не знаете, что он в Вене.
        —      Ах, да... Простите, забыл.
        Возвратившись из Вашингтона, Додд обнаружил в Берлине множество перемен. Влияние умеренных, к которым принадлежал Шахт, явно шло на убыль. Тон задавали фанатичные экстремисты. В сущности, необратимо менялся весь мир. Шансы на переизбрание Рузвельта довольно сомнительны. Общественное мне­ние в Штатах кренится на правый борт, грозя опроки­нуть лодку. Фриц Кун, доморощенный фюрер, раньше он работал на заводе Форда в Детройте, возит по всей Германии группы американских туристов немецкого происхождения. «Национал-социализм — это спасение для народов», — заявил он на митинге в Нюрнберге. Все его действия направляет Боле из иностранного отдела НСДАП.
        Коричневая плесень завелась и под крышей посоль­ства. Новый советник Мейер вовсю заигрывает с Герин­гом, готовя за спиной Додда почву для двусторонних переговоров. Судя по всему, наци ожидают крупных уступок с американской стороны.
        —      Чертовски холодно! — поежился, подойдя, Эрик Фиппс.
        —                     Почему англичане любой разговор обязательно начинают с погоды? — пошутил Додд. — Но вы правы, продирает насквозь. Терпеть не могу эти ужины на лужайке. Вы останетесь?
        —      Едва ли... Мне вообще начинает казаться, что пора собираться в дорогу.
        —      Вы это серьезно, сэр Эрик?
        —       Вполне. С моим складом ума все труднее стано­вится приспосабливаться к климатическим перепадам. Откровенно говоря, после назначения Риббентропа я и сам готов рекомендовать моему правительству сделать ответный жест. Здесь нужен более поклади­стый человек.
        —      Могу лишь сожалеть, — Додд беспомощно похло­пал себя по карманам, ища очки: на эстраде появились актеры в камзолах и робах восемнадцатого века. — Мне будет вас очень недоставать, сэр Эрик... Если, ко­нечно, я задержусь долее вас, — ответил он откровен­ностью на откровенность.
        —      Даже так? — Фиппс деликатно отвел глаза. — Пока вы отсутствовали, тут возникли кое-какие до­мыслы...
        —      Я в курсе, — кивнул Додд. Слухи о скорой его отставке распространял, с подачи Мейера, Геринг. — В принципе не исключено, хотя ни президент, ни гос­секретарь ничего мне об этом не говорили. Нацисты меня едва терпят, что не может не отражаться на на­строениях американцев.
        —      Демократия постоянно пасует перед диктатурой. Мы ведем себя, как кролики, загипнотизированные удавом. Куда нас вынесет, мистер Додд, на какой бе­рег?.. Я очень доверяю вашему историческому чутью.
        —      Откровенно говоря, я ощущаю себя такой же щепкой, влекомой течением. Понимание истории — это одно, а чутье... Чутье — субстанция тонкая, неуло­вимая. Признаюсь, что я не предвидел столь бурного развития испанских событий, хотя и предсказывал воз­можность установления германо-итальянского конт­роля над Европой. В конечном счете отказ от согла­сованных англо-французских действий против агрессии в Абиссинии обрек европейские демократии на гибель.
        —      Целиком и полностью с вами согласен. Испанская трагедия — прямое следствие совершенной ошибки. Гитлер и Муссолини, не опасаясь санкций, снабжают оружием военную 'хунту. За это, надо думать, они получат испанские колониальные владения. В недале­ком будущем нам будет противостоять коалиция уже из трех диктаторов.
        —      Простите, сэр Эрик, но это не более чем конста­тация свершившегося факта. Истинная перспектива рисуется в более мрачных тонах. Я далек от критики вашего правительства, но, рассуждая как историк, смею сказать: Англия проявила поразительное бес­силие, за которое вынуждена будет заплатить непомер­ную цену. Недаром говорят, что скупой платит дважды. Баланс сил постоянно сдвигается в пользу тоталитар­ных режимов. Во Франции сейчас такие раздоры, что установление диктатуры представляется неизбежным. Мы со своим изоляционизмом совершили непрости­тельную ошибку. Штаты неизбежно окажутся втяну­тыми в новую войну, но на условиях куда более худ­ших, чем сейчас, а завтра — тем более. Группа неразум­ного меньшинства в сенате нисколько не поумнела. Как видите, уроки истории никому не идут впрок... С кем это так любезничает Геббельс?
        —      Юнгер... Воин-эстет, бард, проложивший бряца­нием лиры путь стальным колоннам... Фашизм и розы! Чем это хуже, чем фашизм и меч? Фашизм и спорт?
        —      Что ж, это их время. Габриэле Д'Аннунцио, Монферлан... В России, мне рассказывали, чуть не каждый второй писатель в гимнастерке и галифе... Никогда еще сама идея демократии не выглядела столь беспомощно-жалко... Похоже, близится конец света, сэр Эрик?
        —      Мир либо переболеет злокачественным поветри­ем, либо погибнет. Хуже всего то, что клиническое течение черно-красной лихорадки протекает двояко. Отвращение к нацизму толкает наших интеллектуалов в объятия Сталина, страх перед большевизмом — в фашистскую паутину.
        —      Идея Интернационала все же ближе европей­скому идеалу, чем почва и кровь?
        —      Погодите и вы увидите, во что выльется этот эксперимент. Слишком много общих черт у величай­шего вождя всех времен и гения всех времен и народов. Тотальная организация неизбежно приведет Сталина к национальной автаркии. Национализм динамичен. Он переливает миф в энергию.
        —      Созидания или разрушения?.. В том-то и суть, что национализм и интеллект — это два антипода. С одной стороны, сила и рост, с другой — иссушаю­щий скепсис, но именно он создал все то, чем гордится человечество.
        —      Мысли о будущем угнетают меня. Ощущая пол­нейшее бессилие хоть что-нибудь изменить, чувствуешь себя таким жалким. — Фиппс простился и незаметно покинул прием.
        Дамы и кавалеры в париках оттанцевали свое. Лучи прожекторов осветили затянутое облачной пеле­ной небо. Знаменитый летчик Удет принялся выписы­вать фигуры высшего пилотажа.
        —      Боюсь, что ко мне вернется прошлогодняя про­студа, — пожаловался жене посол Додд.
        —       Сходи за пальто и шляпой, — посоветовала Мэтти. — Или совсем уедем?
        —      Четверть одиннадцатого, — он защелкнул крыш­ку карманных часов. — Из Олимпийских игр Гитлер делает себе грандиозную рекламу. Сэр Эрик прав: фашизм и пулемет, фашизм и футбол, фашизм и цветы... Ты обратила внимание, дорогая, на того господина, что стоял с Геббельсом?.. Это знаменитый романист Юнгер. Пишет ритмизованной прозой, вроде Аннунцио... Даже названия у них схожи: «Мраморные ска­лы», «Девы скал». Красивенькая дешевка. Я только сейчас обратил внимание... И этот сексуальный культ родины: невеста, жена... С рыцарским идеалом его роднит разве что фразеология, набор заезженных мета­фор. На деле же — звериная похоть и пьяный садизм.

        34

        Троцкистско-зиновьевский центр ставил главной своей задачей убийство руководителей ВКП(б) и в пер­вую очередь убийство Сталина и Кирова. Через членов центра И. Н. Смирнова и Мрачковского центр былсвязан с Троцким...   „
        Протокол допроса Г. Зиновьева
        от 23 —25 июля 1936 г.
        ...Единственным средством, с помощью которого мы можем надеяться на приход к власти, является орга­низация совершения террористических актов против руководителей ВКП(б), в первую очередь против Сталина.  Протокол допросаЛ.Каменева
        от 23 —24 июля 1936 г.
        С целью ведения в Советском Союзе троцкистской контрреволюционной работы и организации террори­стических актов над Сталиным я нелегально приехал в СССР.
        Я не решился без специальных указаний Седова идти на это и сообщил условным письмом Седову в Па­риж, что есть возможность наладить связь с крупной немецкой организацией крайне правого направления (речь идет о ГЕСТАПО...).
        Протоколы допросов В. Ольберга от 13 февраля и 9 мая 1936 г.
        В середине 1934 года Дрейцер Е. мне докладывал, что им подготовлялось одновременно убийство Воро­шилова, для чего должен был быть подготовлен Шмидт Дмитрий, бывший в армии на должности командира и не бывший на подозрении в партии.
        Протокол допроса С. Мрачковского
        от 19 —20 июля 1936 г.
        Следователь А. Я.Радзивиловский — секретарю ЦК ВКП(б)Н. И.Ежову: «Исключительно тяжелая работа в течение трех не­дель над Дрейцером и Пикелем привела к тому, что они начали давать показания».
        Содержание письма Троцкого было коротко... «До­рогой друг! Передайте, что на сегодняшний день перед нами стоят следующие задачи:
        первая — убрать Сталина и Ворошилова,
        вторая — развернуть работу по организации ячеек в армии,
        третья — в случае войны использовать всякие неуда­чи и замешательства для захвата руководства».
        Протокол допроса Е. Дрейцера
        от 23 июля 1936 г.
        Валентин Павлович Ольберг — следователю: «После Вашего последнего допроса... меня охватил отчего-то ужасный, мучительный страх смерти. Сегод­ня я уже несколько спокойнее. Я, кажется, могу огово­рить себя и сделать все, чтобы положить конец мукам. Но я не в силах возвести на самого себя поклеп и ска­зать заведомую ложь, г. е. что я троцкист, эмиссар Троцкого и т. д. Я приехал в Союз по собственной инициативе, теперь — в тюрьме уже — я понял, что это было сумасшествие, преступление. Горько раскаи­ваюсь в нем.«Ясделал несчастными не только себя, но и жену мою, брата».
        Н. И. Ежов — Я. Б.Сталину:
        «Посылаю проект Закрытого письма ЦК ВКП(б) ко всем организациям партии о террористической дея­тельности троцкистско-зиновьевско-каменевскойконтр­-революционной группы.
        Для перепроверки изложенных в письме фактов я их зачиталт.т. Агранову и Молчанову».
        Сталин вычеркнул определение «каменевской» и исправил «группу» на «блок».
        «Равным образом считается установленным, — впи­сал он для усиления, — что зиновьевцы проводили свою террористическую практику в прямом блоке с Троцким и троцкистами».
        Дойдя до четвертого раздела, где в качестве «главной задачи» блока называлось «убийство товарища Стали­на», сделал длинные «вожжи», присовокупив к себе Ворошилова, Кагановича, Кирова, Орджоникидзе, Жда­нова, Косиора и Постышева. Вячеслав Михайлович Молотов оказался обойденным, недостойным пули фа­шистских наймитов.
        Сов.секретноЭкз. №
        ЗАКРЫТОЕ ПИСЬМО ЦК ВКП(б)

        О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока.
        Обкомам, крайкомам, ЦК нацкомпартий, горкомам, райкомам ВКП(б).
        18 января 1935 года ЦК ВКП(б) направил закрытое письмо ко всем организациям партии об уроках собы­тий, связанных с злодейским убийством товарища Кирова.
        В этом письме сообщалось, что злодейское убийство Сергея Мироновича Кирова, как это было установлено судом и следствием, совершено ленинградской группой зиновьевцев, именовавшей себя «ленинградским цент­ром». В письме говорилось также о том, что «идейным и политическим руководителем ленинградского центра был московский центр зиновьевцев, который не знал, по-видимому, о подготовлявшемся убийстве тов. Ки­рова, но наверное знал о террористических настрое- ниях «ленинградского центра» и разжигал эти настрое­ния».
        Как известно, тогда Зиновьев и Каменев признали свою вину только в разжигании террористических настроений, заявив,чтоонинесут за убийство С. М. Ки­рова лишь моральную и политическую ответствен­ность...
        На основании новых материалов НКВД, полученных в 1936 году, можно считать установленным, что Зи­новьев и Каменев были не только вдохновителями террористической деятельности против вождей нашей партии и правительства, но и авторами прямых ука­заний как об убийствеС. М.Кирова, так и готовивших­ся покушениях на других руководителей нашей пар­тии и в первую очередь на т. Сталина...
        Начальник экономического отдела НКВД Миронов поехал показаться Казакову в Институт эксперимен­тальной медицины.
        Чудодей-доктор однажды посодействовал ему свои­ми органопрепаратами по мужской части. Курс лизатов вроде бы подействовал на какое-то время. Теперь же требовалась помощь иного рода: от расстройства сна. Ночные бдения вызвали полное истощение нервной системы.
        Из трехсот оппозиционеров, вот уже более года си­девших во внутренней тюрьме, на процесс «объединен­ного центра» предполагалось вывести двенадцать че­ловек, но Сталин вписал еще четырех.
        Вчерне работа была закончена. Оставалось лишь подогнать стыки, устранив разночтения в показаниях. Сталин безжалостно правил протоколы, вставлял целые абзацы, вычеркивал одни имена, добавлял другие. Усиление военного акцента потребовало корректировки всей схемы, что чрезвычайно нервировало следствен­ный аппарат. Назначенная в первом приближении дата катастрофически надвигалась.
        С главными участниками осложнений не предви­делось. Психологическое и иное давление научило их по-доброму ладить со своими «опекунами». Тем более что в обмен за сотрудничество были обещаны высокие гарантии. Зиновьева и Каменева возили в Кремль, где в присутствии Ежова с ними беседовали Сталин и Ворошилов. Иван Никитич Смирнов выговорил сво­боду для дочери и бывшей жены у Ягоды. Рейнгольда и Мрачковского дважды вызвал к себе Ежов. Словом, комплексное воздействие принесло ожидаемые резуль­таты.
        Мрачковский, не исправив ни единой запятой, подписал все шесть «парадных», заранее отпечатан­ных протоколов. Лишь на вопрос о связях с загранич­ным троцкистским центром потребовал предъявить доказательства.
        — Я и самого Маркса заставлю сознаться в работе на Бисмарка, — наставляя новичков, хвастал Заков­ский, перекованный уголовник.
        Но одно дело — выбить признание, другое — вы­ставить обвиняемых перед судом. Тут всегда есть эле­мент риска. Особенно с таким народом, как военные.
        Командир первой и пока единственной в СССР брига­ды тяжелых танков Дмитрий Шмидт не годился не то что на процесс, но даже на очную ставку. На каждом новом допросе он наотрез отказывался от прежних показаний. Работать с таким все равно что бегать по замкнутому кругу. Сколько времени и нервов погублено зря. А тут еще постоянное подхлестывание сверху, и что ни день, то требовательнее, нетерпеливее. Миро­нов сочувствовал товарищам, которые вели Шмидта и Кузьмичева. Они тоже находились на последнем пределе. По-видимому, и у Сталина нет полной уверен­ности, что открытое слушание пройдет столь же гладко, как процесс «Промпартии» или «шахтинское дело». Оно и понятно: высылать раскулаченных и чистить техническую интеллигенцию психологически легче, чем вчерашних единомышленников, товарищей по борьбе.
        Домысливая за вождя, Миронов не брал в расчет самый простой вариант. Ненавидеть можно только того, кого знаешь лично, а ненависть устраняет внутренние преграды, если имеется такая предрасположенность. Сталина не устраивали проволочки, ненужная кани­тель, в сущности, стиль давно изжившей себя машины. Она нуждалась в капитальном ремонте.
        Миронов надломился на пустяке. И все потому, что не смог избавиться от вредной привычки осмысливать каждый новый сигнал. От него требовалось одно: четкое исполнение. Он же анализировал, сопоставлял, ибо, как всякая мыслящая единица, инстинктивно стремился к пониманию.
        До вчерашнего дня ему казалось, что он-то знает, по каким рельсам несется «локомотив истории». Куда ведет его «машинист», как назвал вождя нарком путей сообщения Каганович.
        Недавно ЦК партии принял по предложению Ста­лина постановление о предоставлении органам НКВД чрезвычайных полномочий сроком на один год. Затем, опять-таки по требованию Сталина, спустили секрет­ную инструкцию о допустимости в следственной прак­тике любых форм физического воздействия в отношении «шпионов, контрреволюционеров, белогвардейцев, троцкистов и зиновьевцев».
        — Известно, что все буржуазные разведки исполь­зуют такие методы против представителей социалисти­ческого пролетариата, притом в самой отвратительной форме, — на инструктаже Ежов почти дословно воспро­извел стилистику вождя. — Возникает вопрос: почему социалистические органы государственной безопасно­сти должны быть более гуманны по отношению к беше­ным агентам буржуазии и заклятым врагам рабочего класса и колхозников? ЦК ВКП(б) считает, что методы физического воздействия должны, как исключение, применяться по отношению к известным и отъявлен­ным врагам народа и рассматриваются в этом случае как допустимый и правильный метод.
        Инструкция, по существу лишь узаконившая суще­ствующую практику, была воспринята правильно, как поощрение. Смутил неожиданный поворот в ходе след­ствия, прямого отношения к ней не имеющий. На нем и споткнулся начальник ЭКО, ибо вдруг перестал понимать, куда все идет.
        «Что вверху, то и внизу», — записано в «Изумруд­ной скрижали» Гермеса Трисмегиста. Большое от­ражается в малом, мир живых — в мире мерт­вых, внешний поток — в потоке внутреннем, под­земном.
        Последовательность имен в официальных публика­циях, равно как и расположение вождей на трибуне, проливала луч света на порядок кремлевской иерар­хии. Позволяла судить о близости того или иного вождя к вождю вождей.
        Перемещения истолковывались однозначно. Полное выпадение — тем паче.
        Внося свою правку в протоколы допросов, Сталин из показаний Рейнгольда вычеркнул фамилию товари­ща Молотова. Точнее — вычеркнул из перечня, где она стояла второй в канонизированном на данный момент ряду: Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович...
        Это должно было означать, что враги народа, замышлявшие злодейское покушение на членов пра­вительства, почему-то сделали исключение для Пред­седателя Совнаркома.
        Вывод напрашивался единственный, ибо как внеш­нее отражалось во внутреннем, так и внутреннее — подземное — столь же определяюще изменяло под­лунный мир.
        Миронов на сигнал, понятно, отреагировал и, пере­печатав протокол заново, показал подопечному. Рейн­гольд, естественно, подписал, ничуть не заботясь о том, останется Молотов в числе грядущих жертв военно- троцкистских терактов или угодит в списки другого рода. Это его не волновало. А вот Миронова оставлен­ная знакомым синим карандашом черта повергла в подобие гипнотического ступора. Примерно как в опыте с курицей, которая замирает перед меловой линией.
        Даже тот, хлестнувший бичом, окрик Сталина: «Без признаний Зиновьева не приходите» — и то пере­жить оказалось легче. По крайней мере полная ясность. А тут? Агранов ничего не знал, Ягода, если и знал, при­нял с похоронным молчанием, обращаться с вопросом к Ежову не рекомендовалось. Тем более что уже поступило указание впредь руководствоваться отредак­тированным списком. Молотов из протоколов исчез и в Закрытом письме упомянут не был. Вскоре стало известно, что Вячеслав Михайлович отбыл в Сочи, на отдых.
        Член партии с 1906 года, Молотов еще при жизни Ленина вошел кандидатом в Политбюро, занял пост Ответственного секретаря ЦК. С приходом Сталина остался в секретариате и проявил себя незаменимым аппаратным работником. От подчиненных требовал неукоснительной точности, усидчивости и послушания. Сталину служил ревностно, даже самозабвенно, но безугодливости и показной суеты. Основные этапы об­новления партии на новой основе и формирования аппарата проходили при его деятельном, порой и руко­водящем участии. Лестные слова «ближайший сорат­ник товарища Сталина» подходили к нему более, чем к кому бы то ни было. Предан по убеждению и верен из принципа, ибо Сталин олицетворял систему, пол­ностью отвечающую его, Молотова, идеалу. Извращение ленинского наследия, если оно не затрагивало внешних черт, воспринималось им как необходимое творческое развитие. Канонизированные символы революции, яв­ляясь декором власти, способствовали ее прочности и динамизму. И прежде всего — ленинская гвардия, старые большевики. Он и сам по праву принадлежал к их когорте. Широковещательный судебный процесс мог подорвать один из
краеугольных камней, что грозило потерей устойчивости. По крайней мере так ему виделось. Уголовные клейма «шпион», «терро­рист», «убийца» пятнают знамена. И дело тут не в конкретных личностях. Никого из них не жаль, они заслужили свое. Но от балласта можно избавиться и не прибегая к огласке. Опыт последних съездов позволял усовершенствовать и без того отлаженный механизм кадрового обновления.
        Ознакомившись с более-менее окончательным про­ектом процесса, включая речи защитников и послед­нее слово обвиняемых, Молотов попытался отговорить Сталина. Те, кого следовало посадить, уже благопо­лучно сидели, и он не видел необходимости в риско­ванном спектакле.
        Момент был горячий. Нежданное противодействие вызвало вспышку, усиленную застарелой неприязнью к Полине Жемчужиной, жене Молотова. И хотя разговор был с глазу на глаз, сведущие люди считали, что из отпуска Вячеслав Михайлович уже не вернется. Во всяком случае, не в предсовнаркомовский кабинет.
        Ворошилов автоматически переместился на вторую позицию, и ночи его расточились в кошмаре бессонницы. Первый среди соратников — это замечательно, а первый на очереди... Опасная честь. Списки, поступавшие из НКВД, он подписывал с лета: сначала подписывал, а уж потом читал, цепенея от ужаса.
        Встречаясь с Ежовым, хватал его полудетскую ручку и долго тряс ее, умильно заглядывал в глаза, называл себя старым чекистом. И на Военном совете предавался, часто не к месту, воспоминаниям: предсе­датель комитета по охране Петрограда, член ВЧК, нарком внутренних дел Украины.
        Письмо, в котором Шмидт обращался к своему нар­кому и боевому товарищу незабываемых дней обороны Царицына, он немедленно переправил в НКВД. Ответ не заставил себя ждать: Шмидт «вернулся» к прежним показаниям.
        Климент Ефремович позвонил по ВЧ Якиру.
        —      А ты не верил, еще и заступался за эту блядь! Они ведь и тебя намеревались убить, и Амелина твоего, и Дубового... Не вышло! Скажи спасибо нашим доблест­ным чекистам. Арестованы Туровский и Гарькавый. Ты с ним, кажется, в родстве?.. Видишь, как опутывают со всех сторон, собаки, фашистские сволочи! Ничего, всех за жабры возьмем.
        Якир медленно опустил трубку и рухнул в кресло.
        —      Илью, — ответил на испуганный взгляд жены.
        Густая кровь ударила в мозг, разрывая сосуды.
        Он не услышал звона подставки для столовых приборов, стукнувшей по краю тарелки. Уши заложило, как в пикирующем полете.
        —      Дядя Илья? — Петя прижался к матери, ища защиты от темной безжалостной силы, проявлявшей себя то телефонным звонком, то случайно подслу­шанным словом, но чаще молчанием: обрывался раз­говор, неразличимые шепоты за стеной маминой спаль­ни не давали уснуть. — Мама? — позвал он беззвучно.
        Она покачала головой и легонько оттолкнула его:
        —      Иди поиграй, — шепнула, словно маленькому. — Не надо, Маруся, я сама, — отослала домработницу, приняв блюдо с соленым арбузом.
        Якир стиснул виски и заелозил, откинувшись, по парусине чехла, но пульсирующая боль продолжала взрываться черными искрами. Горящий абажур, белая скатерть и лица, немного расплывчатые, — все подер­нулось слабой рябью, как вода от легкого дуновения.
        —       Илья, — что-то хлопнуло, как откупоренная бу­тылка, он услышал гудок машины на улице и повторил машинально, срывая с папиросной коробки заклей­ку: — Арестован Илья.
        —      Не кури, — сказала больше по привычке жена. — Лучше поешь, хоть капельку. — Первая мысль была о сестре: «Что с ними будет со всеми?» — Бедный Илья Иванович. За что?
        —      За что? — он закашлялся дымом. — Яша Лив­шиц вот так же спросил... Заика Яша.
        Об аресте замнаркома путей сообщения Лившица, в прошлом чекиста, узнали давно и как-то успели свыкнуться, не найдя объяснений. Всякий раз, когда случалось такое, приходилось повторять заново и му­чить себя бесплодными догадками, что-то выстраивать, и вновь с концами не сходились концы.
        Иона Эммануилович затворился в кабинете и ходил там от окна до дверей, хрипло покашливая, пока не искурил всю коробку.
        Илья! Начдив-45 Илья Гарькавый! Товарищ, брат... Его-то за что? Ни в каких оппозициях не замешан. Служил в старой армии? Если можно так, ни с того ни с сего, уничтожить такого человека, командующего войсками округа... Тогда все можно. Кому это надо?
        Поздно спрашивать, поздно.
        Пришла пора отвечать. Не живым — тут другие пойдут разговоры — мертвым. Без них ничего не понять. А они звали, когда еще были живыми. Теперь не зовут.
        Тогда, в начале тридцатых, красноармейцы прино­сили в штаб жуткие письма с родины. Буквы кровью наливались, как в «Страшной мести» у Гоголя. Костями стучали в окно.
        «Дядьки, а дядьки, не закапывайте, бо мы ще жи­вые!» — «Так мы сами пухнем, другий раз уж не воро­тимся, шоб вас закопать».
        Голод выкашивал деревни, целые районы, и некому было хоронить высохшие тела. Отходили в обнимку с мертвецами. Что ни хата, то братская могила. Хоть бы семенной фонд не трогали, дали как-нибудь пере­биться, так нет же, гребли подчистую: хлебозаготовки, план, чуть что — расстрел.
        Якир с Дубовым бомбардировали Харьков звонками, депешами — бесполезно. И сами ничего не решают, и в Москву звонить не хотят. Станислав Косиор жестко проводил линию.
        —      В центре знают. Все оттуда и идет, из центра.
        —      И Сталин знает? Да такого просто не может быть! От Сталина скрывают.
        Вместе с Якиром и Дубовым письмо подписали: секретарь Киевского обкома Демченко, Днепропетров­ского — Хатаевич, Одесского — Вегер.
        Из Москвы пришла телеграмма: «Дальнейшие по­ставки хлеба приостановить, наиболее пострадавшим районам оказать помощь».
        Пусть с запозданием, но справедливость восторже­ствовала. Мертвых не вернешь, а каждая спасенная душа — подарок. Пока живем, надеемся, радуемся.
        Радость, однако, была отравлена вестью, поступив­шей окольным путем.
        —      Чем у тебя военные занимаются? — указал Во­рошилову Сталин. — Они не в кооперации работают. Военные должны своим делом заниматься, а не рас­суждать о том, что их не касается.
        При первом удобном случае Климент Ефремович не преминул выговорить:
        —      Зачем было лезть вам с Дубовым? Вас это никак не касается. Еще и меня подвели. В следующий раз хорошенько подумай, прежде чем высунуться.
        Вот и сейчас, обрывая разговор, он повторил свой давний совет: «Сиди тихо и не высовывайся».
        И некого попросить за Илью. Все дороги отрезаны.
        Среди ночи Петя проснулся с криком: «Папа! Папоч­ка!» Насилу удалось успокоить.
        —      Что тебе приснилось, сын?
        —       Не помню, — глотая слезы, через силу выдавил он. Знал, что нельзя говорить. Крик еще бился в горле, и руки были, как не свои, словно остались в той суме­речной комнате, откуда уводили отца. «Папа, папочка, куда ты? За что?..»
        Утром — светило солнышко и безмерная тяжесть ушла вместе с ночью — Петя все же не удержался и рассказал.
        —      Не говори глупостей, — шикнула мать.

        35

        Отгремели ночные июльские грозы. В лесах сплош­ной россыпью вызрела земляника. На рынке бойко тор­говали грибами. Особенно уродились лисички — круп­ные, как-то по-особому хитро заверченные.
        —       Хоть косой коси, аж страшно, — судачили бабы, выкладывая на газету рыхлые горки. — Неужто к войне?
        —      Ты тут агитацию не разводи!.. Почем кучка?
        Брали целыми кошелками.
        «Фашизм — это война! Социализм — это мир!» — чернели припорошенные землицей и мохом литеры заго­ловка.
        Значит война?
        Фашисты бомбили Мадрид. Самураи прощупывали нашу оборону на всем протяжении дальневосточной границы. Не в деревенских приметах и уж конечно не в гороскопах, чем пробавлялся кровавый гитлеризм (новогодний фельетон Кольцова впечатался в память), искали сигналы грядущего. Для тех немногих, кто не умел жить сегодняшним днем, выискивая во всем осо­бенный корневой смысл, постоянное ожидание стало неизбежным бременем. Нельзя знать, откуда, с какой стороны обрушится беда, но это не будет внезапно. Заранее подготовят, оповестят.
        Прислушиваясь к каждому слову диктора, при­стально вчитывались в каждую газетную строчку. Нарочитая скупость была продиктована понятной сек­ретностью. Мелочей в такой обстановке быть не могло. Все слишком серьезно.
        В номере от 5 августа «Правда» поместила объемис­тый, двухколонник «Об академике Н. Н. Лузине. Заклю­чение по делу академика Лузина». Грозный смысл, таившийся в словах «дело» и «заключение» — многие решили, что Лузин уже арестован, — не очень подкреп­лялся, однако, легковесным характером обвинений, выдвинутых против знаменитого математика. Созда­валось впечатление, что маститые академики и профес­сора более всего уязвлены авторитетом, которым поль­зовался их коллега за рубежом. В заключении, скреп­ленном таким количеством авторитетных подписей, о самом предмете — математике — вообще не упоми­налось. А ведь это наука точная: дважды два везде и всюду четыре. И если даже сюда, в эту абстрактную сферу, от которой впрямую зависит инженерный рас­чет, а значит, индустрия, оборона, могли просочиться вредители, то их зловещие козни воистину не знают пределов.
        Привычное представление об осажденной крепости превращалось в психическую доминанту, с характер­ными признаками мании. Утверждение, кстати, не под­крепленное никакими примерами, что Лузин в основ­ном печатал свои работы только за границей, а в СССР — второстепенные, преломлялось в массовом со­знании крайне своеобразно: разоблаченный вредитель вооружал классового врага, маскируя предательство никчемными формулами и уравнениями, в которых черт ногу сломит. Назови газета вещи своими именами с при­вычной для читателя прямотой, сомнений бы не воз­никло. Но недоговоренность и хромающая на обе ноги логика порождали всевозможные кривотолки. Почему этого Лузина (авторитет-то дутый, значение работ пре­увеличенное) печатают за границей? Что-то тут не вя­жется одно с другим. Уже само определение — «второ­степенные» — разрушало основу претензий ученых мужей. Они-то, мягкотелая интеллигенция, тщатся дока­зать, что возомнивший о себе Лузин чуть ли не без­дарь, а на поверку выходит совсем иное — талант. Про­давшийся за буржуйское золото, но талант. Там ведь тоже не дураки, знают, чего брать. Тем омерзительнее
представал академик в глазах оскорбленной обществен­ности. У них торгует научными секретами, а тут барах­лом пробавляется для отвода глаз? Раз математика, думал, никто не поймет. Ничего, нашлись, которые разо­брались...
        Никто не знал, что Петр Леонидович Капица, не математик — физик, был единственным, кто написал в защиту ученого аргументированное письмо на имя Предсовнаркома Молотова. В разнузданной травле гения, составлявшего славу и гордость отечества, он прозорливо усматривал возобновление кампании про­тив науки в целом, как международного института, принципиально несовместимого с изоляционизмом. Любимый ученик великого Резерфорда, много лет про­работавший в Кембридже, Капица не утратил естест­венной, как дыхание, привычки прямо и независимо формулировать мысль.
        Молотову письмо показалось вызывающе непонят­ным, чуть ли не враждебным. «Англичанином» следо­вало бы серьезно заняться, но помешал вынужденный отпуск. Пришлось ограничиться резолюцией: «Вернуть гражданину Капице за ненадобностью».
        Но и Капице было невдомек, что Лузина просто ис­пользовали для общего фона, как Яншина (Бутона), ничуть не заботясь, как это отразится на старике, на его школе, на науке вообще. Он тоже всего лишь под­вернулся, попал в случай.
        Уже через день, когда «Правда» вышла с передови­цей «Уметь распознавать врага», начали распростра­няться слухи о широкой чистке. Изъяснялись, правда, намеками, междометиями. Умному, как говорится, достаточно. Правдинский призыв прозвучал как сигнал к бою.
        «После убийства Кирова не были до конца вскрыты все факты белогвардейской террористической деятель­ности троцкистско-зиновьевского блока и его руководи­телей, трижды презренных Троцкого, Зиновьева и Каме­нева».
        Имена, тон, эпитеты — все говорило за то, что гря­дет грандиозный судебный процесс. Второй для Зиновье­ва и третий для Каменева. Окончательный приговор сомнений не вызывал.
        «Для коммуниста не должно быть большего стрем­ления, чем стремление быть таким же бдительным, та­ким же непримиримым борцом за дело пролетариата, каким является наш вождь товарищ Сталин», — при­зывала статья.
        В том же номере нашлось место и для заметки А. Лаврецкого, посвященной пятнадцатой годовщине со дня смерти Блока: «Автор «Двенадцати» все же не увидел реальных движущих сил нового мира».
        Едва ли тут содержался запланированный намек. Для Мехлиса это было бы слишком изысканно, да и ненужно. Вьюга, напевшая слова «Ничего не жаль», сама напомнила о себе. Сколь не случайны случайные совпадения, но в них различается трубный зов роковой неизбежности.
        Как ни крути — «белогвардейские террористы», «трижды презренные», но вместе с ними будет сидеть на скамье подсудимых сама революция. Пусть и неви­дима, как тот, за вьюгой, в белом венчике из роз...
        В гаданиях («Кто еще?») потянулись хмурые дни. «Больше бдительности на любом участке», — требовала 9 августа очередная передовица. Казалось, это случится завтра, но на другой день все волшебно преобразилось. Москва приветствовала героев. Запруженные, как в самый большой праздник, улицы, кружащиеся в небе листовки, конная милиция, флаги. В открытых маши­нах с ног до головы усыпанные цветами Чкалов, Бай­дуков, Беляков. Их жены и дети. Знаменитости. Члены правительства. Стихи и песни, гремевшая в репродук­торах музыка вызывали радостное чувство подъема и облегчения.
        Что значит какая-то горстка отщепенцев перед мощью великой страны? Счастливая, героическая, могу­чая, она сметет с пути, не омрачая взора, устремлен­ного в будущее, любые преграды. Выше всех, дальше всех, быстрее всех.
        Среди победных рапортов прошло почти незамечен­ным сообщение о решении днепропетровского общего­родского партактива, озаглавленное «Презренные дву­рушники». Речи ораторов, клеймивших «небезызвест­ных оруженосцев Троцкого, Ленцера и Красного», обильно пересыпались здравицами в честь героев- летчиков. Большое и малое, будь то добро или зло, отражалось в Едином. Наши достижения! Чкалов! Что перед этой сияющей явью козни врага, будь то сам Троцкий или его ничтожные прислужники? Придорож­ный прах.
        Но замах уже угадывался — сверху донизу, повсе­местный. Областным масштабом не ограничится и до районов дойдет. Предупреждалось же: «Больше бди­тельности на любом участке». Значит, захватит и пер­вичное звено.
        10 августа из Киева сообщили по телеграфу (Ежову и Ягоде) о том, что арестованный Голубенко дал пока­зания на Пятакова.
        На другой день Ежов уже докладывал Сталину о своей беседе с Юрием Леонидовичем, первым замести­телем наркома тяжелой промышленности:
        «Он понимает, что доверие ЦК к нему подорвано. Противопоставить показаниям Рейнгольда и Голубен­ко, кроме голых опровержений на словах, ничего не может. Заявил, что троцкисты из ненависти к нему клевещут. Рейнгольд и Голубенко врут... Виновным себя считает в том, что не обратил внимания на контрре­волюционную работу своей бывшей жены... Поэтому решение ЦК о снятии с поста замнаркома и назначе­нии начальником Чирчикстроя считает абсолютно пра­вильным».
        Процесс «параллельного центра» действительно развивалсяпараллельнос процессом «объединенного», слегка отставая по фазе. Каменева, Евдокимова, Рейн­гольда и Дрейцера вынудили подписать показания.
        На пересечении волн, что усиливали друг друга, зарождались и центры «троцкистского заговора в РККА».
        «Локомотив истории» спешил наверстать четырех­летнее опоздание. Так вычислил машинист.
        И вот грянуло, разразилось.
        ВРАГИ НАРОДА ПОЙМАНЫ С ПОЛИЧНЫМИ

        Мы публикуем сообщение Прокуратуры СССР о передаче на рассмотрение Военной коллегии Верхов­ного Суда СССР дела Зиновьева, Каменева, Евдоки­мова, Смирнова И. Н., Бакаева, Мрачковского, Тер-Ваганяна, Гольцмана, Рейнгольда, Пикеля и других по обвинению в организации ряда террористических актов против руководителей ВКП(б) и советского госу­дарства.
        «Правда», 15 августа 1936 года
        В ПРОКУРАТУРЕ СССР

        Следствием установлено, что троцкистско-зиновьевский блок организовался в 1932 году по указаниюЛ.Троцкого и Зиновьева в составе: Зиновьева, Каме­нева, Евдокимова, Бакаева, Смирнова И. Н., Мрачков­ского, Тер-Ваганяна и других и что совершенное 1 де­кабря 1934 года злодейское убийство т. С. М. Кирова было подготовлено и осуществлено также по непосредст­венному указаниюJI.Троцкого и Зиновьева и этого объединенного центра.
        Этот день заместитель командующего войсками Ле­нинградского военного округа комкор Примаков встре­тил в Лефортовской тюрьме. Его взяли накануне, 14 ав­густа, и без задержки препроводили в Москву.
        Лефортово успело снискать дурную известность, но он еще ничего не знал об особом изоляторе НКВД. Если на Лубянке, по крайней мере на первых порах, избиение и пытки получили сравнительно ограниченное распространение, то здесь это стало обыкновением.
        У каждой тюрьмы свое лицо и свои специфические традиции. В одной конвоир звякает ключами, преду­преждая, что ведет на допрос заключенного, в дру­гой — постукивает по пряжке ремня. Разница не суще­ственная, а результат один. Заслышав такую музыку, встречный надзиратель запихивает своего подопечного в ближайший бокс. Чтоб не знали, не видели, не обща­лись ни взглядом, ни жестом.
        Все некрополи земли в сущности неразличимы, как люки для сточных вод. Внешний поток продолжается подспудным течением. Склепы да мавзолеи, один дру­гого богаче, — это живым, а мертвому — безвременье нижнего мира. И переход к потустороннему несущест­вованию всюду достигается одинаково: через смерть.
        Зримыми приметами ее стала гнусная процедура домашнего обыска, тоска и ужас в глазах родных. Оплакав живого без слез и стонов, они проводили в дорогу безропотную тень.
        И круги, что ей суждено пройти — тюремные кори­доры, как нарочно, смыкались ярусами — были неис­числимы. В Лефортове и при старом режиме было не­сладко. Ныне ж его мрачную славу составили много­дневный конвейер и пытка бессонницей. Прежде чем попасть на тюремные нары, предстояло пройти через несколько последовательных этапов, каждый из кото­рых безжалостно отрезал дороги назад.
        Спороли пуговицы, отняли ремни, даже резинку из трусов вытянули, забрали очки. И, как венец всего, холодное надругательство над неостывшим телом:
        —      Раскройте рот, раздвиньте ягодицы и прочее.
        —      Думаешь, ты человек? — скажет на первом доп­росе следователь. — Ты — дерьмо. Так и запомни на будущее: дерьмо.
        И будет по-своему прав.
        Примакову на первом этапе повезло, если это можно назвать везением. Ему достался обходительный следо­ватель. Точнее — он достался такому следователю. Ком- кора допрашивал сам Слуцкий, начальник иностран­ного отдела. Возможно, тут сыграли свою роль подроб­ности биографии (Примаков был военным советником в Китае, военным атташе в Японии и Афганистане), но скорее всего сработали иные причины. Прежде всего процесс, на который денно и нощно работал весь нар­комат.
        —      В чем меня обвиняют? — спросил Примаков после того, как Слуцкий занес в протокол обязатель­ные ответы: фамилия, звание, последняя должность и прочее.
        —      Куда вы так спешите, Виталий Маркович? — будто сочувственно улыбнулся Слуцкий. — Впрочем, я вас понимаю, хотя, к сожалению, не могу ничем обра­довать... Вам, Виталий Маркович, инкриминируется участие в боевой группе троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации... Вас это устраи­вает?
        Арест и все, что за ним последовало, многому на­учили Примакова. Он не возмущался, не спорил, хотя голос так и срывался на крик, но как можно спокой­нее — даже сам удивлялся себе, точно наблюдал за кем-то посторонним извне, — отвел обвинение.
        —      Значит, не признаете? — Слуцкий дал ему выго­вориться. — Отрицаете?
        —      Целиком и полностью.
        —      Что ж, дело ваше, так и отразим в протоколе... О существовании военной троцкистской организации тоже не знали?
        —      Впервые слышу от вас.
        —      Ас этим как быть? — Слуцкий, словно в совете нуждался, ознакомил с показаниями Рейнгольда и Мрачковского. — Помогите нам разобраться, Виталий Маркович.
        Примаков с готовностью соглашался, но многослов­ная эквилибристика постоянно сбивала с толку, и он терял стержневую нить. Слуцкий тут же задавал два- три уточняющих, внешне невинных вопроса и давал прочитать протокол.
        —      Правильно записано? Правильно? — скрупулез­но беспокоился он. — Если что не так, вы скажите...
        В записи как будто отражено было верно, но на сле­дующем допросе обнаруживался какой-то упущенный нюанс, который нежданно обретал самостоятельную значимость, затемняя вчера еще совершенно прозрач­ную картину.
        Это вызывало ненужные оправдания и, как следст­вие, чувство вины, хоть на то и не было оснований. Примаков впадал в тихое отчаяние, ощущая грудную слабость и жжение, отдававшее тупой болью в спине, чуть пониже лопатки.
        —      Какие у вас отношения с Путной? — спрашивал следователь. — Вы передавали инструкции Шмидту?
        Так продолжалось из ночи в ночь две долгих не­дели.
        Ласковый, обходительный следователь приглашал к совместному размышлению, рекомендовал полностью разоружиться и помочь партии. Выпадали дни, когда Виталий Маркович чувствовал себя настолько плохо, что готов был согласиться на все, только бы кончилось это тихое истязание. Но даже на грани беспамятства он продолжал сопротивляться с ожесточением обре­ченного.
        —      Отрицаю! — упрямо твердил, не вдумываясь в существо, или просил вызвать врача.
        Врач щупал пульс, давал успокоительные капли. Слуцкий, не теряя терпения, повторял вопрос.
        —      Да, состоял в оппозиции, но полностью отмеже­вался. К деятельности контрреволюционной организа­ции никакого отношения не имею, — стоял на своем Виталий Маркович, не желая вдаваться в подробности, которые засасывали, как болотная жижа.
        29 августа он заявил, что хочет написать заявление на имя Ягоды.
        —      Лучше обратитесь к замнаркома товарищу Агра­нову, — порекомендовал Слуцкий и выдал чистый лист.
        «Очень прошу Вас лично вызвать меня на допрос по делу троцкистской организации. — Сжимая трясущееся перо, Примаков выводил букву за буквой. Слово отдели­лось от смысла. Он едва улавливал взаимосвязь непос­лушных и как бы выхолощенных фраз. Поэтому повто­рялся, не сознавая, что его вертит по кругу. — Меня все больше запутывают, и я некоторых вещей вообще не могу понять сам и разъяснить следователю. Очень про­шу вызвать меня, так как я совершенно в этих обвине­ниях не виновен. У меня ежедневно бывают сердечные приступы...»
        —      Товарищ Агранов сейчас очень занят, — сказал Слуцкий на следующей ночной встрече. — Так что уж придется потерпеть, Виталий Маркович. Будем разби­раться дальше.
        —      В чем разбираться? В чем?.. Вся моя жизнь перед вами. Она отдана революции. Зачем вы меня запуты­ваете? Я честный большевик, вы понимаете это?
        —      Не совсем так, гражданин Примаков, — Слуцкий заговорил с официальной сухостью. — Постановлением Парткомиссии КПК от 27 августа вы исключены из партии, как контрреволюционер-троцкист... Вот как в действительности обстоят ваши дела, Виталий Марко­вич, — голос его слегка потеплел. — Мне искренне жаль вас, но вы сами во всем виноваты.
        —      Думаете, это конец? — превозмогая удушье, про­хрипел Примаков. — Нет, это еще не конец! Я буду бороться.
        —      С кем бороться, Виталий Маркович? — Слуцкий изумленно втянул голову в плечи. — С партией? С КПК — совестью партии?
        —      Я подам апелляцию.
        —      И вы всерьез надеетесь, что это может что-нибудь дать? — следователь с интересом вгляделся в сумрачно- собранное лицо комкора. Неужели он и впрямь рас­считывает чего-то добиться? Небывалый случай! Не желает смириться? Не может понять, что машина, кото­рая втянула его, не имеет обратного хода? Начальник секретного Политического отдела Молчанов крест-на- крест перечеркнул его партийный билет, когда пришла выписка из решения Партколлегии. Таков порядок, и никто не протестует. Снявши голову, как говорится, по волосам не плачут. Тоже мне Дон Кихот!
        —      Будь по-вашему, — поколебавшись, решил Слуц­кий. — Пишите.
        Совершенно секретнотов. Шкирятову

        Направляю Вам справки на арестованных участ­ников контрреволюционной троцкистско-зиновьевской антисоветской организации в СССР
        1.     Серебрякова Л. П.
        2.     Примакова В. М.
        3.     Зюк М. О.
        4.     Путна В. К.
        5.     Жаренова В. А.
        6.     Тивель-Левит А. Ю.
        Начальник секретного Политического отдела ГУГБ.
        Комиссар государственной безопасности 2-го ранга
        Г. Молчанов
        от 21.8.36 № 110281
        СПРАВКА

        Примаков Виталий Маркович, 1897 г. рождения. Член ВКП(б) с 1914, партбилет № 0471519. До ареста зам. командующего войсками Ленинградского Военного Округа. Является участником военной контрреволюци­онной троцкистской организации, входящей в качестве составной части Всесоюзной террористической контрре­волюционной организации^[20 - Так в подлиннике.]^.
        Принимал непосредственное участие в подготовке террористического акта против тов. Ворошилова.
        Зам. начальника 1-го отделения СПО ГУГБ, капитан государственной безопасности
        26 августа 36                                                                           
        Григорьев
        Строго секретно
        Комиссия Партийного контроля при ЦК ВКП(б)^[21 - На обороте инструкция:«Порядок пользования секретными документами КПК при ЦК. Товарищ, получающий конспиративные документы, не может ни пе­редавать их, ни знакомить с ними кого бы то ни было, если нет на то специальной оговорки КПК.Копировка указанных документов и делание выписок из них категорически воспрещаются ».]^
        Москва, Центр, ул. Куйбышева, 14 СПО НКВД т. Молчанову (для ознакомления
        Примакова В. М.) ЦК ВКП(б) т. Власову, в дело (3)
        27.8.36
        Заседание Партколлегии КПК № 146/2 Слушали: дело Примакова В. М. Примаков Виталий Маркович, г. р. 97, член ВКП(б) с 1914 (партбилет изъят НКВД), последнее время комкор, заместитель командующего войсками Ленинград­ского Военного Округа.
        Обвиняется в контрреволюционной троцкистской деятельности.
        (Доклад т. Семенова, заочно)
        Постановили: исключить Примакова В. М. из рядов ВКП(б) как контрреволюционера.
        Секретарь Парткомиссии Шкирятов
        Совершенно секретно

        Комиссия Партийного контроля при ЦК ВКП(б)
        тов. Шкирятову
        Направляю Вам заявление Виталия Примакова.
        Зам. Народного комиссара Внутренних дел Союза ССР
        Агранов 3 сент. 1936
         № 57554
        ЗАЯВЛЕНИЕ

        Постановлением Партколлегии КПК от 27.VIII1936 я исключен из партии как контрреволюционер-троц­кист. Постановление это объявлено мне через Следова­теля НКВД т. Слуцкого.
        Я не контрреволюционер и не троцкист, я большевик.
        В 1928 году я признал свои троцкистские ошибки и порвал с троцкистами, причем для того, чтобы троц­кистское прошлое не тянуло меня назад, порвал не только принципиально, но перестал встречаться с троц­кистами, даже с теми из них, с кем был наиболее близок (Пятаков, Радек)...
        ...Уверен, что моя невиновность будет доказана и следствием НКВД.
        Прошу о пересмотре по моему делу и восстановлении меня в партии.
        Виталий Примаков
        31. VIII 36 года Москва
        Секретно

        Комиссия Партийного контроля при ЦК ВКП(б) СПО НКВД т. Молчанову (для ознакомления
        Примакова В. М.), ЦК ВКП(б) т. Власову, в дело (3)
        Выписка из протокола Партколлегии КПК
        М 155 пункт 8 от 5.Х 1936
        Слушали:
        8. Дело Примакова В. М.
        Примаков Виталий Маркович, г. р. 1897, член ВКП(б) с 1914 (партбилет М 0471519 — изъят НКВД), последняя работа — Зам. командующего войсками Ле­нинградского Военного Округа — обвиняется в контрре­волюционной троцкистской деятельности.
        Партколлегия КПК при ЦК ВКП(б) 27 августа 1936 г. постановила исключить Примакова В. М. из рядов ВКП(б) как контрреволюционера.
        В настоящее время арестован НКВД.
        Просит о пересмотре дела.
        (докладчик т. Анискин, заочно)
        Постановили:
        В пересмотре дела Примакову В. М. отказать.
        Секретарь Партколлегии Шкирятов
        18 августа на Щелковском аэродроме состоялся тра­диционный воздушный парад. Великая авиационная держава рукоплескала героям-соколам.
        «...Стальные руки-крылья, — гремело над летным полем, заглушая рев проносившихся эскадрилий, — а вместо сердца пламенный мотор...»
        Фигурный строй самолетов серебристыми крести­ками по синему шелку вышивал дорогое имя. На три­буне рядом с вождем стоял Валерий Чкалов. Снимок напечатали во всех газетах.
        Льющийся с неба поток тепла и света, окрыляющая музыка, победная песня могучих пропеллеров.
        Но глубоко под пластами земли свивались черные струи подземных течений.
        Обрушиваясь в смрадную мглу коллекторов, сточ­ные воды не уносят с собой даже искорку света.
        — Никаких просьб, никаких заявлений, — пояснил Ежов секретарю Партколлегии Матвею Федоровичу Шкирятову, возглавлявшему ранее союз швейников. — Эти люди и думать не смеют о партии. Исключили — все. Органам дано соответствующее указание.
        Суд над участниками троцкистского объединенно­го центра проходил под председательством армвоенюриста Ульриха в Октябрьском зале Дома Союзов. Обвинение поддерживал Андрей Януарьевич Вы­шинский.
        Прокурор и судья не только знали, как и положено прокурорам и судьям, обстоятельства дела, но знали и то, как оно будет развиваться, вплоть до вопросов к подсудимым и ответов на эти вопросы, и то, чем закон­чится. Роли были разучены, в чем лишний раз убеди­лись следователи. Позволить себе отступление от тек­ста, импровизацию" мог один прокурор, обогативший юридическую науку фундаментальным принципом афо­ристического характера: «Признание обвиняемого — царица доказательств». Процесс и строился на одних признаниях, а отсутствие доказательств с лихвой ком­пенсировалось экзальтацией страха и ненависти, раз­дуваемых по всей стране пропагандистской махиной.
        Требуемую тональность задавали редакционные статьи и передовицы «Правды», которые перепечатывались остальными газетами на всех языках народов СССР, передавались по радио. За ежедневной сменой заголовков-лозунгов следили с напряженным внима­нием.
        19    августа. «Великий гнев великого народа».
        20    августа.«Раздавить гадину».
        21    августа.«Германские фашисты выгораживают Троцкого».
        22    августа.«Троцкий — Зиновьев — Каменев — гестапо».
        Динамичная хроника напоминала теорему, которой положено заканчиваться сакраментальной фразой: «Что и требовалось доказать».
        Оппозиция предстала в омерзительном облике от­ростка мирового фашизма. Только закоренелые бесчув­ственные преступники могли так спокойно, даже с охотой рассказывать о том, как готовили и совершали убийства. Причем с такими подробностями, от которых леденела кровь. И в самом деле: люди ли это? Убили Кирова, готовили покушение на товарища Сталина. Зиновьев признал, что злодеяние было приурочено к открытию Седьмого конгресса Коминтерна. Безгра­ничный цинизм.
        «Взбесившихся собак надо расстрелять!» — прозву­чало категорическое требование к суду, которому оста­вались — с перерывами на воскресенье — сутки работы.
        В зал допускались по специальным билетам, кото­рые охрана тщательно сверяла с удостоверениями лич­ности. За исключением нескольких руководителей различных ведомств и членов ЦК, места для публики заполнили сотрудники НКВД, не очень занятые теку­щими делами. Якир, например, сидел рядом с хоро­шенькой машинисткой, которая то и дело принимала томные позы, строила командарму глазки.
        —       О чем он с тобой говорил? — спросил ее в пере­рыве замначальника отделения.
        —      Ни о чем! Молчал, как в воду опущенный.
        —      Ну и дура!
        Сюрпризы начались в первый же день. На вечернем заседании Рейнгольд показал на Григория Сокольнико­ва. Затем в соучастии с «преступной контрреволюцион­ной группой» были обвинены Пятаков и Угланов, Раковский и Радек. Наконец, Томский, Бухарин, Рыков.
        Государственный обвинитель сделал заявление для печати:
        «На предыдущих заседаниях некоторые обвиняемые (Каменев, Зиновьев и Рейнгольд) в своих показаниях указывали на Томского, Бухарина, Рыкова, Угланова, Радека, Пятакова, Серебрякова и Сокольникова, как на лиц, причастных в той или иной степени к их преступ­ной контрреволюционной деятельности, за которую обвиняемые по настоящему делу и привлечены сейчас к ответственности. Я считаю необходимым доложить суду, что мною вчера сделано распоряжение о начале расследования этих заявлений обвиняемых в отноше­нии Томского, Рыкова, Бухарина, Угланова, Радека и Пятакова, и в зависимости от результата этого рассле­дования будет Прокуратурой дан законный ход этому делу. Что касается Серебрякова и Сокольникова, то уже сейчас имеющиеся в распоряжении следственных орга­нов данные свидетельствуют о том, что эти лица изобли­чаются в контрреволюционных преступлениях, в связи с чем Сокольников и Серебряков привлекаются к уго­ловной ответственности».
        С Сокольниковым и Серебряковым (справка на него пошла в КПК в одной сопроводиловке с Прима­ковым и Путной) особых затруднений не предвиделось. За исключением личного момента, весьма волновавшего прокурора, чья лексика, засоренная канцелярскими штампами, оставляла желать лучшего. Но дело не в ней, тем более что громоподобные обличения воспри­нимались как верх красноречия. Просто Андрею Януарьевичу давно нравилась соседняя дача на Николиной Горе, а владельцем ее был не кто иной, как Леонид Серебряков. Обрисовалась двойная задача: серебряковский дом взять себе, а свой продать государст­ву. Вторая часть представлялась особенно проблематич­ной. Словом, у Вышинского появился особый инте­рес поскорее спровадить Серебрякова на скамью под­судимых.
        «Расследовать связи Томского — Бухарина — Ры­кова и Пятакова — Радека», — призвали от лица рабо­чего класса участники митинга на заводе «Динамо» име­ни Кирова.
        «По-особому прозвучал гудок, — спешно, прямо в номер, передавал репортер. — Это сбор. Никто не ушел за ворота. Пять тысяч лучших рабочих столпились тесной семьей. Лица суровы, брови нахмурены...»
        Кировцы, как это и было предусмотрено, потребо­вали к ответу убийц трибуна революции.
        В пожарном порядке, но опять-таки в соответствии с планом выскочили в «Правде» статьи Раковского («Не должно быть никакой пощады») и Пятакова («Беспо­щадно уничтожить презренных убийц и предателей»). «Троцкистско-зиновьевская фашистская банда и ее гет­ман — Троцкий» — называлось выступление Ра дека в газете «Известия». Казалось, что все три материала написаны одним пером, в одних и тех же узаконенных на злобу дня выражениях. Но яростные проклятия звучали предсмертным затравленным воплем. И, как ни странно, это дошло, подобно древнему завету: «Пом­ни о смерти». Сам факт публикации как бы намекал на то, что разоблаченные преступники намеренно окле­ветали честных людей. Дыма без огня, правда, не бы­вает, но бдительные органы и беспристрастный совет­ский суд разберутся. Раковский, Радек и Пятаков воз­мущаются, а Бухарин почему-то отмалчивается. И Ры­ков, и Томский.
        Субботнее утро 22 августа, когда шофер привез га­зету с заявлением прокурора, Михаил Павлович Том­ский встретил на даче в Болшево. Еще в мае двадцать девятого он был освобожден от должности председа­теля ВЦСПС, а год спустя выведен из Политбюро, но оставался кандидатом в составе ЦК, занимая не слишком заметную должность заведующего объеди­нения госиздательств — ОГИЗ.
        На службу, куда собирался, он уже не поехал. Под заявлением, где его имя шло первым, была подвер­стана большая статья. Строчки о «предательском пове­дении Томского» сразу бросились в глаза. Черными мушками заплясали буковки: «банда», «и сейчас скры­вает свои связи»...
        Последняя встреча со Сталиным окончательно опре­делила отношения.
        —       А на меня кому будешь жаловаться? — Сталин, едва зашла речь о постоянных нападках в печати, с нескрываемым удовольствием взял сторону клеветни­ков. — Слыхал басню о лягушке, которую скорпион упросил переправить его на другой берег?.. Ты что, хочешь, чтобы я поступил, как эта глупая лягушка?
        Михаил Павлович отпустил машину и позвал сына.
        —      Я ни в чем не виноват, Юра, — он протянул сло­женную газету. — Без партии жить не смогу...
        Не он первый, не он последний. Тысячи, сотни ты­сяч повторят эти слова.
        «Нас упрекают за границей, что у нас режим одной партии, — говорил Томский в двадцать втором году на Одиннадцатом партийном съезде. — Это неверно. У нас много партий. Но в отличие от заграницы, у нас одна партия у власти, а остальные в тюрьме».
        Свобода, любовь, честь, наконец, сама жизнь — это как бы второстепенно. Главное — партия. Потому и шли на любые унижения бывшие оппозиционеры и уклонисты, что не мыслили жизни вне партии. И давали нужные показания во имя высших интере­сов ее, как уверяли следователи. И умирали с ее име­нем на устах. Томский избрал наиболее достойный выход.
        «Я обращаюсь к тебе, — писал он последние в жизни строки, — не только как к руководителю партии, но и как к старому боевому товарищу, и вот моя последняя просьба — не верь наглой клевете Зиновьева, никогда ни в какие блоки я с ним не входил, никогда заговоров против партии я не делал...»
        «Тов. Сталину», — крупно начертал на конверте.
        Вскоре за дверью оглушительно хлопнул выстрел.
        Ночью приехал Ежов. Разбирая, на предмет изъятия, документы, нашел паспарту с фотографией улыбаю­щегося вождя. «Моему дружку Мишке», — легко чита­лась размашистая подпись и год: 1926-й.
        Смерть Томского, «запутавшегося в своих связях», как сообщили на другой день, ничем не осложнила мероприятие. Скорее напротив — подбавила непреду­смотренного разнообразия, коим живая жизнь так умудренно отличается от запрограммированных инсце­нировок. Эти признались, те тщатся оправдаться, а Томский... Всяко бывает. Но разве подобная трусость лишний раз не доказывает вину?
        Версия была высочайше утверждена, а захоронен­ное на дачном участке тело эксгумировано работниками органов. Жену Томского, старую большевичку Ефре­мову, и сына Юрия отправили в лагерь. Обоих стар­ших сыновей расстреляли. Важно было подкрепить впе­чатление, что главные разоблачения еще впереди, хотя процесс и приближается к логическому финалу. Собст­венно, это и отвечало долговременным планам, изме­нявшимся в отдельных деталях сообразно обстоятель­ствам. Вышинский видел все слабости, хотя в целом спектакль удался. За исключением Смирнова, роли были отыграны. Досадно, конечно, «военная организа­ция», за недостатком подготовки, прозвучала слабо­вато, можно сказать, под сурдинку, но тут не вина, а беда. Кого дали, с теми и работали. Ни одного имени. Смирнов, Мрачковский — это тени, далекое прошлое. К тому же известно, что в начале тридцатых они были практически изолированы.
        Кстати, это не помешало им доставить обвинению немало неприятных моментов.
        Когда Вышинский потребовал от Смирнова подтвер­дить свое участие в объединенном центре, тот грубо бросил:
        —      Какой там центр!
        Да, к Ивану Никитичу прокурор испытывал особую неприязнь. Чуть не испортил всю обедню. Кстати, он был единственным, кого, дабы не спутать с другими Смирновыми, постоянно давали с инициалами. Побе­дитель Колчака!
        Мрачковский тоже хорош, даром что бывший комиссар. Позер, краснобай... Судьи и те недоуменно переглянулись, когда он брякнул ни с того ни с сего:
        —      И вот стою я перед вами как контрреволюционер!
        Ничего себе?! Да еще и с ухмылкой.
        А чего стоит досадный казус с Гольцманом? Сегодня он заявляет, что получил инструкции от сына Троцкого в Копенгагене, в отеле «Бристоль», а назавтра датские газеты с издевательским восторгом сообщают, что «Бристоль» снесли еще в том самом семнадцатом, когда по Зимнему якобы выстрелила «Аврора». Да еще требуют выложить доказательства на стол. Головы надо рубить за такую работу! Ягода еще ответит за такое следствие...
        Забрасывая мостик на будущее, Вышинский позволил себе как бы случайно проговориться:
        —       Не бывший до этого на подозрении в партии комдив Шмидт должен был во время киевских манев­ров убить Ворошилова...
        «Не бывший до этого...» — что было написано рукой хозяина, то и становилось законом.
        Сурово-озабоченное лицо прокурора, многозначи­тельность его умолчаний, подавленное усилием воли благородное негодование — все должно было под­сказать, что приоткрылась лишь верхушка гигант­ского айсберга, грозящего опрокинуть корабль социа­лизма.
        Наконец заключительный день. Смирнов практичес­ки отвергает главные обвинения и, вновь единственный среди всех, не просит о снисхождении. Но это уже не изменит общего впечатления.
        Появляются судьи: Председатель Военной коллегии Верховного суда Ульрих, зам. Председателя корвоенюрист Матулевич, диввоенюрист Никитченко. Недолго они просидели в совещательной комнате.
        Все стоят, пока Ульрих зачитывает приговор.
        Так и есть — высшая мера.
        По указу тридцать четвертого года исполняется немедленно.
        Сталин желал знать, как встретят свой смертный час бывшие соратники. Ему доложили.
        Каменев вел себя мужественно. Зиновьев бился в истерике. Когда тащили по коридору, так кричал, что пришлось впихнуть в первый попавшийся бокс. Лейтенант исполнительской команды кончил его из нагана, прямо там — нервы не выдержали.
        Пока Сталин в раздумье прохаживался по кабинету. Ежов заметил на столе книгу в неприглядной бумажной обложке номерного специздания.
        Странное совпадение. Это была «Моя борьба» Гитлера, выпущенная для служебного пользования в 1927 году по указанию Зиновьева.
        —       Нервы? — переспросил вождь. В проклюнув­шемся зерне он угадывал грядущий колос. За жатвой следует посев, затем новая жатва. Смена поколений — это всегда значительно. — Некоторые товарищи любят ссылаться на нервы... Думаю, мы не ошибемся, если скажем, что молодой лейтенант проявил находчивость, и дадим ему орден «Красной звезды».
        Перед отъездом в Сочи Сталин вызвал Хрущева. Отчитавшись о положении дел в столице, Никита Сергеевич упомянул о ЧП в одном из комсомольских райкомов: во время ночного дежурства новоназначенный секретарь пытался изнасиловать стенографистку.
        —      Что собираетесь предпринять? — спросил Ста­лин.
        —      Снять, конечно, исключить из партии.
        Путну арестовали двадцатого. Он уже успел прочесть о начале процесса и сделал для себя опре­деленные выводы. К дому подъехали на новеньком «ЗИСе». Трое поднялись в квартиру, один остался дежурить возле подъезда.
        Ожидаешь, внутренне готовишь себя, но такое всег­да застает врасплох. Здоровое тело не верит рассуд­ку, сопротивляется, гонит прочь дурные предчув­ствия.
        В первое мгновение Витовт Казимирович ощутил нечто близкое к полуобморочной растерянности, но переборол себя, заставил собраться в комок.
        Главный чекист в майорских петлицах собственно­ручно простукал стены, распорядился отодрать скри­певшие при ходьбе половицы. Заглянули в духовку, полезли, грохнув чугунной крышкой, в сливной бачок. Вывалив на пол книги из этажерок, стали брать по одной и просматривать.
        Обыск затянулся до позднего вечера. Изъяли все документы, все книги с пометками и дарственными надписями, письма жены. Наталья Павловна хранила их в лаковой, инкрустированной перламутром шкатул­ке вместе с драгоценностями.
        — Японская? — спросил майор, забирая все скопом.
        Особый интерес вызвала не до конца заполненная анкета устаревшего образца, случайно оказавшаяся в столе.
        ГЕРМАНИЯ гор. БЕРЛИН

        Должность:военный атташе, оклад: 280 амери­канскихдолларов.
        Фамилия:Путна
        Имя:          Витовт
        Отчество:Казимирович
        Год рождения:1893
        Национальность:по происхождению литовец, по убеждениюинтернационалист.
        Знание языков и каких(пишет, читает, говорит): рус­ский, литовский, латышский, поль­ский, немецкий и отчасти английский.
        Продолжительность пребывания за границей
        страна               название учреждения         в качестве кого
                                      полпредство                    военный атташе
        Япония               27авг. —28 авг.                       12 мес.
        Финляндия          28 окт. — 29 июнь                     8
        Германия               21июнь — по настоящее время
        Кем направлен за границу из СССР или принят как эмигрант:
        Рев. военсовет СССР

        Листок долго рассматривали, передавая из рук в руки.
        —       Где находились после Германии? — хмуро спро­сил майор. — После Берлина?
        Допрос не входил в его обязанности, но ведь время какое! И, главное, все, как на ладони: разъезжает по заграницам, загребает доллары — троцкист...
        —       В Лондоне, — безучастно ответил Путна. Волне­ние окончательно схлынуло, но еще покруживалась голова и затылок пульсировал болью.
        —      Почему не написано?
        —      Старая же анкета, разве не видите?
        —       Вопросы здесь задаю я... Почему не сдали по назначению? Зачем храните?
        —       А пошел ты знаешь куда? — Путна вырвал венский стул из-под сапога смазливого лейтенанта, разглядывавшего, согнув колено, альбом с видами Берлина и Потсдама, и отвернулся к окну.
        В ту самую ночь, с 24 по 25 августа, когда расстреля­ли Зиновьева, Каменева и всех, проходивших по «объединенному центру», Путну допрашивал Леплевскии.
        —       Следствию известно, что вы являетесь активным участником военной контрреволюционной троцкистской организации... Имеете что заявить по этому поводу?
        —      Я за собой такого не знаю.
        —       Так ли? Вы же заядлый троцкист! Когда последний раз виделись с Троцким? Конк-кретно?
        —       Сладко поешь! Мы вас не про оппозицию спрашиваем. Прошлогодним снегом после займемся. Вы о своих шпионских связях расскажите. Где встречались с Троцким? С Седовым?.. В Германии? В Финляндии? В Англии? — самодовольно жмурясь, следователь при каждом вопросе подергивал пальцами, словно карты раскладывал, предлагая на выбор. Ему и в самом деле было все равно где. — А нелегальную поездку в Норвегию когда совершили? Конк-кретно.
        «Далось ему это «конкретно»! — промелькнуло на грани сознания. — Выговорить и то не может как следует...»
        —      Вы же сами понимаете, что это невозможно для военного атташе. — Путна стиснул зубы и опустил голову. Доказывать, что, пока он работал на континенте, Троцкий несколько лет безвылазно просидел на остро­ве Принкипо? А теперь норвежское правительство не дает ему и пальцем пошевелить? И каждый шаг совет­ского дипломата известен?.. Напрасная трата слов. Они и сами все знают.
        Ничего не добившись, Леплевский пригрозил, что в следующий раз будет разговаривать по-другому, и вызвал надзирателя.
        Путну вернули в узкую, выложенную возле унитаза белым кафелем камеру внутренней тюрьмы.
        В КПК справка на него поступила вместе с доку­ментом на Примакова. Они и названы были в единой сопроводиловке. И вообще, кроме упоминания о связях с Троцким, бумаги ничем между собой не различались. Те же подписи, то же число, и дело слушалось на одной коллегии.
        СПРАВКА

        Путна Витовт Казимирович является участником военной контрреволюционной организации, входящей в качестве составной части Всесоюзной троцкистской террористической контрреволюционной организации.
        За границей был связан с Троцким, от которого получал директивные указания о терроре.
        Зам. начальника 1-го отделения СПО ГУГБ.
        Капитан Государственной безопасности
        Григорьев
        26 авг. 36
        КПК

        Москва, Центр, улица Куйбышева, 14 СПО НКВД т. Молчанову (для ознакомления Путна), ЦК ВКП(б) т. Власову/в дело (3)
        27. 8. 36
        Заседание Партколлегии КПК М 146 / 2 пункт 11 от 27. 8. 36
        Слушали: дело Путна В. К.
        Путна Витовт Казимирович, г. р. 93, членВКП(б) с 1917 (партбилет изъят НКВД), последнее время комкор, военный атташе при Полпредстве СССР в Великобритании обвиняется в контрреволюционной троцкистской деятельности.
        (Доклад т. Семенова, заочно)
        Постановили: исключить Путна В. К. из рядов ВКП(б) как контрреволюционера.
        Секретарь Партколлегии Шкирятов
        Одно на первый взгляд незаметное различие все же имело место. В справке капитана Григорьева и, следо­вательно, в выписке из протокола, подписанной Шкирятовым, не был указан номер партбилета. То ли Григорьев случайно опустил, а может, недоглядела торопливая машинистка, но ни в НКВД, ни в КПК никто не обратил на это внимания. Недочеты — прямое следствие поточного производства.
        Второй допрос состоялся через неделю.
        Угрозу Леплевского Путна воспринял серьезно. В отличие от товарищей по несчастью — сокамерник, которого взяли незадолго до процесса, пребывал в уве­ренности, что в стране произошел контрреволюционный переворот, — Витовт Казимирович не терзался догад­ками. Находясь за границей, он пристально и с понятной тревогой следил за сенсационными разоблачениями, которые время от времени выплескивала печать. Погоду они не делали. Общественное мнение относилось к свидетельствам перебежчиков с невозмутимым безразличием, окрашенным дозой скепсиса. На первых порах это вызывало возмущенное удивление. Детская уверенность в том, что слово правды способно пере­вернуть мир, сменилась холодным презрением к сытому эгоизму. Мартин Андерсен-Нексе, Ромен Роллан, Герберт Уэллс, Бернард Шоу — светочи гуманизма — и те отказались поставить свое имя под предисловием к книге Дон Исаака, в которой были собраны свидетель­ства о Соловецких лагерях. Чего же требовать от прочих? Политики выстраивали головоломные трюки, а простой обыватель был слишком занят собой.
        Путна примерно догадывался, чего ждет от него сле­дователь. Сначала Троцкий, потом гестапо, а после пуля в затылок. Сколько ни ломай голову, от этого не уйдешь. «Легкой жизни просил я у бога, легкой смерти бы надо просить»... Видно, не зря Миша Тухачевский так любит эти стихи. Легкую смерть не вымолишь, вырвать придется. Конечно, они попытаются привязать к Смир­нову, Мрачковскому, может быть, к Шмидту. Но ведь этим не ограничатся. Потребуют имена. Иван Ники­тичу уже ничем не навредишь, а вот дальше... О том и помыслить страшно. А надо, надо... Нужна своя незаметная линия, которая их же заманит в тупик.
        На столе у Леплевского поверх папок лежал отрезок шланга.
        —      Не желаете ознакомиться? — следователь пере­дал газетную вырезку с приговором, все имена в которой были тщательно заклеены полосочками черной бумаги. Едва ли он забыл, что комкора взяли двадцатого. Наверное, так полагалось.
        Путна, заставляя выдавливать слово за словом, признал, что на первом допросе вел себя неправильно. Да, он знал о существовании всесоюзного центра троцкистско-зиновьевского блока. И параллельного — тоже. «Что еще за параллельный?» И московского.
        —       Расскажите теперь о своем, совместно с Примако­вым, участии в военной организации троцкистов, — не отрываясь от записи, сказал Леплевский.
        —      Могу только о своем. Тем более что ни я, ни Примаков не играли сколько-нибудь видной роли. Строго говоря, мы не были даже участниками, скорее так... случайными свидетелями.
        —      Случайными свидетелями? — Леплевский по­нимающе закивал. — Почему же не поступили тогда, как положено честным большевикам? Или прошлое тянуло назад? Троцкистская заквасочка?
        —      И это, — одолевая удушье, пробормотал Путна. — Но больше другое. Слишком крупная фигура стояла над всем.
        —      Троцкий? — обрадованно уточнил следователь.
        —      Нет, — Витовт Казимирович локтем отер разго­ряченное лицо. Его внутренняя борьба была неприт­ворной. Наступал действительно переломный момент.
        —      Кто же?
        —      Ворошилов.
        —      Кто-кто?! — Леплевский от неожиданности выро­нил ручку.
        —      Климент Ефремович Ворошилов.
        —      Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?
        —      Ну, если этого нельзя... лучше буду молчать.
        —      Нет-нет, продолжайте! — спохватился Леплев­ский, принимаясь записывать.
        Протокол незамедлительно переслали Ежову. Войдя в приемную Сталина, он услышал за дверью взвинченный гневным окриком его голос:
        —       Кого вы защищаете — убийц защищаете! Через минуту из кабинета вывели, если не вынесли.
        Надежду Константиновну Крупскую и Марию Ильинич­ну Ульянову. Даже Ежов не выдержал — отвернулся.
        Двое незнакомых мужчин в одинаковых черных тужурках сидели, вдавившись в стулья. Один, более молодой, был бледен, другой, постарше, налился кро­вью. Казалось, его вот-вот хватит удар.
        —      Кто эти люди? — тихо спросил Поскребышева.
        —      С Путиловского завода, то есть с Кировского. Директор Отс и главный конструктор — Маханов, артиллерист.
        —      Пожалуй, мне не стоит сегодня?..
        —      Как считаете, Николай Иванович... Доложить?
        —      Нет, лучше в другой раз.
        Фамилию Маханова Ежов где-то слышал. Кажется,это связано со спорами о какой-то пушке для танка. С Тухачевским связано. Заводчанам сегодня не поза­видуешь...
        Бухарин, путешествуя по Памиру — исполнилась- таки давняя мечта, — о процессе узнал с опозданием. Возвращаясь самолетом в Москву, он приготовился к тому, что его возьмут прямо на аэродроме. Накануне отъезда пришла тревожная весть, что забрали Гри­шу Сокольникова. Миша Томский... ушел... Остальные все, кого перечислил Вышинский, почти наверняка арес­тованы.
        Из Фрунзе Бухарин послал Сталину телеграмму, умоляя задержать исполнение приговора. Он просил очной ставки с Зиновьевым и Каменевым. В самолете нашелся свежий номер «Известий». Редактор Н. Бу­харин по-прежнему значился в хвосте полосы.
        Сходя с трапа, Николай Иванович увидел бледное от переживаний лицо жены и мрачного, как туча, шофера Клыкова.
        Не помня себя — спрашивал и отвечал, как во сне, и поездка казалась мучительно долгой — влетел в кабинет и бросился к вертушке.
        —      Товарищ Сталин в Сочи, — холодно и отчужденно ответил кто-то неизвестный.
        —      Такое творится, а он... отдыхает... Где Алексей Рыков?
        —      Вчера был дома, — вздохнула Анна Михайловна.
        Предсовнаркома Молотов после затянувшегося на полтора месяца отпуска благополучно вернулся к своим обязанностям. Последние дни он провел в Сочи, вместе со Сталиным и Ждановым, секретарем ЦК, возглавившим после Кирова Ленинградскую парт­организацию.
        Вскоре к ним, правда совсем ненадолго, присоеди­нился Ежов. Говорили о прошедшем процессе. В целом Сталин оценивал его положительно, несмотря на зна­чительные издержки. Больше всего беспокоили откли­ки. Злопыхательные нападки социал-фашистской печати грозили осложнить отношения с прогрессивной общественностью.
        —      Они хотят, чтобы на суде были защитники? Мы дадим им таких защитников, — сказал Сталин, когда от итогов перешли к планам. — Требуют от нас документов? Надо дать им такие документы. Хотят направить корреспондентов? Мы и этого не боимся.
        Вечером собрались за вином и фруктами на полу­круглой веранде с беломраморной балюстрадой. Ста­лин снова завел речь о ближайших перспективах:
        —       Скоро мы дадим советскому народу самую демократическую конституцию в мире. Не кажется ли вам странным, товарищ Ежов, что по меньшей мере два члена конституционной комиссии заподозрены в пособничестве врагу? Мне так не кажется. Напротив, это закономерно. Осуществив поголовную коллективиза­цию, мы могли бы достичь значительно больших успехов в социалистическом строительстве, если бы не миндальничали со всякими отщепенцами. Упущено, как минимум, четыре года.
        Ежов выжидательно заулыбался и закивал. Бухарин и Радек, а именно они имелись в виду, были в том же пакете, что и Сокольников, но санкция последовала лишь на него одного. Дает показания...
        Но Сталин опять не сказал ни да, ни нет.
        25 сентября в Политбюро поступила телеграмма- молния:
        ...Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост Наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей Наркомвнудела. Замом Ежова в Наркомвнуделе можно оставить Агранова.
        Сталин, Жданов

        36

        В мертвой пустоте, раздираемой вечной борьбой между льдом и огнем, солнце смыкало годичный круг. Войдя в созвездие Весов, на которых раскачивались в опасном размахе судьба мира и пересилившая ее воля войны.
        Год, назначенный фюрером поворотным, оправдал, а в чем-то и превзошел предначертания рока.
        Четырехлетний план вступил в действие. Четыре конца хакенкрейца знаменуют движение. Четыре конца креста — распутье дорог. Четыре — число миро­вой гармонии. Перекресток пройден. Начато движение к абсолюту.
        Гитлер направил имперским руководителям памят­ную записку, в которой излагался поэтапный план овладения миром. «DieWelt» — подчеркнул он своей рукой, вобрав все ипостаси бесконечного ряда, весь универсум, где в протуберанцах пожара рвутся ледя­ные гранаты планет:Weltall — Вселенная. Она была неотделима от его, вождя и избранника, неповторимой судьбы:Weltalter — век,Weltanschauung — мировоз­зрение,Weltereignis — событие мирового значения,Weltgeschichte — всемирная история,Weltkarte — кар­та мира,Weltkrieg — мировая война. Прошлое и буду­щее слились воедино, через егоWeltkenntnis — жизнен­ный опыт, Его Борьбу. Ибо нет трех времен для посвя­щенного, но лишь вечное теперь, в котором зародыши перемешаны с мертвецами.
        Земной шар —Weltkugel^[22 - Kugel — шар, пуля, ядро (нем.).]^  запущенный вWeltraum — мировое пространство. В пламени взрыва пройдет Сверхчеловек по трупам обезьяноподобных.
        Вот откровениеweltfern — не от мира сего.
        «Мы перенаселены и на собственной базе не можем обеспечить себе пропитание, — напомнил лишний раз исходные принципы Гитлер... — окончательное решение может быть достигнуто лишь путем расширения жиз­ненного пространства, т. е. сырьевой и продовольст­венной базы нашего народа. Цель политического руководства — обеспечить выполнение этой задачи в надлежащее время».
        Отсюда следовал чисто практический вывод, незамутненный мнимофилософской и геополитической премудростью:
        «Превратить германские вооруженные силы в силь­нейшую армию мира по всем статьям — и по обученности, и по мобильности, и по оснащенности, и в первую очередь по идеологическому воспитанию... Перед лицом этой задачи все остальные потребности безусловно отодвигаются на задний план».
        Назначая Геринга уполномоченным по четырехлет­нему плану, фюрер коротко повторил перечисленные в меморандуме пункты:
        —      Самыми ускоренными темпами решить проблемы синтетического бензина, наладить поточное производст­во искусственного каучука. Отговорки, что новый способ еще недостаточно исследован, решительно пресекать. Выпуск стали также следует неуклонно наращивать... Немцам придется подтянуть животы. Любые попытки экономического саботажа должны караться самым жестоким образом.
        —      Если не хватит гильотин, мы построим новые, — пообещал министр-президент.
        —      Итак, я ставлю следующие задачи: первое — германская армия через четыре года должна быть приведена в боевую готовность; второе — германскаяэкономика через четыре года должна быть готова к войне.
        —      Мой фюрер! — Геринг благодарно склонил голо­ву. — Клянусь вам, что через четыре года вся наша экономика будет готова!
        «Пушки вместо масла», — вспыхнул в мозгу заманчивый лозунг.
        Геббельс запустил его в обиход.
        Рейхсфюрер СС Гиммлер, действительный член германской академии права, поделился с коллегами- академиками опытом «Лебенсборна»:
        —      Если бы нам, например, удалось увеличить рождаемость на сто тысяч детей в год, то, с солдат­ской точки зрения, это означало бы: из ста тысяч около сорока тысяч будут детьми мужского пола и лет через восемнадцать у нас прибавлялось бы сорок тысяч потенциальных пехотинцев ежегодно.
        Со всех сторон в рейхсканцелярию поступали ободряющие вести: инженер Тодд рапортовал, что прой­ден тысячный километр на строительстве автобанов, в Москве шла резня, Франсиско Франко развивал на­ступление.
        Особенно обрадовало послание Муссолини. Дуче обещал в самое ближайшее время направить в Берлин графа Чиано.
        Поезд министра иностранных дел дружественной Италии прибыл на Потсдамский вокзал. На перроне встречали Нейрат и Риббентроп. Но как только закон­чилась церемония взаимных приветствий, Нейрат от­кланялся, приподняв цилиндр, и уехал к себе в мини­стерство. Высокая честь сопровождать зятя самого дуче выпала Риббентропу. После официального завтрака состоялась аудиенция в рейхсканцелярии.
        Переговоры охватывали широкий круг проблем: двусторонние отношения, Абиссиния, австрийский воп­рос и, конечно, Испания.
        Фюрер начал с Австрии.
        —      Позвольте еще раз заверить вас, дорогой министр, что германский народ свято чтит неприкосно­венность границ братского государства. Мы вполне удовлетворены соглашением с господином канцлером Шушнигом. Важен сам принцип национальной общ­ности, что никак не связано с государственным сувере­нитетом. В том, что между Германской империей и Новой Римской империей пролегает буферная терри­тория, я вижу не разъединяющий, а соединяющий фактор. Он способствует геополитической стабилизации во всей Европе.
        Главный камень преткновения удалось обойти, хотя голословные заверения не слишком убедили Чиано. Но Шушниг сам вырыл себе могилу. В свете вновь открывшихся перспектив Австрией, на худой конец, можно и пожертвовать.
        Подписанный Риббентропом и Чиано протокол состоял из пяти пунктов. Рейх формально признавал аннексию Абиссинии. Устанавливалась общая линия поведения в лондонском Комитете по невмешательству в испанские события. Закреплялось разграничение сфер экономической деятельности на Балканах и в Ду­найском бассейне. Венцом всего явилось соглашение о признании правительства генерала Франко и даль­нейшей военной помощи испанским националистам.
        «Ось Берлин — Рим!» — принялась обыгрывать очередную сенсацию пресса.
        Знаменитый астролог предсказал, что Мадрид падет ровно через четырнадцать дней.
        В кафедральном соборе Сан Хуан де Лoc Рейес, построенном еще католическими величествами Фер­динандом и Изабеллой, генерал Франко принес тор­жественную клятву провести свои отряды по улицам Мадрида к празднику Кристобаля Коломба. И хотя первооткрыватель Америки не был причислен к лику святых и праздник носил чисто светский характер, архиепископ Толедский благословил обет. Когда подо­шла к концу пышная литургия, Франко, припав на колено, облобызал архипастырский перстень. Седой, но статный, с офицерской выправкой кардинал сотво­рил крестное знамение и прочитал молитву. Так провожали крестоносцев, отправлявшихся отвоевывать гроб господень.
        Выйдя из-под многоярусной арки портала, генерал надел пилотку, впрыгнул в открытый «альфа-ромео» и стоя проехал по узким розовым, как апельсины, улочкам Толедо к Альказару, где сосредоточивались для похода войска.
        Мадрид был практически отрезан. Только по доро­гам, связывающим с Валенсией и Албасете, еще осу­ществлялся подвоз продовольствия.
        Мятежники наступали с четырех сторон четырьмя далеко растянутыми колоннами. В самом городе, особенно по ночам, активно действовало вооруженное подполье. Понятие «пятая колонна» вскоре ста­ло международным.
        Военная техника поступала через Португалию. В Лиссабоне, в отеле «Авис», разместился центр вербовки волонтеров. Германские и итальянские транспорты были освобождены от таможенных и фрахтовых сборов. Предназначенные для Франко самолеты обслужива­лись на местных аэродромах в первую очередь.
        Правительство Народного фронта с Ларго Кабальеро во главе направило демократическим странам призыв о помощи. Национальное правительство, сформирован­ное в Бургосе, со своей стороны требовало полного невмешательства во внутрииспанские дела. Германия и Италия, не прерывая поставок бургосским мятеж­никам, дали заверения, что присоединяются к соглаше­нию о запрещении ввоза оружия.
        Их представители в Международном комитете по вопросам невмешательства Отто фон Бисмарк и посол Гранди даже не попытались опровергнуть факты несоблюдения нейтралитета, но сообщили об анало­гичных нарушениях со стороны СССР. Оперативная съемка зафиксировала суда с тяжелым вооружением на черноморских причалах. Те же пароходы, только под другими названиями, были замечены в испанских портах. Под видом добровольцев Москва направляла кадровых офицеров. Большинство из них проникало в Испанию из Франции. Естественно, в штатском и под чужими фамилиями. Абвер и СД с первых же дней установили наблюдение за транзитными пассажирами. «Пятая колонна» получила указание фотографировать каждого, кто появляется вблизи правительственных учреждений, парадных и митинговых трибун, аэро­дромов и любых военных объектов. Особое внимание обращалось на летчиков и танкистов. По фотографиям, сделанным в Берлине, пытались опознать советских военных советников, разведчиков и командиров РККА. Но доказательств, которые нельзя было бы оспорить, собрали не слишком много.
        Лорд Плимут, председатель Комитета по невме­шательству, уподобился рефери на состязании сопер­ничающих команд. Считал штрафные очки, воздерживаясь от сурового осуждения и конкретных действий. Его возможности оказать давление на Португалию, с одной стороны, и на Францию, с другой, по существу, были весьма ограниченны, хотя премьер Леон Блюм и министр иностранных дел Ивон Дельбос, в прошлом журналист и профессор литературы, действовали с большой оглядкой на Англию. Да и какое значение могут иметь отдельные эпизоды, если все разговоры о невмешательстве служат лишь дымовой завесой? Сомневаться в том, что на полях Испании схлестнулись две беспощадные силы: коммунизм и фашизм — мог только явный слепец. Так стоило ли разнимать хищни­ков? В Лондоне считали, что ситуация для этого еще не созрела. Пусть сначала хорошенько намнут друг другу бока. Исконный принцип «разделяй и властвуй» лежит в основе всякой политики. Антони Иден, однако, сомневался в его непогрешимости, справедливо считая, что беспринципное маневрирование лишь усиливает от этапа к этапу позиции как Германии, так и СССР на международной арене
и нужно объединить усилия против большего из двух зол, но к нему не прислуша­лись.
        Полпред Майский направил в Форин офис ноту с предложением признать и восстановить право испан­ского правительства на закупку оружия. В противном случае, следовало недвусмысленное предупреждение, советское правительство не будет считать себя связан­ным соглашением о невмешательстве в большей мере, чем другие участники.
        В ответ последовал подробный перечень нарушений, допущенных СССР и Италией. «Счет» штрафных очков, как мог бы выразиться лорд Плимут, был три — один не в пользу Союза. Германия и Португалия вообще не упоминались. Обмен мнениями в какой-то степени легализовал существующий порядок вещей.
        На другой день после праздника Кристобаля Коломба — обещанный Франко парад так и не состоял­ся — транспорт «Большевик» выгрузил в порту Карта­хены ящики, в которых находилось восемнадцать истребителей И-15, а вскоре в аэропорт к югу от Али­канте прибыли сто пятьдесят советских авиаторов, в том числе пятьдесят пилотов. И-15, прозванные ис­панцами «чатос»^[23 - «Курносые».]^в первом же бою подожгли два итальянских «Фиата». Эскадрилья истребителей И-16,которые у республиканцев получили прозвище «москас» и «рата»^[24 - «Мошки» и «крысы» (исп.).]^ — у националистов, были выгружены в Бильбао и уже через месяц брошены против немецких «хейнкелей».
        Легионеры из «Кондора» были неприятно пора­жены явным превосходством советской техники. Двухмоторные бомбардировщики СБ-2 — «Катюша» (три пулемета 7,62 мм, бомбовая нагрузка 500 кг, скорость 420, дальность 1000) в течение долгих месяцев почти беспрепятственно совершали налеты на тылы. Лишь набрав большую высоту и спикировав на пре­дельной скорости откуда-нибудь из-за облаков, итальян­ские и немецкие истребители получали хоть какой-то шанс перехватить их над линией фронта.
        «Катюш» боялись, о русских заговорили с уважени­ем. Сбитый в воздушном бою пилот не вымолвил на допросе ни слова. Перед расстрелом капитан национа­листов налил ему кружку вина. Он молча выпил и молча умер.
        Абверу удалось установить, что советскими летчика­ми командует некий генерал Дуглас. Гейдрих поручил Юсту любой ценой раскрыть псевдоним. Но дальше фотографии, которую добыли с превеликим трудом, де­ло не продвинулось. Подняли архивы, пересмотрели все советские газеты за несколько лет, а идентифициро­вать так и не сумели.
        Фюрер сделал Гиммлеру замечание.
        —      Не прошло и года, как мы начали заниматься РККА, — попытался оправдаться Гейдрих. — Не с чем работать. Канарис ревниво охраняет свое логово.
        —      У вас теперь достаточно возможностей, чтобы создать собственную разведку, — Гиммлер холодно отклонил возражение. — Кажется, вы получили все, что хотели. Подбирайте нужных людей; если требуется произвести замену — меняйте. Нужны результаты, Рейнгард!
        Последнее время Гейдрих только тем и занимался, что подбирал и менял. Получив наконец под свое крыло основные подразделения гестапо, он видоизменил структуру имперской безопасности. Политическая полиция в неявной форме ускользала из-под контроляминистра внутренних дел. На горизонте маячило Отдельное главное управление, подчиненное рейхсфюреру СС лично и более никому. Но на пути к вожде­ленной цели оставалось преодолеть внушительные препятствия. Фрик уже не мог ни под каким видом вмешиваться в деятельность гестапо, хотя, согласно указу Гитлера от 17 июня, руководитель германской полиции формально подчинялся министру в качестве статс-секретаря. Эту двойственность предстояло пре­одолеть по существу и одновременно сохранить в какой- то иной форме, дабы остаться в стороне от любого учреждения.
        Глаза и уши вождя.
        Перестройка центрального аппарата вызвала повы­шенную суету: помещения, штаты. Неудивительно, что разведка слегка сбавила обороты. Но мотивы никого не волнуют. Волнует навар.
        —      Зайдите ко мне, Вальтер, — позвонил он Шелленбергу из штаба на Вильгельмштрассе.
        —      Все, что от нас зависело, мы сделали, — Шел­ленберг предъявил подробную разработку. — Остается «пустячок», — он с улыбкой развел руками, — напол­нить форму содержанием, но, увы, все по-прежнему упирается в военные архивы... Неужели нельзя дого­вориться на паритетных началах?
        —      Нет, — отрезал Гейдрих. — Ничего нового вы мне так и не сказали. Между тем атмосфера в России требует нестандартных инициатив.
        —       Конъюнктура создалась многообещающая! — радостно оживился Шелленберг. — Они просто-таки пожирают друг друга, Рейнгард. И это только начало...
        —      Ошибаетесь, мой дорогой. Это закономерное продолжение. Нам не простят, если мы не сумеем воспользоваться моментом. Я, конечно, изучу ваши предложения, но одних идей мало. Есть у вас что выложить прямо на стол?
        —      У Папена появился серьезный источник.
        —      В русском посольстве? Знаю. Но не надейтесь присоседиться. Наш Франци преуспел не только тут, — ни голосом, ни гримасой Гейдрих не проявил досады. — Он сумел оказаться полезным еще в одном деликатном деле, хотя и на свой лад. Поэтому его лучше оставить в покое. Пока... Пусть абвер стрижет купоны. Мы по­пробуем себя на ином поприще. Вы верно чувствуете направление, Вальтер. В Мадрид зачастили наши кон­трагенты из НКВД. Будет весело... Мы еще вернемся к нашему разговору.
        Астролога, что пророчил скорый конец Мадрида, группенфюрер решил отправить в Дахау. Пусть провет­рит мозги. Не за несбывшееся предсказание, разумеет­ся. Шарлатан имел наглость нагадать ему, Гейдриху, насильственную смерть. Обнаружил, идиот, близость с гороскопом Чезаре Борджиа. Кто его просил лезть со своими звездами? Кому это могло понадобиться? Кстати, неплохо бы узнать, кем он был, этот Борджиа.

        37

        Уголок Спасо-Песковской площадки, облетающие тополя и черные шины по желто-зеленому лиственному ковру. Черные шины и черный автомобиль. То ли катафалк, то ли «воронок».
        «За мной», — решила Галина Серебрякова.
        Изо всех сил она рванула оконную раму, но шпин­галеты не пустили. Это было последнее, что сохрани­ла память, и первое, что через много недель выплыло из беспросветных глубин. Остальное пролетело вне со­знания: треск расколотого стекла, залитое кровью лицо, крик Зори, санитары, смирительная рубашка — все мимо.
        Больничная карета доставила ее на Канатчикову дачу, в отделение для буйных. Сотрудник НКВД объяс­нил врачу, что больная пыталась выброситься из окна.
        Был ли на самом деле тот черный автомобиль-катафалк? Прошлое, отрезанное осколками выбитого окна, и без того сквозило черными дырами.
        Труднее всего оказалось восстановить календарную последовательность. До процесса, после процесса — те, прежние, рамки стали тесны. Для нее все началось поздним вечером двадцать шестого июля, а остальное лишь нанизывалось на нитку, подобно бусинам, пока она не лопнула под непомерностью груза.
        Приходилось собирать раскатившиеся по полу ша­рики. Что-то перепуталось, что-то совсем пропало.
        Окно до половины закрашено белым, за окном ре­шетка — больница? тюрьма? — в верхней части серое небо и голая ветка.
        А глаза выжигает июльское солнце...
        ...И лето томило иссушающим зноем, и душные ночи доводили до исступления. Но так жили все, по крайней мере соседи по даче в Баковке. Научились скры­вать страх под напускной беззаботностью. Гнать от себя. Прятать от посторонних и близких. Бели на что и жа­ловались, так на жару и молочниц. От сухих гроз мо­локо скисало уже к вечеру, а лето и впрямь выдалось такое, что не упомнят старики. Так писалось в газетах, и говорили теми же словами — «не упомнят», собира­ясь на террасе за преферансом.
        Но когда зарядили ночные дожди, и дышать стало легче, и на грядках, выстреливая жилы усов, закрасне­лась клубника, ничего не изменилось ни вовне, ни внутри.
        Гаря самозабвенно копался в саду: выпалывал сор­няки, поливал из лейки прутики саженцев. Дачу по личному распоряжению Сталина предоставил Ежов. За каких-нибудь полтора месяца все пошло в рост. Расцве­ли на клумбах вьюнки. Душистый табак изливал неж­ную горечь.
        Тот вечер трещиной по зеркалу сломал хрупкую ви­димость существования. А день начинался так обманчи­во-безмятежно. Гаря уехал на службу в Наркоминдел. Газета, что накануне привез на велосипеде старик поч­тальон, принесла добрую весть: самолет АНТ-25 при­бывает в Хабаровск. Беспосадочный перелет Москва — остров Удд завершился. На первой странице дали боль­шой рисованный портрет Сталина и фотографии членов экипажа. На длинных крыльях чудо-машины прогре­мевшие на весь свет —URSS и N0 25. Тут же Указ о присуждении званий Героев Советского Союза и едино­временных денежных наград: Чкалову — тридцать тысяч, Байдукову и Белякову — по двадцать. Привыч­ные подписи: Председатель ЦИК Калинин, и. о. секре­таря Уншлихт. Судьбой Енукидзе давно перестали ин­тересоваться. Было известно, что до сих пор не у дел, но пока на свободе. Сокольников тоже долго ждал на­значения, пока однажды не позвонил Сталин. Замести­телем к Литвинову. Опала ли, милость — все из одних рук.
        Так хотелось верить, что невзгоды прошли стороной!
        Галина Иосифовна с мамой и девочками ожидала мужа к вечеру, но он не приехал. Позвонил, что задер­живается в наркомате.
        Если бы она только знала, что они виделись в по­следний раз! Беспокойство, вроде бы беспричинное — оно казалось ожиданием, — нарастало, и, когда вне­запно поднялся ветер и нанесло тучи и стало совсем темно, всколыхнулась тревога.
        Около десяти, полыхнув фарами, у забора остано­вились три черных автомобиля. Люди в фуражках распахнули калитку и торопливым шагом направились к дому.
        Серебрякова сразу все поняла и, отворив дверь, включила свет на веранде. Первая мысль была: «По­чему их так много?» Не сразу удалось сосчитать — оказалось девять. Топот сапог заглушил раскаты даль­него грома. Второй, а может и третьей, по ступень­кам взбежала женщина: из-под фуражки выбивались светлые волосы, собранные в пучок. Прищурив глаза, она с веселым любопытством оглядела хозяйку и пе­реступила порог.
        — Галина Иосифовна?
        Подробности ночного обыска — девочки в длинных рубашках стояли в дверях — уже не воспринимались естественным продолжением дня. Он выскочил из жизни, из времени. Гарин отъезд и запах цветов, рас­крывшихся в сумерках, обозначали крайний предел. Дальше начиналось уже нечто совсем обособленное, чему пока не находилось названия: чужая, затаив­шаяся Москва, пустая квартира и опечатанные двери в гарином кабинете, люди в штатском, дежурившие у дома, черный «фордик» на улице, с неотступной мед­лительностью катящий по следу.
        «Жена врага народа», — она вслушивалась в звуча­ние, не постигая сути, но понимала, что это значит и что из этого следует. Первый муж — Серебряков Леонид Петрович — тоже арестован.
        Как и Гаря, большевик с пятого года. Как и Гаря, герой гражданской войны. С первых дней революции член президиума Московского совета и секретарь Мос­ковского обкома, начальник политуправления РККА, секретарь ЦК РКП(б).
        Только-только получил новое назначение, и не куда-нибудь, а в Гушосдор^[25 - Главное управление шоссейных дорог.]^, то есть в систему НКВД. И вот, пожалуйста, — враг. Взяли семнадцатого августа, когда возвращался с работы.
        Понять такое невозможно. Поверить — тем более. Если бы можно было не думать, не вспоминать! Фан­томная боль воспринималась бы как сквозь анестезию.
        Но как решиться окончательно оторвать от себя отсе­ченное, висящее на лохмах кожи, на ниточке нерва?
        Она знала, что полагается делать. Пошла навстречу неизбежному. Пережив партком в Союзе писателей, яснее поняла, каково было тем, в Доме союзов. Оправ­дываться — потерять все, каяться — топить самое себя еще глубже. Краснопресненский райком, исключение — это промелькнуло в тумане. И в газетах читала о се­бе, как о ком-то другом, навсегда затерявшемся в глу­бине потухшего зеркала, прочерченного черным зиг­загом.
        Галина Иосифовна написала Сталину, Николаю Ива­новичу Ежову, но либо письма перехватили, либо было не до нее — процесс.
        Она отчаялась ждать и уже ругала себя за опромет­чивый импульс. Лучше все равно не сделаешь, а ху­же — сколько угодно. Нежданный звонок — до него телефон молчал неделями — вызвал испуг. Не сразу решилась поднять трубку.
        —      Вы писали товарищам Сталину и Ежову? — зво­нил Агранов.
        Последующее протекало в сумеречном затемнении сновидений. Ей было велено выйти на угол Трубников­ского и Спасо-Песковской площадки. В десять вечера. С обыском ведь тоже приехали в десять. Это что, их излюбленный час? Вылет нетопырей?..
        Конечно же она пришла раньше — считать минуты было невмочь, но машина — черная, черная! — уже ждала. Назвалась, как наказал Агранов, Семеновой.
        —      Семенова, — сказала и часовому в подъезде Лу­бянки.
        Ее подняли в лифте, провели в приемную, где она до рассвета чего-то ждала. Не заметила, пропустила, как отворился один из трех деревянных тамбуров, ведущих неизвестно куда. То ли взор застлало как темным флером, то ли впала в беспамятство при от­крытых глазах. В ярком свете люстр сверкали хрусталь­ные вазы с пирожными и черным — что за знак? — ви­ноградом. И лица — за столом сидели Ягода с Аграно­вым — показались глянцево-угольными, как у шахте­ров, похожими на виноград. Особенно у Агранова. Его мучила жажда, и он жадно глотал «боржом». А зрачки были мутные, как с перепоя.
        Ее заставили рассказать, чуть ли не по минутам, как жила последние годы, что писала, с кем виделась, о чем говорила. Забрасывали фамилиями, требовали подробностей. И сами же с торжествующей ухмылкой поправляли, ловили на неточностях, напоминали поза­бытые, а может, и вовсе несуществующие пустяки. В различных сочетаниях мелькали Зиновьев и Каме­нев, отец и Гаря, упоминались Леонид, Тухачевский и еще многие, а после — Киров и Сталин. И было жутко слушать и еще страшнее смотреть. Оба казались без­надежно больными.
        Так продолжалось почти до полудня.
        Галину Иосифовну отвезли домой. Упав на постель, она разрыдалась в подушку. Сквозь шторы сквозило солнце, сон все не шел, а вечером, в десять, снова нуж­но было выйти на уголок п назваться Семеновой.
        И так изо дня в день. Шатало от недосыпа, горел воспаленный мозг и не осталось воли наложить на себя руки. Пробовала достать ампулы с ядом. Обдумыва­ла, как пустить газ.
        —      Арестуйте меня, — придя с вещами, сказала она однажды Агранову.
        Он рассмеялся, потом опять угрожал и сыпал, сы­пал вопросами.
        —      В какой обстановке Антипов делился с вами зло­дейскими планами против товарища Сталина?
        —      Антипов?! Народный комиссар и член Централь­ного Комитета?! Разве он...
        —       Нет-нет, — расслабленным мановением успокоил Ягода. — Он пока на свободе, но вы обязаны все рас­сказать.
        —       «С Кировым покончили, пора приняться за Ста­лина»?.. Кто так сказал? — подавшись вперед, Агранов навис над столом и надсадно задышал, выпячивая толстые губы. Их загнутые к низу углы тонули в жир­ных складках. — Иным наркомам и командармам только снится, что они еще ходят по земле и коман­дуют. На самом деле они вон где! — он рванул и так же резко задвинул ящик стола. — Уже сидят. Вам что? То­же хочется проснуться в камере?
        Потянуло удушливым запахом пота и еще чем-то невообразимо противным — вязким, как слюна эпи­лептика.
        Чувствуя, что теряет сознание, она зажмурилась, стиснула зубы и обессиленно обмякла в кресле. Очнув­шись, увидела над собой склоненное личико усталого лилипута.
        —      Не хочет помочь нам? — спросил Ежов.
        _ Ей предложили отказаться от мужа, заклеймить его предательскую контрреволюционную _ деятель­ность.
        Она знала, что такое в порядке вещей, что многие шли на это в надежде спасти хотя бы детей, и уже ни­кого не* осуждала.
        —      Вы не советская женщина, — сказал Ежов.
        Жестокая лихорадка разоблачений, публичных рас­каяний и наветов трясла чуть ли не каждый трудовой коллектив. «Троцкисты», «фашистские прихвостни», «враги народа» шагнули с высоких подмостков Ок­тябрьского зала в повседневность быта, с его общими кухнями, домкомами, переполненными трамваями. Болезнь ушла вглубь, охватив всю страну, от моря до моря. С ней сжились, к ней приспособились. Она стала такой же обыденностью, как смерть, о которой старают­ся не вспоминать, что до поры до времени легко уда­ется. Но о врагах, коварно замаскированных под чест­ных советских людей, забыть не дозволялось ни на день, ни на час. Собрания, митинги, разоблачительные статьи поддерживали накал на должном уровне. Осту­дить его не могли ни стратосферные высоты — летчик Евсеев достиг на своем самолете потолка в 12 600 мет­ров, а летчик Бекер перекрыл рекорд, — ни прони­зывающие ветры Арктики.
        Мальчуганы, те да, бредили торосами, северными сияниями, опасными трещинами. Сушили тайком су­хари, чтоб добраться до полюса, и удирали из дома, и их ловили на ближайшей станции, и это даже счита­лось хорошим тоном. Чуть ли не свидетельством граж­данской благонадежности. Милиционеры, снимая с поездов «полярников» — с лета пошли косяком «ис­панцы», — проявляли отменную вежливость и пони­мание. Одно не только уживалось с другим, но состав­ляло как бы единую ткань. Страна готовилась и была готова дать отпор любому врагу. Комсомольцы осаж­дали аэроклубы, записывались в парашютисты, мас­сами шли в краснознаменный флот.
        Невзирая на то, что так было задумано, так полага­лось, это было искреннее горение, высокий и чистый порыв. Тем легче оказалось вызвать требуемый отклик, воздействуя на низменные инстинкты, нагнетая беспре­дельный страх. Донос тоже стал явлением массовым. Не донос — сигнал, продиктованный чувством долга.
        «Безграничная вера», «безграничная преданность» вождю, народу, стране. Самое понятие безграничности освобождало от сомнений, внутренних запретов и тор­мозов. Совестью была партия, а личная совесть расце­нивалась как пособничество, в лучшем случае — как недостойная слабость. «Заявление» — устное, пись­менное, вообще анонимное — действовало почти безот­казно. Трудно было устоять перед соблазном устранить конкурента, пробиться в верхи, заполучить приглянув­шуюся жилплощадь. Писали и бескорыстно, да еще с превеликой охотой. Это не только поощрялось, но вме­нялось в обязанность. За недоносительство давали не только срока, но и высшую меру. Статья 58^12^частень­ко тянула за собой 58^8^ — террор. Да что там умышлен­ное покрывательство! Даже незнание не освобождало от юридической ответственности.
        Согласно постановлению от 3 июня 1934 года, члены семьи изменника Родины, хотя бы и не знавшие об из­мене, подлежали лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири.
        За два года и в этом направлении был сделан ги­гантский шаг вперед: детей Томского, и не их одних, расстреляли.
        Террор сверху сомкнулся с террором снизу. Теперь уже толпа алкала крови.
        — Был в нашей среде и такой заклятый враг, как Серебрякова, — докладывал на собрании московских писателей секретарь правления Ставский. — Мы с ней встречались и не распознали в ней врага. Но кто пору­чится, что среди нас нет еще заклятых врагов рабочего класса?
        Чтобы жить, чтобы не сойти с ума, нужно было нау­читься безоговорочно верить. А там что будет...
        Изыски, и без того немудреные, стали как-то ни к чему. Первым делом слетели махровые лепестки с лю­бовью выведенного, путем отбора и скрещивания, цвет­ка духовной .культуры. Специфический жанр литера­турного доноса вообще выродился в первозданный ди­чок. Донос вульгарис, как сказал Сокольников. «Извес­тия» и «Литературная газета» наперебой трубили о «троцкистском салоне писательницы Серебряковой». Кипя праведным гневом, совписовская общественность смело понукала строгие органы: «Почему она до сих пор на свободе?»
        Она и сама себя спрашивала: «Почему?»
        Лечение шло под наблюдением врачей из НКВД, ежедневно посещавших Канатчикову дачу — больницу имени Кащенко.
        На следующее утро после секретной телеграммы Ягоду перебросили на связь. За новым «железным нар­комом» и генеральным комиссаром госбезопасности ос­тавили посты секретаря ЦК и председателя КПК.
        В газетах оба портрета были напечатаны рядыш­ком. Из аппарата НКВД незаметно исчезли замнаркома Прокофьев, Молчанов. Замнаркома Трилиссер по­лучил назначение в Коминтерн и новую фамилию — Москвин. Наркомом внутренних дел и генеральным ко­миссаром госбезопасности назначили Николая Иванови­ча Ежова. У Бухарина новое назначение полного тезки вызвало вспышку надежды.
        —      Ягода вконец разложился! А этот не пойдет на фальсификацию, совсем другой человек.
        Боясь пропустить звонок Сталина, Бухарин почти не выходил из дома. В «Известиях» сказал, что ноги его больше не будет в редакции, пока не дадут опровер­жение. Вышинский велел расследовать? Пусть рассле­дуют...
        Спасти мог один Сталин. «Беспринципный интри­ган, который все подчиняет сохранению своей вла­сти, — как однажды с холодной трезвостью определил Бухарин. — Меняет теории в зависимости от того, кого он в данный момент хочет убрать».
        Вопреки доводам разума жила вера, что Коба не до­пустит до крайности. Что лично к нему, Бухарчику, со­хранит добрые чувства. Тем более сейчас, когда при­шли великие перемены. Ягоду наверняка расстреляют.
        Назначение Ягоды наркомом связи не могло обма­нуть осведомленных людей. Все знали, что, прежде чем взять крупного работника, его обычно перемещали куда-нибудь ненадолго. Бывало, конечно, что сроки затяги­вались, но в принципе это ничего не меняло: так и этак — все едино. Ходили, как под топором. Прокофь­еву тоже дали какую-то должность.
        Его жена Софья Евсеевна, прежде сдержанная и недоступная, по секрету поведала Лариной о том, как повел себя на допросе Сокольников.
        Это было за несколько дней до процесса.
        Ежов начал с обновления кадрового состава. В аппа­рат, значительно расширенный, пришли сотни новых людей, главным образом областных партработников среднего звена. Фриновского, с учетом предстоящих за­дач, утвердили заместителем наркома. Как-никак погра­ничник, военная косточка. Лучше всех знает положение в округах. Вместе с ним еще кое-кого выдвинули на повышение — Заковского, Люшкова, Авсеевича. Но в целом от «исторического наследия», как называл но­вый нарком свой комиссарский корпус, следовало по­скорее избавиться. В крайнем случае задвинуть куда-нибудь подальше. Засиделись, жирком обросли, утра­тили правильную ориентировку. К тому же информи­рованы не в меру. Привыкли самостоятельно выходить на вождей, неразборчивы в связях.
        За Прокофьевым последовал Евдокимов. Главного дирижера процесса «Промпартии» перебросили на партработу в Ростов.
        — Больше ничего для вас нет, — сказали ему в Орг­бюро и посоветовали не высовываться. Он и не думал.
        Евдокимов, Молчанов, Миронов, Гай — все слишком близко стояли к Ягоде и повсюду совали свой нос. Пора и окоротить. Они несут прямую ответственность за то, что органы оказались не на высоте. Особенно Мол­чанов с Мироновым.
        Времени на раскачку не дали. Реорганизовываться приходилось на полном ходу. «Параллельный центр», «правый блок», «военная организация» — только да­вай! Успевай поворачиваться.
        В работе с военными особисты взяли неплохой старт. Особый отдел осуществлял внутри НКВД конт­роль за всеми подразделениями, за исключением кури­ровавшего его спецотдела. Ежов решил до поры до вре­мени не трогать Гая, чтобы в нужный момент произве­сти полную кадровую замену. Первоначально он метил посадить на ОСО Леплевского, но потом возникла мысль послать его наркомом в Белоруссию. В военном округе Уборевича копать и копать. Пусть сперва про­явит себя. Есть сигнал, что саботирует новые методы. Это серьезно. У Фриновского тоже свои предложения, на первый взгляд дельные.
        Гай, похоже, что-то такое пронюхал, запсиховал — он вообще невротик и лгун, но неважно. Куда они де­нутся, Гаи —Молчановы?Сперва предстоит основатель­но прошерстить старую гвардию ВЧК. Быстрых, Стырне, Пилляр, Аршакуни — ребята серьезные. А ведь еще есть бронтозавры: Петерс, Лацис, Бокий, Берзин, Каширин... Кто там еще?.. Живая история... А этот Артузов, он же Фраучи? Гнилая интеллигенция, чисто­плюй. Думает, что незаменимый. У нас незаменимых нет.
        В пакет для товарища Сталина нарком вложил первоочередной список членов коллегии, подлежащих аресту. Отдельно было приложено личное обращение бывшего комкора Примакова.
        «...Я не троцкист и не знал о существовании военной контрреволюционной организации троцкистов. Но я виновен в том, что, отойдя от троцкизма в 1928 г., я не до конца порвал личные связи с троцкистами — быв­шими моими товарищами по гражданской войне, и при встречах с ними (с Кузьмичевым, Дрейцером, Шмидтом, Зюком) вплоть до 1932 г. враждебно высказывался о тт. Буденном и Ворошилове... Личные отношения с быв­шими троцкистами после моего отхода от троцкистской оппозиции прервались, и со многими я совершенно пере­стал встречаться... Заявление об отходе от троцкизма я написал в 1928 г. в Кабуле, в полной изоляции от троц­кистов — написал честно, без двурушничества, без об­мана. Когда осенью 1930 г. вернулся я из Японии и виделся с Пятаковым, меня поразила одна фраза в на­шем разговоре. Говоря о линии партии, Пятаков ска­зал: «Делается то, что надо, но мы, вероятно, сделали бы это лучше». Я ответил на это: «Как можно делить на «мы» и «не мы», раз делается то, что надо?»... Рань­ше я часто бывал у Пятакова, с этого времени перестал бывать — не было доверия к его честности... После воз­вращения из Японии я
очень активно работал в пар­тии и армии... Я не троцкист и не контрреволюционер, я преданный боец и буду счастлив, если мне дадут возможность на деле, работой доказать это».
        Письмо могло иметь значение. Пятакова вместе с Серебряковым, Сокольниковым, Мураловым, Ливши­цем и другими готовили на процесс «параллельного центра». Радека пока хозяин придерживал. Стержне­вые линии — оппозиция, военные, хозяйственники, НКИД — пересекались на бывшем замнаркома Соколь­никове. Член РВС армий, фронтов, подписал мир с немцами в Брест-Литовске, Гаагская конференция, Наркомфин, полпред в Лондоне — ключевой узел. Даже перекос намечается. А Радек — это в первую голову Троцкий...
        По просьбе Ежова Мехлис подобрал некоторые вы­сказывания Карла Бернгардовича. В статье «Под зна­менем крестоносцев» обнаружилась хорошенькая штучка:
        «Крестоносцы взялись за завоевание земель, распо­ложенных между Вислой и Неманом, каклифляндский орден «меченосцев»(подчеркнуто референтом) взялся за области, расположенные на Двине.Эти ры­царские ордена делали свое кровавое делопод знаком католической церкви. Как же хочет исполнять их заветы г. Розенберг...»
        Остальное не представляло интереса. И без того ска­зано было более чем достаточно. Не против фашиста Розенберга вел полемику Радек. Он спорил с вождем, иезуитским вывертом, зачисляя его в единомышленни­ки германских фашистов.
        Ежов обратился к первоисточнику.
        В «Наброске плана брошюры «О политической стра­тегии и тактике русских коммунистов» товарищ Ста­лин учит, что коммунистическая партия представляет собой «своего рода орденмеченосцев(подчеркнуто то­варищем Сталиным) внутри государства Советского, на­правляющий орган последнего и одухотворяющий их деятельность».
        Не приходилось сомневаться, куда метил Радек свой подлый, ядовитый, но трусливый укол. Надеялся по­трафить загранице. Дома, думал, не разберутся, не со­поставят. Ан нет — сопоставили. В «Портретах и пам­флетах» соловьем разливался и тут же норовил ужа­лить исподтишка, ехидна.
        «Нельзя высчитать на счетах «преступлений» и бла­годеяний — то, что представляет собой Советская власть, по той простой причине, что если считать ка­питализм злом, а стремление к социализму благом, то не может существовать злодеяний Советской власти. Это не значит, что при Советской власти не существу­ет много злого и тяжелого. Не исчезла еще нищета, а то, что мы имеем, мы не всегда умеем правильно раз­делить. Приходится расстреливать людей, а это не мо­жет считать благом не только расстреливаемый, но я расстреливающие, которые считают это не благом, а только неизбежностью».
        Даже тут ухитрился припрятать камень за пазухой. «Преступления», «злодеяния»... Диалектик паршивый. Советская власть не нуждается в адвокатах. Советскую власть не судят, она сама судит.
        Записку о заведующем бюро международной ин­формации ЦК тов. К. Б. Радеке Ежов тоже направил отдельным вложением.
        Выступая на активе НКВД, он специально привел высказывание товарища Сталина о меченосцах и даже развил его:
        — Мы недаром носим эмблему государственной бе­зопасности — меч. Органы охраны пролетарского госу­дарства — ядро партии, беспрекословно выполняющее ее высшую волю. Отвечая на вопрос товарищей: «Что важнее — партийная дисциплина или дисциплина служебная?», со всей уверенностью должен заявить: для чекиста на первом месте стоит его служебный долг.
        Бухарин чуть ли не ежедневно справлялся, не вер­нулся ли Сталин. Отвечали все так же: «В Сочи». В ре­дакцию он по-прежнему не ходил. Подсыпал конопля­ное семя птичкам в вольере, менял воду в поилках, пытался работать.
        Однажды позвонил Радек. Сказал, что в редакции назначено партийное собрание.
        — Вам непременно нужно присутствовать. Говорю это как член редколлегии, — он и тут не удержался от неуместного ерничества, — не как сотоварищ по ука­занию.
        Бухарин не сразу сообразил, что Карлуша пароди­рует заявление Вышинского.
        Приехать отказался категорически.
        Разговор лишь сгустил безрадостную заботу. Опо­стылели эти сидения взаперти, укорачивающее жизнь ожидание, полнейшее бессилие, неопределенность. То, что еще недавно так радовало, вызывало отчужден­ное недоумение. Пейзажи, бабочки на булавках, чуче­ла — зачем?
        Беззаботно щебетали, прыгая по жердочкам, плененные птицы. Чистили перышки.
        Чем дольше ждешь, тем сильнее ударяет тон неожи­данности. Требовательные, с короткими интервалами трели «вертушки» вызвали в доме переполох.
        —      Каганович, — Николай Иванович озабоченно вздернул плечами и как-то очень бережно положил трубку. — Требует явиться для разговора... Нет-нет, все очень вежливо... Решительно ничего не понимаю!
        Бухарин никак не предполагал, что «разговор» ока­жется очной ставкой. Не с Зиновьевым и не с Камене­вым, о чем опрометчиво умолял, — их уже не было на земле, — с Гришей Сокольниковым.
        Каганович почти не вмешивался. Сидел с подчеркну­то незаинтересованным видом, точил карандашики, слушал. Вопросы задавали Ежов и Вышинский. Со­кольников определенно повредился рассудком. Плел о каком-то «параллельном центре» — мало показалось «объединенного»? — о блоке троцкистов с правыми.
        Бухарин только руками развел. Отрицал, разумеет­ся, полностью.
        —      Все? — спросил Каганович и позвал конвоира.
        —      Ложь! Какая чудовищная ложь!
        —      Да, Николай Иванович, — охотно согласился Ка­ганович. — Все врет, курва... Но вы можете быть со­вершенно спокойны.
        —      Хорошенькое спокойствие!.. Его нужно вывести на чистую воду, Лазарь Моисеевич! Товарищ Ежов...
        —      Непременно... А вы не волнуйтесь, работайте.
        Что-то непоправимо надорвалось, и слабость угаса­ния, словно яд, расползалась по телу. Так трудно, пожалуй, еще не было никогда. Его убивали, расчет­ливо, методично. Пусть не беспокоятся. Теперь он сам доконает себя.
        Находясь в состоянии глубокого потрясения, Буха­рин не понял, какую отчаянную борьбу вел Соколь­ников. На очной ставке с Рыковым Григорий Яковле­вич также подтвердил свои вынужденные показания, но на вопрос, располагает ли он неопровержимыми фактами участия правых в троцкистско-зиновьевском блоке, вновь ответил отрицательно. Это существенно облегчало защиту.
        —      С Каменевым я вообще не встречался, — заявил Алексей Иванович Рыков. — И никаких разговоров, враждебных или нелояльных по отношению ЦК партии, не вел. Все это злая выдумка.
        Помилование, почти как в романе, швырнули прямо на плаху.
        Прокуратура извещала, что следствие по делу Бу­харина и Рыкова производством прекращено. Сообще­ние появилось во всех газетах.
        Первыми поздравили известинцы. Пришла телеграм­ма от Ромена Роллана. Сердечное письмо прислал Бо­рис Пастернак. Хотелось поскорее забиться в щель, успокоиться, передохнуть.
        Бухарины решили на несколько дней переехать на дачу, в Сходню. Юрочка улыбался отцу, вытягивал губки.
        Следствие, однако, прекращено не было. Напротив, ему придали еще больший размах.
        «В свете последних показаний арестованных роль правых выглядит по-иному, — писал Ежов Сталину (вождь действительно отбыл в Сочи, но после процес­са). — Ознакомившись с материалами прошлых рассле­дований о правых (Угланов, Рютин, Эйсмонт, Слеп­ков и др.), я думаю, что мы тогда до конца не докопа­лись. В связи с этим я поручил вызвать кое-кого из арестованных в прошлом году правых. Вызвали Кули­кова (осужден по делу Невского) и Лугового. Их пред­варительный допрос дает чрезвычайно любопытные материалы о деятельности правых.
        Протоколы Вам на днях вышлют. Во всяком слу­чае, есть все основания предполагать, что удастся вскрыть много нового и по-новому будут выглядеть правые, и в частности Рыков, Бухарин, Угланов, Шмидт и др.»...
        Вышинский в свою очередь в краткой записке к про­токолам очных ставок Сокольникова с Бухариным и Рыковым многозначительно подчеркнул: «В случае одобрения Вами этих документов мною эти документы будут оформлены подписями соответствующих лиц».
        Из последних сил цепляясь за ускользающую власть, Ягода тоже поспешил подбросить в те дни побольше горючего материала. В ожидании главных ересиархов костер пожирал все новые и новые жертвы. Показания против Бухарина, Рыкова и «ушедшего» Томского были выбиты у Куликова и Лугового-Ливенштейна. В сопроводиловке к протоколам, отосланным Сталину, дожи­вавший последние дни нарком писал:
        «Особый интерес представляют показания Кули­кова о террористической деятельности контрреволюци­онной организации правых. Названные в показаниях Куликова и Лугового — Матвеев нами арестован, Запольский и Яковлев арестовываются.
        Прошу разрешить арест Я. И. Ровинского, управляю­щего Союзкожсбыта, и Котова, зав. сектором Соц­страха ВЦСПС.
        Угланов, арестованный в Омске и прибывший в Мо­скву, нами допрашивается.
        Все остальные участники контрреволюционной орга­низации, названные в показаниях Куликова и Луго­вого, нами устанавливаются для ареста».
        29 сентября Каганович вместе с опросным бланком направил членам Политбюро проект директивы «Об от­ношении к контрреволюционным троцкистско-зиновьевским элементам». Директива была принята.
        «...До последнего времени ЦК ВКП(б) рассматривал троцкистско-зиновьевских мерзавцев как передовой по­литический и организационный отряд международной буржуазии. Последние факты говорят, что эти господа скатились еще больше вниз и их приходится теперь рассматривать как разведчиков, шпионов, диверсантов и вредителей фашистской буржуазии в Европе... В свя­зи с этим необходима расправа с троцкистско-зиновьевскими мерзавцами, охватывающая не только аресто­ванных, следствие по делу которых уже закончено, и не только подследственных вроде Муралова, Пятакова, Белобородова и других, дела которых еще не законче­ны, но и тех, которые были раньше высланы.
        Секретарь ЦКИ.Сталин»
        Радек, прочитав заявление, «молнией» вызвал дочку из Сочи. Собрав все деньги, что нашлись в кремлев­ской квартире, отнес их жениной сестре. Пусть хоть что-то останется, если Сонечка не успеет вернуться. Легко простился с книгами. Провел пальцем по запы­ленному стеклу, за которым тускло золотились бла­гоговейной страстью подобранные раритеты. Будто паутинку снял с лица. Редкостные автографы, любов­но наклеенные экслибрисы — все тлен.
        «Хозяину никого не жаль, а вот мне доченьку жаль», — вертелось в голове неотвязное. Сам себе на­пророчил однажды после рюмки вина. Так оно и сбы­лось, как привиделось.
        В заграничных газетах писали, что признание вы­рывают пытками и гипнозом. Какой там гипноз! Сами кадили и сами пьянели от ладана. Страх пытки — самая страшная пытка. А вообще оттуда, как с того света, еще никто не возвращался.
        За ним пришли вечером, но он сказал, что с места не сдвинется, пока не увидит дочь.
        —      Делайте что хотите: хоть на руках выносите, хоть на месте стреляйте.
        Они посовещались и решили потерпеть. Видимо, не хотели лишнего шума: все-таки Кремль. Невдомек было, что красномордые битюги при наганах боятся его, маленького человечка с подвижным лицом очаро­вательного уродца.
        Анекдоты, которые приписывали Радеку, знала вся Москва. «Что такое Политбюро? Два Заикалы (Рыков и Молотов), один Ошибало (Бухарин) и один Вышибало (Сталин)». И от куплетов, что сочинял этот безумной храбрости злодей, заранее подкашивались ноги.
        Добрый вечер, дядя Сталин, ай-яй-яй,
        Очень груб ты, нелоялен, ай-яй-яй.
        Завещанье скрыл в кармане, ай-яй-яй...
        За одно упоминание о Завещании давали ВМН[26 - Высшая мера наказания.]а тут такое...
        Курили, давя на паркете окурки, молча ненавидели, ждали.
        Соня приехала поздно ночью. Увидев впустившего ее в квартиру мужчину в фуражке, обо всем догада­лась.
        —      Что бы ты ни узнала, что бы ты ни услышала обо мне, знай, я ни в чем не виноват, — Ра дек поцеловал ее и надел очки. — Зайди к тетке. Она поможет.
        Не предусмотрел проницательный острослов Карл Бернгардович, что Сонина любимая тетечка в тот же день отнесет деньги в НКВД.

        38

        Небо бомбардировало застекленный навес ледяной дробью. Выпустив в обе стороны клубы пара, локомо­тив протащил лязгающий буферами состав вдоль длин­ных перронов Александерплац. В красноватом тумане лица встречающих казались вылепленными из воска.
        Вагон плавно качнуло, и он замер, словно лодка, вплыв­шая в бетонный ковш. Сквозь запотевшее стекло смут­но различались носильщики с тележками, полицей­ский в синей шинели, офицер в фуражке с высокой тульей и красной повязкой на рукаве. На этом отрезке цивильной публики, похоже, не было вовсе. Разве что пара скучных фигур в резиновых плащах и помятых шляпах. Ни оживленной суеты, ни цветов, ни улыбок.
        Комдив Мерецков и полковник Симонов приникли к окну.
        —      Выходить не будем, — сказал Мерецков, проводя рукой по стеклу, но тут же отпрянул, ослепленный вспышкой магния.
        Впереди по ходу поезда тоже несколько раз полы­хнули голубоватые звезды.
        —      Фотографируют всех подряд, — успокоительно усмехнулся Симонов. — Долго будем стоять, не знаешь?
        —      Минут пять, не больше. — Мерецков отодвинулся в угол дивана. — Европа! — он с недоверчивым любо­пытством взирал на многочисленные таблички и стрел­ки, прикрепленные к фонарным столбам: «Перрон № 2», «Касса находится в первом зале», «До ресторана 90 метров», «В комендатуру — направо». Вроде бы все, как надо — порядок, а на душе муторно.
        На платформе отрывисто прогремел рупор:
        —       Скорый поезд по маршруту Ганновер — Гамм — Кельн — Аахен — Вервье — Люттих — Намюр — Эрклин — Париж отправляется в семнадцать часов со­рок три минуты. На прогулку пассажирам отведено шесть минут.
        —      Люттих — это где? — спросил Симонов.
        —      Льеж. Бельгия.
        —      На свой лад норовят переиначить.
        —       Не скажи. У нас вон тоже: Вена, Рим, а надо — Виен, Рома... Скорей бы проехать эту Германию!
        В купе стало душно — вентилятор действовал толь­ко в пути. С улицы просачивались едкие испарения горящего угля.
        Мерецков задернул шторки и приоткрыл дверь. Из соседнего купе, будто только этого и дожидалась, выпорхнула полная брюнетка и без стеснения просу­нулась в щель.
        —      Abfart! — протяжно прокричал обер-кондуктор.
        —      Видал? — Симонов с ожесточением защелкнул запор. — Все равно как сфотографировала, стерва!.. Мо­жет, перекусим? — он снял синий в полоску пиджак и аккуратно повесил на плечики.
        Достали завернутые в коричневую бумагу москов­ские припасы.
        —      Первым делом покончим с курицей и ветчи­ной, — решил Мерецков. — А то испортятся к чертям собачьим. Две ночи как-никак до Парижа.
        —       Правильно, Кирилл Афанасьевич, а с копченой колбаской ничего не сделается.
        В народном суде под председательством Фрейслера открылся процесс Лоуренса Симпсона, снятого в Гам­бурге с американского парохода «Манхеттен» за рас­пространение коммунистической литературы. Дело слу­шалось при закрытых дверях.
        —      Я не знаю, что еще можно сделать, — сказал генеральный консул Дженкинс послу Додд у. — Как вы знаете, я заявил протест по поводу содержания Симпсо­на в тюрьме без суда, но это не возымело действия. Парень просидел пятнадцать месяцев. Власти заявили, что он связан с семьюдесятью немцами. Отсюда такая проволочка. Аргументация, конечно, смехотворная, но в германо-американском договоре двадцать четвертого года нет статьи, на которую можно было бы сослаться в защиту Симпсона.
        —      Гражданина Соединенных Штатов могут гильо­тинировать?
        —       Не думаю, что наци зайдут так далеко, но от них можно ожидать чего угодно. Под влиянием момента пойдут на любую крайность. А сейчас именно такой момент. События в Испании не на пользу Симпсону.
        —       Боюсь, что так. Вот уже несколько дней, как я не могу определить официальную позицию Германии. Известно, что Гитлер совещался с членами кабинета. Даже как будто устроил скандал по поводу того немец­кого корабля, что испанцы ловили вне пределов своих территориальных вод. Угрожал сровнять с землей Мад­рид. Министр Бломберг энергично возражал против военных мер, и пока все ограничилось дипломатиче­ским демаршем... Надолго ли?
        —      В гамбургском порту днем и ночью идет погрузка оружия.
        —      Могу себе представить. Мисс Шульц, корреспон­дентка чикагской «Трибюн», сообщила, что на прош­лой неделе испанским мятежникам отправили двадцать пять самолетов. В то же время я знаю, причем совер­шенно точно, что Бломберг запретил отправку военных материалов в Болгарию. Шахт весьма раздосадован: ему до зарезу нужна валюта для закупок продоволь­ствия и сырья. Вряд ли испанские националисты в со­стоянии оплачивать свой импорт.
        —       Это лишний раз свидетельствует о примате по­литики над экономикой, — заметил Дженкинс. — По­следние дни немецкая печать особенно ополчилась на русских. У них якобы двенадцать миллионов солдат под ружьем и сорок субмарин на Балтике. Самые сви­репые нападки за последние три года. Столь же оже­сточенному пропагандистскому налету подверглась и Испания. По-моему, существует реальная угроза от­крытых военных действий. На судьбе бедняги Симпсона это может сказаться самым печальным образом. Здесь, как и в Москве, прежде всего обращают вни­мание на агитационную сторону. Показательные про­цессы не имеют ничего общего с подлинным право­судием.
        —      Он признал выдвинутые против него обвинения?
        —      Похоже, что так. Денег, что для него собрали в Америке, не принял и отказался от услуг видного нью-йоркского адвоката.
        —      Причина? — удивился посол.
        —      Скорее всего давление гестапо. С ним очень пло­хо обращаются в тюрьме. Впрочем, я не исключаю и политические мотивы. Если Симпсон действительно коммунист...
        —       Тогда ему можно лишь посочувствовать. Второго Лейпцигского процесса не будет. Тельман почти три года дожидался разбирательства. В итоге обвинения против него были сняты, но сам он так и остался за решеткой в Альт-Моабит. По декрету о превентивной защите. Попраны все законы, внутренние и международные. Нацисты соблюдают лишь те соглашения, которые им выгодны. Если сегодня мы бессильны защитить сооте­чественника, то завтра не сумеем защитить нашу стра­ну... У меня недавно побывал Томас Вулф. Хозя­ин одной берлинской гостиницы заявил ему: «Вся Европа становится фашистской, и это спасет мир от войны».
        —      Немцы считают, что в Испании идет война про­тив коммунизма.
        —      А я считаю, что против демократии. Если Гит­лер и Муссолини установят в Мадриде нацистский или фашистский режим, Франция окажется в самом за­труднительном положении с момента падения Напо­леона... Обстановка в Европе действует крайне удручаю­ще на демократическую общественность — я не имею в виду коммунистов. Гитлер осуществляет неограничен­ную власть над шестьюдесятью восемью миллионами немцев, Муссолини — над сорока двумя миллионами итальянцев. В Польше, Австрии, Венгрии и Румынии фактически заправляют фашисты. У нас есть сведения, что Муссолини обещал Франко содействовать сверже­нию конституционного правительства. Всему миру из­вестно, какие ужасы были совершены в Испании за последние месяцы. Что дальше?..
        —       На прошлой неделе Шахт отбыл в Париж со специальной миссией, — озабоченно подсказал Дженкинс. — Вы ничего не знаете? Ходит множество самых разных слухов.
        —       Печать трубит о финансовой миссии, но думаю, это не главное. Речь идет о сделке с французскими фа­шистами. Правительство Блюма долго не просуществу­ет. Франсуа Понсе это косвенно подтвердил. Он, кста­ти, все более склоняется к ультраправым. Кроме того, Шахт наверняка попытается через французское по­средство закупить у нас медь и хлопок — эти наиболее важные стратегические материалы.
        —      Целиком и полностью с вами согласен. Одну руку Франция протягивает Советам, другую — смер­тельному врагу. Повсюду действуют силы, стремящиеся к установлению диктатуры.
        За исключением Англии, где у власти тупые кон­серваторы, и Чехословакии, в которой действует своя «пятая колонна». Россия, разумеется, не в счет. Там свои проблемы. Коммунизм продолжает давить дейст­вительных и мнимых противников. Перспективы, кол­лега, неважные, наши собственные капиталисты тол­кают страну к тоталитарному мракобесию. Я вижу, как изменились настроения наших дипломатических работ­ников. Открытая враждебность нацистскому режиму три года назад выродилась чуть ли не в симпатию. Грустно...
        Гейдрих давно знал, что Гесс снабдил семью Хаусхоферов безупречными справками. Рейхслейтер — уче­ник Хаусхофера. Он скрывался в его доме в годы борь­бы. Профессор, разумеется, вне подозрений, но жена у него — еврейка. Дети, согласно закону, тоже счита­ются евреями. Притом высказываются в духе, враж­дебном национал-социализму.
        Копию метрической записи отца фрау Хаусхофер Гейдрих вложил в досье заместителя фюрера. Этот Эйхман, кажется, действительно умеет работать. К сожа­лению, супруга его, Вера Либ, так и не научилась вести себя в приличном обществе, но тут уж ничего не поде­лаешь. Чего ждать от дочери богемского бауэра? Все- таки среда накладывает свой отпечаток даже на кровь. Лина совершенно права.
        —      Вы подготовили справки на русских генера­лов? — спросил он Шелленберга.
        —      В предварительном виде, группенфюрер, в основ­ном по материалам советской печати. Дополнительные данные предоставит Русский институт. Оперативная информация суммируется.
        —      Есть что-нибудь принципиально новое? По ис­панской части?
        —      Понемногу накапливается. К сожалению, в го­меопатических дозах. По-прежнему трудности с иден­тификацией. Без доктора Ахметели мы, пожалуй, сов­сем бы завязли. Из транзитных пассажиров за истек­шую неделю удалось опознать, да и то без достаточ­ной уверенности, только одного. Это генерал Мерецков, бывший заместитель командующего войсками Москвы. После этого он служил в Белоруссии у генерала армии Уборевича, затем, по неподтвержденным данным, пе­реведен в Особую Дальневосточную армию маршала Блюхера.
        —      Немец?
        —      Вы имеете в виду маршала Блюхера?.. Русский. Маршалы, у Сталина их пятеро, занимают исключи­тельно высокое положение в партии и государстве. Они постоянно на виду, о них много пишут, публикуют их фотографии и высказывания по самым разным пово­дам: воспитанию молодежи, истории гражданской вой­ны, сельскому хозяйству, автомобилестроению, даже литературе и живописи. Военная тематика, понятно, является преобладающей. В «Правде» были напечата­ны большие статьи первого заместителя министра обо­роны Тухачевского и начальника генштаба Егорова. Я пока еще окончательно не разобрался, но, по-мое­му, имеются значительные расхождения позиций. Весь материал тщательно подбирается, анализируется.
        — Дайте мне все, что есть. Особенно по Тухачев­скому.
        МИХАИЛ НИКОЛАЕВИЧ ТУХАЧЕВСКИЙ

        Родился 16 февраля 1893 г. в имении Александ­ровское Дорогобужского уезда Смоленской губернии, из дворян. Русский. Отец — Николай Николаевич Туха­чевский — помещик (умер в 1914 г.). Мать — Мавра Петровна Милохова, из крестьян.
        В 1911 г. закончил в Москве 6 классов гимназии, сдал экзамены и был зачислен в 7-й класс Первого Московского императрицы Екатерины II кадетского корпуса. 1 июня 1912 года получил аттестат (с отли­чием) об окончании. Фамилия Тухачевского, как пер­вого ученика, занесена на мраморную доску. В августе того же года зачислен в Александровское военное учи­лище (Москва). 12 июля 1914 г. выпущен по первому разряду и произведен в подпоручики (лейтенант). На­значен в седьмую роту лейб-гвардии Семеновского полка (Санкт-Петербург). С началом войны полк в составе Первого гвардейского корпуса (командующий генерал-адъютант Безобразов) направлен в Первую армию (командующий генерал Ренненкампф), затем в Девятую армию (генерал Лечицкий).
        19 февраля 1915 г. пленен у села Высокие Дужи (между городами Ломжа и Кольно). В приказе по полку М 34 от 27 февраля 1915 г. назван в числе убитых.
        После второй попытки побега из общего лагеря для офицеров переведен в штрафной лагерь в Бад-Штуер (Мекленбург-Шверин). Совершил третий побег, был за­держан пограничной стражей и препровожден в форт М 9 крепости Ингольштадт (Верхняя Бавария). В 1917 г. совершил четвертый побег, при аресте выдал себя за солдата и был направлен в солдатский лагерь, откуда снова бежал.
        За время военной службы произведен в поручики (обер-лейтенант) и получил шесть боевых наград: ор­ден св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», 3-й степени с мечами и бантом, 2-й степени с мечами; св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом, 2-й сте­пени с мечами; св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом.
        5 апреля 1918 г. принят вРКП(б)и добровольно вступил вРККА.Командовал армиями на Восточном и Южном фронтах, затем Кавказским и Западным фрон­тами.
        Активно участвовал в подавлении антибольшевист­ского выступления матросов Кронштадта. В каратель­ных акциях против крестьянских восстаний, особенно в Тамбовской губернии, проявил крайнюю меру жесто­кости.
        После гражданской войны командующий войсками Западного и Ленинградского военных округов, началь­ник Военной академииРККА,помощник и заместитель начальника, затем начальник штабаРККА,замести­тель наркома обороны СССР и начальник вооружений, первый заместитель наркома обороны и начальник уп­равления боевой подготовки, член Военного совета при наркоме обороны СССР.
        Избирался в партийные и советские органы: членом Смоленского губкома, Ленинградского и Московско­го обкомовВКП(б),кандидат в члены ЦКВКП(б), член ЦИКСССР. Награжден орденами Ленина и Красного Знамени, Почетным революционным ору­жием.
        В 1935 г. в числе пяти первых командармов (гене­рал армии) удостоен вновь учрежденного звания Мар­шалСССР.

        В докладной записке Шелленберга содержался ори­ентировочный перечень документов, которые могли на­ходиться в досье «Спецотдела «R». Именно по этой линии осуществлялись в 1923 —1933 годах междуна­родные связи рейхсвера. Официально сведенный до ста тысяч в соответствии с Версальским договором, он про­должал существовать во всем многообразии присущих современной армии служб, включая вооружение, воин­ские училища, Академию Генерального штаба, раз­ведку.
        Отдел работал под крышей Ассоциации торгового предпринимательства и входил в общую структуру управления вооружений, которое ведало помимо всего прочего производством военной техники и боеприпа­сов, что также было запрещено статьями мирного договора.
        Вполне понятно, что за десять лет тайного и взаимо­выгодного сотрудничества рейхсвера и РККА был на­работан изрядный массив документации. Судя по про­веденному СД выборочному опросу прежних сотрудни­ков, там есть все, что необходимо для осуществления плана под кодовым названием «Красная папка»: пись­ма, банковские счета, чеки, стенограммы бесед и пере­говоров (на немецком и русском языках, в соответ­ствии с международным протоколом). Оставался «пус­тяк» — получить доступ к архивам.
        Гейдрих заранее решил сделать ставку на подлинни­ки. Чем больше аутентичных текстов, тем проще зама­скировать дезу. Банальная истина, не более. Все, что может быть сличено с имеющимися в Москве экземп­лярами, должно выдержать самую придирчивую про­верку. Поэтому никаких разночтений. Фальсификация тут совершенно неуместна. Только резолюции и от­дельные ремарки на полях. Тщательно продуманные, но абсолютно тривиальные по форме. На них придется основная нагрузка. Поэтому как можно меньше подде­лок. Одна, ну в крайнем случае две бумаги. Лучше всего личные письма. Это полностью объяснит отсут­ствие копий, что, в свою очередь, станет добавочной уликой. Придется крепко повозиться, но другого выхо­да нет. Чего бы ни желали в Москве и кто бы ни же­лал, исходить следует только из собственных принци­пов. Все должно отвечать высшему классу чистоты. С помощью скрупулезно выверенной дозировки необхо­димо добиться эффекта красноречивого умолчания. Картина должна складываться из общей совокупности, и конечно же не целиком, а в основных контурах, пунктирно. Отсюда следует единственно возможный вывод:
сосредоточиться на Тухачевском. Во-первых, центральная фигура формально: первый заместитель военного министра, Маршал СССР; во-вторых, цент­ральная фигура фактически: крупнейший военачаль­ник, стратег, инициатор модернизации в армии; в-треть- их, наиболее удобен с оперативной точки зрения: как начальник Генштаба и руководитель отдела вооруже­ний особенно активно контактировал с рейхсвером, чаще, чем кто бы то ни было, командировался в Гер­манию, оставил самый обширный и, следовательно, пер­спективный след.
        Гейдрих не стал торопить события. Иначе бы при­шлось прибегнуть к посредничеству Гесса или Гиммле­ра. Заискивать же перед адъютантами он считал ниже своего достоинства, хотя подобными ходами не прене­брегал даже Геринг. Обстоятельства навязывали кор­ректно-деловой стиль. От Гейдриха почти ничего не за­висело.
        На Отто Гюнше, штурмбанфюрера с внешностью плакатного арийца, имелся ничтожный, по существу за­чаточный, материал, а капитан Фриц Видеман, адъю­тант от рейхсвера, оставался стерильно чистеньким — не подступишься. Лучше всего складывались отноше­ния с личным адъютантом Рихардом Шульце, штан­дартенфюрером СС, однако и здесь было рискованно переступить положенные рамки. Чем выше уровень, тем опаснее. Боги играют молниями.
        Англичане правы: хорошо живет тот, у кого всегда есть пятнадцать лишних минут, чтобы выждать. Те­перь, когда фюрер сам регулярно заслушивал докла­ды шефа полиции и службы безопасности, можно было позволить себе такую роскошь.
        Шульце позвонил, когда Гитлер вернулся после крат­кого отдыха в Оберзальцбурге.
        —       Фюрер ожидает вас завтра в десять часов, группенфюрер.
        В нижнем гардеробе Гейдрих оставил кожаное пальто и фуражку, сдал ремень с кобурой. У мрамор­ной лестницы и вдоль всего коридора дежурила охра­на лейб-штандарта «Адольф Гитлер». После сумрака улицы электрический свет, многократно отраженный в полированном камне, показался особенно резким. Гейд­рих причесался перед зеркалом, одернул китель и мо­лодцевато взбежал по ступеням.
        В приемной на длинном диване сидели Браухич, Гальдер и Фрич. На партийное приветствие генералы ответили сдержанным кивком. При этом вальяжный, благородно лысеющий Браухич изобразил нечто, напо­минающее улыбку, а Фрич, этот желчный сухарь, демонстративно отвернулся, сверкнув ледышкой мо­нокля.
        Гейдрих приблизился к столу, поздоровался с Шуль­це и, заняв ближайшее кресло, приготовился ждать.
        —       Ваша очередь следующая, группенфюрер, — по­ведя глазами в сторону генералов, тихо предупредил адъютант.
        Вскоре из кабинета вышел рейхслейтер Лей.
        —       Прошу, господа, — Шульце предупредительно распахнул дверь. — Незапланированный визит, — объ­яснил он, возвращаясь к своим телефонам. — Кажет­ся, что-то с Испанией, так что будьте готовы.
        — Спасибо, Рихард. На военных кровь действует, как красный плащ на быка.
        Гейдриху было известно, что в генштабе разраба­тываются четыре варианта военных действий: на два фронта с центром тяжести на Западе; на два фрон­та, но с упором на Восток; аншлюс Австрии и ком­бинация первого и второго варианта с учетом опера­ций против Англии, Польши и Литвы. Непредвиден­ная задержка на испанском театре вызывала естест­венный соблазн массированным ударом сломить от­чаянное сопротивление красных.
        К вопросам, которые фюрер мог задать по его, Гейдриха, части, он был готов. За короткий срок удалось создать на Пиренейском полуострове и в Марокко со­вершенно автономную сеть. В Тетуане на СД активно работали сотрудники имперского консульства Герберт Бетгер и Вернер Брехт, в Танжере — Вейкснер и Данкхаус, в Рабате — агент номер 7594 эстонец Иоганн Доллар. В качестве тренера по теннису он был в корот­ких отношениях со всей международной элитой и по­ставлял исключительно ценную информацию. Сразу за ним в картотеке шел шофер голландского посланника в Танжере — араб, женатый на немке. В Гибралтаре удалось завербовать испанку — жену фольксдойча (но­мер 7596/8) и второго секретаря в испанском консуль­стве (номер 7484).
        Если добавить сюда Иоханнеса Бернхардта, дирек­тора германо-испанского концерна «Сосьедад финансьера индустриал» в Мадриде, и Германа Герица, вице- консула в Барселоне, то получается законченная парти­тура. Гейнц Кейперт, резидент в Испании и Порту­галии, потрудился на славу и достоин поощрения. Хоть где-то удалось натянуть нос Канарису. Военное значе­ние Гибралтара очевидно, а в Танжере, где суда всех флагов производят догрузку углем, можно создать и диверсионную базу. Словом, найдется, что предложить в обмен на ворох бумажек из «Сектора «R». Будущее на прошлое.
        Первым вышел Гальдер. Снял пенсне, дохнул, бе­режно протер стеклышки кусочком замши. Гальдер и Фрич, пропуская друг друга, задержались в дверях.
        Рихард, молодчина, был совершенно прав. Фюрер начал с Испании:
        —      Генералитет удивлен появлением русских боевых самолетов с такими высокими тактико-техническими данными. Это явилось неожиданностью.
        —       В известной мере, — осторожно возразил Гейд­рих. — Армейская разведка несколько недооценила потенциал противника.
        —      А ваша? — с тихой угрозой спросил Гитлер.
        —      Россия — закрытая страна. — Гейдрих защи­щался с обдуманным упорством. — Выполняя вашу волю, мой фюрер, и указания рейхслейтера Гесса, мы где только можно старались избегать соперничества с абвером. Если русские оказались хитрее и решитель­нее, чем предполагалось, то это не наша вина. Самоле­ты, которые они решили испытать на испанском поли­гоне, практически еще не поступали в войска. Яви­лось ли это полной неожиданностью после сенсацион­ных перелетов? После маневров в Смоленске и Киеве?.. Я вынужден ответить отрицательно, — торопливым, но четким движением он расстегнул портфель и положил на край стола черный пакет с фотоснимками. — Нам было поручено собрать неопровержимые доказательст­ва нарушения русскими нейтралитета. Невзирая на трудности, это нам удалось.
        —      Поздно, — пригнув голову, Гитлер заметался су­жающимися кругами. — Мы втянулись в преждевре­менный конфликт без достаточной материальной и по­литической подготовки. — Он остановился возле брон­зового глобуса. — Меди для гильз на две недели, целлю­лозы для производства взрывчатых веществ не более чем на месяц. Если не удастся организовать срочные по­ставки, мы окажемся в пиковом положении. Англия занимает выжидательно-недружественную позицию, союзнические отношения с Японией не оформлены... Нужны фантастические решения, Гейдрих. Поражаю­щие воображение броски и прорывы. Будем смотреть правде в глаза. СССР в один прекрасный день превра­тится в могучую силу и затопит Германию и Европу... Я дал Геббельсу указание пригасить накал пропаганды. Это означает, что на вас, Гейдрих, возлагается допол­нительная ответственность.
        —      Понимаю, мой фюрер, понимаю, — озадаченно протянул Гейдрих. Он обратил внимание, что газеты, как по команде, перестали обличать кремлевское руко­водство. О международном коммунизме упоминалось лишь в общих и довольно расплывчатых выражениях.
        —      Мне нужно четыре года для того, чтобы завер­шить полное обновление Германии. Я должен успеть, пока колосс не пробудится от медвежьей спячки.
        —      Мы внимательно следим за всем, что происходит в России, — Гейдрих решил, что настал подходящий момент ознакомить фюрера с планом операции, но свое­временно прикусил язык.
        —      Следите? Для этого у меня достаточно других ве­домств! От вас я жду действий. — Беседа с генералами, очевидно, далась Гитлеру нелегко, и он только-только начинал отходить от зажатости, чреватой опасной вспышкой. — Речь идет о нашей жизни и смерти. Сла­вянщина в сочетании с диктатурой пролетариата — самая опасная сила в мире. Вы только подумайте о людских резервах и богатых запасах сырья, которые находятся в распоряжении Сталина!
        —      Мы как раз обдумываем возможность одним ударом парализовать активность Красной Армии, — удачно вклинился Гейдрих. — Надеюсь, на достаточно продолжительный срок.
        —      Что вы предлагаете? — заинтересованно улыб­нулся Гитлер. Его одержимо заострившееся лицо обмяк­ло, взгляд затеплился расположением.
        Гейдрих коротко, без ненужных подробностей, изло­жил основную идею.
        —      Вы с кем-нибудь это уже обсуждали? — фюрер ухватил с полуслова.
        —      Только в узком кругу.
        —      Я одобряю. Это действительно интересно... Но по­старайтесь провести всю операцию в строжайшей тайне.
        —      Так и задумано, мой фюрер, однако я не вижу возможности обойти абвер. Надеюсь, господин Кана­рис не откажет нам в небольшом одолжении?
        —      Обходитесь своими силами, — Гитлер упрямо нахмурился. — Их у вас предостаточно. Ни при каких обстоятельствах не вмешивайте армию.
        —      Понятно, — внутренне подобрался Гейдрих. Приказ есть приказ.
        —      Спасибо, милый Гейдрих, за действительно при­ятную новость. Я уверен, что все так и получится... Тухачевский — исключительно сильный и убежденный враг. Если удастся устранить даже его одного, я буду считать это крупной победой, но думаю, этим не огра­ничится.
        —       Я надеюсь, что мы выведем из строя по крайней мере пять-шесть высших офицеров... А когда валят дубы, неизбежно приходится делать просечки.
        —      Дуб растет медленно.
        —       На подготовку хорошего штабного офицера нуж­но по крайней мере семь-восемь лет.
        —       Время от времени ставьте меня в известность... У вас есть еще что-нибудь?
        —       Маленькая просьба, мой фюрер. Необходимо сог­ласие господина министра Нейрата на переговоры с че­хами. В качестве операции поддержки.
        —      Это я вам обещаю.

        39

        В связи с командировкой в Турцию председателя Центрального совета Осоавиахима Роберта Петровича Эйдемана Ежов заинтересовался скандальной историей с перелетом самолета «Крылья Советов».
        Путаность изложения и невообразимые стилисти­ческие погрешности не позволяли с достаточной яс­ностью разобраться в документах. За что конкретно были наложены партийные взыскания на каждого из участников? И Эйдеман, и Алкснис получили тогда по строгому выговору, хотя совершенно очевидно, что руко­водитель Осоавиахима и начальник ВВС отвечали за различные участки. Поскольку решался вопрос о выезде Эйдемана, на беседу вызвали Алксниса, которому Ка­линин только что вручил правительственную награду за Первомай.
        Алкснис дал письменное объяснение.
        Председателю КПК          тов. ЕжовуЯ.И.

        В 1929 г. Партколлегией ЦКК ВКП(б) (см. прото­кол М 100, п. 6 от 3. X. 1929) мне был объявлен стро­гий выговор как одному из руководителей перелета самолета «Крылья Советов» за недопустимо небреж­ный подбор участников перелета.
        Это было связано с перегруженностью самолета и большим числом представителей прессы, чем намеча­лось. Пришлось снять одного, представителя ТАСС.
        В карточке Эйдемана значилось то же самое: неб­режный подбор.
        Ежов распорядился поднять документацию семилет­ней давности.
        тов. Ворошилову — Председателю РВС Союза ССР
        тов. Бубнову                — Начальнику ПУ РККА
        тов. Керженцеву — Агитпроп ЦК ВКП(б)
        тов. Литвинову — Наркоминдел
        Самолет АНТ-9, получивший название «Крылья Со­ветов», был сконструирован и построен ЦАГИ по ини­циативе Осоавиахима, Добролета и Совета по Граждан­ской Авиации, отпустивших необходимые суммы.
        Полет в Европу должен был продемонстрировать как лучшее достижение техники, так и заинтересо­ванность, прежде всего Дерулюфт, в проникновении на европейский рынок.
        Дальность дистанции Москва — Берлин без посадки потребовала увеличить запас горючего на 850 кг и, следовательно, уменьшить груз, взяв вместо 9 —7 пас­сажиров (2 летчика)...
        Шаг за шагом причина скандала начала прояснять­ся. Из докладных записок нельзя было решить, кто из руководителей предложил корреспондентам «разоб­раться самим»: кому лететь, а кому оставаться.
        Гофман из ТАСС накинулся на Алксниса, обвиняя его в «протекционизме в пользу Ефимова».
        Алкснис обвинение отмел и указал, что Гофман был «избран жертвой как самый тяжелый в весе». Гофману за то, что он в присутствии иностранцев протестовал против снятия его с самолета, объявили выговор.
        По существу, он только выиграл, оставшись без мес­та, потому что мелкая склока переросла в политическую вылазку, которая достигла своего апогея в Риме.
        6 окт. 29 г. М А — 453. С
        Кольцов —бывший редактор «Комсомольской правды»
        Бобрышев —журналист, сотрудник «Известий»
        Участвовали в свидании с руководителем итальян­ской авиации, имея в виду, что это участие ника­кими обстоятельствами не вызывалось.
        Корреспонденция в фашистской газете «Карриера- деля-Серра».
        Объявить строгий выговор с предупреждением и зап­ретить выезд за границу в течение 2 лет.
        Решение КПК основывалось на следующей записке:
        Секретно

        НА ОЗНАКОМЛЕНИЕ (по распоряжению т. Ярославского)
        1.    Записка от т. Ярославского.
        Посылаю сводку газетных вырезок о поведении ез­дивших в Италию на «Крыльях Советов». Товарищи явно допустили политическую ошибку. Надо им это ука­зать. Предлагаю поставить в ПБ ЦК.
        2.     Записка от Б. Волина тов. Ярославскому.
        Из прилагаемых материалов, особенно из интервью Муссолини — Бальбо, вы увидите, что «наши», видимо, сильно сболтнули. Это подтверждается следующим за­мечанием из статьи т. Бобрышева, которую я задержал.
        «Генералы (на визите у Муссолини) интересовались нашими впечатлениями об Муссолини. Что было сказать им, раз мы их официальные гости, для которых дип­ломатические этикеты также обязательны».
        Бальбо утверждает, что визит к дуче был сделан по просьбенаших.Тов. Гофман в разговоре со мной утверждал, что этого визита можно было избежать.
        Далее следовал пересказ репортажа в «Карриера- деля-Серра» от 27 июля 29 года.
        На банкете у посла Курского члены экипажа «Кры­лья Советов» высказывали мне, какое чрезвычайное впечатление произвел на них прием у дуче... Между прочим, один из них признался, что видел Ленина, Каменева, Пилсудского, но ни один из них (как и мно­гие деятели последнего десятилетия) не произвел такого впечатления силы и симпатии, как личность дуче. Мож­но умереть за такого человека.
        Подбор завершился ссылкой на венскую «Арбайтер цайтунг», напечатавшую в номере от 26 июля заметку « Фашистско-большевистская дружба ».
        За семь лет много воды утекло. Снимались одни взыскания, накладывались другие, освобождались и занимались посты.
        Член редколлегии «Правды» Михаил Ефимович Кольцов (Борис Ефимов — его родной брат) просится в Испанию. Нет оснований для отказа.
        Пометив неожиданно выскочившую линию Эйдеман — Алкснис (Москва — Берлин — Рим), Ежов раз­решил выдать Роберту Петровичу дипломатический пас­порт. Турецкий посол Апайдын уже дважды напоминал о том, что визы давно пришли.
        Планер самозабвенно, как белый журавль, кружил в восходящих потоках. Переходы от фигуры к фигуре следовали с плавной естественностью текущего ручейка.
        — Вах! Вах! — с восхищенным придыханием воск­лицали вокруг.
        Каждый новый пируэт сопровождался возгласами восторга.
        Комкор Эйдеман следил из-под шелкового наве­са президентской ложи за эволюциями планеристки. Она и в самом деле артистично владела аппаратом. В одобрительных выкриках и слишком дружных апло­дисментах, пожалуй, проскальзывала нотка показной экзальтации, но успех был заслуженный.
        На Востоке нет секретов. Роберт Петрович уже знал, что парившая в зените Баян Сабиха — воспитанница самого Ататюрка[27 - Отец турок. Почетное звание президента Мустафы Кемаля.]. Говорили даже — жена.
        Летную подготовку она прошла в аэроклубе Осовиахима. Как председатель Центрального совета, Эйде­ман мог испытывать законную гордость. Что там ни го­вори, а общество ковало надежные кадры. Осоавиахимовский аэропорт в Тушино, высшая планерная школа в Коктебеле, сотни новых авиаторов, десятки тысяч па­рашютистов. У Якира в прошлом году выбросили тыся­чу двести десантников, а под Муромом, на последних московских маневрах, почти в два раза больше. И всю­ду тон задают осоавиахимовцы. Куда бы ни приезжал Роберт Петрович, обязательно встретится кто-то из бывших курсантов. Подумать только — турчанка! Мать не­бось в парандже ходит, а она — пилот.
        Первая летчица Турецкой республики.
        Мустафа Кемаль, встречаясь с гостем глазами, раст­роганно улыбался и широким жестом указывал на сто­лик, уставленный прохладительными напитками, под­соленными фисташками и сладостями столь изощрен­ного совершенства, что не вообразить и не переска­зать. Одной халвы и лукуму чуть ли не сто раз­новидностей. И все маслянисто лоснится, дразня мин­далем, фисташковой зеленью, ядрами фундука. От каждого усыпанного кунжутным семенем и маком ломтя так и хочется отломить хоть кусочек. Мутно- зеленые, как бериллы, цукаты, жирные дольки невидан­ного ореха кешью, черный финик, нежнейшая мушмала — глаза разбегаются.
        Никогда прежде Роберт Петрович не испытывал столько соблазнов. Льющееся с неба тепло, непривыч­ная яркость красок и вкрадчивый, как касание бар­хата, запах экзотических благовоний — все было внове, и дальность расстояний, обернувшись обманчивой уда­ленностью времени, нашептывала сказки Шехерезады.
        В Москве выпал и скоро истаял на мокром булыж­нике первый снег, а здесь назойливо припекало не­торопливое турецкое солнце и высокие тополя по-лет­нему сонно отсвечивали пропыленной листвой. Но тем­нело стремительно, и ночи, подсвеченные непривычно накрененной турецкой луной, пронизывали лютой стужей.
        Эйдеман уезжал с тяжелым сердцем. Аресты това­рищей, гнетущая обстановка в Военном совете и полная неизвестность впереди. Виталия Примакова он знал осо­бенно близко: вместе брали Льговский железнодорож­ный узел. И Юру Саблина — Якир сказал, что его тоже взяли, — помнил отлично по Сорок первой дивизии. Сом­неваться в них — все равно что сомневаться в себе. В Иеронимусе Уборевиче. В Грише Орджоникидзе!
        «К Грише нельзя обратиться?» — спросил Уборевича, когда они поздно вечером шли по улице Горь­кого, бывшей Тверской. «Ему сейчас и самому очень не просто. Все, что мог, он делал, теперь не может». — «А кто может?» — «Никто».
        Исчезали друзья, знакомые, люди избегали встреч, стыдились взглянуть друг другу в глаза. Не потому, что были в чем-нибудь виноваты. Угнетало унизи­тельное чувство полнейшего бессилия. Нечто грозное и неведомое, о чем лучше было не думать, заслоняло горизонты, подступало все ближе, подленькой струйкой просачивалось откуда-то изнутри.
        «Кроме планериста Минова и парашютистки Нико­лаевой, с вами поедет мастер парашютного спорта Шмидт», — перед самым отъездом перетрясли состав делегации. И первой мыслью было: «Уж не родствен­ник ли того Шмидта, Дмитрия?» Сразу нашелся успо­коительный ответ: «Быть такого не может. Знают, кого послать». И только потом обожгло стыдом.
        Планер сделал последний круг и пошел на сниже­ние. Баян Сабиха приземлилась в предместьях Анкары, где ее уже ждала машина.
        Парад продолжался. Перед трибунами промарширо­вали военные моряки.
        Мустафа Кемаль поманил драгомана и что-то шеп­нул ему на ухо.
        —      Господин президент спрашивает, как вам понра­вился полет.
        —      Переведите, пожалуйста, господину президенту, что я получил чисто эстетическое наслаждение. Такая чистота рисунка и неожиданность переходов свиде­тельствуют о высочайшем мастерстве. Хотелось бы знать, кто пилот.
        —      Вы его скоро увидите, — пообещал Мустафа Ке­маль. — Ваша оценка доставила мне удовольствие. Это был ответ тонкого специалиста и одновременно худож­ника. Я рад, что вижу в вашем лице не только прос­лавленного генерала, но и знаменитого революционного писателя, поэта...
        —      Мой вклад в литературу весьма скромен, — смутился Эйдеман. Про Баян ему рассказал полпред Карахан, о его поэтических опусах, надо думать, сообщили из турецкого посольства в Москве. Есть и на Востоке секреты, только их тут же выбалтывают.
        —      Поэт — учитель народа. Память о нем остается в веках. В нашей истории было немало славных поэтов- воинов... Ваша организация учит молодых людей воен­ному делу. Для Турецкой республики будет очень полезен опыт военной подготовки в СССР. Наша револю­ция — сестра Великого Октября. Но с тех пор воен­ная наука ушла далеко вперед.
        —     Оборона страны обеспечивается не только воору­женными силами, их выучкой и боевой техникой, но и способностью населения дать достойный отпор врагу, — Роберт Петрович с готовностью переключился на военную тему. Литературой он занимался всерьез, но свою известность, тем более за пределами родины, ни­чуть не преувеличивал. Рассказывать о деятельности Осоавиахима было намного легче. Названная им циф­ра — тринадцать миллионов членов — поразила прези­дента.
        —      Наверное, очень богатая организация?
        —      Очень богатая. Нас поддерживает вся страна. Сотни тысяч людей сдали нормы «Готов к ПВХО».
        —       А вот и наш герой! — Мустафа Кемаль пока­зал на открытый автомобиль, из которого вышла юная красавица в легком комбинезоне. Шлем Баян держала в руках, и ее роскошные волосы трепал ветерок. Преклонив колено перед красным флагом с полумеся­цем и звездой, она, сияя от счастья и гордости, повернулась лицом к президентской ложе. Мустафа Ке­маль сделал приглашающий жест. Планеристка по-военному доложила о выполнении задания.
        —      Молодец! — поблагодарил президент и указал место рядом с собой.
        —      От всей души поздравляю, — изобразив удивле­ние, Эйдеман выпрямился во весь богатырский рост. — Трудно пришлось в полете?
        —       Совсем нет, — она немного понимала по-русски. — «Трудно в учении, легко в бою», — произнесла почти по складам и радостно рассмеялась.
        «Прелестная девушка», — смущенно тронув раздво­енную мушку усов, подумал Роберт Петрович.
        —      В вашем лице, генерал, я хочу поблагодарить весь Советский Союз, — президент тоже поднялся. — С вашей помощью десятки турецких юношей и девушек узнали счастье полета, — он щелкнул пальцами, и в мгновение ока откуда-то из-за муслиновых занавесей возник пожилой господин во фраке. Ататюрк, не глядя, принял из его рук лакированный ларчик. — В знак дружбы наших народов и за содействие в обучении молодежи летному мастерству примите этот скром­ный подарок.
        —       Большое спасибо, господин президент, — Эйдеман осторожно раскрыл ларец. Утопая в сборках зеленого репса, в нем покоился массивный золотой портси­гар. На крышке красовался аэроплан, выложенный из ограненных изумрудов. Отчетливо читалась прихотливая вязь гравировки: «Эйдеману. Ататюрк. 25. X. 1936, Анкара».
        —      Кури на здоровье, — посмеялся вечером Кара- хан. — Насколько я знаю, президент авиационного об­щества «Турецкая птица» тоже приготовил для тебя оригинальный подарок.
        —      Хорошо встречаете, — пошутил Эйдеман.
        —       На Востоке любят роскошь и уважают гостей... Вообще-то положение не простое. В Ираке не без со­действия германской разведки произошел военный пере­ворот. Власть захватил профашист генерал-майор Бекир-Сидки. Снова со всей остротой встает вопрос о Баг­дадской железной дороге. Как ты знаешь, ее строила немецкая компания. От Коньи здесь, в Турции, через Багдад до Персидского залива. Сам понимаешь, что тут крепко задеты интересы Англии и Франции. На Ататюрка оказывают давление с самых разных сторон. В стране активизировались крайние силы. Линия на сотрудничество с СССР встречает растущее противо­действие.
        Старый большевик Лев Карахан стоял у истоков советской дипломатии. Он был правой рукой Чичерина, участвовал в заключении Брестского мира, поднял до уровня посольства запутанные отношения с Китаем, подписал японо-советскую конвенцию. Первый полпред в Польше, заместитель наркома иностранных дел, глав­ный архитектор азиатской политики, он быстро наби­рал высоту.
        Назначение в 1934 году в Анкару явилось недву­смысленным знаком опалы. Полпредство считалось вто­ростепенным. Но Карахан и здесь сумел проявить себя в полном блеске. Добившись новой, благоприятной для СССР Конвенции о режиме проливов, он вновь заста­вил говорить о себе во всех столицах мира.
        «Как у нас не умеют, не любят и не хотят ценить настоящих людей», — подумал Эйдеман. От При­макова, с которым виделся за месяц до его ареста, он слышал, что отношение к Леве прохладное.
        В ответ на шифровку, где сообщалось о прибытии советской делегации в Анкару, из заграничного бюро Риббентропа в посольство рейха поступило распоря­жение: «Срочно пришлите подробный отчет с фото­снимками (только через офицера)».
        Вице-консул Модель, оберштурмфюрер СС, бросился в транспортное агентство.
        По правилам дипломатической службы сотрудник, везущий секретные документы, занимал отдельное купе в спальном вагоне первого класса. Но дорога была настолько загружена, что билеты продавались чуть ли не на месяц вперед. Пришлось пообещать хороший бакшиш. Плацкарту доставили уже к отходу поезда.

        40

        Запах лака еще ощущался в заново отделанном ка­бинете на Принц Альбрехтштрассе. Приподняв фраму­гу, Гейдрих оставил тонкую щель и задернул што­ры. Пришлось включить добавочный свет.
        Прежде чем открыть совещание, он еще раз мет­нул косой, ускользающий взгляд на сотрудников. Ос­тался доволен. Здоровые, сильные, уверенные в себе, все в элегантно сидящих черных мундирах и, главное, молодые. Йосту и Крюгеру исполнилось, как и самому Гейдриху, тридцать два. Остальные только приближа­лись к тридцатилетнему рубежу, за которым начинается пусть медленный, но неотвратимый спад. Но до этого еще далеко. Хауптштурмфюреру Альфреду Науйоксу вообще двадцать пять. Член партии с тридцать первого года, в СД — с тридцать четвертого, он про­явил себя с самых лучших сторон на посту руко­водителя технической группы. Главное — создать сла­женный оркестр, ансамбль, способный мгновенно улав­ливать малейшие движения дирижера. Каждый мно­гократно проверен и прекрасно себя зарекомендовал. У каждого свои сильные и слабые стороны. Настал момент просуммировать, как в алгебраической задаче, плюсы и перемножить минусы, превратить их тем са­мым в полезную положительную добавку.
        Итак: Дернер, Крюгер, Янке, Науйокс, Йост. Всего семь, вместе с Беренсом и Шелленбергом. Совершенное и счастливое число мирового порядка. Он, Гейдрих, восьмой. Число универсальное и тоже счастливое — восемь румбов пространства. Притом четное, когда ми­нусы перемножаются в плюс. Восьмая буква алфа­вита — буква движения, его, Гейдриха, буква.Hitler,Himmler,Heydrich. Все взвешено и продумано до ме­лочей, включая и эти метафизические бредни.
        —      Друзья! — с несвойственной для него патетикой обратился Гейдрих. — Вы, конечно, догадываетесь, за­чем мы собрались. Скажу без предисловий: план одоб­рен и с этой минуты вступает в действие. Однако, прежде чем начать обсуждение, считаю своим долгом напомнить высказывание фюрера на юбилее национал- социалистической организации студентов: «Тот, у кого недостает фантазии, ничего не добьется...» К счастью, все вы обладаете этим превосходным, истинно немец­ким качеством. Вам присуще и другое — холодный, ана­литический расчет. Позвольте выразить уверенность, что, сочетая одно с другим, мы добьемся желаемого успеха... А теперь прошу внимания, — он заговорил привычно-напористым тоном. — Межведомственная перепи­ска абсолютно запрещается. Как исключение, возможны запросы и требования, не раскрывающие даже наме­ком существо операции. Они проходят под грифом: «секретный документ государственной важности» и «только через офицера». Общее руководство возла­гается на штандартенфюрера Беренса... Вопросы, гос­пода?
        —     Вопрос один, группенфюрер, досье «Спецотдела «R», — приподнялся Науйокс. — Без этого нельзя начи­нать работу.
        —      Начинать не только можно, но и необходимо, — Гейдрих дал знак не вставать. — Скажу даже больше: начнете именно вы, Альфред. Гвоздем программы будет письмо маршала Тухачевского. Текст набросает Беренс. Он знаток России, ему и карты в руки. В перво­начальном варианте не должно быть ни обращения, ни подписи и вообще ни единого имени. В этом виде документ поступит на консультацию к нашим рус­ским сотрудникам, которые, возможно, внесут отдель­ные уточнения: стилистика, местный колорит и прочее. После этого мы с Беренсом заполним пробелы. Вы, Науйокс, безотлагательно и, само собой, строго конспи­ративно подберете подходящего гравера и специалиста по почеркам. Лучше всего, если обе профессии соеди­нятся в одном лице. Подделка, — из богатого набора синонимов группенфюрер употребил словоFalsifikat^[28 - Falsifikat — подделка. Falschung — фальсификация, подлог. Falsum — подделка, обман.]^в его строгом значении, — должна быть образцовой. Этоочень ответственное задание. Самое ответственное на данном этапе. Вы все поняли, Науйокс?
        —      Так точно, группенфюрер.
        —      И не требуете, не сходя с места, выложить вам образец почерка Тухачевского?
        —      Пока я буду подбирать специалиста, высочайше­го класса специалиста, образец, вероятно, будет?
        —      Отлично, Альфред, вы действительно все поня­ли... И спасибо вам за доверие.
        Офицеры сдержанно улыбнулись. Гейдрих всегда с упорной последовательностью долбил в одну точку, но не терпел бездумной покорности. Только осознан­ное подчинение высшей воле приносит плоды. В рам­ках компетенции проявление разумной инициативы по­ощрялось.
        —      Письмо будет написано от руки или напечатано на машинке? — спросил Науйокс.
        —       Хороший вопрос. Я полагаю, что напечатано. А вот где достать русскую пишущую машинку, да ещё та­кого типа, какой используется сегодня в советском оберкомандо, — ваша задача, хауптштурмфюрер. На­сколько успешно вы справитесь, будем судить по конеч­ному итогу... Еще вопросы?.. Тогда о самом письме. Это касается всех, не только Беренса и Науйокса. Не в лоб, тем не менее достаточно ясно нужно создать впечатление, что Тухачевский и другие вы­сокопоставленные военачальники находятся в тайном сговоре с немецкими генералами, не одобряющими, ска­жем так, идеи национал-социализма... Кандидатуры продумаем после!.. Обе группы, советская и немецкая, готовят, соответственно в Москве и Берлине, государст­венные перевороты. Цель: установление режима воен­ной диктатуры с последующим разделом Европы. Крайне важный момент! На заключительной стадии не исключена направленная утечка информации, что ока­жет влияние на систему союзов Москва — Париж, Моск­ва — Прага в желательном для нас направлении. Пись­мо Тухачевского надлежит подкрепить широким спек­тром документов, желательно -подлинных. В целом «Красная
папка» должна иметь вид ординарного дела, которое находится в производстве нашей контрразвед­ки. Русским будет передана лишь фотокопия, причем не слишком качественная. Это подкрепит версию, что некто, назовем его «Z», рискуя жизнью, проник в архив и второпях, приноравливаясь к условию осве­щения, произвел пересъемку. О мотивах «Z» подумаем отдельно. По всей видимости, мотивы обычные: ма­териальные затруднения, долги и так далее. Короче говоря, основная масса документов «Красной папки» ка­сается не столько Тухачевского и русских вообще, сколько наших генералов-изменников. Мифических, подчеркну, ибо немецкий генералитет беззаветно пре­дан фюреру. Эти мифические, но с подлинными имена­ми изменники находятся под подозрением. На них, до­пустим с двадцать пятого — двадцать шестого года, заведено наблюдательное производство. С первых офи­циальных контактов между рейхсвером и РККА. Та­ким образом, в дело должны быть подшиты письма, донесения, служебные записки ответственных лиц — фамилии подлинные! — которым полагалось бы вести расследование такого рода контактов. Мысль ясна?.. Совершенно верно — сводки
телефонного прослушива­ния, протоколы допросов возможных свидетелей с под­пиской о неразглашении. Словом, тривиальное про­изводство, по всем законам полицейской бюрокра­тии. Но в меру! Ни одного бесспорного доказательства, одни косвенные улики. Письмо Тухачевского должно заставить предполагать многолетнюю переписку. Оно всего лишь одно из многих — десятое, пятнадцатое — и случайно попало в руки закона. Или не случайно? Тогда нужно дать объяснение — как... Надеюсь, Беренс придумает, если остановится на таком варианте. Имена генералов, наших и русских, должны попадаться, под­черкиваю — попадаться.Где-то упомянуто в письме, где-то записано, да еще с вопросительным знаком на полях рукой следователя. Их надо дозировать по прин­ципу экономной домохозяйки. Суп должен быть под­солен в самую меру. Пусть русские выискивают. Вы­искивают и находят. Несколько слов о наших генералах-предателях. Их измена еще не вызрела оконча­тельно. Это скорее доведенная до критической точки фронда. Она уже не может быть терпима, но еще не дает повода для немедленного ареста. Улавливаете мою мысль?.. Будем держаться на этой зыбкой
границе. Она провоцирует охотничий инстинкт, вызывает иллю­зию подлинности. Я не отказываюсь от идеи даже ин­сценировать арест какого-нибудь престарелого господи­на из Цоссена... Такова в самых общих чертах гене­ральная идея. Прошу высказываться.
        —      Гениальная идея, — саркастически спародиро­вал его Шелленберг. — При условии, что Сталин дейст­вительно собирается устроить маленькое кровопуска­ние своим фельдмаршалам.
        —      Именно на это и хочется обратить внимание. План великолепен по форме, но бесперспективен по су­ществу, — спокойный голос Янке лишь подчеркивал смелость суждений. — Личность Скоблина до крайности подозрительна. Он имел контакты с советской развед­кой. Где у нас гарантия, что сведения о так назы­ваемом заговоре не подброшены НКВД? Мы, конечно, можем спросить себя: «С какой целью?» Допустим, для того, чтобы бросить тень на наших действитель­но преданных фюреру и рейху генералов. Скомпро­метировать кого-то из них. Откуда мы знаем, какие планы вынашивают в Москве? Возможно, там хотят заманить нас в ловушку, подтолкнуть к принятию ошибочных решений. Мы ничего не знаем. Поэто­му я предлагаю воздержаться- от - сомнительных дей­ствий.
        —      Предлагаете? — Гейдрих вздернул массивный подбородок. — После того как я сказал, что решение принято?.. Сдайте оружие.
        —      Но... Простите, группенфюрер, у меня нет ору­жия, — Янке беспомощно развел руками. — Мой револь­вер лежит в ящике стола...
        —      Вот и превосходно. Отправляйтесь под домашний арест и хорошенько подумайте. Если придет что-ни­будь стоящее, позвоните Беренсу. Он мне доложит.
        Янке вскочил, качнул головой и с вымученной медлительностью засеменил к двери.
        —      Благодарю, господа, — отрывисто бросил Гейд­рих. — Штандартенфюрера Беренса прошу задержать­ся... Ну как? — спросил, когда остались одни. — По- моему, только сегодня я сам для себя все оконча­тельно сформулировал.
        —       Скажу тебе честно: я просто заслушался! Без сучка без задоринки, как выражаются россияне... Но признаюсь со всей откровенностью: в сомнениях Янке есть известный резон. Мы ведь и сами об этом думали... Его, конечно, здорово занесло, но в целом он очень способный и преданный офицер.
        —                     Защищаешь?.. Не надо. Если бы я решил поста­вить на нем крест, то не отправил разгребать снег перед домом... У него ведь отличный особняк. Знаешь?.. С прекрасным садом. Раньше там жил какой-то еврей... Пусть поостынет малость, придет в себя. Это на пользу.
        —      Я тут тоже кое-что обмозговал, Рейнгард. У тебя есть время?
        —      Конечно, давай...
        —      Начнем с внешнего оформления. Я предлагаю обычную папку «ОКВ, отдел «Абвер-заграница».
        —      Заграница?
        —      Именно! Тут тонкий ход. С кого начали? Разу­меется, с русских. Завели дело, а когда увидели, как развертывается, не стали передавать. Между разведкой и контрразведкой всюду грызня. Вот увидишь, они клю­нут на это. Примерят на себя и поймут, как надо.
        —      Допустим, дальше.
        —      Сверху будет штамп бюро Канариса, а внутри, где-то в самом конце, его собственноручная докладная. На имя фюрера. Заподозрив в измене генерала, он просто обязан запросить согласие на следственные дей­ствия. Допустим, он сам решил вступить в контакт с подозреваемыми, чтобы вытянуть...
        —      Понятно, — Гейдрих быстро набросал на листке схему. — Дальше.
        —      В докладной только немецкие имена. Связь с еди­номышленниками из РККА вытекает из контекста. Затем следует одобрительная виза фюрера и поручение Борману, а Борман в свою очередь адресуется к тебе: «Установлено ли наблюдение за генерал-полковником Большая Задница и генерал-лейтенантом Свинячая Со­бака?..» В таком духе. Помимо всего прочего, это объяс­няет, как дело из абвера перекочевало в СД.
        —      Ты окончательно спятил, мой бедный друг? Под­делать подпись Канариса, Бормана — плевое дело. Но фюрера!.. Мне еще многое предстоит совершить на этом свете, старина.
        —      Подпись не обязательна. Достаточно бланка.
        —      Тебе не кажется, что мы сами все усложняем? Подваливаем себе лишней работы?
        —      Нет, не кажется. Янке не настолько глуп, как может показаться. Если с нами действительно хотят поиграть, то мы подкинем такое, что превзойдет все их ожидания. У них коленки затрясутся от страха. Бланк канцелярии фюрера! Резолюция Бормана! Шутишь! С этим в жмурки не поиграешь. Такое нельзя спрятать. Такое надо докладывать на самый верх... Судя по тому, как они решают свои вопросы, результат будет. Я уверен.
        —      Я еще подумаю, но, кажется, ты меня убедил. — С застывшей улыбкой Гейдрих смял лист со стрелками и квадратиками, сжег его в пепельнице и ссыпал черные хлопья в корзину, выделанную из слоновой ноги. — Попробуем убедить кремлевского дядюшку в том, что его ложь — чистая правда.

        41

        Тяжелый транспортный самолет с двумя танкетка­ми в чреве пошел на взлет. На припорошенном поземкой поле отчетливо обозначились графитовые полосы. Взвихренный пропеллерами снег медленно оседал в морозном тумане, заметая следы шасси. Описав над аэродромом широкий круг, машина пошла на по­садку.
        —      Желаете осмотреть, товарищ командующий? — стараясь перекричать рев моторов, Горбачев сомкнул пальцы рупором.
        Когда замерли стальные лопасти, Уборевич протер пенсне и, отогнув полу шинели, опустился на колено. Главный инженер торопливо обмел бетонный шести­угольник и сразу принялся очищать следующий. «Пче­линые соты», так красиво обрисованные ледяной круп­кой, чуть не стоили ему головы.
        Начальник строительства ржевского аэродрома Терс­кий неосторожно похвастался на высоком совещании невиданной производительностью: «Тысячу квадрат­ных метров полосы даем в сутки». — «Как же вам уда­лось?» — изумился Иероним Петрович. «Это все наш главный — товарищ Горбачев. Рифление плит больше всего тормозило, а как только он отменил...» — «Отме­нил? Кто позволил? Как же будут садиться самоле­ты?!» — «Но ведь производительность увеличилась почти в три раза, товарищ командующий... Мы и бетон укладываем по-новому, и площадь опалубки в четыре раза больше...» — «На кой черт мне ваши цифры! Есть проект, технология, наконец, указания центра. Вы на­рушили мою директиву и пошли на поводу авантюри­ста, если не хуже... Пусть прокурор разбирается, где тут очковтирательство, а где вредительство!» Вот так оно было.
        Горбачева сразило прямо наповал. Едва добрел до гостиницы. Думал только об одном: у кого попросить револьвер. Он не знал, что командующий, прежде чем позвонить военному прокурору, послал в Москву само­лет за Сошиным и Овручевским — титанами инженерно-строительной мысли.
        «Прокурор подождет», — сказал он на следующее утро и распорядился продолжить совещание. Когда объявили Горбачева, зал возбужденно загудел: все счи­тали, что он уже арестован. Господи, боже мой! Во что обошелся ему этот доклад! Говорил, как во сне, ни на что не надеялся, не верил ни в доводы разума, ни в какую-то высшую справедливость. «Затирка, вибраторы, коэф­фициент трения, металлическая трамбовка, квадраты, шестиугольники...» Кому все это надо? Жуткое слово «вредительство» каленым железом прожгло виски. Но светила дали положительный отзыв. «Получается, что вы берете наши грехи на вооружение? — нарочито гром­ко подал реплику Уборевич. — И даже готовы внести изменения в проекты будущих аэродромов? Я верно понял, товарищ Сошин?» — «Верно. Полагаю, что ру­ководство нас поддержит». — «В таком случае мне сле­дует принести извинения инженеру Горбачеву. Вместо суда его следует представить к награде...»
        С тех пор Горбачев не упускал случая, чтобы проде­монстрировать командующему качество работ. Бетон­ные шестиугольники выдержали все испытания. Полоса могла принимать не только двадцатитонные, но и более тяжелые самолеты.
        —       Как всегда, никаких претензий, — заключил Убо­ревич. — Стыки ничуть не изменились. — Он понимал состояние инженера.
        —      Шестиугольник, товарищ командующий. Все углы тупые — сто двадцать градусов.
        —      Поедем смотреть доты.
        Шофер Юняев, остервенело крутанув ручкой, завел остывший на холоду «ЗИС».
        Работы по укреплению западных границ шли ши­роким фронтом. Одновременно со строительством укрепрайонов и аэродромов прокладывались новые доро­ги, но качество их оставляло желать лучшего.
        Ехали по рокаде в сторону Полоцка через еловый лес. Вдоль обочин громоздились свежесрубленные деревья и горы грунта. За головной машиной следовала «эм­ка» командующего ВВС округа Локтионова. Над уку­танным в кожаный чехол радиатором курился легкий дымок. Из-за колдобин и скольжины шли на малой скорости.
        —      Путь не близкий, — пожаловался начальник политуправления Аронштам. — Размахали хозяй­ство.
        —      А то ты не знаешь почему. Мощь современной авиации такова, что нам не удастся защитить в военном отношении Минск и Смоленск, — Уборевич закончил писать и протянул листок инженеру. — Никаких зени­ток не хватит. Формирование войск должно прохо­дить глубоко в тылу. Перво-наперво бомбардировке подвергнутся железнодорожные узлы... Это вам, Геор­гий Тимофеевич, — он кивнул Горбачеву. — Центр тя­жести прошу перенести на строительство дзотов. Тут вы определенно запаздываете.
        —      Бетон — самое узкое место, — начал объяснять Горбачев, посмотрев краткие замечания: объемистых актов обследования командующий не признавал. — По­ка замесят, пока подвезут... Арматура ржавеет... И все тяп-ляп, лишь бы скорее отделаться. В войсках такое же положение.
        —       Что я могу сказать?.. Застарелые наши беды. Каждый призыв из деревни приносит в казармы трид­цать пять малограмотных на сотню. Но эти малогра­мотные, по сути дела, совершенно неграмотные. Еле-еле напишут фамилию и в час прочтут две страницы. Сплошь и рядом попадаются бойцы, которые не знают, кто такой Гитлер, кто такой Сталин, где Запад, где Вос­ток. И мы мучаемся, обучаем грамоте. Да что там крас­ноармейцы! У нас есть инженеры и техники, которые не знают дробей, потому что в средней школе не прохо­дили. Тут уж не до термодинамики. И так всюду. Отчего взрываются шахты, ломаются закупленные на валюту станки, сходят с рельсов поезда?.. Конечно, есть и вре­дительство, но главные наши враги — все-таки безгра­мотность и неумение. Между действительно инженером и инженером по должности ой какая дистанция, Геор­гий Тимофеевич... Воспитывать надо, растить людей. Ничего нового я вам не скажу.
        На место прибыли под вечер. Над лесом скучно дот­левали прожилки зари. Рыхлые комья уродливо торча­ли из-под пелены снега. С разбивкой местности геоде­зисты управились в срок. Возле котлованов под огневые точки вкось и вкривь торчали вехи.
        Уборевич вытащил из планшета карту и пошел пря­миком через вздыбленное поле. Поднявшись на промо­роженный отвал глины, огляделся по сторонам.
        —       Вон тот овраг попадает в зону обстрела? — он подозвал Горбачева. — Дот углубится метра на полтора. Амбразура окажется примерно тут... Получается мерт­вое пространство.
        —      Надо бы проверить.
        —      Проверьте.
        Пришлось ползти по земле.
        День рождения Нины Владимировны решили отме­тить в Гнездово, на даче — большом рубленом доме, единственным украшением которого были незатейли­вые наличники. Грубо сколоченные лавки и стол впол­не соответствовали струганым бревнам, все еще липким после олифы. От большой русской печи шел благодат­ный жар. Вкусно пахло горячими пирогами.
        Почти весь паек Уборевич отдал шоферу. Как и все большие семьи, Юняевы едва сводили концы с концами.
        —       Сами-то с чем останемся? — попеняла домработ­ница. — Гостей же назвали. Чем угощать-то? Судаком у томате? Ох, мамочки, нету на вас управы. Хоть бы кол­баску забрали.
        —       Ничего, без еды не останемся. Мясо есть, картош­ки вдоволь, полкадки соленых огурцов.
        —      Много вы понимаете, Иероним Петрович! А гото­вить чего? Это ж день рождения! Не абы как... Готовить чего будем? Опять кислые щи да вареная свинина? Вы же командующий!
        —       Вот и отлично, Мария Федоровна... Ванилью-то как пахнет! Прямо слюнки текут. Кисель клюквенный будет?
        —      Вот те раз. Снова здорово. Праздник называется. Деликатесы-то где?
        —      А я их и сызмальства не едал. И так хорошо бу­дет. Вот только водки, боюсь, не хватит. Народ уж боль­но подобрался крепкий. Не то чтобы лют, но определен­но заинтересован.
        —      Да есть она у нас, есть. Нина Владимировна и вин­ца припасла — «Абрау-Дюрсо».
        Первыми с большой коробкой шоколадного набора пришли Локтионовы. Потом оба заместителя — Апанасенко и Жильцов. Комкор Ковтюх преподнес хозяйке дома флакон «Красной Москвы» и огромный букет изысканных бледно-кремовых хризантем.
        —      И где вы только достаете! — Нина Владимировна счастливо порозовела. — Настоящий волшебник...
        —      Царице бала, — Ковтюх склонился к руке. Штабс- капитан русской армии, он в восемнадцатом стал ком­мунистом. Воевал за Царицын, Ставрополь, Тихорец­кую, Краснодар, командовал десантом против войск Улагая. Но грубоватый шик строевого офицера сохра­нил до седых волос. Он был старше Уборевича всего на пять лет.
        Заговорили, конечно, о службе.
        —       Как там наш Смушкевич? — спросил Апанасенко. — Есть какие-нибудь известия?
        —      Летает, — многозначительно опустил веки Убо­ревич. — Наводит страх на фашистов.
        —      Генерал Дуглас!
        —       Дорого бы они дали за то, чтоб узнать его имя... Бывает, поймаешь Берлин, да и не только Берлин, а какой-нибудь Танжер, как обязательно услышишь про Дугласа... Звучит!
        —       С твоим аппаратом немудрено ловить, а у меня только вой и хрипы.
        —       Да, знатная штука, не могу нарадоваться, — сму­щенно улыбнулся Иероним Петрович. Подаренная ко­мандованием радиостанция доставила ему немало вол­нующих минут. Он не только был в курсе событий, но как бы и сам в них участвовал. Газеты и сводки для служебного пользования не шли ни в какое сравнение.
        —       Мои орлы завалили штаб рапортами, — как бы между прочим заметил Локтионов. — Прямо не знаю, что отвечать... Шугануть рука не поднимается — сам грешен...
        —       То-то и оно, — Уборевич не замедлил разрушить его надежды. — Если все улетим в Испанию, то кто будет защищать западные границы?
        От Тухачевского он знал об остром разговоре в Кремле. «Мы не настолько богаты классными летчи­ками и танкистами, чтобы без ущерба оголять лучшие округа, — предостерег Михаил. — Наша армия в общей массе пока еще не такая, чтобы ее можно было показы­вать Западу». — «Так что же вы делали все эти годы, если не смогли поднять армию на нужный уровень?» — зло спросил Сталин. «Из трех лет, запланированных на реорганизацию, минимум полтора ушли на второ­степенные и даже третьестепенные дела не по вине ар­мии, и вам, товарищ Сталин, это известно больше, чем кому другому. Из-за непрерывного численного роста нам остро не хватает командного состава, особенно выс­шего и старшего. Почти половина старших команди­ров без среднего образования».
        —      А что, война будет, Иероним Петрович? — тихо спросила секретарша Смирнова, подняв на командую­щего опечаленные глаза.
        —      От нас не зависит. Но о войне будем думать завт­ра, а сейчас — все за стол! Враг только сильного боится.
        Ужин прошел на удивление весело. С длинными тос­тами, розыгрышами. Когда кто-то предложил выпить за «нашего командарма», Уборевич требовательно засту­чал вилкой о графин.
        —       Никаких командармов! Подхалимажу — бой! Я еще не дошел до того, чтоб отнять у жены праздник. Давайте лучше споем.
        Ковтюх затянул «Дивлюсь я на небо, тай думку га­даю...». Потом спели «Орленка» и громко, с подъемом — «Если завтра война, если завтра в поход...».
        Едва кто-то начинал, тут же подхватывали: репер­туар был почти неизменным.
        Женщины незаметно убрали со стола, а пение про­должалось. Горбачев повел было «Дальневосточную», но его перебили, и, оглашая прихлынувшую к окнам ночь, полилась другая, любимая:
        И останутся, как в сказке, Как манящие огни, Штурмовые ночи Спасска, Волочаевские дни...
        —      А ведь это про вас, Иероним Петрович, — сказа­ла Смирнова, завороженно вглядываясь в кромешную стынь. — Про вас, — она словно что-то провидела там, далеко-далеко, проникшись тревожной дрожью неведо­мо откуда летевших радиоволн.
        Уборевич безотчетно последовал за ее тоскующим взглядом. В черном стекле светилось отражение аба­жура.
        Все решили, что пора танцевать. Ковтюх сменил иголку, закрутил патефон.
        —       «На сопках Маньчжурии»! — объявил не без тор­жественности, ставя пластинку. — Кавалеры пригла­шают дам.
        — Веселиться так веселиться! — Уборевич подхва­тил жену.
        Танцевали под «Черные глаза» и «Ответ на «Чер­ные глаза», под запрещенного Лещенко.
        Каким щемяще-хрупким казалось счастье.

        42

        После свидания с японским послом Гитлер отбыл на несколько дней в Берхтесгаден. Матово посеребрен­ный лес, безмолвие горной долины, величавое спокой­ствие снежных вершин. Здесь легче дышалось и дума­лось.
        Япония присоединилась к антикоминтерновскому пакту. Ось превращалась в опрокинутый треугольник, нацеленный вершиной на Азию и Пасифик. Знак воды и ада.
        Капитан Видеман осторожно положил подколотое к конверту письмо.
        —      От кого?
        —       От генерала фон Бека. Доставили из канцеля­рии... Второе за неделю.
        —      Придется его принять.
        —      Я позвоню генералу.
        Они обивали пороги группами и поодиночке. Сна­чала Гальдер и Фрич, потом Бломберг, теперь этот на­зойливый Бек. «Плохо не то, что мы делаем, а как мы делаем». Много он понимает! Фюрер нуждался в красно- лампасных педантах с моноклями, но ощущение посто­янной зависимости глубоко уязвляло его ранимое серд­це.
        Бек — честолюбец и критикан. С Беком ясно. Но Бломберг! Кажется, получил все — возможное и невоз­можное. Министр, маршал, заместитель председателя имперского совета обороны. Его, фюрера, заместитель. И не успокаивается, продолжает интриговать. Хочет усидеть на двух стульях, остаться угодным и тем и этим.
        Но дело он знает, этого у него не отнимешь.
        Завершена третья волна формирований. Численность вермахта достигла установленной «Законом о воинской повинности» нормы. Срок службы увеличен до двух лет.
        Под давлением фюрера Бломберг снабдил прошло­годнюю директиву решительной добавкой: «...Начать
        войну внезапным нападением, необходимыми силами и в момент, когда это потребуется».
        Под его руководством имперский совет обеспечил оперативное взаимодействие партийно-государственного аппарата, индустрии и вермахта. Нейрат, Шахт, министр народного хозяйства Шмидт и даже сам доктор Геббельс входят в совет на правах членов. Министр просвещения Руст послушно санкционировал приказ о сокращении учебного года на три месяца. По всей стране гимназисты проходят военную муштру. Владельцы ав­томашин считают почетным долгом вступить в Наци­онал-социалистический автомобильный корпус. Под руководством офицеров формируются кадры для мото­ризованных дивизий. Любители верховой езды зачисля­лись в Корпус кавалерии. Окружные и районные спорт- фюреры отвечают за физическую подготовку будущих новобранцев. Еще вчера буйные и неукротимые штур­мовики послушно маршируют на плацу под окрики ар­мейских фельдфебелей и лейтенантов.
        «Никогда и нигде вооруженные силы не были столь тождественны государству, как сейчас». Рейхенау прав. Никогда и нигде.
        Только за первый год новой власти генеральский контингент вырос почти в десять раз. Ни на какой войне нельзя получить столь быстрое продвижение. Мюнхенская золотошвейная мастерская едва поспевает с поставкой знамен для новых полков и дивизий.
        Начальник военно-экономического штаба генерал Томсен, фактотум Бломберга, контролирует деятель­ность всех заводов оборонного значения. Совместно с директорами концерна «ИГ Фарбениндустри» его штаб разработал график выпуска продукции в военное время. Необъятная власть не вскружила Бломбергу го­лову. Он просто растерялся перед обилием врагов и не­доброжелателей. Гитлеру докладывали, что уполномо­ченный по четырехлетнему плану генерал-полковник Геринг глушит ярость добавочными инъекциями мор­фина. Не ему, второму человеку, а «Резиновому льву», баловню случая, дана привилегия приказывать от име­ни фюрера. Получить в мирное время маршальский жезл тоже мало кому удавалось. Словом, есть чему по- . завидовать.
        Бломберг понимает, кому он обязан взлетом, и знает, где можно найти защиту.
        «Вермахт верен клятве, данной Адольфу Гитлеру», — заявил он от лица армии. И это не пустые слова.
        «Вермахт отныне и на все будущие времена сде­лался носителем германского оружия и наследником его славы!» — ответил на заверения фюрер, специаль­но приурочив свою речь к ноябрьскому параду боль­шевиков на Красной площади.
        Конечно, Бломбергу приходится маневрировать. Ге­нералы кайзеровской закалки находят темпы чересчур резвыми. Тот же начальник генерального штаба сухо­путных сил Людвиг фон Бек считает, что грядущая война требует более основательной подготовки. В своем кругу он не останавливается перед такими рискован­ными заявлениями, как «национальная катастрофа», «авантюра», и упрямо бомбардирует предостерегающи­ми записками.
        «Нытик и паникер» — характеризует его секретная служба в еженедельных сводках. Вместо того чтобы обуздать наглеца, Бломберг принялся вилять, чуть ли не заискивать. Встал в позу стороннего наблюдателя. Он жестоко ошибается, если думает, что фюрер возьмет на себя роль третейского судьи. А Бека нельзя не выслу­шать. Пусть выскажется до конца.
        —      Ваши предложения, генерал, заслуживают прис­тального внимания. Мне доставило удовольствие лиш­ний раз убедиться, что армия одобряет стратегический курс национал-социализма.
        —      Совершенно верно, — подтвердил Бек. — Герма­ния нуждается в более обширном жизненном прост­ранстве как в Европе, так и в колониях. Первое можно приобрести только путем войны. Но для этого нам пона­добятся более продолжительные сроки. Мы двигаемся стремительными рывками, тогда как необходимо плано­мерное продвижение по всем позициям военно-хозяйственного строительства. Без независимой от мирового рынка сырьевой базы нельзя позволить себе риск за­тяжного конфликта. В условиях войны на два фронта он практически неизбежен. Дороги атакующим колоннам должен прокладывать не только господин Тодд, но и господин Нейрат. Пока я не вижу надежной внешнепо­литической предпосылки. Здесь, как и в вопросах хо­зяйства, нужна настойчивая постепенность. Сначала дипломатически изолировать противника, потом молни­еносно его сокрушить, затем нормализовать обстановку и сосредоточить силы для следующего удара. Постадийно и методически.
        Гитлер понимал, что за наглыми поучениями фрон­дирующих теоретиков прячутся страх и интриги. Страх доминирует. Призрак войны на два фронта преследует их даже во сне. Отсюда упорные требования союза с Англией, по крайней мере гарантий английского ней­тралитета. Он, фюрер и рейхсканцлер, и сам был бы рад швырнуть им такие гарантии. Как укротитель мясо в клетку грызущихся львов. Если бы заполучить этот козырь! Но его не было на руках ни тогда, когда при­нималось решение о вступлении в Рейнскую зону, нет и теперь, когда нация выходит на пути грома.
        «Человечество нуждается не только в войнах вообще, но в величайших ужасающих войнах, следовательно, и во временных возвратах к состоянию варварства». Ницше видел куда дальше, чем кроты, нажившие гемор­рой в штабах. Они собираются драться в белых перчат­ках. Но тотальная война не подчиняется математичес­ким выкладкам.
        Пределов, которые ставит опыт и разум, Гитлер не понимал. Инстинкт подчинялся не логике, а внушению. Его могла обуздать лишь превосходящая сила. Очутив­шись после попытки переворота в заточении, впрочем, не слишком обременительном, он раз и навсегда усвоил нехитрую истину: армия — олицетворение силы. В кратчайшие сроки ему удалось соединить вермахт с дви­жением и в мирное время поставить под ружье целое государство. Подобного слияния сил история еще не зна­ла. А портные из Цоссена кроили по прежним меркам. Их амбициозная фанаберия уже лезла из горла, но приходилось терпеть во имя высшей цели.
        Фюрер наперед знал все, что могли сказать Бек, Гальдер и прочие.
        Их страхи прямиком вытекали из ими же разрабо­танных планов. На тот случай, если Франция и Россия выступят на стороне Чехословакии, генштаб намеревал­ся основную мощь сосредоточить на Западе, оставив на Восточном фронте лишь минимально необходимое прикрытие: у СССР и Чехословакии общей границы нет. Более оптимистичный вариант исходит из расчета, что на первом этапе не только СССР, но и Франция ограничат свои действия флотом и авиацией. При таком развитии событий Чехословакия будет сокрушена мас­сированным ударом по двум основным направлениям. Это автоматически приводит в действие «особую опера­цию «Отто» — военный аншлюс Австрии. И в том, и в другом случае Британия с ее могучим флотом как бы выносилась за скобки. Однако именно вмешательство англичан уже на начальном этапе плана «Грюн» (Че­хословакия), да еще совместно с Польшей и Литвой, могло поставить рейх перед угрозой уничтожения. С этим нельзя не считаться.
        Фюрер и не пытался оспорить очевидные истины. О содружестве с Англией в переделе мира он писал еще в крепости Ландсберг. Отличие его, провидческого, скла­да ума от генеральского, приземленного, в том и заклю­чалось, что он умел видеть явление в динамике. То, что представляется неизменным сегодня, завтра может из­мениться до неузнаваемости. За годы, необходимые для подготовки к войне, в мире произойдут перемены, ко­торые и не снились недалеким потомкам Мольтке и Клаузевица.
        —       Наши планы имеют прежде всего мобилизующее значение, — фюрер попытался умиротворить строптиво­го генерала. — Важно установить контрольные сроки и выполнить все то, что должно быть выполнено. А окон­чательное решение я приму сообразно с обстоятельства­ми. Неизменно одно — Германия всегда будет рассмат­риваться как основной центр западного мира при отра­жении большевистского натиска. Это наша судьба, от которой никуда не уйти.
        В личном разговоре с вождем Бек не осмелился про­тиворечить.
        —      Я принимаю твое предложение, — сказал Гейдрих Беренсу. — Но с маленькой поправкой. Вместо «Абвер- заграница» мы возьмем «Абвер I «Восток». Так будет правильнее по форме.
        —       Пожалуй... А кого из наших вояк ты наметил? Это можно сделать, не дожидаясь архивов. В принципе мы знаем всех, кто контактировал тогда с русскими. Манштейн, например, возглавлял оперативную группу. Он дважды посещал Москву, присутствовал на манев­рах... Между прочим, высокого мнения о Красной Армии.
        —      Что ж, Манштейн так Манштейн. За остальными тоже дело не станет. Ведь это всего лишь спектакль. Тем не менее постараемся организовать режиссуру серь­езно... Кстати, кажется, наши приятели основательно перегрызлись. Бек на ножах с Бломбергом. Повсюду трубит, что министерство присвоило себе функции ге­нерального штаба. Он считает, что главнокомандующим по старой традиции обязательно должен быть началь­ник сухопутных сил.
        —      То есть Фрич? Интересно...
        —       Поэтому Фрич везде, где только может, поддер­живает Бека. Вместе с Редером и Кессельрингом. Они поперли против самого Геринга. В оценке испанского опыта — тоже полный разброд. Гудериан, Неринг и Мецш все надежды возлагают на прорыв танковых корпусов, объединенных в один ударный кулак. Бек, Гальдер и Эрфут, напротив, полагают, что прорыв глу­боко эшелонированной обороны будет столь же медлен­ным и затяжным, как и в прошлой войне. Я тут не слишком подкован, но, по-моему, полнейший раз­нобой.
        —      У русских примерно такая же ситуация. Стенка на стенку. И это, как у них говорят, льет воду на нашу мельницу.
        —       Тем лучше... Остается выбрать момент для опера­ции «Спецотдел». Я думаю провернуть ее с помощью парней из крипо. Небе посодействует.
        —      Как это понимать: «выбрать момент»?.. Охраня­ется одинаково и в будни, и в праздники.
        —       Охрана меня волнует меньше всего, — Гейдрих за­думчиво пососал зубочистку. — Я выжидаю, когда эти беки и бломберги выкинут очередной фортель. Думаю, что долго скучать нам не придется. Они у фюрера в печонках сидят.
        —      А Кейтель оказался неплохим малым!
        —      Вот он ведет себя правильно. Бломберг еще вспомнит своего Рейхенау.
        —      Главное, своими руками отправил его на повыше­ние!.. Нет, близкого человека лучше держать при себе.
        —      Поэтому я тебя и не отпускаю. Будешь расти здесь.
        —      Я никуда не рвусь, Рейнгард.
        —      И хорошо делаешь.
        —      Хочешь развеселю?.. Оказывается, у меня в Рос­сии отыскался в некотором роде однофамилец.
        —      Мало ли там немцев...
        —      Это — грузин или что-то похожее.
        —      Грузин? И тоже Беренс?
        —       Некто Лаврентий Берия. Партийный лидер Закав­казья, бывший начальник местного НКВД. Наша аген­тура в Баку сообщает удивительные вещи. Эти люди умеют работать. Никаких сантиментов.
        —       Берия и Беренс, — Гейдрих прислушался к зву­чанию. — Действительно, похоже.
        —      У него кличка такая — Беренс. Образовано из двух имен: Берия и Реденс. Реденс — бывший шеф Закавказского НКВД и, между прочим, родственник Сталина. Сейчас работает в Москве.
        —      Так чем же он замечателен, этот твой Берия?
        —       Идет по трупам. Перерезал всех мало-мальски сильных соперников. Если и в центре те же порядки, то мы на верном пути. Осечка исключается.
        С помощью приятелей из крипо Науйокс напал на след некоего Франца Путцига, художника-гравера, у которого в районе Берлин-Панков была превосход­но оснащенная мастерская. Путциг увлекался графоло­гией и хиромантией. Его готические экслибрисы с чер­тями, привидениями и скелетами пользовались боль­шим спросом среди библиофилов известного круга. Про­верили по картотеке — порочащих связей не оказалось. Местный блоклейтер охарактеризовал мастера, как че­ловека законопослушного и набожного. Заручившись рекомендацией одного из ветеранов «Общества Туле», Науйокс, понятно в штатском, отправился на реког­носцировку.
        Он застал Путцига за работой, когда тот прокатывал на станке листы «Плясок смерти» Гольбейна.
        —      Подделка? — приятно удивился хауптштурмфюрер.
        —      Что вы, господин! Как можно?.. Печатаю с ориги­нальных досок по заказу музея. На каждом оттиске будет выдавлен специальный штамп.
        —      Выгодная работа?
        —       Вообще-то да, хотя и не разжиреешь. Тут главное доверие, почет. Доски, которые резал великий мастер, дадут не каждому!.. И вообще в таком деле возможны всякие злоупотребления.
        —      Например?
        —       Как изволите видеть, я печатаю на бумаге сов­ременного производства. Будь на моем месте какой- нибудь мошенник, а таких в Берлине немало, он мог бы раздобыть десяток-другой старинных листков, накатать и пустить в продажу как подлинники. Риск, скажете вы. Да, риск. Но не всякий ведь остановится перед рис­ком. Соблазн велик. Одно дело выручить десять марок и совсем другое — тысячу.
        —      Значит, вы получаете десять марок?
        —    Десять получит музей. Мне платят по три марки за экземпляр. Но я не жалуюсь... Так какой у вас будет заказ, господин?..
        —      Мюллер, инспектор государственной тайной по­лиции Мюллер.
        —      Мюллер-гестапо? — Путциг от неожиданности выронил валик. — Я хотел сказать: сам господин Мюллер — начальник гестапо? — смущенно поправил­ся он.
        —       Ну что вы, — покровительственно улыбнулся На­уйокс. — Я всего лишь однофамилец генерала, скром­ный служащий... Однако дело, которое меня привело к вам, в высшей степени секретное и ответственное. Речь действительно идет о заказе, который, уверяю вас, будет щедро оплачен. Вы сами назовете цену. Однако заказ этот не совсем обычен, и, прежде чем ввести вас в курс дела, нам придется соблюсти небольшую формаль­ность, — Науйокс достал из портфеля отпечатанный на машинке договор. Самый обычный договор между за­казчиком и исполнителем, но с особым условием: от заказчика требовалась подписка о неразглашении. — Впишите свою фамилию, укажите сумму и подпиши­тесь внизу.
        —      Я... — Путцига раздирало сомнение. Отказывать господам из всемогущей тайной полиции страшновато. Язык не поворачивался. Но и очертя голову кидаться к ним в пасть — ничуть не лучше. Сосет. — Я обязан сделать это?
        —       Как вам сказать, господин Путциг? — Науйокс оценивающе оглядел его с головы до ног. — Долг каждо­го честного немца повиноваться приказу фюрера. Госу­дарственная полиция выполняет его волю, является, так сказать, проводником политики партии. Надеюсь, вы понимаете, что я обратился к вам не как частное лицо? Но мы никого не собираемся насиловать. Договор, который я бы все-таки рекомендовал вам скрепить своей подписью, предполагает добровольное сотрудничество. Поэтому мне хотелось бы услышать от вас недвусмыс­ленный ответ. Германия нуждается в вас, господин ху­дожник.
        —       Я... я согласен, — дрогнувшей рукой Путциг по­правил очки. Ничего не поделаешь: его взяли за глотку. Ближние и потому вполне конкретные опасения переси­лили дальние, быть может, мнимые, воображаемые. С отвращением взглянув на выпачканную ладонь, он отер ее о фартук, осторожно взял услужливо предложен­ное перо, аккуратно заполнил указанные места и вывел затейливый росчерк. Лишь строку со словом «рейхсма­рок» оставил пустой. — О вознаграждении мы сможем договориться после, когда я... узнаю, в чем должна за­ключаться моя работа.
        —      Что ж, — забрав бумагу, охотно согласился Науйокс. — Это и логично, и справедливо. Вы разреши­те? — не дожидаясь ответа, он присел на кушетку, нога на ногу, и указал место напротив. — Прошу.
        —      Позвольте мне вымыть руки? — гравер брезгливо понюхал черные от краски пальцы и направился к умы­вальнику. В ход пошли растворитель, пемза, какие-то щеточки, наконец дошла очередь и до мыла. Его он ис­пользовал весьма экономно.
        Это понравилось Науйоксу. В СС тоже шла объяв­ленная рейхсфюрером борьба с расточительством: раз­меры бланков для переписки сократили ровно напо­ловину.
        —      Прошу прощения, — Путциг плюхнулся в крес­ло. — Я внимательно слушаю вас, господин инспектор.
        Не называя имен, Науйокс принялся излагать по пунктам.
        —      Вы готовы выполнить такую работу, господин Путциг? — спросил он под конец.
        —      Работа непростая, — мастер намеренно затягивал ответ. — Надо обдумать... Пожалуй* я бы смог справить­ся с вашим заказом, но при одном непременном ус­ловии.
        —      Назовите.
        —      Я бы хотел попросить вас выдать мне официаль­ное подтверждение, что все сделано по вашему заданию и без всякого вознаграждения.
        —      Вот как? — Науйокс принялся озадаченно вер­теть носком сапога. Мистик оказался хорошенькой штучкой. — Вы хотите получить письменный документ? Я не ошибаюсь?                                  _____
        —      Да, письменный, по всем правилам.
        —      И что же, по-вашему, следует указать? Подроб­ный перечень операций? Гестапо, грубо говоря, поруча­ет господину Путцигу изготовить поддельные бумаги од­ного иностранного государства?.. Так вы это себе пред­ставляете? — Науйокс решил действовать убеждением. Техническая группа, которую он возглавлял, готовилась развернуть производство английских фунтов. Гравер та­кого класса — находка.
        —      Боже упаси, — подумав, ответил Путциг. — Та­кое мне и в голову не приходило. Напишите просто: гравер такой-то выполнил особое задание полиции в рамках своей специальности.
        —    Особое! — хмыкнул Науйокс.
        —      Можно просто задание. Только обязательно надо упомянуть, что я бескорыстно, по доброй воле послу­жил партии своим скромным талантом.
        —      Короче говоря, вы хотите что-то вроде охранной грамоты?
        Путциг скромно потупился:
        —      Надеюсь, я ничем не обидел господина инспек­тора?
        —       Нет, нисколько, — покачал головой Науйокс. Те­перь уже ему понадобилось поразмыслить. — Вы имели дело с факсимиле? — после некоторой заминки спросил он, желая удостовериться окончательно.
        —      Неоднократно.
        —      Например?
        —      Да мало ли?.. Пригласительные билеты, афиши выставок, экслибрисы — клиенты порой выражают по­добное желание. Мне приходилось гравировать подпи­си и великих людей! Гёте, Шиллера, Фридриха Ницше, даже кайзера Фридриха... Не желаете взглянуть? У меня имеются образцы.
        —      Покажите.
        Путциг пододвинул стремянку и полез куда-то на самый верх, где стояли плотно притиснутые один к дру­гому альбомы.
        —       Вот, извольте, — обдув пыль, он вручил Науйоксу увесистый том. — Тут собраны экслибрисы, испол­ненные для особо именитых людей за последние двад­цать лет.
        Путциг не преувеличивал. В его клиентуру входили писатели Карл Мэй и Ганс Эверт, дирижер Фурхвенглер, профессор Герди Троост — любимица фюрера, из­ваявшая сотни голых фигур с истинно нордическими пропорциями, даже сам астролог Ханнусен! Парня, ко­торый пустил пулю в затылок «величайшего предска­зателя двадцатого века», Науйокс знал лично. Попада­лись и деятели неарийского происхождения, вроде ху­дожника Либермана. Хауптштурмфюрера в первую оче­редь интересовали факсимиле. В альбоме их набралось с добрую дюжину. Одни библиофилы стремились уве­ковечить лично себя, другие щекотали самолюбие сла­вой титанов. Науйокс нашел подписи Наполеона, Бисмарка, Рихарда Вагнера. Исполнено было безуп­речно.
        — Я думаю, мы сумеем найти приемлемое реше­ние, господин Путциг, — Науйокс захлопнул альбом и тут же чихнул от пыли. — Завтра я сообщу вам наше решение, а это, — он погладил портфель, — останется у меня.
        Секретные переговоры между Чехословакией и рей­хом открылись в Галензее, в старинном особняке на берегу озера Крумме Ланке. Германский МИД представ­лял граф Траутмансдорф, чехословацкий — посланник и полномочный министр Зденек Мастный.
        Начало выглядело довольно обнадеживающе.
        —      Не стоит прислушиваться к пропагандистской риторике, — конфиденциально заверил Траутманс­дорф. — Политика Германии не направлена против ва­шей страны. Немецкий народ переживает величай­ший подъем. Неудивительно, что пангерманская идея получила такое гипертрофированное звучание. Она порой довлеет над разумом, и с этим нельзя не счи­таться. Но постепенно ажиотаж уляжется, пойдет на спад. Мы, трезвые политики, должны спокойнее относиться к эксцессам. Не ими определяется путь народов.
        —      Я разделяю вашу точку зрения, граф, но согла­ситесь, есть разница между заявлениями безответствен­ных лиц и официальной позицией. С территориаль­ными претензиями в наш адрес выступают руководите­ли Германии, сам канцлер. — Мастный дал понять, что ждет более определенного заявления.
        —      Все-таки, мне кажется, мы бы могли разрешить наши споры нормальным дипломатическим путем, — Траутмансдорф ограничился общей декларацией. — Я всегда выступаю за компромисс.
        —      К сожалению, и у компромисса есть границы. Ультимативные требования в территориальном вопросе, согласитесь, сужают возможности дипломатов. Но я могу только приветствовать вашу инициативу. Мы го­товы вести переговоры по любому вопросу и в любом месте, на любом уровне.
        —      Мне кажется, мы их уже начали, ваше превос­ходительство?
        —      И я счастлив, что встретил с вашей стороны ис­креннее желание добрососедства и мира.
        —       Признаюсь со всей откровенностью, господин Мастный, — Траутмансдорф помедлил, будто собираясь перед прыжком, и, отчетливо выделяя каждое слово, сказал: — Многое, если не все, будет зависеть от отве­та на один-единственный вопрос: как поведет себя Че­хословакия в случае вооруженного столкновения между Германией и Францией? Советско-чехословацкие обя­зательства волнуют нас значительно меньше. Мы не имеем ни общей границы с Советами, ни территориаль­ных споров.
        —       Наши отношения с Парижем целиком и пол­ностью определены двусторонним договором, — послан­ник мог дать только такое разъяснение. Нацисты оп­ределенно прощупывали почву. Едва ли Гитлер соби­рался в скором времени развязать войну на Западном фронте. Просматривалась иная цель: подорвать со­юзные договоры Чехословакии, оставив ее в полном одиночестве. Президент Бенеш и министр Крофта ожи­дали, что перед прыжком вермахта обострятся бои на дипломатическом фронте. Помощь русских увязана с выступлением Франции. Немцам достаточно пара­лизовать этот узел, и оба договора утратят действен­ность.
        Зловещий признак.
        —       Несмотря на немалые трудности, мне все же пред­ставляется, что шансы нормализовать обстановку дале­ко не исчерпаны, — Траутмансдорф всем видом давал понять, что ему есть что предложить чехам. — Возмож­но, нам удастся выработать обоюдовыгодные условия для соглашения. Если понадобится, я готов посетить Прагу.
        —      Ваша позиция, граф, подкрепляет присущий мне оптимизм. Смею заверить, что мое правительство ока­жет вам или любому другому германскому представи­телю теплый прием.

        43

        Получив приглашение министра иностранных дел, Уильям Додд решил взять с собой советника Майера. Пусть видит и слышит, как посол Соединенных Штатов пособничает большевикам. От инсинуаций и низкопроб­ных интриг все равно не уберечься.
        Войдя в приемную, он обратил внимание на портрет Гитлера в тяжелой раме черного дерева, водруженный в центре большого ампирного стола, за которым обычно собирались иностранные дипломаты. Примечательная новинка. Особенно на фоне картин в золоченых рамах эпохи Бисмарка. Ровно в час пополудни Дикгоф пригла­сил в кабинет к министру.
        —      Я рад, что вы нашли время принять меня, — улыбнулся Додд. Он не забыл, как в конце сентября его чуть ли не час продержали перед закрытой дверью.
        Нейрат сделал вид, что не понял намека, и без лиш­них слов вручил копию договора между Германией и Японией.
        Додд пробежал глазами преамбулу и первую статью:
        —       Надеюсь, что это будет способствовать предот­вращению войны?
        —      В этом суть пакта, хотя он и направлен против русского Коминтерна.
        —      Вот как? Вы, кажется, собирались положить ко­нец пропаганде?
        —      Здесь нет ни грана пропагандистской риторики, господин посол, — глядя куда-то в сторону, отчеканил министр.
        Додд живо припомнил последний разговор в этих сте­нах.
        «Мы не можем иметь дела с русскими коммуниста­ми», — напыщенно изрек тогда Дикгоф. — «Трудно не согласиться с тем, что русские совершают глупость, рас­пространяя по всему свету свою пропаганду, но ведь ваше правительство делает то же самое. Так на что же вы жалуетесь?» — «Наша пропаганда касается только немцев, живущих за границей. Мы имеем полное право рассматривать их как часть нашего народа». — «В Ка­наде проживает несколько миллионов американцев. По­чему бы и нам не потребовать аннексии?..»
        Ни тогда, ни тем более сейчас не имело смысла пре­рекаться. И Нейрат, и Шахт, и Дикгоф — все они в один голос твердят, что пора покончить с пропагандой. С большевистской, с еврейской, с масонской — словом, со всякой, кроме, конечно, своей собственной.
        Договор с Японией Додд предвидел еще два года на­зад. Он не сомневался в том, что Гитлер намеревается зажать Россию в клещи. Получив Австрию, Судеты, и Данциг, наци не замедлят выдвинуть притязания на прибалтийские государства. Это курс. Дипломатически­ми уговорами тут ничего не изменить. После многолет­него поношения всех рас, кроме арийской, они призна­ли японцев равноправным партнером. «Желтой опаснос­ти» больше не существует, — мысленно усмехнулся по­сол. — Что бы сказал старый кайзер Вильгельм, дожива­ющий век в Дорне? Впрочем, он ведь и сам не гну­шался союзом с азиатами. С турками, например. Слова, слова, слова. Прав Шекспир. Мир определенно смахи­вает на балаган. Жаль лишь, что гала-представление закончится повальным избиением публики».
        —      Благодарю вас, господин министр, за своевремен­ное оповещение о столь важном международном собы­тии, — Додд предпочел за благо откланяться. Визит продолжался около пяти минут.
        В приемной уже сидели, дожидаясь своей очереди, другие послы.
        —      Антикоминтерновский пакт? — тихо спросил Эрик Фиппс.
        Додд утвердительно опустил веки.
        —       Сегодня они оповестят об этом весь мир, — пони­мающе кивнул англичанин. — Наших газетчиков уже вызвали в министерство пропаганды.
        Устроившись на заднем сиденье, как положено по протоколу, справа от посла, советник Майер впервые нарушил молчание:
        —       Истинная направленность договора легко прос­матривается, сэр. Гитлер желает положить предел ком­мунистической деятельности за пределами СССР.
        —      По крайней мере, таково первое впечатление. Но, несомненно, есть и более глубинный аспект. В своих секретных статьях соглашение почти наверняка касает­ся чисто военных вопросов.
        —       Вы имеете в виду действия, направленные про­тив России? — оживился Майер. — Если на Дальнем Востоке начнется война, Гитлер способен оказать Япо­нии серьезную помощь.
        —      Против любой страны, которая не признает при­тязания агрессора на чужие территории. Мне кажется, что помимо всего они пытаются лишний раз припугнуть западные державы. — Посол глянул в окно.
        На Унтер-ден-Линден уже вывешивали флаги: бе­лый с красным солнцем, красный со свастикой в белом круге и зелено-бело-красный с крестом на подкоронном щите Итальянского королевства. Отель «Адлон» укра­сился гирляндой дубовых листьев.
        В министерстве пропаганды, куда для «важного со­общения» были вызваны журналисты, ждали появле­ния Риббентропа. Все уже знали, что именно он подпи­сал договор с германской стороны.
        —      Почему не фон Нейрат? — спросил Уолтер Ширер коллегу из лондонской «Тайме». — Ведь Риббентроп всего лишь посол.
        —       Всего лишь! А «бюро Риббентропа»? Фюрер вся­чески продвигает виноторговца. У нас, надо признать, он зарекомендовал себя не с самой лучшей стороны. Явившись в Букингемский дворец, начал с того, что отдал нацистский салют... Можете себе такое пред­ставить?.. На королевской аудиенции!.. Фигляр. Фрак сидит на нем, как на корове седло. А вот и он сам.
        Риббентроп вышел из боковой двери и развинчен­ной походкой направился к столу, сплошь заставлен­ному микрофонами.
        Первые пятнадцать минут он посвятил восхвалению пакта, всячески подчеркивая его значение для «судеб мира». Затем перешел непосредственно к содержанию. Стороны взаимно обязывались информировать друг друга о деятельности Коминтерна, вести с ним борьбу совместными усилиями и принимать все необходимые меры «против тех, кто внутри или вне страны, прямо или косвенно действует в пользу Коммунистического Интернационала ».
        —      Кроме всего прочего, господа, — под занавес Риб­бентроп внушительно погрозил пальцем, — этот шаг оз­начает объединение Германии и Японии в целях защи­ты западной цивилизации.
        Решив, что ослышался, Ширер недоуменно перемиг­нулся с соседом. Нет, кажется, все правильно: «запад­ной».
        —       Неслыханная идея, — склонившись, шепнул он. — Особенно для японцев.
        —      О да! — с веселым изумлением откликнулся лон­донец. — «Азия — для азиатов!»
        Сидевший рядом корреспондент «Правды» Климов недовольно поморщился, не отрывая глаз от исписан­ного стенографическими знаками блокнота.
        —      Простите, ваше превосходительство, — журна­лист из «Таймса» первым задал вопрос. — Вы, кажется, сказали: «западной»? Я верно понял.
        —       Совершенно верно, — Риббентроп слово в слово повторил свое беспрецедентное заявление. До него так и не дошло, чем вызвано оживление зала.
        —      Чувства юмора ни на полпенни, — сказал потом Ширер. — Вот увидите, они очень скоро отыщут в япон­цах нордическую кровь.
        —      Бьюсь об заклад, что к пакту приложена секрет­ная часть о совместных действиях против России, — Тед Тарнер определенно набивался на пари.
        Операция началась ровно в два часа ночи. Первая группа перекрыла подступы к Бендлерштрассе со сто­роны моста через Ландверканал, вторая блокировала Тиргартенштрассе. Как только в кварталах между ули­цами Регентен и Хильдебранд отключили электричест­во, связисты перерубили свинцовую кишку телефонно­го кабеля. Переодетые в форму полевой жандармерии гестаповцы из криминальной полиции с двух сторон двинулись к военному министерству.
        Его окна были темны, но скоро включилось авто­номное освещение. Возле подъездов и кое-где на втором этаже затеплились оранжевые квадраты.
        Кто-то в первой шеренге заколебался, сбил шаг, но его подтолкнули дулом «шмайсера». Помимо гестапов­цев в группу входило несколько уголовников, загодя извлеченных из гамбургских тюрем. Им посулили дос­рочное освобождение и по сотне марок на рыло. Перед самой акцией всем дали глотнуть шнапса.
        Оберштурмбанфюрер Хауссер взглянул на светя­щийся циферблат и, поставив сапог на подножку, на­клонился в приоткрытую дверцу «мерседеса». Шофер передал ему тяжелую трубку полевой рации.
        —      Приступайте, — скомандовал он внезапно охрип­шим голосом.
        Машина и стоящий рядом фургон притаились в ледя­ном мраке Гроссер Штерн-аллее. Когда на набережной Королевы Августы разом погасли редкие фонари, ста­ло совсем темно. Только отсветы Уфер Шенебергера подрагивали в зеркальной глубине фар, просачиваясь сквозь облитые глазурью ветви.
        Хауссер плотнее запахнул кожаное пальто с мехо­вым воротником, обостренно прислушиваясь к глухому дыханию ночного города. С канала поддувал пронизы­вающий сырой ветер. Вскоре почти одновременно гро­мыхнули, однако не слишком сильно, два взрыва. Небо над Бендлерштрассе осветилось бледно-зеленой вспыш­кой. Потом, словно бы нехотя, с дрожью, стало разго­раться ржавое зарево.
        —      Перехожу ко второму этапу, — доложил Хауссер оберфюреру Беренсу, бодрствовавшему возле радиоап­парата на Принц Альбрехтштрассе. — Прием!
        —      Действуйте! — торопливо откликнулся Беренс.
        —      Номер два, — распорядился оберштурмбанфюрер. — Впе-е-ред!
        Радист на углу Бендлерштрассе, сгорбившийся под тяжестью рюкзака, из которого торчал гибкий хлыстик антенны, просигналил фонариком. Атакующая группа, разделившись на четыре кучки, рванулась к подъездам.
        —      У вас горит! Где телефон? — рвали, стуча кула­ками, ручки дверей. — Немедленно вызовите пожарных!
        Оглушенную охрану связали по рукам и ногам и вы­волокли на улицу. Четверо офицеров крипо вместе со знаменитым Габи — медвежатником международного класса — метнулись к лестнице. Шаря лучами по сте­нам и поминутно справляясь с планом, нашли коридор «4В», завернули за угол и бросились к стальной две­ри, ведущей в помещение архива.
        Габи деловито загремел своими отмычками.
        —      Быстрей! — постукивая каблуком, понукал его низкорослый толстяк с парабеллумом в нетерпеливо дрожащей руке.
        —      В таких делах торопиться не принято, господин комиссар, — Габи продолжал обстоятельно перебирать связку с крючками. — Лучше посветите как следует.
        —      Громы небесные! — коротышка сменил револьвер на фонарь. — Чего ты копаешься?
        Медвежатник не удостоил его ответом. Замок нако­нец щелкнул, заскрежетал, и бронированная плита на диво легко уползла в стену.
        Скользнув лучами по шифрам, быстро определили нужный сейф. Габи достал новую связку и, вооружив­шись стетоскопом, принялся ковыряться в замочной скважине. Прослушивая ему одному понятные вздохи металла, бережно поворачивал цифровое колесико.
        С сейфом он провозился на несколько минут дольше.
        —      Все, господин комиссар? — спросил, отворяя дверцу.
        —       Теперь этот и вон тот, — наугад ткнул низкорос­лый, выгребая папки с документами.
        Пока он сверял индексы, Габи вскрыл еще один шкаф и переместился к следующему, угловому.
        Офицеры отобрали необходимое, уложили в дюрале­вый контейнер, а остальное пошвыряли обратно. К нес­казанному удивлению Габи, они даже не прикоснулись ни ко второму, ни к третьему сейфу, хоть он и взял их один быстрее другого. «Для отвода глаз», — решил сметливый медвежатник.
        Перед тем как уйти, кто-то плеснул в набитое бума­гой нутро из канистры с бензином и, обойдя хранилище, трижды чиркнул спичкой.
        —      Теперь все вниз, мигом!
        Вдохнув полной грудью бодрящий холодок свободы, Габи устремил мечтательный взор к звездному небу, за­тем вопросительно уставился на коротышку, которого знал как сыщика уголовной полиции. Он дважды брал Габи — в двадцать девятом и тридцать втором, так что отношения установились самые доверительные.
        —       Туда, — коротышка взмахнул револьвером в сто­рону Тиргартена. — Живо! — одного за другим он вы­талкивал ряженых уголовников, довольно посверкивая золотом зубных коронок. — Скорее в машину, ребята!
        Все побежали, вернее полетели, словно на крыльях, легко отрываясь от суровой земли. Услышав, как за спи­ной прострочила короткая автоматная очередь и что-то просвистело возле самой щеки, Габи споткнулся на бегу, но уже не успел обернуться и кубарем покатился по мелкобрусчатой мостовой. Упав лицом на обледенелую решетку стока, он поджал колени к животу, со стоном дернулся и затих.
        Раненых методично добили из револьвера.
        На углу дожидался с работающим мотором крытый брезентом «бьюссинг».
        —      У нас все, — доложил Хауссер, принимая контей­нер.
        —      Чудесно! — обрадовался Беренс и, не сходя с мес­та, позвонил Гейдриху.
        — Счет два — один, — группенфюрер сразу же снял трубку. — Спасибо за отличную работу.
        «В дополнение к нашему сообщению о пожаре в Гер­манском военном министерстве направляю подробный материал о происшедшем пожаре и копию рапорта на­чальника комиссии по диверсиям при гестапо...
        Генеральный комиссар государственной безопасности
        Ежов»

        44

        Перед началом заседания Ворошилов отозвал в сто­ронку Якира.
        —      Ну что, подлечился в своих Карловых Варах? Как самочувствие?
        —      Спасибо, Климент Ефремович. Все хорошо.
        —      Все, да не все, — протянул нарком, глядя снизу вверх на рослого командарма. — Зачем ты снова полез? Я же тебя предупреждал! С Гарькавым все ясно: дал показания. Тебе что, неймется?
        —      Я, Климент Ефремович, о семье хочу позаботить­ся, о детях.
        —      Ох, Иона, Иона... Только себе навредишь. Как ты думаешь, почему тебе маршала не дали? Помнишь исто­рию с семенным хлебом?.. То-то и оно. У меня ведь из-за тебя тоже неприятности были. Я тогда не хотел гово­рить, а теперь знай. В последний раз предупреждаю, поимей это в виду, или я тебе больше не защитник. Образумься, Иона Эммануилович.
        Ворошилов возглавил Наркомат по военным и мор­ским делам 6 ноября двадцать пятого года, сразу после загадочной смерти Фрунзе на операционном столе. Член РВС Первой Конной, командующий войсками Северо- Кавказского военного округа, затем Московского, он не чувствовал себя достаточно подготовленным к столь от­ветственной и тяжелой работе и честно сказал об этом Сталину. Но вождь настоял на своем. Ворошилова он знал еще с девятьсот шестого. Первая Конная, Цари­цын — все это сыграло в нужный момент, когда пона­добилось посадить на ключевую должность своего че­ловека. Непритязательная внешность, умеренный рост, заурядные способности и безусловная личная храбрость лишь подкрепили правильность выбора. Новый нарком начал с того, что поспешил отдать пальму первенства в строительстве вооруженных сил могучему покрови­телю: «Несокрушимая воля Сталина передавалась всем его ближайшим соратникам, и, невзирая на почти без­выходное положение, никто не сомневался в победе».
        Так и держался на романтической восторженности все дальнейшие годы, оставив себе символические ат­рибуты прошлых, зачастую выдуманных поэтами, и, главным образом, грядущих побед.
        Ведь с нами Ворошилов,
        Первый красный офицер.
        Сумеем кровь пролить за СССР...

        Он слыл непревзойденным рубакой и мастером джигитовки, метко стрелял из всех видов оружия: в журналах крупным планом печатались пораженные его пулями и заверенные личной подписью мишени. Пи­онеров учили ходить на лыжах, как Ворошилов, бегать на коньках, играть в горелки и быть выносливыми в пеших походах, как он. Единственный среди вождей, он умел управлять автомобилем и любил продемонстриро­вать свое искусство в воинских частях.
        Для возглавляемого Эйдеманом Осоавиахима такой нарком являлся настоящей находкой. Живым экспона­том массовой агитации.
        Однако руководство всеми вооруженными силами требовало помимо этих, бесспорно достойных, качеств, еще и знаний, а их-то у Ворошилова не было. Он и в са­мом деле желал Якиру добра, отдавая должное его во­енному таланту, энергии, организаторским способнос­тям. Именно такого человека хотелось бы видеть рядом с собой. Не Тухачевского, от которого исходила постоян­ная, хотя и не совсем определенная, угроза.
        Военный совет при народном комиссаре обороны, за­менивший РВС СССР, был образован в соответствии с решением Политбюро от 19 ноября 1934 года. Перво­начально в него входили восемьдесят наиболее заслу­женных и авторитетных военачальников всех родов войск, включая политработников. 16 января 1935 года их число увеличилось до восьмидесяти пяти, а 26 сентяб­ря 1936 года из состава Совета были исключены как враги народа комкоры Примаков и Туровский.
        Сидя во главе длинного стола, Климент Ефремович вскользь упомянул об этом прискорбном факте и приз­вал к удесятеренной бдительности. Затем, без всякого пе­рехода, повел разговор об успехах и достижениях, по­минутно заглядывая в машинописный текст. Готовясь выступить на Пленуме ЦК, он, как видно, решил обка­тать свою речь на Совете. Бесцветные, стилистически однообразные пассажи скользили мимо ушей.
        Тухачевский рассеянно вырисовывал на лежащей перед ним стопке листов скрипичные ключи и нотные линейки. Глянув исподлобья на сидевшего напротив Егорова, отметил, что начальник генштаба слушает с застывшим, ничего не выражающим лицом. Флагман флота Орлов тоже, кажется, был увлечен исключитель­но рисованием. Заполнив очередной листок, Михаил Ни­колаевич окончательно отключил слух и принялся на­брасывать чертеж динамореактивной пушки в аксоно­метрической проекции.
        Дела на ракетном фронте обстояли не блестяще, как, впрочем, и в других областях новейшей техники. Всюду ставились палки в колеса. Особенно напряжен­ная ситуация создалась с внедрением в практику элек­тромагнитного луча. Несмотря на поразительные ре­зультаты, дальше опытных разведывательных станций ПВО, о чем он писал еще Кирову, так и не пошло. Отра­женные радиоволны четко фиксировали самолет на большой высоте и в условиях самой плохой видимости. Дальность обнаружения тоже удалось довести почти до двухсот километров. В пересчете на время это давало двадцать минут форы. Но вместо того чтобы всячески поддержать изобретателя Ощепкова, его зачем-то стали тягать в НКВД. В конструкторском бюро и на оборон­ных заводах сгущалась нездоровая атмосфера всеобщей подозрительности. Клеветники и доносчики чувствовали себя, как рыба в воде. Травили Бекаури и Курчевского, охаяли новый парашют Гроховского. Ракетчиков тоже трясли. Клейменов, Глушко и Лангемак прямо ничего не говорят, и это понятно, но по всему видно, как им нелегко. А вот Королев, горячий энтузиаст меж­планетных полетов, однажды не выдержал,
выругал­ся: «Так, мол, и так, всюду врагов выискивают, а, может, сами-то и есть первейшие враги».
        Такая вот невеселая музыка...
        Покончив с общими декламациями, нарком пошел сыпать цифрами. Тухачевский невольно прислушался.
        — Если в двадцать девятом году на одного красно­армейца приходилось в среднем по всей РККА около трех механических лошадиных сил, то сейчас это число приближается к десяти. Это значительно выше, чем во французской и американской армиях, и выше даже, чем в английской армии, наиболее механизированной. Но­вая многочисленная техника вызвала резкое повыше­ние удельного веса технических кадров РККА. Если в конце двадцатых годов эти технические кадры были у нас количественно незначительны, то на сегодня добрых шестьдесят процентов всего личного состава армии прис­тавлены к технике, являются большими и малыми тех­ническими специалистами. Если наших пулеметчиков стрелковых, кавалерийских и прочих частей также при­числить к техническим кадрам, тогда техников будет уже около семидесяти процентов...
        Цифирь была дутая и не лезла ни в какие ворота. «Если зачислить в технические специалисты пулемет­чиков, — Тухачевский мысленно воспроизвел речевой строй Ворошилова, — то чем хуже простые пехотинцы? Трехлинейная винтовка тоже как-никак механизм. И повара на походных кухнях сродни машинистам... Сло­вом, стопроцентная механизация. Можно закрыть воп­рос и почить на лаврах».
        Закончил Климент Ефремович в привычном ударно- наступательном духе:
        —      Я уже говорил и готов повторять это вновь и вновь, что мы должны победить врага, если он осмелится напасть на нас, малой кровью, с затратой минималь­ных средств и возможно меньшего количества жизней наших славных бойцов. Мы не только не пустим врага в пределы нашей родины, но будем его бить на той тер­ритории, откуда он пришел.
        После такого вступления Совет протекал довольно вяло. Говорили все больше о политике: антикоминтер­новский пакт, положение в Испании. Кто-то, кажется Тимошенко, подал реплику, что танки будто бы неважно зарекомендовали себя в уличных боях — горят, как спички.
        —      А товарищ Тухачевский на них делает основную ставку, — подхватил Ворошилов. — У нас уже четыре механизированных корпуса, а он требует еще и еще. Не пора ли, как говорится, проверить теорию практикой, Михаил Николаевич?
        —      Смотря что считать теорией, а что практикой? Для дальнейшего развития теории глубокой операции испанская кампания — неудачный пример. — Тухачевский уклонился от прямого спора. — Товарищ Во­рошилов совершенно правильно отметил неуклонный рост могущества РККА. Наши достижения бесспорны. Ныне стрелковая дивизия при штатной численности в двенадцать тысяч восемьсот человек располагает пятью­десятью семью танками, сотней орудий, должным ко­личеством станковых, ручных и зенитных пулеметов. — Он тактично подсказал реальные цифры. — Однако глу­бокая операция являет собой принципиально иной вид боя. Это предполагает совершенно новую организацию таких формирований, как танковый корпус. Нам необ­ходимо иметь десять, а то и более корпусов. Точно так же, как и отдельных воздушно-десантных дивизий.
        Окончательно скомкав повестку дня, председатель предложил обменяться мнениями.
        —      Позвольте тогда коротко добавить, товарищ нар­ком, — слегка наклонившись, попросил Тухачевский. — По существу.
        —       Прошу внимания, товарищи! — Ворошилов пос­тучал тупым кончиком карандаша. — Пожалуйста, то­варищ первый заместитель, — он чему-то засмеялся, пригладив коротко подстриженные усы.
        Тухачевский удивленно взглянул на его разрумянив­шееся лицо, но, уловив легкий коньячный душок, сразу все понял. Обеды у Сталина никогда не обходились без выпивки, а Ворошилов только что возвратился с Ближней дачи. Очевидно, прошло по-доброму. Отсюда и остальное: ужимки, смешки, приподнятое настро­ение.
        —       Согласно имеющимся данным, — Тухачевский привычно убрал исчерченный лист, — мы можем ожи­дать производства в Германии не менее двухсот танков в месяц, а изготовление самолетов производится там свыше чем на пятидесяти заводах. Германская армия нацелена на постоянную готовность к внезапным втор­жениям. Ее мобильность исключительно велика. Для тренировки в массовых перебросках войск используются даже разного рода фашистские празднества и торжест­ва. У нас же дороги, особенно шоссейные, являются самым узким местом. Это в качестве добавления к воп­росам моторизации.
        —      Вот мы и покатим по их дорогам, — тряхнул головой Ворошилов. — Пусть только сунутся.
        —      У Гитлера не только дивизии, но целые армии оснащены броней и моторами, — не замедлил отклик­нуться Якир. — А французы определенно отстали. Тан­ки используют лишь в качестве прикрытия атакующей пехоты. Вот где разрыв теории с практикой. «Танковая война» Эймансбергера, труды Фуллера, Шарля де Голля — все нипочем. Нет пророка в своем отечестве. Я, между прочим, спросил Вейгана, отчего так. Диплома­тично, само собой, но спросил.
        —      И что же он ответил? — с вялым любопытством осведомился Ворошилов.
        —      От всей души высказал все, что думает об их демократии. С солдатской прямотой. «Категорическое требование военной комиссии национального собрания». Аж в лице передернулся.
        —      Мне рассказывали, что под Мадридом пришлось вытаскивать танки на конной тяге, — с характерным ак­центом заметил комкор Городовиков. — Но я не верю. Танк слишком тяжелая штука. Лошадей жалко.
        —      И правильно делаете, — невольно улыбнулся Убо­ревич. — Кто знает, что бы сталось с Мадридом, если бы не наши танкисты. В ноябре там действовало всего пятьдесят машин, намного меньше, чем у фашистов. Но действовали они героически. Сцементировали оборо­ну и вообще сыграли роль крупного морального факто­ра. Тем более что франкисты совершенно не имеют опыта противотанковой борьбы. Бывало, что наши прос­то давили их пехоту и конницу.
        —      Только не конницу, — недовольно буркнул в усы Городовиков. — Какой дурак полезет под гусеницы?
        —      Он потому так нахваливает, что под Мадридом воюют его танкисты, — лукаво подмигнул Ворошилов. — И неплохо воюют. Но ты, Ока, не волнуйся. Мы с Буден­ным в обиду кавалерию не дадим! Она пройдет там, куда танки и не сунутся! По горам, по долам, как гово­рится.
        Нарком шутил, балагурил, отступив от заведенного на Совете регламента. Заседание определенно не полу­чилось, но брошенное якобы в защиту конницы слово сыграло роль детонатора. Завязалась та самая, давно набившая оскомину полемика, равно бесплодная и ожес­точенная, когда бессильны аргументы, ибо их знают чуть ли не наизусть.
        По домам разъезжались далеко за полночь.
        —      Поедем ко мне? — предложил Тухачевский Уборевичу. — Чего тебе куковать в одиночестве?.. А еще лучше — Иону Эммануиловича захватим?
        К Дому правительства подкатили на трех машинах. Молодой подтянутый дежурный в защитном френче предупредительно распахнул сетчатую дверь лифта:
        —      Добрый вечер, товарищ маршал! Пожалуйста, товарищи командармы.
        —      Поди уж, доброе утро...
        В прихожую выглянула Нина Евгеньевна:
        —      Ах, у нас гости!
        —       Ты не спишь? — Тухачевский, сбросив шинель, подошел к жене. В простеньком синем платьице в белый горошек она казалась хрупкой, как подросток. Глаза, обведенные тенями, встревоженные, переполняла тем­ная влага.
        —      Я почему-то знала, что ты придешь не один, — она слабо улыбнулась. — Я ждала.
        —      Вы уж простите нас, башибузуков! — Якир мо­литвенно прижал руки к груди.
        —      И не стыдно, Иона Эммануилович?.. А вы, Иеронимус? Тоже хороши! — она протянула руки сразу обо­им. — Как же давно вас не было... Ужинать будете? — повернулась вопросительно к мужу. — У меня все го­тово.
        —      Вот это хозяйка! — Якир зябко передернул пле­чами.
        —      Беспременно, — Михаил Николаевич бережно коснулся губами ее душистых волос. — Только сперва чайку, крепкого-прекрепкого!.. А пока прошу ко мне.
        Они расселись возле овального стола, накрытого кам­чатой скатертью. Якир первым делом сунул в рот папи­росу и придвинул к себе рогатую раковину с розовато- перламутровым зевом.
        —       «Герцеговина флор»! — усмехнулся Уборевич. — Как у него... Бросить бы надо, Иона. Смолишь и смо­лишь. Все минеральные воды насмарку пойдут.
        —      Ага, надо, — безропотно согласился Якир.
        Устало обменялись репликами насчет Военногосовета.
        —      С Ворошиловым каши не сваришь, — поморщился Уборевич. — Для него важно одно: видимость соблюсти.
        —      Я вам сейчас кое-что напомню, — спохватился Ту­хачевский. — Специально по этому поводу, — он подо­шел к письменному столу и выдвинул боковой ящик.
        —      У меня тоже припасено! — радостно подмигнул Якир, срываясь с места. — Сейчас только портфель при­несу.
        Тухачевский нашел порядком потрепанный номер «Военного вестника», заложенный голубой промокаш­кой. Подождав, пока возвратится Якир, зажег настоль­ную лампу и раскрыл журнал.
        —      Восьмой номер за двадцать пятый год. У нас по­чему-то принято сравнивать достижения с уровнем тринадцатого года. Климент Ефремович резко вырвался в этом смысле вперед, хотя в старой армии тоже были и аэропланы, и танки. Мне, я полагаю, негоже лезть наперед батьки в пекло. Так что, извините, равняюсь на непосредственного начальника, — он легко нашел нужный абзац. — Прошу слушать внимательно: «Дви­жение своим ходом выдает издали движение машины, особенно ночью и на шоссе, благодаря шуму, а ночью также благодаря освещению. Без света же, конечно, не поедешь вовсе».
        —      И кому принадлежит сей упоительный и косно­язычный бред? — поинтересовался Уборевич.
        —      Не столь важно, кому. Но интересно, по какому случаю. А написано в самый раз к открытию кавалерий­ского съезда... Помнишь еще?
        —      А то нет! Такие бои выдержали...
        —      Вот именно, выдержали... Далее наш высокомуд­рый автор, ссылаясь на зыбкую почву столь близкого твоему сердцу Полесья, пишет, что в «N корпусе решили наладить опыт перевозки бронемашин конной тягой. Старый друг — лучше новых двух!»
        —      Замечательно! — Якир торопливо расстегнул портфель. — «Груба», как выражается мой Петька.
        —      Груба? — Уборевич удивленно поднял брови. — Первый раз слышу. Одессизм?
        —      Харьковское. Он же там воспитывался, босявка. Первый дворовый университет... А теперь я вам прочи­таю, — вслед за бутылкой шампанского Якир достал из портфеля толстую тетрадь в черной клеенчатой об­ложке.
        —        Одну минуту! — остановил Тухачевский. — У меня осталось еще короткое резюме... «Скажут, может быть, что на Западе нас поднимут на смех, — прозор­ливо замечает кавалерист-златоуст. — Мы спокойно от­ветим: «смеется хорошо тот, кто смеется послед­ним», — и продолжим наши опыты в расчете на то, что они найдут подражателей»... У меня все, товарищи ко­мандиры.
        —      Здорово! — взмахнув кулаком, рассмеялся Якир.
        —      Интересно, от кого слышал Ока Городовиков бай­ку про танк? — Уборевич устало откинул голову на ко­жаную спинку дивана. — Не от Семена Михайловича?
        —       Не думаю, — Якир споро перелистал исписанные бисерным почерком страницы. — Невзирая на крупные разногласия, могу сказать твердо: Буденный — мужик прямой. Интриговать не станет. Если надо, сам рубанет сплеча... Так вот, друзья мои, позвольте для начала процитировать вам высказывание Хайнца Вильгельма Гудериана. Разумеется, в моем скромном переводе. Вот что говорит генерал-лейтенант вермахта: «Из Конной армии Буденного тысяча девятьсот двадцатого года создана танковая армия Ворошилова тысяча девятьсот тридцать пятого года. Ворошилов, по его собственным словам, уничтожил старое оружие, сделал из пехотных офицеров летчиков, а из кавалерийских офицеров — танковых командиров... Красная Армия по моториза­ции — лучшая в мире. Англия и Франция далеко пре­взойдены... Так как развитие военно-воздушных сил шло гармонично с развитием танков, то это самая со­временная армия на всей земле».
        —      Лестная оценка, — двусмысленно заметил Убо­ревич.
        —      Отвлечемся от личностей. Не так уж и плохо, ког­да немецкий генерал верит советскому наркому. Мы-то ведь знаем, что почем?
        —      Из кавалеристов сделал танкистов. В этом весь Клим, — Тухачевский кивнул Якиру. — У тебя есть еще в том же духе?
        —      Как не быть, други мои верные? Сейчас все будут дико смеяться, как изъяснялись на Молдаванке. Вы толь­ко послушайте, что заявил в «Militarwochenblatt» гене­рал Людвиг!.. «Принципиально новое оружие еще не возникло!..» Он уверен, что нет оснований считать буду­щую войну маневренной... «Бронетанковые войска, — утверждает он, — это не шаг вперед, а та же самая кава­лерия»... Ничего себе!
        —      Большой привет от наших стакавов! — улыбнул­ся Уборевич.
        —      Но дальше, дальше! — Якир азартно потер ладо­ни. — Гениальная идея... «Лошадь медленнее, чем мо­тор, но технически безопаснее»... Каков слог? А вот еще перл: «Я думаю, что танк не является средством, с помощью которого короля современного поля боя — пулемет — можно свергнуть с престола. Всегда в состя­зании между снарядом и броней побеждал первый!..» Этот Людвиг просто второй Герберт Уэллс. Даже в двухтысячном году войска останутся конными!.. «То, что они в девятьсот четырнадцатом могли быть только конными, об этом уже говорилось. То, что они в двух­тысячном могут стать только моторизованными, каж­дый понимающий будет сомневаться. Но танк не яв­ляется преемником лошади...» Точь-в-точь, как у нас: «Перед кавалерией открывается блестящее бу­дущее».
        —       «Особая маневренность красной конницы», — добавил Тухачевский.
        —      Именно. Нужно только улучшить организацию и сделать кавалерию моторизованной.
        —      Это что-то новенькое, — покачал головой Убо­ревич. — Впрочем, чего удивляться? Пулемет на тачан­ке — уже мотор.
        —      Можешь не волноваться. «Моторизация» лоша­док — дело отдаленного будущего. Как, например, цвет­ные фильмы или телевидение.
        —      Так и написано? — изумился Михаил Никола­евич.
        —      Хочешь взглянуть? Я перевел слово в слово... «Мы ограничимся живущими ныне лошадьми точно так же, как одноцветными фильмами и акустическими ра­диопередачами ».
        —      М-да, — Уборевич снял пенсне и помассировал переносицу. — К сожалению, у немцев подобные унику­мы не делают погоды, тогда как у нас... А что ты сегодня такой веселый, Ионыч?
        —      Веселый?.. Все болезни только от нервов, хлопцы. И вовсе я не веселый... Да, Иеронимус, что там Клим го­ворил про твоих танкистов? Кто там у тебя?
        —      Поль Арман из мотомехбригады. Майор Грейзе! Ты еще о нем услышишь. Образцовый танкист.
        —      Не сомневаюсь, — Якир затаил вздох. В окрест­ностях Мадрида шли уличные бои, а командира первой в стране танковой бригады Шмидта терзали в Лефорто­во. Жив ли он еще? А Илья?..
        —      Французы пропустили через границу большой отряд добровольцев. Интернациональные бригады фор­мируются теперь в Альбасете. Там и твои есть, Ионыч.
        —      Я отдал лучших авиаторов. Рычагов, Ковтун, Митрофанов... Митрофанова сбили чернорубашечники. Он отстреливался из пистолета до последнего патрона, а потом взорвал самолет. Бочаров тоже бился до послед­него. Они разрубили его тело на части, сложили в ящик и сбросили на парашюте над Мадридом. Паша Рыча­гов немедленно поднялся в воздух, догнал фашиста и сбил... Не знаю, как вы, а я завидую.
        —       Напрасно, — коротко бросил Тухачевский. — Гиб­лое дело.
        —      Во всяком случае, командарму там делать нече­го, — рассудительно заметил Уборевич. — Не те масшта­бы... Знаешь, кого я встретил вчера в наркомате у Гри­ши?.. Парнова. У меня он связью командовал. Первым своего серебряного Георгия в шапку бросил на нужды республики. Ты его должен помнить по «Углехиму». Посидели, поговорили про нашу Тринадцатую армию: кого куда... Семнадцать лет прошло, а такое чувство — словно вчера.
        В дверь постучала Нина Евгеньевна и позвала к чаю.
        —       Только тише! — подхватив бутылку, Якир при­ложил палец к губам. — Не то перебудим весь дом.

        45

        Курьер из Парижа доставил солидную бандероль с бланками военных учреждений СССР. В отдельном пенале были присланы карандаши, перья и прочие канцелярские принадлежности советского производст­ва. Здесь же находились и две вечные ручки, принадле­жавшие генералу Уборевичу и генералу Якиру.
        —      Богатая коллекция, — одобрил Беренс. — Но с ней надо разбираться и разбираться. Не все так просто, как кажется. Не хотелось бы наколоться на мелочах.
        —      Что тебя смущает? — озабоченно прищурился Гейдрих.
        —      Видишь ли, нужно очень точно определиться во времени. У меня пока нет идеи, когда... — Беренс усилил вопросительную интонацию, — маршал Тухачевский отправил письмо?
        —      Естественно, что после тридцать третьего года.
        —      И все же когда именно?От этого очень многое зависит. — Беренс вытянул бланк с гербом. — Тут, на­пример, значится — Народный комиссариат обороны. Но до тридцать четвертого года название было иное — Народный комиссариат по военным и морским делам... Я вообще против использования официальных бланков, тем более номерных. Они никак не подходят для довери­тельной переписки.
        —      Само собой разумеется, — пренебрежительно фыркнул Гейдрих. — У меня нет и тени сомнения на сей счет.
        —      Тогда зачем эта безумная роскошь? Тебе не кажется, что наши русские друзья ведут двойную игру?
        —       Слово «кажется» я давно выбросил из своего лексикона. Почти все люди в той или иной мере — двой­ники. Мы преследуем собственные интересы и действу­ем по своему разумению. У русского военного атташе в Праге удалось позаимствовать несколько листиков обыкновенной писчей бумаги с советскими водяными знаками. Ее мы и передадим Науйоксу. Чернила у него уже есть. Так что химической экспертизы, если до нее дойдет, можно не опасаться. С лентой для пишущей машинки тоже полный порядок. А этим, — Гейдрих обвел рукой содержимое бандероли, — мы найдем спо­соб распорядиться. Пригодится на будущее. Я думаю, самое время засучить рукава. В нашем распоряжении есть все, что необходимо: стенографические записи офи­циальных бесед, подлинные письма Тухачевского, ко­пии банковских чеков с автографами шести высших офицеров рейхсвера. На данном этапе самое главное — образцово ввести в запись бесед необходимые дополне­ния. С письмом, думаю, затруднений не возникнет. Текст мне понравился. Что же касается даты, то пусть это будет сразу же после присвоения маршальского чина. Такой штришок должен особенно задеть дядюшку
Джо. Как тебе кажется?
        —      Идея недурна, — поразмыслив, согласился Беренс. — Но, с твоего позволения, я еще немного по­думаю.
        —      Подумай. Ты отвечаешь, тебе и решать.
        —       Ощущается нечто шиллеровское: черная небла­годарность, коварство... Определенно тут что-то есть... Значит, содержание письма тебя устраивает?
        —      Вполне. Сделано достаточно тонко. Стиль Туха­чевского, по-моему, соблюден. Вышло даже лучше, чем я ожидал. Тебе удалось создать впечатление, что поли­тическое брожение в верхах РККА вот-вот готово вы­литься в заговор. То обстоятельство, что именно герман­ская сторона предлагает помощь и в свою очередь наде­ется на ответную реакцию, я расцениваю как наиболее удачную находку. Пусть в глазах Сталина наши выгля­дят более решительными.
        —      Я тоже так рассуждал. Потомственные военные- аристократы, они, в сущности, ничем не обязаны фюре­ру, тогда как Тухачевский, Якир, Уборевич сделали карьеру исключительно благодаря большевистской ре­волюции.
        —      Особенно Якир — сын еврейского аптекаря... С Тухачевским сложнее. Такой сумел бы выдвинуться и при императоре Николае — вся грудь в орденах. При усмирении крестьянских бунтов действовал в лучших традициях: захват заложников, расстрел мужского на­селения и так далее. И в семье у него было несколько генералов. Но суть от этого не меняется. Различие улав­ливается достаточно четко: в вермахте заговор органи­зационно оформился, в Красной Армии — оппозиционе­ры еще нащупывают друг к другу подходы. Однако обе стороны сходятся в одном: необходимо сбросить цепи партийной бюрократии. Присущая военной касте амби­циозность тоже ощущается в должной мере... В общем, я тебя поздравляю.
        —      Тогда последний вопрос: на каком языке ведется переписка? Давай все же уточним. Дело в том, что рус­ские генералы превосходно владеют немецким, но как всякие инородцы допускают естественные погрешности, причем сугубо индивидуальные. Тут могут встретиться трудности.
        —      Разве мы не договорились, что каждая сторона использует свой язык?
        —      Конечно. Тем более что это соответствует при­нятой процедуре. И все же меня одолевают сомнения. Все размышляю о том, как бы повел себя в подобной ситуации сам Тухачевский. Психологически тут воз­можны оба варианта.
        —      Мне нужен только один. Наиболее простой и, главное, абсолютно надежный.
        С машинками, которыми пользовался рейхсвер, а по­том и вермахт, у Науйокса затруднений не возникло — в подвалах на Принц Альбрехтштрассе он собрал чуть ли не целый музей. Русский шрифт тоже не составлял проблем. Этого добра в Берлине хватало с избытком. Три дня эксперты из крипо, склонясь над микроско­пом, изучали образцы советской машинописи, включая военную и правительственную, но так и не пришли к оп­ределенным выводам. Князь Авалов, презентовавший увесистый «Ундервуд» с золоченой фирменной маркой и новенькую, еще неопробованную модель Ремингтона, божился, что именно на таких печатаются документы Кремля.
        В конце концов Науйокс махнул рукой и отвез оба аппарата в мастерскую Путцига.
        —       Здесь личные автографы и список офицеров, кото­рых нужно упомянуть в переписке, — он передал полу­ченный от Беренса конверт. — Все должно быть возвра­щено в полной сохранности. Мы на вас полагаемся, гос­подин Путциг... Сколько вам понадобится времени, что­бы изготовить пробный экземпляр такого письма?
        Гравер пробежал глазами текст, затем вставил в глаз­ницу медный монокль часовщика и скрупулезно иссле­довал каждый штрих факсимиле.
        —      Часа четыре, не более.
        —      Что? — приятно удивился Науйокс. — Тогда я заеду утром.
        —       Но мне понадобится русская машинистка, гос­подин Мюллер.
        —      Понимаю. Русскую обещать не могу. Но хорошую немецкую женщину, которая долго жила в России и за­рабатывала себе на хлеб перепиской на машинке, вы, безусловно, получите. Ее доставят к вам уже через час.
        —      Но ведь ночь, господин Мюллер!
        —      Не имеет значения. Ей за это платят. Впрочем, вы, безусловно, правы. Я не хочу лишать вас заслужен­ного отдыха. Отложим на завтра.
        На другой вечер Науйокс представил Беренсу «пробу пера». Не говоря ни слова, штандартенфюрер отвел его в кабинет Гейдриха.
        —      Так быстро, Науйокс? Ну-ка дайте взглянуть! — начальник полиции и службы безопасности включил лампу, которую обычно использовал на допросах, на­правил сноп света к себе на стол. — Феноменально, — одобрил он, сличив работу Путцига с подлинными письмами маршала. — Если и остальное окажется в том же духе, можете рассчитывать на мою благодарность... Надеюсь, вы позаботились о штампах абвера, штандар­тенфюрер? — спросил он, не поднимая глаз.
        —      Все готово, группенфюрер, — подобравшись, отве­тил Беренс. На людях они строго придерживались уставных отношений.
        —      Тогда готовьте досье со всеми необходимыми грифами, подписями и пометками. Не забудьте только состарить бумагу. Я не стану бранить, если где-нибудь обнаружится отпечаток сального пальца. Сгибы, помя­тости, даже протертость на сгибах — все, как полагает­ся, но в меру.
        —      Так точно, группенфюрер. Чернила просушива­лись под инфракрасным светом.
        —      Значит, все идет замечательно. Если возникнут какие-либо трудности, смело обращайтесь прямо ко мне, — Гейдрих дружески кивнул Науйоксу. — О том, в каких условиях должна производиться фотосъемка, вы осведомлены?.. Тогда я вас более не задерживаю.
        —      Науйокс носится с мыслью изготовить групповой снимок с Троцким, но это будет форменный перебор, — сказал Беренс.
        —      Как знать. Судя по августовскому процессу, одно его имя действует, как плащ матадора на разъяренного быка... Спешить, конечно, не будем, но как знать... Когда будет готова копия, позаботься отснять фальши­вую стенограмму рядом с подлинной. Ты понимаешь меня?
        —       Гениальный ход, Рейнгард! — искренне восхи­тился Беренс. — Вот это будет сюрприз! Из одной ловчей ямы мы загоним дядюшку в следующую. Уж тут-то ему придется плясать под нашу музыку. Как только у них в печати появятся наши материалы, мы тут же схватим его за руку на потеху всему миру. Пусть по­любуются. Представляю, какой это вызовет пере­полох.
        —      Я не знаю, когда мы это сделаем — политическое решение остается за фюрером, но сделаем непременно. Наша задача: ждать своего часа и быть во всеоружии. Учти: об этом знаем только мы двое. У Науйокса и прочих достаточно своих забот.
        —      Стоит изготовить даже две параллельные копии: одну в намеченных условиях, другую — по всем пра­вилам искусства.
        —       Согласен... Ты всегда понимаешь меня с полусло­ва, малыш! Россия — наш заклятый враг, но, прежде чем нам удастся выйти на боевые позиции, возможны любые зигзаги.
        —       Последнее время я только об этом и думаю. Воля рока постоянно вынуждала нас кидаться в объятия друг другу. Позволив Ленину и его штабу проследовать через нашу территорию, мы очень оперативно вывели Россию из войны. Больше того, подписали с большевика­ми мир, хотя могли разнести их в щепки. В тот момент цель, безусловно, оправдывала средства. Но в долгосроч­ной перспективе... Не знаю, не решаюсь судить... Любое другое правительство, кроме большевистского, неизбеж­но возобновило бы военные действия на стороне Антан­ты. Именно по этой причине мы не оказали помощи бе­лому движению. Пожалуй, мы все-таки сделали верную ставку. Рапалльский договор это лишний раз подтвер­дил. Поруганная Германия и разоренная Россия заклю­чили брак по расчету. Иной возможности ни у них, ни у нас не было. Униженные, ограбленные, изгнанные из приличного общества пауков-плутократов, мы скрепя сердце дали священные обеты супружества. Надо ска­зать, союз был удачен, хоть мы и вырастили из их партизанских вожаков стратегов прусской военной школы.
        —      Я как-то не задумывался над предысторией вей­марского флирта, — признался Гейдрих. Слушать Беренса было интересно. — Знаю только, что русская не­веста принесла нам недурное приданое. Вдали от нед­реманного ока версальских процентщиков мы сумели построить первоклассные оружейные заводы. Даже от­равляющие вещества производили на бескрайних про­сторах Московии. Думаю, что мы не просчитались, хотя все решит последняя схватка. Других земель для колонизации в Европе нет.
        —      Поляки жестоко просчитались, не дав нам выхода к русской границе. Мы будем вынуждены шагать по их трупам.
        —      Ты знаешь, что сказал фюрер на обеде в честь Муссолини, когда остались только свои?.. «Я заберу Данциг, но мне нужен не Данциг. Мне нужна война». Так что действуй.
        —      Ты еще будешь докладывать фюреру? — спро­сил Беренс, забирая письмо.
        —      Я покажу ему все в окончательной форме.
        —      И поручение Бормана?.. Оно выйдет довольно объемистое и будет написано от руки.
        —       Все, без исключения. Иначе нельзя. Гиммлер, в случае чего, нас не прикроет.
        —      А не зарвемся? Военная контрразведка устано­вила личность Габи. У него, оказывается, была на груди татуировка.
        —      Далеко они не продвинутся. След надежно обруб­лен. Канарис, конечно, о чем-то догадывается, но мне плевать.
        —      Они умеют работать.
        —      Да, этого у них не отнимешь. Все испанские дивиденды загребли себе.
        —       Возможно, появится шанс отыграться в Иране. В гвардии шаха есть два офицера из княжеского кав­казского рода. Они приходятся родными братьями Джемшиду Нахичеванскому, дивизионному генералу РККА. Недурной сюжет?
        —       Все, что непосредственно не относится к опера­ции, — побоку. Но на заметку возьми, пригодится.
        —      Как продвигаются переговоры с чехами?
        —       Пока Траутмансдорф довольно успешно водит их за нос. Уже назначена его встреча с Бенешем. Если бы к этому времени нам удалось разорить пражское гнездышко ГРУ, — Гейдрих задумчиво потер зачесав­шееся веко. — Больно уютно они там устроились. По­думай на досуге, нельзя ли их как-нибудь связать с русским военатташе? Он загремит, как только будет покончено с Уборевичем.

        46

        Быстро летели на убыль короткие зимние дни. Тя­желый и страшный год оказался исключительно благо­приятным для наблюдения солнечного затмения. Вся полоса полной его фазы пролегала по территории СССР: от неспокойных западных границ до суровых берегов Амура, где, как поется в песне, тоже стояли часовые Родины.
        В стране развернули исследования десятки совет­ских и зарубежных экспедиций. Крупнейшие ученые съехались в Пулковскую обсерваторию и Астрономи­ческий институт со всех континентов. Совместными усилиями удалось получить уникальные сведения о движении вещества в солнечной короне.
        Такое скопление иностранцев не могло пройти неза­меченным.
        Ведущий астрофизик Борис Петрович Герасимович, директор Главной астрономической обсерватории и ав­тор знаменитой монографии «Физика Солнца», навлек на себя пристальное внимание Ленинградского управ­ления НКВД. Первоначальная версия звучала почти анекдотически: вредительство в деле изучения солнеч­ного затмения. Соответствующая текущему моменту политическая подкладка придала ей требуемую весо­мость.
        Начиная с осени, по подозрению «в участии в фаши­стской троцкистской организации, возникшей в 1932 г. по инициативе германских разведывательных органов и ставившей своей целью свержение Советской власти и установление на территории СССР фашистской дикта­туры», аресту подверглись около ста научных сотруд­ников.
        В октябре взяли директора Астрономического инсти­тута Бориса Васильевича Нумерова, члена-корреспондента АН СССР, выдающегося геодезиста, геофизика, астронома, оптика. О потрясающих результатах про­веденной им гравиметрической разведки нефтяных месторождений Техаса писала вся мировая печать, но по раскладке вышло связать его не с американским империализмом, а с немецким фашизмом, причем с тридцатого года, задолго до Гитлера. На первом допро­се в «Крестах» ему инкриминировали связь с троцкистско-зиновьевской оппозицией, вредительство, направ­ленное на срыв разведки полезных ископаемых и освое­ния отечественной аппаратуры. Следователь Лупекин, одним из первых освоивший новые методы воздействия, принялся выбивать показания на Герасимовича, стре­мясь развернуть дело как можно шире.
        В один вечер седьмого ноября от праздничного стола увезли завсектором астрофизики Балановского, старшего ученого специалиста Комендантова, научного сотрудника Яшнова. Четвертого декабря пришли за Николаем Ивановичем Днепровским, заместителем директора обсерватории, и научным сотрудником Ероп­киным. В Пулково он в ту пору уже не работал, но кому- то показалось забавным привлечь к делу внука декаб­риста Завалишина. В ту же ночь по украшенному фла­гами и портретами городу повезли в «Кресты» и двадца­тидевятилетнего профессора Козырева, создателя тео­рии протяженных атмосфер.
        Герасимович, чей арест был предрешен, постепенно отходил на второй план. В рамку прицела наплывали такие фигуры, как Френкель и Фок, Ландау и Амбарцумян, Бурсиан и Лукирский, Фредерике и Мусхелишвили, Семенов и Крутков. Административно-территори­альные границы Ленинградской области стали тесны, не хватало уже и устрашающей разум бесконечности звездного неба. Может, протяженность мироздания в парсеках и световых годах — Герасимович знал, когда определить расстояние от Солнца до плоскости Млеч­ного Пути! — раззадорила воображение, а может, обожгло священной жаждой познания, но к физике звезд пристегнули и атом с его расщеплениями, и все силы Вселенной: от электромагнетизма до гравитации.
        Основоположник новой науки — химической физи­ки — академик Николай Николаевич Семенов еще в 1932 году разработал общуюколичественнуютеорию цепных реакций. Он едва ли предполагал, чтокаче­ственнополученные им закономерности могут быть применимы не только к фотохимическим процессам, но и к механизму террора. Пока его имя значилось где-то на дальних боковых ответвлениях.
        Факты — подлинные или же вымышленные — мало интересовали следствие. Важны были лишь имена, как можно больше громких имен.
        Основная накачка по-прежнему шла из центра, где работали в первую голову на процесс.
        По приказу Главного управления госбезопасности, подписанному Люшковым, из суздальской тюрьмы особого назначения в Москву был доставлен политза­ключенный Мартемьян Никитович Рютин.
        Сын крестьянина, член партии с четырнадцатого года, народный учитель, Рютин возглавлял Совет рабочих и солдатских депутатов в Харбине, командо­вал войсками Иркутского военного округа. После гражданской войны перешел на партработу: Иркутский губком, Дагестанский обком, Краснопресненский рай­ком Москвы. Последняя должность — председатель Управления фотокинопромышленности, член горкома, кандидат в члены ЦК.
        У Мартемьяна Никитовича достало духа бросить Сталину обвинение в узурпации власти. В те годы это были чудеса смелости. Рютина исключили из пар­тии и по подозрению в организаций контрреволюцион­ной группы арестовали. Но за первым чудом последо­вало другое, пожалуй, даже большее по отдаленным масштабам.
        Коллегия ОГПУ, не обнаружив в действиях Рютина состава преступления, освободила его из-под стражи. Постановлением КПК он был восстановлен в партии.
        Вторичный арест был связан уже с распростране­нием рютинского обращения «Ко всем членам ВКП(б)». Так и значилось на этом беспримерном в отечественной истории документе: «Прочитав, передай другому. Раз­множай и распространяй».
        Партия и пролетарская диктатура Сталиным и его свитой заведены в невиданный тупик и переживают смертельно опасный кризис. С помощью обмана и кле­веты, с помощью невероятных насилий и террора, под флагом борьбы за чистоту принципов большевиз­ма и единства партии, опираясь на централизован­ный мощный партийный аппарат, Сталин за последние пять лет отсек и устранил от руководства все самые лучшие, подлинно большевистские кадры партии, установил в ВКП(б) и всей стране свою личную дикта­туру, порвал с ленинизмом, стал на путь самого необузданного авантюризма и дикого личного про­извола...
        ...Авантюристические темпы индустриализации, вле­кущие за собой колоссальное снижение реальной зара­ботной платы рабочих и служащих, непосильные от­крытые и замаскированные налоги, инфляцию, рост цен и падение стоимости червонцев; авантюристиче­ская коллективизация с помощью раскулачивания, направленного фактически главным образом против середняцких и бедняцких масс деревни, и, наконец, экспроприация деревни путем всякого рода поборов и насильственных заготовок привели страну к глубо­чайшему экономическому кризису, чудовищному об­нищанию масс и голоду... В перспективе — дальнейшее обнищание пролетариата... Всякая личная заинтере­сованность к ведению сельского хозяйства убита, труд держится на голом принуждении и репрессиях... Все молодое и здоровое из деревни бежит, миллионы людей, оторванных от производительного труда, кочуют по стране, перенаселяя города, остающееся в деревне население голодает... В перспективе — дальнейшее об­нищание, одичание и запустение деревни...
        ...На всю страну надет намордник, — бесправие, про­извол и насилие, постоянные угрозы висят над головой каждого рабочего и крестьянина. Всякая революцион­ная законность попрана!.. Учение Маркса и Ленина Сталиным и его кликой бесстыдно извращается и фаль­сифицируется. Наука, литература, искусство низведены до уровня низких служанок и подпорок сталинского руководства. Борьба с оппортунизмом опошлена, пре­вращена в карикатуру, в орудие клеветы и террора против самостоятельно мыслящих членов партии. Пра­ва партии, гарантированные Уставом, узурпированы ничтожной кучкой беспринципных политиканов. Демо­кратический централизм подменен личным усмотре­нием вождя, коллективное руководство — системой доверенных людей.
        Всякая живая, большевистская партийная мысль угрозой исключения из партии, снятием с работы и лишением всех средств к существованию задушена; все подлинно ленинское загнано в подполье; подлин­ный ленинизм становится в значительной мере запре­щенным, нелегальным учением.
        Партийный аппарат в ходе развития внутрипар­тийной борьбы и отсечения одной руководящей группы за другой вырос в самодовлеющую силу, стоящую над партией и господствующую над ней, насилующую ее сознание и волю. На партийную работу вместо наи­более убежденных, наиболее честных, принципиальных, готовых твердо отстаивать перед кем угодно свою точку зрения членов партии чаще всего выдвигаются люди бесчестные, хитрые, беспринципные, готовые по при­казу начальства десятки раз менять свои убеждения, карьеристы, льстецы и холуи.
        «Печать, — говорилось в «Обращении», которое ЦКК объявила предательством, — могучее средство коммунистического воспитания и оружие ленинизма, в руках Сталина и его клики стала чудовищнойфабрикойлжи, надувательства и терроризирования... Ложью и клеветой, расстрелами и арестами... всеми способами и средствами они будут защищать свое господство в партии и в стране, ибо они смотрят на них как на свою вотчину...
        Ни один самый смелый и гениальный провокатордля гибели пролетарской диктатуры, для дискредита­ции ленинизма, социалистического строительства и со­циализма, для взрыва их изнутри не мог бы придумать ничего лучшего, чем руководство Сталина и его клики...
        Позорно и постыдно для пролетарских революционеров дальше терпеть сталинское иго, его произвол и издевательство над партией и трудящимися массами. Кто не видит этого ига, не чувствует этого произвола и гнета, кто не возмущается им, тот раб, а не ленинец, холоп, а не пролетарский революционер...
        Опасения Ленина в отношении Сталина о его нело­яльности, нечестности и недобросовестности, о неумений пользоваться властью целиком оправдались. Сталин и его клика губят дело коммунизма, и с руководст­вом Сталина должно быть покончено как можно скорее».
        После обыска на квартире весьма скромного служа­щего Петра Сильченко, на которой обычно собирались рютинские единомышленники, тоже рядовые партийцы, Наркомвнудел бросил все силы на поиски копий.
        Читали многие, в том числе Зиновьев и Каменев, донесли — считанные единицы.
        Судьба Рютина, как кандидата в члены ЦК, должна была решаться опросным листом. Сталин требовал смертного приговора. Киров, Орджоникидзе и Куйбы­шев категорически воспротивились. В итоге Мартемьян Рютин получил десять лет заключения, а в печати появилось туманное сообщение о разгроме еще одной « контрреволюционной банды ».
        Четыре года Рютин провел в камере. Узнав, что его хотят отправить в Москву, отказался сдвинуться с места. Пришлось применить силу.
        Планы насчет него выстраивались обширные: Ин­ститут красной профессуры, ненавистная «бухаринская школка» — все вольнодумцы, молодая научная по­росль. Были выходы и на профессоров Горной академии, и на кое-кого из военных, главным образом участников сибирских походов.
        Привезенному в отдельном купе вагонзака под уси­ленным конвоем арестанту предъявили обвинение в тер­роризме.
        —      Разговаривать с вами отказываюсь. Требую бумагу и ручку.
        —      Что собираетесь писать?
        —      Заявление Сталину.
        Понадобилось разрешение Ежова, прежде чем Рютину вручили огрызок карандаша и пару клочков грязной оберточной бумаги.
        Он писал, пока умещались строчки:
        Я не признаю себя виновным ни в чем... Я никогда террористом не был, не являюсь и не буду... Ни одно уголовное законодательство, начиная с римского права и до наших дней во всех странах, в том числе и советское уголовное законодательство, не допускает привле­чения к ответственности и наказания два раза за одно и то же... История судебных процессов и карательной политики Европы и Америки в течение последних столетий, насколько мне известно, не знает подобного чудовищного случая.
        ...Будучи глубочайше убежден в своей невиновности, находя это обвинение абсолютно незаконным, произ­вольным и пристрастным, продиктованным исключи­тельно озлоблением и жаждой новой,«а этот разкрова­вой, расправы, я, естественно, категорически отказался и отказываюсь от признания предъявленных мне об­винений, я не намерен и не буду говорить на себя неправ­ду, чего бы мне это ни стоило.
        Ко всему сказанному считаю необходимым добавить, что сами методы следствия, применяемые ко мне, яв­ляются также совершенно незаконными и недопусти­мыми. Мне на каждом допросе угрожают, кричат,какнаживотное,меняоскорбляют,мне,наконец,недают даже дать мотивированный отказ от дачи пока­заний...
        ...Я, само собой разумеется, не страшусь смерти... Я заранее заявляю,что небуду просить даже о поми­ловании, ибо я не могу каяться и просить прощения или какого-либо смягчения наказания за то, чего не де­лал и в чем абсолютно не повинен. Но я не могу и не намерен спокойно терпеть творимых надо мной без­законий и прошу меня защитить от них. В случае непо­лучения этой защиты я еще раз буду пытаться защитить себя теми способами, которые в таких случаях единст­венно остаются у беззащитного, бесправного, связан­ного по рукам и ногам, наглухо закупоренного от внешнего мира и невинно преследуемого заключенного.
        М. РЮТИН
        4 ноября 1936 г. Москва,
        Внутренняя тюрьма особого назначения НКВД.
        В камере Рютин отказался принимать пищу. Раз­делявший его взгляды Слепков, один из наиболее та­лантливых представителей «школки», пытался после очередной голодовки покончить с собой. О методах, которыми добывались нужные показания, секретарь ЦК комсомола Лазарь Шацкин писал в заявлении на имя Сталина:
        ...Фактически следствие лишило меня элементар­ных возможностей опровержения ложных показаний. Лейтмотив следствия: «Мы вас заставим признаться в терроре, а опровергать будете на том свете»... Вот как допрашивали меня. Главный мой следователь Ген- дин составил текст моего признания в терроре на четы­рех страницах (причем включил в него разговоры между мной и Ломинадзе, о которых у него никаких, в том числе и ложных, данных быть не может). В слу­чае отказа подписать это признание мне угрожали: расстрелом без суда или после пятнадцатиминутной формальной процедуры заседания Военной коллегии в кабинете следователя, во время которой я должен буду ограничиваться только односложными ответами «да» и «нет», организованным избиением в камере Бутырской тюрьмы, применением пыток, ссылкой матери и сестры в Колымский край. Два раза мне не давали спать по ночам: «пока не подпишешь». Причем во время одного сплошного двенадцатичасового допро­са ночью следователь командовал: «Встать, очки снять!» и, размахивая кулаками перед моим лицом: «Встать! Ручку взять! Подписать!» и т. д. Я отнюдь не для того привожу эти
факты, чтобы протестовать против них с точки зрения абстрактного гуманизма, а хочу лишь сказать, что такие приемы после несколь­ких десятков допросов, большая часть которых посвя­щена ругательствам, человека могут довести до такого состояния, при котором могут возникнуть ложные по­казания. Важнее, однако, допросов: следователь тре­бует подписания признания именем партии и в интере­сах партии.
        Гуманизм — слово чуть ли не бранное. Не о жизни растоптанной, не о муках мученических души и тела, не о матери и сестре — о партии забота на краю вечной ночи. О ризах ее непорочных, о суровой и аскетической ее чистоте.
        Сталин сопроводил письмо краткой бранью.
        Но с заявлением Рютина, пересланным Ежовым под длинным номером 58 562, он ознакомился очень внимательно. Такого не обломаешь, не вытащишь на процесс.
        Выступление Сталина на Чрезвычайном Восьмом съезде Советов Бухарин слушал по радио. Он вложил в Конституцию частицу души, а ему не прислали даже обычного гостевого билета. Пять с половиной месяцев длилось обсуждение проекта. И почти все эти дни Ни­колай Иванович провел в своей маленькой спальне с отдельным умывальником и туалетом. Словно в ка­мере. В кабинет едва заглядывал: птичье щебетание раздражало, книжное слово отталкивал мозг.
        «Известия» выходили по-прежнему от его имени, но это уже не могло развеять безнадежного ощущения отверженности, замурованной. Перо — каждое утро начиналось с попытки писать — выпадало из рук. Мысль витала в бесплодном, безличностном удалении: в подернутом холодной дымкой отчуждения прошлом или в будущем, где он уже не видел себя.
        Не об этом ли, как обычно неторопливо и обстоя­тельно, рассуждал Сталин на той высокой, отделан­ной под палисандр трибуне с гербом?
        — В то время как программа говорит о том, чего еще нет и что должно быть еще добыто и завоевано в будущем, конституция, наоборот, должна говорить о том, что уже есть, что уже добыто и завоевано те­перь, в настоящем. — Он выдержал глубокую паузу и повторил, разъясняя: — Программа касается глав­ным образом будущего, конституция — настоящего.
        Многократно обкатанные обороты не задевали созна­ния, шурша, как галька, которую ворошит прибой. Бухарин не ощущал дикого, глумливого несоответ­ствия между реальной действительностью и велере­чивым потоком пустых деклараций. Конституция гарантировала свободу слова, печати, собраний и митин­гов, права объединения в общественные организации, неприкосновенность личности, неприкосновенность жи­лища и тайну переписки, и прочие невиданные в исто­рии величайшие права и свободы трудящихся.
        В речи наверняка проскользнули и его, Бухарина, мысли, но безвоздушное пространство отчуждения вы­холостило слова, и он не узнал их, как, наверное, не узнал бы теперь и многое из того, что с такой бездум­ной убежденностью бросал в массы.
        «...Пролетарское принуждение во всех своих фор­мах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повин­ностью... является методом выработки коммунистиче­ского человечества из человеческого материала капи­талистической эпохи».
        Ненасытная глотка Хроноса — время поглощало различия между мастером, одержимым высшей целью, и неодухотворенным сырьем. Все перемалывалось в кровавое месиво — живая плоть и газетные строчки:«То, о чем мечтали сотни лет лучшие, передовые умы человечества, сделала непреложным законом конститу­ция победившего социализма и развернутой социали­стической демократии. Народы СССР единодушно назвали новую конституцию в честь ее творца Сталин­ской Конституцией».
        Редакционная статья «Известий» ничем не отлича­лась от прочих. Исполняющий обязанности ответст­венного редактора Таль аккуратно направлял гран­ки на квартиру Николая Ивановича. Он читал, но не улавливал смысла и ничего не подписывал.
        Съезд Советов одобрил и утвердил Конституцию пятого декабря, а четвертого начал работу Пленум Центрального Комитета. Бухарина оповестили по теле­фону. Не желая вступать в ненужные разговоры, он вошел в зал перед самым началом и занял свободное место в одном ряду с Тухачевским. Поблизости, раз­деленный проходом, сидел нарком связи Ягода.
        Ежов выступил с докладом «Об антисоветских, троцкистских и правых организациях». Версию о тес­ной связи троцкистов с зиновьевцами в их террористи­ческой деятельности против руководителей партии и правительства он дополнил прямыми обвинениями в адрес Бухарина и Рыкова. Правые, по его словам, тоже были причастны к убийству Кирова.
        — Молчать! — истерически выкрикнул Бухарин.
        Ежов оторвался от текста и удивленно оглядел зал. Почти два года он трудился над рукописью с много­обещающим названием «От фракционности к открытой контрреволюции». По его просьбе вождь прочитал пер­вую главу и внес в нее пространные дополнения. «За все это время между зиновьевцами и троцкистами существовала теснейшая связь. Троцкисты и зиновьевцы регулярно информируют друг друга о своей дея­тельности. Нет никакого сомнения, что троцкисты были осведомлены и о террористической стороне дея­тельности зиновьевской организации, — выкристалли­зовывались главные тезисы, перекочевав из будущей брошюры в доклад. — Больше того, показаниями от­дельных зиновьевцев на следствии об убийстве това­рища Кирова и при последующих арестах зиновьевцев и троцкистов устанавливается, что последние тоже стали на путь террористических групп».
        Основываясь на показаниях Сосновского, Яковлева, Куликова, Котова и других арестованных, Ежов обви­нил Бухарина и Рыкова в связи с врагами народа и пособничестве террору. Упомянута была и рютинская платформа, что, как догадывался Бухарин, должно было особенно раздражить Сталина.
        —      Должен сказать, что в своем неблаговидном по­собничестве правые не были одиноки, — при удивлен­ном ропоте зала продолжал наркомвнудел. — Товарищ Ягода устроил для Зиновьева и Каменева из тюрьмы санаторий, — он повторил реплику вождя, брошенную как-то Миронову. — Я уж не говорю про то, что руко­водимый им аппарат опоздал с разоблачением врагов, как минимум, на четыре года! Заставить этих людей действовать достаточно оперативно могло лишь давле­ние свыше. Привыкли, понимаешь, тянуть резину! Понадобилось два суда провести, для Каменева — даже три, чтобы уничтожить предателей.
        —      Жаль, что я не арестовал его, — словно про себя, но достаточно громко, процедил Ягода.
        Бухарин мысленно согласился. Его оценки бывшего наркома и нынешнего диаметрально переменились.
        Он послал в президиум \ записку, не слишком на­деясь, что дадут выступить.
        Слово предоставили после второго перерыва. Нали­вая из графина воду, Бухарин едва не выронил стакан.
        —       Во всем том, что здесь наговорено против меня, нет ни единого слова правды. У меня была единствен­ная очная ставка с Сокольниковым... Ведь я же про­сил зафиксировать, что он со мной о политических делах никаких разговоров не вел, что он говорил со слов Томского — Томского, который к тому времени не существовал... В отношении Сосновского, товарищи, я несколько раз писал; почему вы мне не устроили очной ставки с моими обвинителями? Я с Сосновским ни одного разговора относительно общей политики не вел и ни о какой рютинской платформе не говорил. Рютинской платформы я сам не читал, потому что один-единственный раз по приказанию товарища Ста­лина она была мне показана. Я ее не видел, я даже не был осведомлен о ней до этого... Я никогда не отри­цал, что в двадцать восьмом — двадцать девятом годах я вел оппозиционную борьбу против партии. Но я не знаю, чем заверить вас, что в дальнейшем я абсо­лютно ни о каких этих общих установках, ни о каких платформах, ни о каких «центрах» абсолютно ни одно­го атома представления не имел... Я вас заверяю, что бы вы ни признали, что бы вы ни постановили,
пове­рили или не поверили, я всегда, до самой последней минуты своей жизни, всегда буду стоять за нашу пар­тию, за наше руководство, за Сталина.
        Он, спотыкаясь, сошел с трибуны, ослепленный сле­зами.
        Обвинения, с которыми обрушился на «правых пособников» Каганович, полностью повторяли ежовские. Но особенно резко и грубо говорил Молотов. Затя­нувшийся отпуск на юге определенно пошел ему впрок — «каменной заднице».
        Алексей Иванович Рыков ответил с затаенной яро­стью, но в замедленном темпе, как бы пробуя на вес каждое слово.
        —       Я утверждаю, что все обвинения против меня с начала до конца — ложь... Каменев показал на про­цессе, что он каждый год, вплоть до тридцать шестого, виделся со мной, я просил Ежова, чтобы он узнал, где и когда я с ним виделся, чтобы я мог как-нибудь опро­вергнуть эту ложь...
        —       Как-нибудь! — вытянув тонкую шею, фальцетом выкрикнул Молотов. — Именно что как-нибудь.
        —       ...Мне сказали, что Каменев об этом не был спро­шен, а теперь спросить у него нельзя — он расстрелян... Мои свидания с Томским...
        Страдая за Алексея, который, как и он сам, взывал к безответным теням, Бухарин понял, сколь жалко и беспомощно выглядел на этой державной трибуне. Ни одного голоса в защиту, ни одного ободряющего кивка. Только Серго Орджоникидзе, пряча измученные глаза, задал Ежову несколько вопросов.
        Бухарин написал обращение, адресовав его «Всем членам и кандидатам ЦК ВКП(б)».
        «...Материалы (не проверенные путем ставок) — есть у всех, но их нет у обвиняемых; обвиняемый стоит под ошеломлением внезапных исключительно чудо­вищных обвинений, впервые ему предъявляемых. При известной, заранее данной настроенности (самый факт постановки вопроса, материалы непроверенные, тенденция докладчика, печать, директивные лозунги вроде молотовского «о пособниках и подпевалах») все говорят: «я убежден», «нет сомнений» и т. д. Обвиняе­мому говорят в глаза: а мы не верим, каждое твое слово нужно проверять. А на другой стороне слова обвиняемых-обвинителей принимаются за чистую монету... В общей атмосфере теперешних дней в пользу обвиняе­мого никто выступить не решится.
        А дальше? А на дальнейших этапах, после обяза­тельного партийного решения и т. д., эта защита почти невозможна».
        «И т. д.» — эти три буковки объяли все, что ожидало Бухарина «там». Он готовил себя к аресту прямо на пленуме. К тому шло.
        В перерывах между заседаниями были проведены очные ставки. Доставленные из Лефортовской и Лубян­ской тюрем Сосновский, Пятаков и Куликов подтверди­ли свои показания.
        Когда ввели Пятакова, Бухарин почувствовал минут­ную дурноту. Он увидел высохшую мумию с выбитыми зубами, проваленным ртом и трясущимся подбородком. В «Письме к съезду», которое должно было изменить, но не изменило судьбу партии и судьбу страны, Ленин упомянул их вместе — «самые выдающиеся силы».
        В гражданскую Пятаков был членом Реввоенсове­тов Тринадцатой, затем других армий, воевавших на польском и врангелевском фронтах, комиссаром воен­ной академии. «Заместитель наркома тяжелой про­мышленности» — значилось в графе «последнее место работы». «...Человек несомненно выдающейся воли, — характеризовал его Ленин, — и выдающихся способно­стей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него мож­но было положиться в серьезном политическом во­просе». На Пятнадцатом съезде за принадлежность к оппозиции его исключили из партии; восстановили после покаянного заявления.
        Глядя в пол и прикрываясь рукой, словно от слиш­ком яркого света, он признал себя участником контр­революционного центра, куда в числе прочих входил и Бухарин.
        —      Зачем вы оговариваете себя, Юрий Леонидо­вич? — тихо спросил Николай Иванович.
        Сидевший рядом со своим подопечным Ежов по­добрался и потемнел лицом. Очные ставки в присут­ствии членов Политбюро были для него самым тяже­лым испытанием. Он нервничал.
        —      Ваши показания добровольны? — Орджоникид­зе, чтобы лучше слышать, подставил к уху ладонь. Он ждал от бывшего заместителя хотя бы намека на то, что давно перестало быть тайной, но по молчаливому уговору тщательно обходилось стороной. Серго чувст­вовал, как задыхается в обезлюженной пустоте, посте­пенно возникавшей вокруг, и ничего не мог сделать.
        —      Мои показания добровольны, — невнятно про­молвил Пятаков, отворачиваясь от тщедушного кар­лика в суконной гимнастерке с мечом на овальной нашивке.
        Сталин, ощутив глубинную напряженность момен­та, выколотил трубку о край стола.
        —      Я думаю, Рыков, быть может, знал что-нибудь о контрреволюционной деятельности троцкистов и не сообщил партии. В отношении Бухарина я пока и в этом сомневаюсь, — вождь и здесь занял промежуточную позицию беспристрастного поборника истины. Он по­придержал скорых на расправу и слегка приободрил, одновременно разделив их, обвиняемых. — Очень тяжко для партии говорить о преступлениях в прошлом таких авторитетных товарищей, какими были Бухарин и Ры­ков. Поэтому не будем торопиться с решением, а след­ствие продолжим.
        С этим предложением он обратился к пленуму.
        —      Мы, думаю, поступим правильно, товарищи, если будем считать вопрос о Рыкове и Бухарине незакон­ченным. Предлагаю продолжить дальнейшую провер­ку и отложить дело решением до следующего пленума. Нужна полная ясность. Вот против Тухачевского у следственных органов тоже имелся материал, но мы разобрались, и товарищ Тухачевский может теперь спокойно работать! — прозвучало в мертвой тишине нежданное дополнение.
        Тухачевский сидел под обращенными на него взглядами, неподвижно глядя в пространство.

        47

        Карл Виттиг снял комнату в пансионе фрау Келлер. Еще в первый приезд в Карлсбад он обратил внимание на трехэтажный розовый дом под зеленой крышей. Верхняя, наиболее фешенебельная часть города вообще славилась причудливыми строениями, смахивающими на замки из детских книжек. Вычурные изыски юнгштиле давали широкий простор для самых смелых комби­наций: асимметричные эркеры и купола с флюгерами, всевозможные башенки, прихотливый извив чугунного литья.
        «Вилла Магнолия» запомнилась разномастными окнами и вытянутыми мансардами, похожими на остро отточенные карандаши. Сложное плетение оград под стать закругленным балкончикам было выполнено в виде болотного стрелолиста.
        Сумрачные сосны бросали линейные тени на аль­пийскую горку, утопающую в снегу. Выложенные плоским камнем дорожки красиво огибали куртины с шарами цветного стекла и гномами в колпаках. На возвышении красовался вечнозеленый рододендрон, заботливо прикрытый рогожей. Словом, все как поло­жено, ничуть не хуже, чем у соседей. Те же замшелые груды валунов, та же ржавая сетка плюща на заднем дворе и непременное тележное колесо, приколоченное к воротам сарая. Даже сосульки, свисавшие с грифоньих клювов водосточных труб, и те казались непрелож­ным аксессуаром местного колорита.
        Ландшафтные прелести и архитектурные выкрута­сы, само собой, не заменяли главного. Пансион славил­ся образцовой чистотой и добротной немецкой кухней: ветчины, колбасы, айсбайн, рейнские и мозельские вина. Во всех помещениях натертые воском полы, фаян­совые калориферы, всюду вышитые салфеточки с нра­воучительными изречениями.
        Постояльцы, приезжавшие, подобно Виттигу, по ре­комендации, пользовались к тому же скидкой. Немало­важное дополнение. Наконец, тишина, размеренный распорядок и вышколенное нелюбопытство прислуги. Словом, «Вилла Магнолия» могла бы служить идеаль­ным местом для конфиденциальных свиданий, если бы не одно обстоятельство.
        Приют фрау Келлер находился поблизости от рези­денции фюрера судето-немецкой партии Конрада Генлейна. А кварталом ниже, напротив православной церк­ви, жил Вальтер Бехер, обозреватель «Ди цайт», специализировавшийся на проблемах «обезъевреивания».
        Чехословацкая контрразведка наверняка тайно при­глядывала за лидерами местных нацистов, а значит, ничего не стоило попасть на заметку.
        Карл Виттиг слишком дорожил своей репутацией независимого, с оппозиционным оттенком, журналиста, чтобы пойти на подобный риск. Поэтому и с Генлейном, и с Бехером он встречался совершенно открыто: зеркалка на шее, блокнот в руках. В том, что аккредито­ванный в Праге немецкий корреспондент интервьюиру­ет видных деятелей судетского землячества, нельзя усмотреть никакого криминала. Это нормально, есте­ственно. Чего же скрывать?
        Доктор Бехер принял коллегу в редакционном ка­бинете. Он только что дописал статью, в которой дока­зал всю гибельность для германской культуры влия­ния «всееврейства» и окончательно развенчал таких его представителей, как Феликс Мендельсон-Бартольди и Генрих Гейне. Настроение было приятно-припод­нятым.
        —       Устал! — признался довольный автор. — Не ме­шало бы освежиться. Не желаете? — он послал метран­пажа за пивом.
        Виттиг не возражал и терпеливо выслушал излияния Бехера, все еще пребывавшего во власти темы. Затем, потягивая холодный пильзнер, задал для порядка несколько умеренно-скептических вопросов. Раскры­ваться не входило в его намерения. Мылкая пена упои­тельно горчила на языке.
        —       Вы не находите, что договор с Советами может несколько осложнить ваши планы, доктор? Вы же знае­те, в Прагу прибыли русские военные разведчики? — спросил он, когда Бехер по собственному почину за­тронул животрепещущую проблему воссоединения с рейхом.
        —       Свинство! — Бехер разразился руганью в адрес чехов. — Этого следовало ожидать. Я всегда говорил, что Прагой правят евреи. Но мы не остановимся ни перед чем! Так и запишите: ни перед чем!
        —      И все же... Если чехи действительно призовут на подмогу Красную Армию, мы окажемся перед рис­ком военного конфликта.
        —      Я верю в силу германского духа. Фюрер не оста­вит нас в беде.
        —       Какие тут могут быть сомнения? Все дело в сро­ках. Вы говорите, что терпение народа иссякло, и в рейхе всем сердцем разделяют ваши справедливые требования, но вермахт пока не готов к крупному столк­новению... Я такой же газетчик, как вы, и не посвящен в военные планы, но мне кажется, что следующим этапом все-таки станет аншлюс. Вы готовы ждать, доктор Бехер?
        —      Мы все понимаем, досточтимый доктор Виттиг. Можете не сомневаться: су детские немцы умеют ждать... Что же касается советско-чешского договора, подло заключенного у нас за спиной с благословения международного иудео-масонства, то всякое может случиться... Нет, на чудо я не надеюсь. Я реалист. Но вы же следите за мировой прессой? В России усили­ваются оппозиционные настроения. Они сами пишут о взрывах на шахтах, диверсиях на железной дороге, пожарах. Я не удивлюсь, если к нужному моменту фортуна подарит нам нечто такое, неожиданное... Вы верите в судьбу?
        —      Вы имеете в виду неожиданный поворот в поли­тике? События в Советском Союзе?
        —      Почему бы и нет, господин Виттиг? Сведения, которыми я располагаю, позволяют надеяться на подоб­ные перемены. В военных кругах определенно назре­вает недовольство властью большевиков.
        —      Очень интересно, доктор Бехер! Когда я читал помещенную в вашей газете статью Карла Шульца, у меня возникло примерно такое же ощущение. Но насколько серьезна имеющаяся у вас информация?
        —      Полагаю, что она заслуживает доверия, — само­довольно кивнул Бехер.
        —      Об источнике я, конечно, не спрашиваю, но, поймите правильно, нам, журналистам, необходима хотя бы минимальная доза уверенности. Одних слов, даже самых авторитетных, все-таки недостаточно. Осо­бенно в столь деликатном деле. Буду вполне откро­венен. Кое-какие слухи докатились и до меня. Именно слухи, потому что досужие разговоры деникинских офицеров в счет не идут. Мало ли о чем болтают в праж­ских пивных? Мы-то знаем, как легко желаемое вы­дается за действительное. Если ваш информатор из этой среды, то бойтесь нарваться на провокацию, гос­подин Бехер. Русская эмиграция наводнена агентами НКВД. Как бы не оказать невольную услугу врагу, — многозначительно предостерег Виттиг.
        О Бехере ему было известно все, вплоть до номера (896 129) членского билета. В НСДАП Бехер вступил в Вене в 1931 году, еще студентом. До переезда в Чехо­словакию регулярно платил членские взносы. Затем вынужденно примкнул к судето-немецкой партии — в Карлсбаде не было своей национал-социалистской ячейки. В январе 1935 года обратился с ходатай­ством о восстановлении стажа, но оно было приоста­новлено из-за уголовного дела (параграф кодек­са 175).
        Виттигу столь мягкий приговор обошелся в шесть тысяч крон. Очевидно, Бехер догадывался, какие силы стоят за нежданным благодетелем, иначе бы по выходе из тюрьмы не поделился своими заботами. Виттиг по­сочувствовал, но дал понять, что не имеет никакого отношения к партийным делам. «Ди цайт» заинтересо­вала его в качестве дополнительного канала дезинфор­мации. И только. На всякий случай.
        Потраченные шесть тысяч крон Виттиг рассматривал в качестве своего рода аванса за ругань в собственный адрес. Не слишком забористое, но пахучее. «Дух масон­ского либерализма», «космополитический вывих», «от­рыжки плутократии» — что-нибудь в этом роде. На­цисты, причем местные, это как раз то, что нужно. Лучше и не придумаешь.
        Машина запущена. Поэтому о кремлевских заговор­щиках пусть пишут, что бог на душу положит, но о том, как следует отзываться о его, Виттига, журналистской деятельности, он решит сам.
        Посланник доктор Войтех Мастный президенту Чехословацкой республики доктору Эдуарду Бенешу
        Берлин, 9 февраля 1937 года
        Сегодня меня посетил граф Траутмансдорф и сооб­щил, что в переговорах относительно договора про­изошла определенная задержка. Рейхсканцлер якобы очень недоволен в связи с изданием книги Шебы о Рос­сии и Малой Антанте, из которой явствует, в ка­кой значительной мере Чехословакия связана с Росси­ей...
        Резидент военной разведки РККА Игнатий Рейсе прибыл в Париж из Мадрида. На конспиративной квартире в Клиши его уже ожидал Шпигельгласс, сотрудник иностранного отдела НКВД, наделенный широкими полномочиями. Ежов поручил ему вывести «Ежа» (Скоблина) из операции и взять на себя даль­нейшие контакты со службой Гейдриха. Рейсс находил­ся в курсе тайных переговоров между Москвой и Бер­лином, и от его помощи зависело многое. С благосло­вения Сталина нарковнудельцы без церемоний при­бирали к рукам агентурную сеть Четвертого управле­ния Красной Армии. Рейссу не составило труда понять, куда именно направлен очередной удар. Захлестнутый взвихрившейся волной отвращения и безысходной тос­ки, он окончательно решил порвать со сталинской кликой. Бросить вызов, открыто и громогласно, а не тихо исчезнуть, как это пытались сделать до него добро­вольные самоубийцы. «Только не торопиться, — сказал он себе. — Положить ненависть на лед». Все еще до конца не верил, что хватит подлости и безумия, чтобы расправиться с Тухачевским.
        Молча слушал, изображая участие, хвастливые раз­глагольствования Шпигельгласса. По своим каналам он уже знал, что Марк Збаровский и Сережа Эфрон начали сужать круги вокруг дома № 38 на рю Лакретель, где метался в пожаре бессонницы Лев Седов. О том, как «Ежу» поручено повторить трюк с Кутеповым и убрать генерала Миллера, знала только Москва.
        В переговорах о нормализации германо-чехословац­ких отношений обозначился кризис. Несмотря на обна­деживающие беседы графа Траутмансдорфа с президен­том республики Бенешем и министром иностранных дел Крофтой, не удалось выработать согласованной позиции по главным проблемам: двусторонние догово­ры и Судеты. Пропагандистский накал в немецкой печати в последние дни настолько усилился, что в Пра­ге забили тревогу. Посланник Мастный получил ука­зания всеми доступными мерами прояснить обстановку.
        Формальным поводом для взрыва античешской исте­рии послужила изданная в Праге книга «Россия и Ма­лая Антанта в мировой политике». Автор ее, чехосло­вацкий посланник в Бухаресте Ян Шеба, уделил при­стальное внимание Польскому походу Тухачевского.
        Если бы глубокая операция увенчалась успехом, писал Шеба, Советский Союз и Чехословакия имели бы об­щую границу и Красная Армия могла беспрепятствен­но выполнить свой союзнический долг. Скандал, искус­но подогреваемый министерством пропаганды, получил шумный отклик в соседних странах. Варшавская прес­са пестрела негодующими заголовками. В восточных областях Польши распространился украинский перевод заметки «Евреи правят Прагой», напечатанной в га­зете Юлиуса Штрайхера.
        Камил Крофта понимал, что злополучный труд все­го лишь предлог для разнузданной кампаний, и все же, дрогнув в душе, посоветовал президенту отозвать Шебу.
        Мастный попытался добиться встречи с Нейратом, но ему ответили, что в настоящее время имперский министр исключительно занят, а переговоры возобно­вятся предположительно после рождественских празд­ников.
        Минуло рождество, в Москве возобновились шпион­ские процессы, Прага засыпала тревожными телеграм­мами, а германский МИД по-прежнему отделывался неопределенными обещаниями.
        В последней шифровке сообщалось, что президент получил из кругов русско-украинской эмиграции (Смал — Штокий, Макаренко) серьезные предупреж­дения о назревающем в высшем руководстве РККА заговоре против Сталина, к чему определенно причастна германская разведка. Срочно требовалось проверить. «Каким образом?» — недоумевал Мастный. Бенеш явно преувеличивал скромные возможности чехосло­вацкой разведки. В Германии, опасаясь раздражить могущественного соседа, она действовала особенно робко, довольствуясь услугами сомнительных двой­ников.
        Траутмансдорф нанес визит в резиденцию по соб­ственной инициативе.
        Мастный принял его в дубовом зале, украшенном расписными тарелками «Старой Вены». «Такой кол­лекции мог позавидовать даже Папен, — отметил граф, усаживаясь поближе к каминным экранам, — не то, что фрау Гейдрих».
        — Я весьма огорчен, ваше превосходительство, что обстоятельства складываются не в нашу пользу, — он доверительно понизил голос. — Рейхсканцлер наме­рен отложить дальнейшие переговоры еще на несколько дней, пока не прояснится афера Шебы. Вы сами види­те, какую негативную реакцию она вызвала. Наше правительство не может игнорировать общественное мнение.
        —      Значит ли это, что господин Гитлер изменил свою позицию по данному вопросу?
        —       Не думаю. Отсрочка никак не означает отказа от попытки улучшить отношения. Просто настоящий момент не является для этого достаточно благопри­ятным.
        —       Боюсь, что это слишком осторожная оценка, граф. Мне трудно понять, почему книга Шебы, в сущ­ности историческое исследование, могла так повлиять на господина рейхсканцлера. О вещах, которые с таким непонятным упорством нам ставят в вину, там вообще не говорится. Все искусственно сфабриковано пропа­гандой. Тем более что с нашей стороны были сделаны соответствующие заявления. Президент республики лично разъяснил характер политического договора с Россией. Крайне сожалею, что наша позиция не встре­тила понимания. Мне не остается ничего иного, как принять все вышесказанное к сведению.
        —      Кампания в прессе не может длиться до беско­нечности. Все уладится к общему удовлетворению.
        —       После моих бесед с доктором Геббельсом, госпо­дами Розенбергом и Функом я с большим трудом пред­ставляю себе, как такая кампания может продолжаться вообще в период переговоров, когда одного слова рейхс­канцлера было бы достаточно, чтобы навести порядок. Скажу со всей откровенностью, граф: мы никак не ожидали подобного музыкального сопровождения пос­ле проявленной господином Гитлером инициати­вы установить личный контакт с президентом респуб­лики.
        —      Я принимаю ваши упреки, господин Мастный, и разделяю высказанные вами оценки. Однако поло­жение не столь просто, как это может показаться со стороны. Чувство глубокого уважения, которое я к вам питаю, вынуждает меня на откровенность. Действи­тельной причиной решения перенести переговоры являются сведения, полученные из России. Прошу вас, господин полномочный министр, сохранить их в тайне. В Москве, причем в самом скором времени, возмо­жен переворот, который приведет к устранению Стали­на и Литвинова. Если это действительно произойдет и будет установлена военная диктатура, рейхсканцле­ру придется существенно пересмотреть всю восточную политику. Только после этого мы будем готовы разре­шить все проблемы, связанные с Западной и Восточной Европой. Разумеется, путем заключения двусторонних договоров.
        —      Ваше сообщение потрясло меня, — Мастный вы­казал крайнюю озабоченность. — Анализ обстановки в России едва ли позволяет сделать столь крайние выводы. Возможно, мы многого и не знаем, но устра­нение Сталина представляется довольно сомнительным. Напротив, он уверенно держит руль.
        —      Наша информация — самая свежая. Возможно, в Праге тоже что-то такое знают.
        —      К сожалению, мне неизвестно, располагает мое правительство подобного рода сведениями или же нет. В конце концов, дело самих русских избирать для себя форму правления. Пока же следует исходить из сложив­шегося статус-кво и международных договоров.
        —       Я придерживаюсь такой же позиции, хоть и счел своим долгом ознакомить вас с истинной причи­ной отсрочки переговоров, господин полномочный ми­нистр.
        —      Позвольте уверить вас, граф, в моей неизменной признательности.
        Через два часа шифровка ушла в Прагу.
        Переговоры не возобновились ни через несколько дней, ни через месяц. Только в середине марта Дикгоф организовал конфиденциальную встречу чехословац­кого посланника с послом по особым поручениям Краузе. Он заверил Мастного в том, что Германия по-прежнему заинтересована в добрососедских отношениях, но придется подождать, пока рейхсканцлер закон­чит пересмотр всей восточной политики. Этим кос­венно давалось понять, что сведения, о которых упо­минал Траутмансдорф, получили подтверждение. Мастный, во всяком случае, понял посла именно так.
        Посланник доктор Войтех Мастный министру иностранных дел Чехословацкой республики доктору Камилу Крофте
        Берлин, 20 марта 1937 года
        Я убежден в том, что зондаж обоих эмиссаров про­водился по распоряжению высоких имперских инстан­ций и преследовал цель вывести нас из договорной системы с Россией. Я вспоминаю о том, что еще более месяца тому назад я представил донесение, согласно которому рейхсканцлер якобы располагает сведениями о возможности неожиданного и скорого переворота в России, о возможности устранения Сталина и Литви­нова и установления военной диктатуры в Москве, в результате чего может произойти принципиальный поворот в германской политике по отношению к России; для этого, как известно, также и при нынешнем состоя­нии вещей было и есть все еще достаточно симпатий в германской армии. За это, как мне известно от хорошо информированного источника, выступает также и Шахт, который все в большей степени испытывает потребность в расширении объема экономических свя­зей с Россией, которые на нынешнем этапе сильно пострадали вследствие отрицательной позиции Москвы. Гитлер, как меня заверили, вплоть до последнего вре­мени отказывал просьбам Шахта добиться улучшения экономических связей с Россией за счет каких-либо изменений в
позиции по политическим вопросам. Од­нако известно также, что германский посол в Москве Шуленбург недавно был в Берлине, и в связи с этим предполагают, что новые соображения рейхсканцлера относительно изменения всех отношений с Россией возникли как раз также на основе информации, которую он привез из Москвы. Конечно, невозможно получить более подробные сведения по данному вопросу, однако с уверенностью можно сказать, что соображения отно­сительно возможности любого существенного поворота в политике по отношению к России должны оказать влияние также и при оценке вопроса о развитии от­ношений с Чехословакией и конкретно вопроса о воз­можном договорном урегулировании отношений с нами.

        48

        Н. И. Ежов и А. Я. Вышинский — Сталину.
        «Направляем переработанный, согласно Ваших ука­заний, проект обвинительного заключения по делу Пя­такова, Сокольникова, Радека и других...»
        Мертвенной чернотой проглядывала промороженная земля на занесенных пургою клумбах.
        Новый год встречали на Ближней даче. Чтоб лиш­ний раз не мельтешила обслуга, хрусталь и горки чистой посуды, как было заведено, высились под рукой.
        Но в самый разгар пиршества Сталин бросил не­сколько слов по-грузински, и в столовую, почтительно пригибаясь, проскользнули двое никак не похожих на кавказцев мужчин — то ли охранников, то ли офи­циантов. Завернув скатерть узлом, они сгребли ее со стола вместе с зажаренными цыплятами, поросенком и усыпанным зернышками граната сациви. Жалобно звякнуло столовое серебро, захрустели тарелки с объ­едками и стекло. Пока застилали свежей скатертью, Сталин с таинственной улыбкой готовил новогодний сюрприз: порвал газету на десяток ровных бумажек, свернул из них козьи ножки, как под махру, и надел на угодливо растопыренные пальцы Поскребышева. Наперстки выглядели на нем не хуже, чем на сиамской танцовщице. Поскребышев даже выкинул коленце и, вильнув бедрами, вскинул ручки.
        Каганович захлопал в ладоши, а Молотов с Жемчу­жиной и Ворошилов с Екатериной Давыдовной с при­нужденным интересом придвинулись ближе. Хрущев, которого частенько заставляли отплясывать гопака, в затаенной тоске ожидал своей очереди. В хмелю вождь был так же непредсказуем, как и на трезвую голову. Одернув вихлявшегося секретаря, он достал коробок спичек и в два приема подпалил все десять фунтиков. Мерзко завоняло паленой бумагой. Поскребышев стра­дальчески морщился, но терпел, изображая в меру сил горящий канделябр.
        Все, кроме четы Молотовых, наградили его вялыми аплодисментами. Бенефициант раскланялся и убежал в кухню, обдувая обожженные пальцы. Обычно подкладывали на сиденье помидор или кремовое пирож­ное, что вызывало прилив веселого смеха. На сей раз шутка вышла несколько мрачноватая, нехорошая шут­ка. Склонясь над раковиной, Александр Николаевич Поскребышев смыл едкие слезы. Его жена приходилась сестрой жене Льва Седова. Всякий раз, поймав хмурый взгляд хозяина, он боялся идти с работы домой. В при­емной было как-то поспокойнее, понадежней.
        Член партии с семнадцатого года, он попал в Се­кретариат ЦК совершенно случайно, почти что с улицы. Первое время работал с Косиором, таким же лысым и кругленьким, а в двадцать восьмом его пригрел помощник хозяина Товстуха, интеллигент с глазами убийцы. Под его началом Поскребышев вырос до зава Особым сектором, а когда Товстуха благополучно скончался от чахотки, унаследовал должность помощ­ника. Помимо прочего, он еще пользовал Иосифа Вис­сарионовича в качестве лекаря. Нечего и говорить, что перед ним заискивали не только наркомы, но и иные члены Политбюро.
        С неизбежным арестом жены он заранее примирил­ся. Иногда такое даже помогало карьере, но чаще пред­шествовало неизбежной развязке. Взять хоть бы Лео­нида Пятакова. Не успел отречься от бывшей подруги жизни, как взяли его самого.
        Огонь в пальцах пропекал до самого сердца.
        —      Красивый все-таки обычай был зажигать елку, — нравоучительно заметил Сталин. — Напрасно его запре­тили. — Он плеснул в стаканчик немного вина. — Надо вернуть елку народу. Пусть в каждом доме радуются дети.
        И вновь пошли тосты с новогодними пожела­ниями.
        Благосклонно выслушав здравицы, хозяин выпил бокал боржома и налил себе вина.
        —      Я пью за здоровье несравненного вождя народов, великого, гениального товарища Сталина... Это по­следний тост, который в этом году будет предложен здесь за меня.
        «Правда» от 1 января 1937 года напечатала под крупным портретом вождя передовую: «Нас ведет ве­ликий кормчий». Ниже шел подписанный председа­телем ЦИК Калининым и секретарем Акуловым указ о присвоении звания Героя Советского Союза большой группе военных.
        В следующем номере появился подвальный разворот со статьей маршала Егорова «Героическая эпопея», посвященной семнадцатой годовщине борьбы за Цари­цын. Знатоки недомолвок насторожились: уж не к вой­не ли? Похоже, что так, ибо и третьего января был подан вещий знак свыше. Газеты печатали длинные — на 285 человек — списки награжденных командиров, политработников, инженеров и техников РККА. Но мало этого! Рецензент «Правды» отмечал заслуги писателя Павленко, порадовавшего народ книгой о бу­дущей воине. Уже само название романа, «На Востоке», указывало нужное направление.
        В писательской среде Павленко знали как человека исключительно информированного, вхожего в верхи. Он водил дружбу с большими военными начальниками, чекистами, и уж кому, как не ему, было знать, с какой стороны нагрянет буря.
        Книга шла нарасхват.
        Бухарин газеты почти не читал. Едва раскрыв, ронял на пол. Не проходило и дня, чтобы в прихожей не раздавался требовательный, с первой трели узна­ваемый звонок фельдъегеря. Сосредоточенно поджав губы, Аня вносила пакеты с пятью сургучными печа­тями. Так побивали каменьями в старину — со всех сторон, пока не вырастал могильный курган. После трех месяцев заключения начал давать показания Радек.
        «Если я откровенно рассказал о контрреволюцион­ной деятельности троцкистов, то тем более я не намерен скрывать контрреволюционную деятельность пра­вых», — сказал он следователю.
        — Ужас! — почти механически повторил Николай Иванович, не ощущая под градом ударов, кто куда угодил — все было больно.
        Аресты и впрямь множились по закону разветвлен­ных цепей. Все новые и новые «заговорщики», о которых Бухарин и слыхом не слыхивал, давали показания против него и Рыкова. Томского поминали лишь из­редка. Мертвый уже никого не волновал. Катилось по инерции, а может, так было задумано для вящей убеди­тельности. Однажды Николай Иванович получил сразу двадцать протоколов. В террористическом заговоре со­знавались, называя сообщников, бывший нарком труда Шмидт и бывший секретарь МК Угланов. Бывшие ученики — Айхенвальд, Зайцев, Сапожников — тоже в один голос свидетельствовали против бывшего настав­ника. Раскрывали злодейские планы убить Сталина, произвести дворцовый переворот, расчленить страну на потраву империалистам. Все бывшие, все за потусто­ронней гранью. С горячечным бредом, с навязчивыми видениями. В протоколах мелькали имена Кагановича, Ворошилова и Молотова, ставшего вновь достойным пули врага. И странно — нынешние вожди, распоря­дители судеб, воспринимались в том же призрачном отдалении. Зловещие карлы, копошащиеся у ног тирана.
        Пришло нежданное успокоение. Стало как-то не­обыкновенно легко и прозрачно.
        Бухарин погладил полученный в подарок от пер­вого маршала револьвер, заглянул в непроницаемую мглу вороненого дула и бросил в ящик. Нет, это у него не получится.
        «Знай, Клим, что я ни к каким преступлениям не причастен», — отправил прощальную записку фельд­связью.
        Ответ поступил вместе с конвертом, в котором лежал допросный лист ученого секретаря наркомтяжпромовского совета Цетлина. Цетлин признался в том, что по приказу Бухарина намеревался убить товарища Сталина, когда тот будет проезжать по улице Герцена. Для этой цели Бухарин передал ему свой пистолет, который потом где-то потерялся.
        «Нет, живым я в руки не дамся!» — Бухарин потя­нулся к ящику, но рука его застыла на полпути. Не сейчас. Лучше в последнюю минуту, когда придут они. Пока в руке перо, он не сломлен. Распечатал второе письмо.
        «Прошу ко мне больше не обращаться, виновны Вы или нет — покажет следствие», — писал Ворошилов.
        Николай Иванович не успевал отбиваться от клевет­нических, как он неизменно пояснял, обвинений. Иногда приходилось писать ночь напролет, чтобы подготовить к приходу фельдъегеря ответную почту. В запале, что сродни агонии, он исписывал по сотне страниц. Тем и держался, пожалуй, на этом свете. Игнорируя Ежова, все, порой с обстоятельной запиской, адресовал лично Сталину.
        Питал ли он хоть крупицу надежды? Он и сам за­труднился бы дать определенный ответ. Его отношение к Сталину всегда отличалось текучей двойственностью. Да и тактические соображения так часто заставляли лавировать между двумя крайностями, что это во­шло в привычку. Еще в тридцатом, когда при его и Рыкова помощи Чингисхан окончательно распра­вился с «левой» и обратил оружие против вчерашних друзей, Бухарин вполне трезво оценивал обстановку.
        Среди множества писем, посланных им «дорогому Кобе», — давно прояснены отношения, а он по-прежнему пишет! — впечаталось в память одно. Последнее, как думалось тогда. По тону и вообще по всему оно и должно было стать последним.
        «Коба. Я после разговора по телефону ушел тотчас же со службы в состоянии отчаяния. Не потому, что ты меня «напугал» — ты меня не напугаешь и не запу­гаешь. А потому, что те чудовищные обвинения, которые ты мне бросил, ясно указывают на существование какой-то дьявольской, гнусной и низкойпровокации, которой ты веришь, на которой строишь свою политику икоторая до добра не доведет, хотя бы ты и уничтожил меня физически так же успешно, как ты уничтожаешь меня политически...
        Я считаю твои обвинениячудовищной, безумной клеветой, дикой и, в конечном счете, неумной...Правда то,что, несмотря на все наветы на меня, я стою плечо к плечу со всеми, хотя каждый божий день меня вытал­кивают. Правда то, что я терплю неслыханные изде­вательства. Правда то, что я не отвечаю и креплюсь, когда клевещут на меня... Или то, что я не лижу тебе зада и не пишу тебе статей как Пятаков — или это де­лает меня «проповедником террора»? Тогда так и говорите! Боже, что за адово сумасшествие происходит сейчас! И ты, вместо объяснения, истекаешь злобой против человека, который исполнен одной мыслью: чем-нибудь помогать, тащить со всеми телегу, но не превращаться в подхалима, которых много и которые нас губят».
        Кто-то, кажется Поль Валери, сказал: «Мыслю, как трезвый рационалист, а чувствую, как мистик». Вот и он, Бухарин, видел все насквозь, а всякий раз поддавался унизительной слабости чувства. Так хоте­лось верить, что чудовище все же чуточку лучше, чем кажется, что его безграничная подлость и злоба вызва­ны болезненной мнительностью, чуть ли не манией. Стоит пробиться сквозь леденящую оболочку вечной его подозрительности, достучаться до сердца, и, словно по волшебству, развеется наваждение, исчезнет кошмар.
        Отослав еще одну порцию заявлений Сталину и в По­литбюро, Бухарин воспламенился шаткой, как язычок свечи на ветру, надеждой и нашел в себе силы пе­релистать скопившиеся возле кровати газеты. Сра­зу напал глазами на свое имя. «Правда» называла его агентом гестапо. Ленинская «Правда»! Та самая «Правда», в которую он, Бухарин, вложил части­цу себя!
        Он тут же написал в Политбюро, что не явится на пленум, пока с него не снимут обвинения в предатель­стве и шпионаже, и в знак протеста объявил «смер­тельную», как определил для себя, голодовку.
        — Сел на декохт, — пошутил Сталин, передав пись­мо Ежову. — Партию попугать вздумал. Нашел, кого пугать. — И без малейшей паузы распорядился: — Астрова можно устроить в Москве.
        Ежов сделал пометку в блокноте: «Освободить. Оставить в Москве. Дать квартиру и работу по истории».
        На очной ставке в Кремле секретный сотрудник НКВД Астров, арестованный по линии Института красной профессуры, не щадя себя, сделал самые убий­ственные для Бухарина разоблачения. Сцена доставила вождю живейшее удовольствие. В сравнении с Астро­вым Радек и Пятаков выглядели жалкими статистами, а он играл вдохновенно, от души, не хуже профессио­нального артиста.
        Цепкая память не подвела Сталина и на этот раз. У себя в библиотеке он нашел книжку «Экономисты», предтечи меньшевиков», изданную в 1923 году «Крас­ной новью». Ее автором и был тот самый Астров, выпе­стованный Бухариным и Преображенским. Книжонку он сляпал пустяковую, из одних цитат, но по направ­лению мысли полезную. Человек подобного склада мог пригодиться. Манерой вести себя, благообразной внешностью, строем речи он до смешного напоминал Вышинского.
        Спрятав письмо Бухарина, вождь взялся за бумаги, поступившие от Ежова.
        Серебряков начал давать нужные показания через три с половиной месяца, Пятаков сумел выдержать чуть долее одного. Их протоколы почти не пришлось пра­вить. Больше всего пометок легло на дело Соколь­никова.
        На полях протокола допроса от 4 октября, где гово­рилось о встрече с английским журналистом Тальботом, Сталин поставил вопрос:
        «А все же о плане убийства лидеров ВКП сообщил?» И сам на него ответил: «Конечно, сообщил».
        Этого ему, однако, показалось недостаточно, и он приписал в конце страницы:
        «Сокольников, конечно, давал информацию Тальботу об СССР, о ЦК, о ПБ, о ГПУ, обо всем. Сокольни­ков — следовательно — был информатором (шпионом- разведчиком) английской разведки».
        «Пока не разжуешь, — недобро подумал о людях Ежова, — ничего сами не сделают».
        Из проекта обвинительного заключения он вычерк­нул обвиняемого Членова и вписал замначальника Свердловской железной дороги Турока, несколько лет прослужившего в РККА.
        Процесс «параллельного центра» запустили по на­катанной колее, учтя как промахи, так и достижения августовского суда. Вышинский лично обратил внима­ние следователей на то, чтобы в показаниях обвиняе­мых не было ни малейших несогласованностей. Системапарадныхпротоколов стала всеобъемлющей, подобно системе Станиславского в театре. Полученные на до­просах показания сводились воедино и редактирова­лись. После чего, причем в отсутствие арестованного, печатался протокол. Затем его просматривало по вос­ходящей, вплоть до наркома, начальство, внося любые поправки и добавления. Обвиняемому оставалось лишь подписать, желательно без единой помарки, оконча­тельный — парадный вариант и выучить текст. Перед началом суда следователи устраивали строгую провер­ку, часто экзамен принимал сам Вышинский. Лично отвечая за любой сбой памяти своих подопечных, чекисты старались изо всех сил. Уподобясь терпеливым педагогам, они ласково поощряли прилежных, успо­каивали не в меру чувствительных, натаскивали забыв­чивых. Выбивать показания было, пожалуй, легче.
        Все знали, что в этот раз кроме сослуживцев места в Октябрьском зале займут иностранные журналисты, дипломаты, писатели. Алексей Толстой, например, Петр Павленко. Но это свои, с ними просто. А ведь ожидает­ся и Лион Фейхтвангер! Честь фирмы требовала не ударить в грязь лицом. «Семью Опперман» — фильм по знаменитому роману — видела вся страна. С Фейхт­вангером довелось крепко поработать Союзу писате­лей. Его возили на заводы и стройки, в образцовые библиотеки, дворцы культуры, дома пионеров. Он за­хотел увидеть, как живут обычные люди. Пришлось показать и типичную коммуналку. Собратья по перу, и в первую очередь переводчики, наперебой зазывали в гости. За дружеским столом Фейхтвангер узнал много интересного. Рассказали и про писателя, которого Сталин чуть ли не силком заставил переехать в четырех­комнатную квартиру. Были встречи с военными журна­листами, с Кольцовым, ненадолго возвратившимся из Испании, с комкором Эйдеманом, который пишет за­мечательные стихи. В Кремль он ехал уже хорошо ин­формированным о жизни страны. Очарованный беседой со Сталиным, простотой и житейской мудростью вели­кого
вождя, писатель-антифашист принял приглашение своими глазами взглянуть на «правосудие по-крем­левски», о чем наплела столько всяких небылиц бур­жуазная пресса.
        Слушание началось 23 января в тех же голубых стенах и при том же составе суда. И судьи, и прокурор, и семнадцать обвиняемых — на сей раз к каждому был приставлен защитник — сидели на той же сцене, откуда ушли в небытие Зиновьев и Каменев. И сама эта сцена, на несколько ступенек приподнятая над залом, и ряды кресел, и барьер, отделявший подсуди­мых, напоминающий скорее обрамление ложи, — все навевало мысль о театральном зрелище.
        Фейхтвангер, скептически настроенный перед по­ездкой в Москву, записал свои впечатления, которые почти без изменений вошли потом в его книгу «Москва 1937»..
        «Сами обвиняемые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с медленными, непринужден­ными манерами. Они пили чай, из карманов у них тор­чали газеты, и они часто посматривали в публику. По общему виду это походило больше на... дискуссию, которую ведут в тоне беседы образованные люди, старающиеся выяснить правду и установить, что именно произошло и почему это произошло. Создавалось впечатление, будто обвиняемые, прокурор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал — спор­тивным, интересом выяснить с максимальной точностью все происшедшее. Если бы этот суд поручили инсцени­ровать режиссеру, то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет и немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности: так добросовестно и старательно не пропускали они ни малейшей неточ­ности друг у друга, и их взволнованность проявлялась с такой сдержанностью. Короче говоря, гипнотизеры, отравители и судебные чиновники, подготовившие обвиняемых, помимо всех своих ошеломляющих ка­честв должны были быть выдающимися режиссерами и психологами.
        Невероятной, жуткой казалась деловитость, обна­женность, с которой эти люди непосредственно перед своей почти верной смертью рассказывали о своих действиях и давали объяснения своим преступлениям».
        Особое впечатление на тонкого знатока человече­ской натуры, воссоздавшего впечатляющие образы ти­ранов, предателей, палачей прошлого и настоящего, произвел Пятаков.
        Его подлечили в больнице Бутырской тюрьмы, где ему вставили новые зубы, посадили на усиленное пита­ние. За исключением подергивания лицевых мускулов, все последствия многочасовых допросов удалось более- менее сгладить, подретушировать. И это характерное, свидетельствующее о глубоком внутреннем поражении подергивание не укрылось от проницательного взгляда романиста, было подмечено, но почему-то не подверг­лось холодному аналитическому разбору. Может быть, потому, что он не сподобился наделить столь примеча­тельным недостатком Безобразную герцогиню? Или кого-нибудь из Опперманов (Оппенгеймов)?
        «Я никогда не забуду, как Георгий Пятаков, господин среднего роста, средних лет, с небольшой лысиной, с рыжеватой, старомодной, трясущейся острой бородой, стоял перед микрофоном и как он говорил — будто читал лекцию. Спокойно и старательно он повествовал о том, как он вредил в вверенной ему промышленности. Он объяснял, указывал вытянутым пальцем, напоми­ная преподавателя высшей школы, историка, высту­пающего с докладом о жизни и деяниях давно умер­шего человека по имени Пятаков и стремящегося разъ­яснить все обстоятельства до мельчайших подробно­стей... чтобы слушатели и студенты все правильно поняли и усвоили».
        Подробно, в духе классической школы описан порт­рет. Намечена связь между внешним и внутренним, наконец, интуитивно нащупан ключевой пульс: чело­век вроде бы рассказывает о себе, а создается впечат­ление, что о ком-то другом, к тому же давно мертвом. Странное, по меньшей мере, впечатление и еще более странное раздвоение психики революционера, став­шего шпионом. Оставалось немногое: осмыслить побу­дительные мотивы, связать провидческую догадку о ре­жиссерах (гипнотизерах, отравителях) с явно заученной ролью бесчувственного вредителя.
        Но Фейхтвангеру недостало упорства и воли доко­паться до единственно возможного логического конца: если есть актеры, то есть и режиссер. С обликом Сталина это никак не вязалось.
        СССР — страна победившего социализма! СССР — бастион на пути фашистской чумы! Психологическая установка магнетизировала образ вождя. Притом Ста­лин умел вызывать симпатию. Его словам верили, часто очевидности вопреки. Встречаясь с такими людь­ми, как Герберт Уэллс или Ромен Роллан, он не жалел усилий, чтобы предстать в самом выгодном свете. После досадной неудачи с Андре Жидом, которого так и не удалось провести на мякине, он заранее подготовился к разговору с Фейхтвангером. Цитировал Плутарха — сначала по памяти, потом достал книгу и проверил по тексту. Заговорив о лицемерии заговорщиков, рас­крыл лежавший у него на столе томик Макиавелли и показал предисловие Каменева: книга вышла в «Ака­демии» в 1934 году, незадолго до первого суда в Ленин­граде. Когда Фейхтвангер упомянул о дурном впечатле­нии, которое произвел августовский процесс даже на людей, расположенных к Советскому Союзу, Сталин рассмеялся: «Можно понять людей, которые, прежде чем согласиться поверить в заговор, требуют предъ­явления большого количества документов. Но это опасное обольщение. Опытные заговорщики редко имеют привычку
держать свои документы в открытом месте».
        Подробно рассказав о предъявленном Пятакову и Радеку обвинении, он как бы вскользь упомянул о па­нике, в которую приводит фашистская опасность нестой­ких духом.
        «Писателя Карла Ра дека я тоже вряд ли когда-ни­будь забуду, — пополнил Фейхтвангер свой «Отчет о поездке» на второй день процесса. — Я не забуду, ни как он там сидел в своем коричневом пиджаке, ни его безобразное худое лицо, обрамленное кашта­новой старомодной бородой, ни как он поглядывал в публику, большая часть которой была ему знакома, или на других обвиняемых, часто усмехаясь, очень хладнокровный, зачастую намеренно иронический... ни как он, выступая, немного позировал, слегка посмеи­ваясь над остальными обвиняемыми, показывая свое превосходство актера, — надменный, скептический, лов­кий, литературно образованный».
        Даже «превосходствоактера» отметил острый писа­тельский глаз, а трезвый, спокойный ум, обогащенный глубокими знаниями, словно заблокировали сталин­ские — черные с обильной желтизной — очи. Не актера поневоле, а прожженного обманщика-лицедея увидел Фейхтвангер на скамье подсудимых. Не ощутил пота­енной трагедии неравного поединка между Вышинским и Радеком.
        —       ...Так, обвиняемый Радек на допросе от двадцать второго декабря тысяча девятьсот тридцать шестого года, — отлично поставленным голосом читал Вышин­ский, — приводит следующее место из письма Троц­кого... «Главным условием прихода к власти троцкис­тов, если им не удастся добиться этого путем террора, было бы поражение СССР; надо, поскольку это возмож­но, ускорить столкновение между СССР и Германией», — сделав эффектную паузу, прокурор сослался на соответ­ствующий лист и том дела.
        Потрясенный Фейхтвангер — беженец из фашист­ской Германии, чьи книги сжигались на площадях, не обратил внимания на то, что «письмо Троцко­го» только упоминалось, но не фигурировало на этом суде.
        —       ...Радек, подтверждая показания Пятакова, — ви­тийствовал перед микрофоном государственный обви­нитель, — на допросе от двадцать второго декабря... показал... действовать по указаниям Троцкого, согласо­ванным с германским генеральным штабом (том пятый, лист дела сто пятьдесят второй)...
        Фейхтвангер схватился за сердце: за спиной заго­ворщиков стоял не только Троцкий, но весь гитлеров­ский вермахт!
        —      ...Обвиняемый Сокольников показал: «По окон­чании одной из официальных бесед у меня в кабинете, когда Г. и секретарь посольства собрались уходить, Г. несколько задержался. В это время оба переводчика вышли уже из кабинета. Воспользовавшись этим, Г., в то время как я провожал его к выходу, обменялся со мной несколькими фразами...»
        В голове не укладывалось, как могли эти люди, управлявшие важнейшими министерствами, пойти на сотрудничество с заклятым врагом! Одно дело — поли­тическая борьба и совсем иное — шпионаж, тем более террор! А они ничем не брезговали. Действуя по указа­ниям параллельного центра и прямым заданиям агента японской разведки X., обвиняемый Князев проводил диверсии на железных дорогах: крушение военного эшелона на станции Шумиха, во время которого двад­цать девять красноармейцев погибли и столько же полу­чили ранения; крушение на перегоне Яхино — Усть-Катав в декабре тридцать пятого года; крушение на перегоне Бдиновер — Бердяуш в феврале тридцать шес­того.
        Взрывы, аварии, отравления! Пятаков дал указания Норкину подготовить поджог Кемеровского химком­бината к моменту начала войны. Все поры государствен­ного механизма были пронизаны изменниками, словно трухлявый пень прожорливыми личинками. Очень даже уместное слово — вредитель.
        Приставленная к Фейхтвангеру переводчица сказа­ла, что речь прокурора не обязательно записывать. Все будет напечатано в завтрашних газетах.
        Допрос Радека начался на другой день, на утреннем заседании.
        В числе своих сообщников он назвал Смирнова, Дрейцера, Мрачковского, Гаевского, осужденных по первому процессу.
        —      А группа правых? — потребовал Вышинский.
        —       Само собой, я был с Бухариным связан.
        —      Даже само собою понятно! — иронизировал про­курор. — Какие вы можете назвать конкретные факты о связях с группой правых?
        —      У меня была связь только с Бухариным. Том­ского я видел только в тысяча девятьсот тридцать третьем году, когда он говорил очень остро о внутрен­нем положении...
        Вышинский задал вопрос о Сокольникове.
        Почти теми же словами Радек описал свою встречу с загадочным Г. И продолжительность последовавшей паузы, вместив непроизнесенное имя, была такая же, как у прокурора.
        —      А вы были за поражение или за победу СССР? — спросил как бы с подковыркой Вышинский.
        —      Все мои действия за эти годы свидетельствовали о том, что я помогал поражению, — не пожелал отвер­теться Радек.
        —      Эти ваши действия были сознательными?
        —      Я в жизни несознательных действий, кроме сна, не делал никогда.
        В зале прозвучал дружный смех.
        Фейхтвангер недоуменно оглянулся. Чему смеялись эти люди? Обмен репликами невольно напоминал детские игры в войну, а ведь речь шла о войне настоя­щей, о судьбах миллионов! Но прокурор упорствовал, доводя почти до абсурда перепасовку короткими фра­зами, за которой только угадывался беспощадный под­текст.
        Самоуверенная бесшабашность Радека вызывала смутную тревогу.
        —      А это был, к сожалению, не сон?
        —      Это, к сожалению, был не сон, — казалось, Радек дразнит Вышинского.
        —      А было явью?
        —      Это была печальная действительность.
        —      Да, печальная для вас...
        Конкретных фактов так и не последовало. Называ­лись фамилии, приводились подробности безумных фантасмагорических планов.
        —      Германии намечалось отдать Украину, — с непо­нятной веселостью рассказывал подсудимый о пред­полагаемом разделе страны. — Приморье и При­амурье — Японии.
        Как бы мимоходом, хотя для защиты это могло ока­заться немаловажным, он упомянул, что собирался пор­вать с заговорщиками, рассказать обо всем в ЦК. Но прокурора ничуть не волновало, почему не реализова­лись благие намерения. Видимо, ему хотелось выставить подсудимого в самом невыгодном свете. И Радек охотно пошел навстречу, потешив заодно публику:
        —      Не я пошел в ГПУ, за мной пришло ГПУ.
        —      Ответ красноречивый, — Вышинский определен­но остался доволен.
        —      Ответ грустный.
        Только абсолютно бездарный драматург мог состря­пать такую пьесу. Живая действительность оказалась до ужаса примитивной.
        Вышинский. Это измена?
        Радек.Да.
        Что может быть проще? С этого они могли бы начать.
        Вышинский. Сколько месяцев вы отрицали?
        Радек.Около трех месяцев.
        Государственный обвинитель мог торжествовать за­служенную победу.
        Фейхтвангер, далекий от советских реалий, неволь­но пропускал моменты поистине драматические, кото­рые заставили затаить дыхание даже специфическую аудиторию Октябрьского зала.
        Карл Радек (писатель, еврей, в прошлом видный деятель Германской компартии) вполне естественно вызвал особое любопытство.
        «То он ударял газетой о барьер, то брал стакан чая, бросал в него кружок лимона, помешивал ложеч­кой и, рассказывая о чудовищных делах, пил чай мелкими глотками», — фиксировал Фейхтвангер при­мечательные штришки. Но, сосредоточившись на скру­пулезном описании чисто внешней стороны и вообще ощущая себя Гулливером где-нибудь в стране Лапуту, он не догадывался о том, что говорилось на закрытых заседаниях.
        Отвечая на один из заданных Вышинским вопросов, Радек невзначай упомянул Тухачевского.
        Имя маршала возникло как будто случайно. Проку­рор сразу насторожился и потребовал дополнительных подробностей. Это явно смутило Радека.
        —       Естественно, Тухачевский не знал о моей преступ­ной деятельности, — сказал он с непонятной досадой и добавил уверенно, что маршал беззаветно преданный партии боец. Просто ему, Радеку, понадобились для работы какие-то сведения об английской армии, и он через Тухачевского познакомился с Путной.
        —      Путна вместе со мной участвовал в заговоре, — тихо сказал Радек.
        Он твердо придерживался уготованной ему роли и не хотел прибавить лишнего слова. Но, конечно, догады­вался,почемув протоколе появилось имя маршала.
        Вышинский тоже не стал копать дальше, исчерпав свой интерес и к Тухачевскому, и к Путне. По сценарию Мдивани с его «грузинским троцкистским центром» играл на процессе значительно более важную роль. Тер­рористические акты против Сталина, Ежова и Берии могли послужить сигналом к государственному перевороту.    В «Правде» под рубрикой «Из зала суда» напеча­тали репортаж П. Павленко «Прокурор на трибуне»: « Немного на свете прокуроров, которые могли бы позво­лить себе, требуя смерти преступников, говорить о ве­личии идей своего времени, как их осуществители».
        Слог модного прозаика-публициста оставлял желать лучшего, но, по сути он ничем не погрешил против истины. Таких прокуроров, как Вышинский, на свете не было.
        Будучи еще ректором МГУ, он написал серьезные монографии «Суд и карательная политика Советской власти», «Курс уголовного процесса» и даже зарекомен­довал себя глубоким знатоком тонкостей средневеко­вого права. «Оно считалось, — писал Андрей Януарьевич о признании обвиняемого, — «царицей доказа­тельств», лучшим же средством для его получения считалась пытка, физическая или нравственная, без­различно».
        Не бог весть какое открытие, но все достойно, все на своем месте. Однако, заняв кресло Прокурора СССР, Вышинский диаметрально переменил свои теоретиче­ские воззрения. В секретном циркуляре санкционировал применение пыток, а в научных трудах, как всегда неопровержимо и убедительно, доказал, что признание обвиняемого действительно является «царицей доказа­тельств».
        «Это измена?» — «Да». Больше ничего и не требует­ся. Совсем не детские игры. Это краткое «да» и есть « царица доказательств ».
        Фейхтвангер, понятно, пребывал в абсолютном неве­дении и все время ждал, когда же наконец суду будут предъявлены хоть какие-нибудь, документы. Ни на тре­тий, ни на четвертый день ничего подобного не случи­лось. Переводчица объяснила, что такие вещи разби­раются на закрытых заседаниях.
        —      Ах, так! Ну тогда понятно...
        Фейхтвангер пропустил самый, быть может, напря­женный момент процесса, когда Вышинский спросил Муралова, почему он так долго отказывался признать­ся в «виновности».
        —      Я думал так, что если я дальше останусь троц­кистом, тем более что остальные отходили — одни честно и другие бесчестно... во всяком случае, они не являлись знаменем контрреволюции. А я нашелся, герой... Если я останусь дальше так, то я могу быть знаменем контрреволюции... И я сказал себе тогда, после чуть ли не восьми месяцев, что да подчинится мой личный интерес интересам того государства, за которое я боролся в течение двадцати трех лет, за ко­торое я сражался активно в трех революциях, когда десятки раз моя жизнь висела на волоске...
        «Свое нежелание поверить в достоверность обви­нения сомневающиеся обосновывают тем, что поведе­ние обвиняемых перед судом психологически необъ­яснимо. Почему обвиняемые, спрашивают эти скепти­ки, вместо того чтобы отпираться, наоборот, стараются превзойти друг друга в признаниях? И в каких при­знаниях! Они сами себя рисуют грязными, подлыми преступниками. Почему они не защищаются, как де­лают это обычно все обвиняемые перед судом?.. То, что обвиняемые признаются, возражают советские граждане, объясняется очень просто. На предвари­тельном следствии они были настолько изобличены свидетельскими показаниями и документами, что от­рицание было бы для них бесцельно... Патетический характер признаний должен быть в основном отнесен за счет перевода. Русская интонация трудно поддает­ся передаче, русский язык в переводе звучит несколько странно, преувеличенно, как будто основным тоном его является превосходная степень... Я слышал, как однажды милиционер, регулирующий движение, сказал моему шоферу: «Товарищ, будьте, пожалуйста, любез­ны уважать правила». Такая манера выражения ка­жется странной».
        Что и говорить, переводчики знали свое дело! И те, что сидели рядом, и те, чей голос звучал в наушниках.
        —      Подсудимый Радек, скажите, к вам на дачу под Москвой приезжало некое лицо? — спросил Вышин­ский на вечернем заседании двадцать седьмого января.
        —      Как я уже показывал, летом тридцать пятого года меня посетил тот же самый дипломатический предста­витель той же самой среднеевропейской страны...
        Все-таки это подозрительно походило на детскую игру «Возьми то, не знаю что»... Впрочем, было похоже, что обвинитель и обвиняемый, перебрасываясь зага­дочными, условными фразами, знают, о чем идет речь. Причем оба — вот что замечательно! — с одинаковым рвением оберегают государственную тайну.
        —       На одном из очередных дипломатических при­емов подошел ко мне военный представитель этой страны, — продолжал повествовать о своем падении Радек.
        Но прокурору показалось, что подобная откровен­ность может завести слишком далеко.
        —      Не называйте ни фамилий, ни страны.
        После «заключительной экспертизы», как назвали короткую заминку за судейским столом газеты, пред­седательствующий Ульрих объявил:
        —      Дальнейшее заседание будет происходить, на основании статьи девятнадцать Уголовно-процессуаль­ного кодекса, при закрытых дверях. Следующее откры­тое заседание суда — двадцать восьмого января в четы­ре часа дня.
        Подобные перерывы устраивались всякий раз, когда заходил разговор о «господине Г.» — в стенограмме следовало шесть точек — и «господине X.». В первом можно было заподозрить германского резидента, во втором — определенно японского. Но смутил появив­шийся в «Правде» заголовок: «Японский господин Ха, или дальневосточный псевдоним Троцкого».
        Тут Фейхтвангер почувствовал, что в его голове все окончательно перепуталось.
        В длинной обвинительной речи мелькали удиви­тельные пассажи, немыслимые в нормальном суде.
        —       Вот Ратайчак, — Вышинский, загнув пальцы книзу, пренебрежительно указал на начальника Главхимпрома НКТП. — Он сидит в задумчивой позе, не то германский, это так и осталось невыясненным до конца, не то польский разведчик, в этом не может быть сомнения, как ему полагается, лгун, обманщик и плут.
        Станислав Антонович Ратайчак — личность, безус­ловно, неординарная. Служил в немецкой армии, в пят­надцатом году попал в русский плен, с первых дней революции — в РККА.
        Такого человека — немец! — легче всего обвинить в шпионаже, но нужны хоть какие-то аргументы! А то: «...так и осталось невыясненным»... И что ему «полагается», Ратайчаку? Быть плутом от природы?
        Непривычно вели себя и адвокаты. Не проронив в течение всего разбирательства ни единого слова, они выступили под занавес с уныло-стандартными, до смешного одинаковыми речами, не столько оправ­дывая, сколько обвиняя своих подзащитных, и тем не менее дружно просили о снисхождении.
        —       Тут никакой гордости нет, какая тут может быть гордость... Я скажу, что не нужно нам это­го снисхождения, — сказал в последнем слове Карл Радек.
        Письма Троцкого, вокруг которых было столько наверчено, он, оказывается, заучивал наизусть, чтобы осведомить сообщников, а после сжигал. Так они в деле и фигурировали — в устном изложении.
        Приговор не вызвал у осужденных ни протеста, ни удивления. Они выслушали его, стоя в полном молчании. Пятакова, Серебрякова, Лившица, Муралова, Дробниса, Богуславского, Норкина — тринадцать чело­век приговорили к расстрелу. Радека, Сокольникова и Арнольда, «как несущих ответственность, но не при­нимавших непосредственного участия в организации и осуществлении актов диверсий, вредительства, шпио­нажа и террористической деятельности», осудили на десять лет, инженера Строилова — на восемь.
        —      Выбирай, кем хочешь быть: или шпионом, или террористом? — предложили Арнольду, завгару из Прокопьевска, следователи на допросе в Верхне-Уральской тюрьме.
        Он выбрал терроризм и не мог понять, какая сила уберегла его от смертной казни.
        «Показались солдаты, — записал Фейхтвангер. — Они вначале подошли к четверым, не приговорен­ным к смерти. Один из солдат положил Радеку руку на плечо, по-видимому предлагая ему следовать за собой. И Радек пошел. Он обернулся, приветственно поднял руку, почти незаметно пожал плечами, кивнул остальным приговоренным к смерти, своим друзьям, и улыбнулся. Да, он улыбнулся».
        Потом охранники в синих фуражках увели осталь­ных, изобличенных в подготовке террористических ак­тов против руководителей ВКП(б) и Советского прави­тельства — товарищей Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова, Орджоникидзе, Ежова, Жданова, Косиора, Эйхе, Постышева и Берия. В таком, еще непривычном порядке и было перечислено.
        Главные же вдохновители преступного умысла оставались пока безнаказанными. На это прямо указы­вало дополнение к приговору, вошедшее в законную силу:
        «Высланные в 1929 г. за пределы СССР и лишенные от 20-го февраля 1932 г. права гражданства СССР враги народа Троцкий Лев Давидович и его сын Седов Лев Львович, изобличенные показаниями... в случае их обнаружения на территории СССР подлежат немед­ленному аресту и преданию суду».
        Проводив взглядом тех, кому предстояло умереть уже через считанные минуты, Вышинский задержался на затылке Серебрякова. Леонид Петрович уходил с под­нятой головой.
        С дачей все устроилось самым лучшим образом. За свой дом Андрей Януарьевич получил сполна от нового пайщика Бородина, бывшего политического советника Сунь Ятсена. Балансовая стоимость потя­нула без малого на сорок тысяч. На серебряковском участке, целиком отошедшем прокурору Союза, произ­вели капитальный ремонт. И тут Вышинский предпри­нял непревзойденный, прямо-таки изумительный трюк. Передав дачу из кооперативного владения в государ­ственное — в подчиненную лично ему союзную проку­ратуру, он вернул затраченные на капитальный, на самом деле фиктивный, ремонт кровные двадцать тысяч и плюс к тому серебряковский пай в семнадцать с половиной тысяч рублей.
        В тот самый январский день, когда Вышинский начал допрашивать Серебрякова насчет преступной антисоветской деятельности, дача, как «строящаяся», была зачислена на баланс в хозуправление Совнаркома. Законность подобной сделки беспокоила не слишком, но оставался нежелательный нюанс. Согласно пригово­ру («имущество всех осужденных, лично им принадле­жащее, — конфисковать»), по крайней мере, скромный пай Леонида Петровича полагалось передать в казну, а этого не случилось. Поэтому государственный обвинитель выкинул совсем уж головокружительное сальто-мортале.
        Завсекретариатом Прокуратуры СССР Харламов направил в хозуправление только что образованного согласно новой Конституции Верховного Совета следую­щую бумагу:
        «В самом начале постройки новой дачи тов. Вышин­ский имел в виду оплатить ее стоимость... Когда же выяснилась полная стоимость вновь выстроенной на участке № 14 дачи, вопрос о приобретении ее тов. Вы­шинским в собственность отпал. Ввиду того, что возврат 37 500 рублей слишком затруднителен, что ставит тов. Вышинского в трудное положение, прошу Вашего рас­поряжения о перечислении на его имя принадлежа­щей ему вышеназванной суммы».
        Итого: 40 000 плюс 37 500 плюс еще раз 37 500. В придачу к приглянувшемуся дому над речным обры­вом Андрей Януарьевич получал «довесок» в 115 000 рублей.
        Трижды, четырежды гениально!
        А Фейхтвангер мучился сомнениями, копался в пси­хологии осужденных, копался в себе.
        «Основные причины того, что совершили обвиняе­мые, и главным образом основные мотивы их поведения перед судом западным людям все же не вполне ясны, — изложил он свои впечатления для советской печати. — Пусть большинство из них своими действиями заслу­жило смертную казнь, но бранными словами и порыва­ми возмущения, как бы они ни были понятны, нельзя объяснить психологию этих людей. Раскрыть до конца западному человеку их вину и искупление сможет толь­ко великий советский писатель».
        Союз писателей принял вызов:
        «Фейхтвангер не понимает, какими мотивами руко­водствовались обвиняемые, признаваясь. Четверть миллиона рабочих, демонстрирующих сейчас на Красной площади, это понимают».
        На митинге, созванном Московским горкомом, все, как один, подняли руки, одобряя суровый и справедли­вый приговор.
        А на другое утро горячку коллективного разума, пораженного «психической (по Бехтереву) заразой», обдала волна арктического, в прямом и переносном смы­сле, воздуха.
        «Зимовка на острове Рудольфа», — оповестила «Пра­вда».
        Так и тянулось почти всю первую половину бли­стающего весной света февраля чередование черного и белого, ясного солнца и кромешной тьмы.
        «Геринг опровергает».
        «Многомиллионный советский народ единодушно одобряет приговор изменникам родины».
        «Речь Гитлера — новая угроза миру».
        «Троцкистские агенты Гитлера и Франко — злей­шие враги антифашистского фронта».
        Кукрыниксы изобразили «Парад фашистских вра­лей»: Геббельс верхом на утке объезжает строй монстров с перьями, роняющими капли чернильно-
        «Отважные пограничники на приеме у тов. Н. И. Ежова»: на фотографии замнаркома внутренних дел, комкор М. П. Фриновский, замнаркома, комиссар госбезопасности второго ранга А. Н. Вельский и прочие.
        Десятого в Большом театре прошел торжественный вечер, посвященный столетию со дня смерти Пушкина. Поэт Безыменский произнес речь в стихах, вызвав бурю аплодисментов:
        Да здравствует Ленин!
        Да здравствует Сталин!
        Да здравствует солнце!
        Да скроется тьма!

        «Этих дней не смолкнет слава» — номер «Правды» от 12-го был посвящен маршалу Блюхеру.
        13       февраля:«Новости из свежего источника» — опять Геббельс.
        14    февраля:«Поездка маршала СССР тов. А. И. Его­рова по приглашению начальников штабов литовской, латвийской и эстонской армий».

        49

        Танкер «Рут», тайно зафрахтованный норвежским правительством, бросил якорь на рейде мексиканского нефтяного порта Тампико.
        Полицейский офицер, которому было поручено со­провождать (секретного пассажира, постучался в каюту.
        —      Позволите помочь вынести багаж, господа? Катер пришвартовывается к борту.
        —      Какой катер? — Троцкий остановил жену взгля­дом: «Сиди». — Я не тронусь с места, пока не увижу своих друзей, — прокричал он, не открывая двери.
        Безмятежная синева в иллюминаторе и дальний причал с мрачными цилиндрами нефтехранилищ не внушали доверия. И вообще, зачем понадобилось становиться на якорь? Почему не вошли в порт? Из-за конспирации? Или так полагается танкерам? Прежде чем что-то решать, требовалось получить исчерпываю­щие ответы. Не то чтобы он ожидал увидеть толпу встречающих. Но на бетонном пирсе нельзя было раз­личить ни единой фигурки. Сколько хватал глаз, в пыльном мареве простиралась унылая красная пу­стыня с вышками и газгольдерами, похожими на ги­гантские батискафы, выброшенные из глубин океана. В стороне слегка дымила стальная махина ректи­фикационных сооружений: колонны, трубы, низкие, поблескивающие закопченными стеклами цеха. В сол­нечном беспощадном пожаре язычки факелов едва угадывались по морщинам перетекающих воздушных волн. Это лишь подчеркивало унылую обезлюженность индустриального ада. В таком месте могло произойти все, что угодно. Стоило неделями болтаться в штор­мящем океане, чтобы попасть в лапы вездесущего ГПУ. Откуда он знает, кто встретит их на том катере?
        —      У меня есть инструкция применить силу в случае вашего отказа сойти на берег.
        —      Поступайте как знаете. Мы ничего не боимся, — Лев Давидович ободряюще улыбнулся Наталье Ива­новне. — Нас силой отправили в казахскую ссылку и так же силой доставили в Турцию. Если правительству цивилизованной европейской страны не дают покоя лавры Сталина, мне нечего возразить. Но предупреж­даю, что на вас ляжет вся тяжесть ответственности за нашу кровь. А насилием нас не удивишь.
        Троцкий не преувеличивал. В январе двадцать вось­мого, то есть ровно девять лет назад, его на руках вынесли из дома, бросили в машину и повезли на Ярославский вокзал.
        —       Смотрите, они увозят Троцкого! — сын Лева пы­тался позвать на помощь, но ему просто-напросто заткнули рот. Прошел год с небольшим, и все так же тайно, подло, в мороз и пургу, гепеуры во главе с Бу­хариным затолкали их в тесную каюту.
        На убийство Сталин тогда не решился, хотя место — пустынный причал под Одессой — было вполне подхо­дящее.
        Норвежец постучался еще раз, но, не дождавшись никакого ответа, поднялся на палубу объясняться с властями. Жаркие, ничуть не потускневшие глаза фанатика и пророка полыхнули победным жаром.
        Наталья Седова лишь устало улыбнулась в ответ. И кудри побелели, и острая бородка, и упрямо торчащие усы, а взгляд все тот же: непреклонный, испепеляю­щий. Пожалуй, она одна знала, какой ценой давались ему эти мгновенные вспышки.
        По иронии судьбы пароход, доставивший на чужби­ну бывшего председателя Петроградского Совета, пер­вого наркомвоенмора и председателя Реввоенсовета, назывался «Ильич». Где-то в продуваемых ледяной трамантаной^[29 - Северо-восточный ветер.]^клоповниках Галлиполи или в промозг­лых трущобах Галаты агонизировали жалкие остатки белого воинства. Отчаявшиеся неудачники, не сумевшие вырваться в вожделенный Париж, искали пропитания в предместьях Истанбула. Отсюда Принкипо был виден как на ладони. Для злорадства в иных дотла сожжен­ных душах не осталось места, а завидовать не было оснований. Участь второго, а для кого и первого боль­шевистского вождя если и была лучше, то ненамного. Ощущая себя заживо погребенным, выброшенным из жизни, он с той же безнадежной исступленностью копался в прошлом и рвался в большой, но недоступ­ный для него мир. Лишь через четыре с половиной года удалось получить документы на въезд во Францию. Из всего, что было написано за эти бесконечно долгие дни и ночи, могло бы составиться пять, а то и все шесть дополнительных книг к семнадцатитомному собранию, что вышло еще на родине.
        Такие тонкие ценители, как Эмиль Людвиг, отзы­вались о нем, как о замечательно одаренном писателе. Но работа над словом никогда не была для него само­целью. Только оружием в политической борьбе. Вышед­шую из-под пера книгу Троцкий оценивал сугубо прагматически, по непосредственному результату, а он зачастую оказывался совершенно ничтожным. «Сталин­ская школа фальсификации», изданная в Берлине перед самым гитлеровским переворотом, тоже не вско­лыхнула, как он втайне надеялся, Коммунистический Интернационал.
        Несмотря на успех «Истории революции», переве­денной на несколько языков, невзирая на бесчисленные журнальные публикации, интервью и рассылаемые по всему свету письма, все утекало в песок. Стоило ли жечь себя ночь напролет, чтобы довольствоваться фантомом, иллюзией?
        Впрочем, спасибо и за то, что горбатой скале в Мраморном море не суждено было стать островом Святой Елены. Он все-таки прорвался в центр Европы и, главное, вывез свой бесценный архив. Однако и Лазур­ный берег, давнее прибежище русской аристократии, не принес ожидаемых перемен. Дышалось как будто воль­нее, но зато и опасность придвинулась на расстояниевыстрела. По сути та же тюрьма, но умело загрими­рованная под райскую обитель сочными красками юга: руки связаны, на устах печать вынужденного молчания. В Париж ни ногой, никаких заявлений для печати, даже выступать в рабочем клубе и то не разрешается. Довоен­ная эмиграция не знала подобных ограничений. Слиш­ком напуган мир, слишком напряжены охватившие его силовые линии.
        После подписания франко-советского договора Троц­кий окончательно превратился в нежелательного ино­странца. Как только раскрылось его инкогнито — случайно? — власти поспешили с указом о высылке. Остановка была за малым: найти страну, которая согласилась бы предоставить убежище человеку, за ко­торым охотится НКВД. Притом опаснейшему револю­ционеру, повсюду имеющему восторженных почитате­лей. В Европе, пронизанной током противоположно заряженных полюсов, для Троцкого уже не было места. Одни правительства ориентировались на национал-социализм, другие рассчитывали на союзническую под­держку Сталина, третьи не желали для себя лишних осложнений.
        Лишь маленькая Норвегия решилась пригреть изг­нанника при условии, что он полностью откажется от любого вида политической деятельности. В тот год был арестован его сын Сергей, не пожелавший по наивности вкусить эмигрантского хлеба. На Лубянке из него пыта­лись выжать клеветнические показания на отца и бра­та. По-видимому, безуспешно, ибо, как стало известно из нелегальных источников, он был этапирован в Ворку­ту, куда стягивали подавляющее большинство троцки­стов. Отрекшихся и нераскаявшихся с роковой отметкой КРТТД — контрреволюционная террористическая троц­кистская деятельность.
        —       Сталин намеревается вырвать показания против меня у моего собственного сына, — крепясь из последних сил, говорил он близким друзьям, навещавшим его в северном суровом уединении. — ГПУ, не колеблясь, до­ведет Сергея до помешательства, а затем расстреляет.
        Наталья, лично от себя, обратилась с воззванием к «Совести мира». Но практически никто не отклик­нулся.
        —      Ты знаешь, — признавался он в особо тяжелые минуты жене, — я ощущаю себя выжатым до последней капли. Лучше бы мне умереть. Как ты думаешь, может, моя смерть спасет Сергея?
        А на другое утро он с тем же непримиримым упор­ством хватался за перо.
        «Возмущение, гнев, отвращение? — писал по поводу судебных инсценировок. — Да, и даже временная уста­лость. Все это человеческое, слишком человеческое. Но не поверю, что вы позволили пессимизму взять верх... Это равнозначно тому, чтобы самым пассивным и жалким образом обидеться на историю. Разве так можно? Историю следует воспринимать такой, какова она есть; когда же она позволяет себе подобные невероятные и грязные выходки, от нее надлежит отби­ваться кулаками».
        И отбивался, подбадривая усталых, заражая силой духа изверившихся.
        Августовский процесс вынудил Троцкого обдуманно нарушить жесткое табу. Прежде чем поступило реше­ние о депортации, он успел созвать журналистов и отправить обращение в Лигу Наций.
        «Меня называют агентом Гитлера и микадо, орга­низатором террора и вдохновителем убийц, — бросил он расчетливый вызов Сталину. — Почему же они не требу­ют моей выдачи? Я готов предстать перед любым судом, чтобы разоблачить ложь».
        За четыре долгих месяца, пока шли тайные перего­воры с Мексикой и через подставных лиц подыскива­лась подходящая посудина для переброски возмути­теля спокойствия на другой край земли, он не оставил камня на камне от лживых речей прокурора Вышин­ского и покаянных самооговоров бывших товарищей по революционной борьбе. Но мир не пошатнулся. Кто хо­тел знать правду, знал ее и без Троцкого. Остальных вполне устраивал сложившийся порядок вещей.
        Гласный суд над Троцким мог, словно карточный домик, разрушить весь механизм политических процес­сов, поломать всю намеченную программу. Поэтому Сталин предпочел просто не расслышать заглушённый расстоянием голос врага. В истерическом реве митин­гующих толп, что с антенн башни Шухова разносила во все концы мощнейшая радиостанция имени Комин­терна, это было не так уж и трудно. И «Совесть мира» откликнулась на призыв.
        «Смерть собакам!» — в слитном хоре рабочих и кре­стьян не затерялись голоса инженеров человеческих душ. Совесть народа в лице корифеев соцреализма, как по команде, поддержала совесть Америки и Европы. Мартин Андерсен-Нексе, Теодор Драйзер, Анри Барбюс, Луи Арагон — все дружно пропели осанну Сталину и его опричникам. Даже Ромен Роллан не удержался от унизительных славословий. Творец «Жана-Кристофа» и ценитель индуистской метафизики с ее всеобъем­лющим Брахманом и священным принципом ахинсы не устоял перед оправданием массового убийства. Троцкий уже готов был привлечь «великого гуманиста» к суду. За клевету на конкретных людей, понятно, а не за измену гуманизму, ибо, подобно Сталину, считал гума­низм слабостью, мелкобуржуазным пережитком. Пре­бывая в зените власти, он и сам был готов вымо­стить дорогу в Царство свободы костями безымянных жертв. Коллективизацию поэтому встретил с понимани­ем. Даже качнулся душой в сторону Сталина в его противоборстве с правыми, но все же разобрался, кто на чем стоит, и сделал верные выводы. Жаль, слишком поздно. Безнадежно опоздал, как это уже было с анти­сталинским
блоком. Сталин сделал ставку на люмпена, быдло и выиграл. Нетерпеливые мечтатели пошли на удобрение для колхозных полей.
        Из эмигрантского далека многое рисовалось в неи­стинном свете. Прослышав о мнимой оппозиции в РККА, Троцкий заподозрил Ворошилова с Буденным и опять громогласно высказался за Кобу, немало смутив самых стойких приверженцев.
        — Узурпатор, перерожденец — все так, — убежден­ный в ему одному дарованной истине, он, как и прежде, легко зажигал чужие сердца. — Однако в целом линия правильная — на индустриализацию, социализм. Несмотря на жестокую тиранию, Советский Союз по- прежнему олицетворяет величайший прогресс в челове­ческой истории. Не революция виновата в трагическом перерождении большевизма. Беда в том, что ее так и не удалось распространить за границы России. Перед советским рабочим классом поставлен жестокий выбор между Сталиным и Гитлером. Сталин лучше, чем Гит­лер. Чуть раньше, чуть позже его чудовищный режим падет, и рабочий класс распрямит согбенный хребет. До­статочно хотя бы проблеска надежды на победу социа­лизма в Европе, чтобы все снова пришло в движение. Нельзя отчаиваться. Три революции научили нас выдер­жке и долготерпению...
        Долго скучать не пришлось. Коба преподнес презент аккурат к девятнадцатой годовщине революции, к седь­мому ноября.
        Неизвестные лица ночью проникли в помещение на улице Клиши, где хранились документы Амстердам­ского института социальной истории, и похитили не­сколько десятков пакетов. Борис Николаевский, прибыв на место, скоро установил, что пропало 85 килограм­мов бумаг из архива Троцкого. Все остальное, вклю­чая письма Маркса и несгораемый шкаф с деньгами, осталось в первозданном виде.
        Лева прислал из Парижа тревожное письмо. Дел было выше головы, и он совершенно выбился из сна. Развивалась злокачественная бессонница. Притом за ним определенно следили. Какая-то женщина постоян­но оказывалась рядом, пыталась навязать знакомство, приглашала на загородные прогулки.
        Норвежский офицер вновь оказался возле двери.
        —      Господин Троцкий, — почтительно обратился он, пробежавшись костяшками пальцев по дубовой доске. — За вами прибыл личный представитель президента Мексиканских соединенных штатов.
        —      Иду, — немедленно отозвался Лев Давидович. Прирожденный оратор, политик до мозга костей, он, как ни странно, верил словам.
        Полицейский, впрочем, не обманул. У трапа Троц­кого действительно встретил красивый молодой гене­рал в белоснежном мундире с золотым аксельбантом и при парадном оружии. Темное от загара лицо, белозубая улыбка, черные, как смоль, волосы и, конечно, усы.
        Троцкий радостно улыбнулся в ответ.
        —      Добро пожаловать в революционную Мексику, компаньеро! — генерал молодцевато откозырял и широ­ким отрывистым жестом вручил конверт с короткой запиской Ласаро Карденаса-и-дель-Рио на бланке с гербом.
        Президент предоставлял в распоряжение гостя соб­ственный поезд. Подобной чести удостаивались только главы дружественных государств.
        На пирсе Троцкого окружили американские друзья. Фрида Кало, жена Диего Риверы и тоже художница, преподнесла Наталье роскошный букет тропических цветов необычайной желто-лиловой окраски.
        —      Добро пожаловать, добро пожаловать! — стара­тельно выговаривала она по-русски.
        Красавица в длинном платье с мексиканским орна­ментом и дивными задумчивыми глазами, словно фея, развеяла тревоги долгого ожидания. Встреча получи­лась на редкость сердечной и трогательной.
        Сам художник встречал поезд на подходе к Мехико. Член ЦК Мексиканской компартии и один из ее осно­вателей, он оказался очевидцем разгона демонстрации сторонников Троцкого в ноябре двадцать седьмого года. В революции он видел прежде всего неограниченную свободу духа. Травля оппозиционеров, преследование инакомыслящих — все, что он успел увидеть в Москве, болезненно ранило его вольнолюбивое сердце. Реши­тельно встав на сторону опального Троцкого, он рассо­рился с Давидом Альфаро Сикейросом — восторжен­ным поклонником Сталина. Сикейрос считал, что вели­кая цель оправдывает любые средства. Ривера, для которого высшим мерилом была справедливость, пола­гал совершенно иначе. В конечном счете это и развело двух величайших новаторов живописи. Не отношение к Троцкому, хотя компартия вкупе с Конфедерацией трудящихся требовали немедленно выдворить из страны «предводителя контрреволюционного авангарда».
        Карденасу приходилось испытывать давление с раз­ных сторон. Сын бедного крестьянина и боевой участник национальной революции десятого — семнад­цатого годов, он был далек от марксизма и тем более Коминтерна. Подписав декрет о разделе крупных лати­фундий в пользу беднейших крестьян, президент ис­подволь готовил национализацию нефтедобывающих и железнодорожных компаний. Прямая атака амери­канских интересов могла окончательно разрушить и без того подорванное хозяйство страны. Действовать прихо­дилось, рассчитывая каждый шаг. История с Троцким давала крупный пропагандистский козырь против­никам. Связь между приездом «великого практика эксп­роприации» и намечаемыми реформами выглядела сли­шком очевидной. Утратив доверие профсоюзов, Карде- нас вообще рискует очутиться в полном одиночестве. Троцкий тут, разумеется, ни при чем. Против засилья иностранного капитала мексиканцы поднялись задолго до русского Октября. Но кричать конечно же будут. Уже кричат. И нападки коммунистов, подстрекаемых Москвой, отдаются болезненными ударами. И все же совесть революционера-крестьянина возобладала над политическими
расчетами. Он внял уговорам Риверы, которого глубоко почитал, и сделал все, что только возможно, дабы оградить беспокойного гостя от опасностей и бед.
        Именно такой статус и был предоставлен Троцко­му — гость правительства. Впервые за все эти годы от него не потребовали отказа от политической борьбы. Единственное условие: не вмешиваться во внутренние дела. Он принял его с полным пониманием и благодар­ностью, оставив за собой право ответа на публичные обвинения и политическую клевету.
        Карденас, у которого развернутая Сталиным пропа­гандистская кампания вызывала чувство глубокого неприятия, ответил согласием. От личного свидания с провозвестником мировой революции он сумел деликат­но уклониться.
        В Голубом Доме Риверы, выстроенном по его соб­ственному проекту в парковой зоне Койоакана, изгнан­ника окружили дружеским участием и теплом. В зате­ненном патио с лимонными деревьями, кактусами и голубыми, с оттенком металла, агавами журчал фон­тан. На подносах из глазурованной майолики красова­лись, поблескивая росинками, экзотические плоды: золотистые манго, бронзовые ядра гуав, фисташковые авокадо. Наталья не сразу решилась нарушить этот жи­вой натюрморт. Картины с яркими бунтующими крас­ками на белых шершавых стенах, цветы в каменных вазах, причудливые матово-лазоревые изваяния древ­них майя, льющиеся извивы модернистских скульп­тур — все здесь располагало к углубленному размыш­лению, отвлекая от сиюминутной суеты. Для отдыха и работы были выделены просторные апартаменты. Личная охрана бдительно, но ненавязчиво несла свою нелегкую службу.
        Троцкий знал Риверу еще по старой парижской эми­грации. Ему была близка идея художника органично приблизить искусство к общественной жизни. В соче­тании исполинских фресок с современными архитек­турными формами было что-то от наглядной агитации, но не лобовой, а интуитивной и, значит, более дей­ственной.
        Коротая вечера у камина за рюмкой домашней пульке, они говорили о живописи и революции. Для Риверы это были почти синонимы. Он вообще плохо разбирался в политике.
        Казалось бы, живи и наслаждайся нежданно открыв­шейся сказкой в оазисе уюта и тишины. Но терзаемая конвульсиями твердь содрогалась под ногами. За высокой стеной, окружающей Голубой Дом, клокотала опасная лава. Мехико оказался не так уж далек от Москвы, как это могло показаться.
        Президенту пришлось прислать для наружной ох­раны дополнительные наряды полиции. Американские единомышленники усилили меры внутренней безопа­сности. И как раз вовремя. Не успел Троцкий оправить­ся от тягот путешествия и качки ревущих сороковых, как радио объявило о начале процесса «параллельного центра». Приникнув ухом к приемнику и не выпуская из рук блокнота, он с головой погрузился в неподдаю­щуюся разуму атмосферу бреда и ненависти. Захлебы­ваясь в потоках лжи, изливаемой свистящим эфиром, он ощущал полнейшее бессилие. Опровергать отдель­ные несуразности не имело смысла. Они просто не вмещались в мозгу. Клевета подавляла своим изоби­лием.
        — Безумие, абсурд, — беззвучно шептала Ната­лья. — Что здесь, что в Норвегии. Кровь затопляет со всех сторон.
        Шатаясь от нервного переутомления, Лев Давидович еще только наметил основные пункты опровержения, как подоспело сообщение норвежского МИДа. Показа­ния Пятакова о том, что он якобы летал из Берлина в Осло для встречи с Троцким в декабре тридцать пятого года, не подтвердились. Специально проведенное дирек­цией аэропорта расследование показало, что в указан­ный период не зарегистрировано ни единого полета по данному маршруту. Как и в августе, следствие горело на конкретных деталях.
        Троцкий послал телеграмму в адрес Военной колле­гии Верховного суда с вопросами к Пятакову и Ромму, который якобы тоже встречался с ним для получения инструкций. Ответа, разумеется, не поступило. С бес­плотными Г. и X. можно было манипулировать как угод­но, тем паче при закрытых дверях, но как только речь заходила о месте и времени: где, когда, при каких обсто­ятельствах? — обвинения лопались, как мыльные пу­зыри.
        Перед закрытием занавеса Троцкий повторил вызов, брошенный в августе, и так же, как тогда, направил письмо в Лигу Наций, где создавалась, с подачи СССР, специальная Комиссия по политическому терроризму.
        До предела взвинченный и совершенно больной, он тем не менее немедленно выехал в Нью-Йорк.
        — Я готов предстать, в обстановке гласности, с доку­ментами, фактами, свидетельскими показаниями перед беспристрастной Комиссией по расследованию. И рас­крыть истину до конца, — свою речь на гигантском ипподроме он начал словами Золя: «Я обвиняю!» — Я заявляю: если комиссия хотя бы в малейшей степе­ни сочтет меня виновным в приписываемых мне Ста­линым преступлениях, я заранее обязуюсь добровольно передать себя в руки палачей ГПУ... Я заявляю это перед лицом всего мира. Я прошу прессу довести мои слова до самых отдаленных уголков планеты. Но если комиссия установит — вы меня слышите? вы слы­шите меня? — что московские процессы являются соз­нательной и намеренно сфабрикованной инсцениров­кой, я не потребую, чтобы обвиняющие меня доброволь­но стали к стенке. Нет, с них хватит вечного позора в памяти поколений! Слышат ли меня мои обвинители в Кремле? Я бросаю вызов им в лицо и жду их от­вета!
        Не очень надеясь на силу слов, не уповая более на «Совесть мира», он замыслил грандиозную идею контр­процесса, где обвинители и обвиняемые пусть символи­чески, но обменяются местами.

        50

        Оставленные без ухода птички в вольере лежали кверху лапками, захирел плющ, слой пыли припудрил чучела зверьков и рамки пейзажей.
        Ослабевший после двухдневной голодовки Бухарин лежал в постели, когда принесли извещение о созыве пленума, на котором должна была решиться его судьба.
        Но пленум в положенный срок так и не состоялся. Его, пришлось отложить из-за чрезвычайного обстоя­тельства: умер Орджоникидзе.
        Вернувшись домой, Орджоникидзе закрылся у себя в кабинете. Остальное так и осталось непроясненным: когда грянул выстрел, кто вызвал охрану, наконец, какие люди проводили осмотр? Просочился слух, что всех их немедленно расстреляли: в маузере наркома не только нашли непочатую обойму патронов, но и не обнаружили порохового нагара, что и было отмечено в протоколе. Впрочем, протокол, если его действительно составляли, тоже исчез.
        Нарком здравоохранения Григорий Наумович Ка­минский и доктор Лев Григорьевич Левин прибыли через несколько минут после Сталина. Увидев врача, вождь неприязненно оглядел его с головы до ног. Это была их третья встреча. Первый раз, когда заболел Яша и Надежда Сергеевна позвонила в «кремлевку».
        —      Зачем врача? Что за глупости! — узнав, что у сына воспаление легких, рассердился Сталин, предпо­читая всем лекарствам бурку, под которой можно хоро­шо пропотеть.
        Затем полненький, круглолицый доктор с чеховской бородкой и пенсне возник, когда Нади не стало.
        —      Нет, будут говорить, что я ее убил, — Сталин тог­да только что отверг холуйскую версию о сердечном при­падке. — Вызвать судебно-медицинских экспертов и составить акт о том, что есть на самом деле — о само­убийстве.
        Та, вторая, встреча оставила после себя особо не­приятный осадок.
        —      Зачем вскрытие? — Выслушав неуместное пред­ложение Льва Григорьевича, Сталин и теперь ограни­чился короткой репликой: — Не будем огорчать вдо­ву — она против.
        «Слишком прыткий докторишка, — сложилось мне­ние. — Он, кажется, и Горького пытался лечить?»
        Утренние газеты вышли в траурной кайме.
        «18 февраля в 5 часов 30 минут вечера скоропос­тижно скончался Григорий Константинович Орджо­никидзе».
        В медицинском заключении, подписанном наркомом Г. Каминским и начальником лечебно-санитарного уп­равления Кремля И. Ходоровским, причиной смерти был назван «паралич сердца».
        Потом Москва долго прощалась с «любимцем пар­тии». От угасающего Бухарина зловещий титул перешел к мертвому Орджоникидзе. Его и впрямь многие любили. На заводах, в шахтерских поселках. Жесток, вспыль­чив, но и по-своему благороден. Особенно горевали в Горловке. Все помнили, как Серго чуть не задушил в объятиях Фурера, переселившего кадровых рабочих в новые квартиры с ванной и газом. Вдобавок ко все­му еще и розы ухитрился рассадить возле шахт. Вско­ре Фурера забрали в Москву, и его самоубийство про­шло незамеченным.
        «Мальчишка! Даже ничего не сказал», — подосадо­вал Сталин.
        Фурер действительно был молод, поэтому при всем желании не мог состоять в оппозициях и быстро рос по партийной линии.
        О смерти бывшего секретаря горловские шахтеры узнали только теперь, отдавая последний долг своему Серго. Оплакали сразу обоих.
        «Правда» дала фотографию в четверть полосы: товарищи Калинин, Ворошилов, Сталин выносят гроб из Колонного зала. Согбенный всесоюзный староста, понурый первый маршал и только великий вождь — в меховой шапке с длинными ушами — прям и спо­коен, как всегда.
        — Где стол был яств, там гроб стоит, — пошутил кто-то, нехорошо и опасно, в длинной очереди, подавлен­ной тяжестью подступившей беды. — Тут же судят, тут же хоронят...
        Было много истерик, скандалов, но агенты в штат­ском легко наводили порядок: толпа отличалась завид­ной дисциплиной.
        Таких похорон Москва не видела давно. Флаги с черными лентами провисели четыре дня. Заснеженные улицы, убеленные спины, жмущиеся к стенам домов, убогая тоска.
        Только 23 февраля столица возвратилась к нормаль­ной жизни. «Правда» поместила статью «Армия страны социализма», должным образом отметила пребывание маршала Егорова в Латвии, где его встречали воен­ный министр Балодис, командующий армией Беркис, начальник штаба Гартманис. Новым наркомом тяжелой промышленности назначили Валерия Ивановича Межлаука.
        В тот же день начал работу отложенный пленум. У Бухарина не хватило духа бойкотировать заседание, но голодовки он не прервал. Шел, как на казнь. От­странение видел, что многие его сознательно не заме­чают. Поздоровались за руку всего двое: Уборевич и Ваня Акулов.
        С докладом по вопросу о Бухарине и Рыкове высту­пил Ежов, повторив, в сущности, высказанные в декаб­ре обвинения.
        —       В двадцать девятом году вы обманули партию! — едва возвышаясь над краем трибуны, он увлеченно рубил рукой. — Не выдали своей подпольной органи­зации, сохранили ее и продолжали вести борьбу с партией до последнего времени. Вы поставили цель захватить власть насильственным путем, вступив фак­тически в блок с троцкистами, антисоветскими партия­ми и меньшевиками.
        Всякий раз, когда Ежов зачитывал выдержки из признательных показаний, по залу пробегал возмущен­ный ропот. Затем на трибуну взошел почти такой же маленький и подвижный нарком внешней торговли Микоян. По обличительной резкости его политические обвинения и оценки ничуть не уступали ежовским. Обстановка накалилась до крайности.
        Обвинения в терроризме, политической связи с троц­кистами, в двурушничестве и тайной борьбе против партии Бухарин и Рыков отвергли почти в одинаковых выражениях.
        —      Я не знал ни о троцкистско-зиновьевском блоке, ни о параллельном центре, ни об установках на тер­рор, ни об установках на вредительство, — перечисляясмертные, как показали процессы, грехи, Николай Иванович оборачивался к Сталину. — А тем более что я мог быть причастным как-нибудь к этому делу. Я протестую против этого самым решительным образом. Тут может быть миллион разносторонних показаний, и все-таки я не могу этого признать. Этого не было!
        —      Все врут, он один говорит правду, — грубо обор­вал Сталин.
        Любую попытку оспорить «клеветнические», как называли Бухарин и Рыков, показания арестованных — Ежов именовал их «добровольными» — он пресекал либо уничижительным замечанием, либо окриком. От проявленной в декабре показной объективности не оста­лось и следа. Пленум чутко реагировал на столь недву­смысленные сигналы. Чуть ли не каждый стремился выказать праведное негодование. Сжатые кулаки, искаженные лица, оскорбительные выкрики. Казалось, всех захлестнула спазма ненависти. Даже те, кто обычно симпатизировали Бухарчику, ощутили вдруг неприяз­ненное чувство. Действовал мудрый биологический ин­стинкт, унаследованный от дальних предков, которым удалось выжить среди чудовищ. Но чудовища всякий раз пробуждаются, когда темное помрачение затмевает рассудок, замещая людей, потерявших человеческий облик.
        —       Товарищи, я хочу сперва сказать несколько слов относительно речи, которую здесь произнес товарищ Микоян. — Бухарин уже не знал, от кого отбиваться. Оскорбительные нападки росли, как груда камней. — Товарищ Микоян, так сказать, — его голос дрожал, но он не слышал себя, — изобразил здесь мои письма членам Политбюро ЦК ВКП(б) — первое и второе, как письма, которые содержат в себе аналогичные троцкистским методы запугивания Центрального Комитета.
        —      А почему писал, что, пока не снимут с тебя обви­нения, ты не кончишь голодовку? — поплавком выско­чила голова Хлоплянкина.
        —      Товарищи, я очень прошу вас не перебивать, потому что мне очень трудно, просто физически тяжело говорить; я отвечу на любой вопрос, который вы мне зададите, но не перебивайте меня сейчас, — после недельного поста он едва стоял на ногах. — В пись­мах я изображал свое личное психологическое со­стояние.
        —      Зачем писал, что, пока не снимут обвинения? — хлестнул по нервам новый выкрик.
        —      Товарищи, я очень прошу вас не перебивать...
        —      Нет, ты ответь!
        —       Я не говорил этого по отношению к ЦК. Я говорил здесь не по отношению к ЦК, — вцепившись в лакиро­ванный бортик трибуны, Николай Иванович закрыл глаза. Он чувствовал, что зациклился, но уже не мог вырваться из круговерти жалкого лепета. — Потому что ЦК как ЦК меня в этих вещах официально еще не обвинил. Я был обвинен различными органами печати, но Центральным Комитетом в таких вещах нигде обвинен не был. Я изображал свое состояние, которое нужно просто по-человечески понять. Если, конечно, я не человек, то тогда нечего понимать. Но я считаю, что я — человек, — напрягшись до боли в ушах, он овладел течением мысли и, значит, действительно сумел остаться человеком. — И я считаю, что я имею право на то, чтобы мое психологическое состояние в чрезвычайно трудный, тяжелый для меня жизненный момент...
        —      Ну еще бы!
        —      В чрезвычайно, исключительно трудное вре­мя — я о нем и писал. И поэтому здесь не было ни­какого элемента ни запугивания, ни ультиматума.
        —      А голодовка? — подавшись к микрофону, под­хлестнул Сталин.
        —      А голодовка, — вздрогнув, повторил Николай Иванович. — Я и сейчас ее не отменил, я вам сказал, написал, — быстро поправился он. — Почему я в отчая­нии за нее схватился, написал узкому кругу, потому что с такими обвинениями, какие на меня вешают, жить для меня невозможно. Я не могу выстрелить из револьвера, потому что тогда скажут, что я-де само­убился, чтобы навредить партии; а если я умру как от болезни, то что вы от этого теряете?
        Кто-то неуверенно засмеялся, и его поддержали, и по рядам, то спадая, то наливаясь крутым прибоем, про­несся хохот.
        Потрясенный Бухарин, шевеля беззвучно губами, пытался понять, что происходит, и ничего не понимал.
        —      Шантаж, — повернувшись к Ворошилову, бросил Сталин.
        Замечание о самоубийстве он воспринял как вызы­вающий намек. Это было неприятно вдвойне, потому что на декабрьском Пленуме Серго явно пытался выго­родить Бухарчика.
        Угаданное каким-то шестым чувством или по губам прочтенное слово пошло гулять.
        —      Шантаж!.. Шантаж, — шипело то здесь, то там.
        —      Подлость! — отреагировал Ворошилов на табач­ное дыхание Сталина. — Типун тебе на язык, — он погрозил Бухарину пальцем. — Подло. Ты подумай, что ты говоришь.
        —      Но поймите, что мне тяжело жить.
        —      А нам легко? — упираясь руками в край стола, вождь медленно возвысился над президиумом.
        —      Вы только подумайте: «Не стреляюсь, а ум­ру!» — Ворошилов негодующе дернул плечами.
        —       Вам легко говорить насчет меня, — Бухарин еще надеялся пробиться сквозь ледяную броню отчуждения. Никогда в жизни он не был более искренним, чем теперь. — Что же вы теряете? Ведь если я вредитель, су­кин сын и так далее, чего меня жалеть? Я ведь ни на что не претендую, изображаю то, что я думаю, и то, что я переживаю. Бели это связано с каким-нибудь хотя бы малюсеньким политическим ущербом, я, безусловно, все, что вы скажете, приму к исполнению.
        В первых рядах уже откровенно потешались.
        —       Что вы смеетесь? Здесь смешного абсолютно ничего нет, — Бухарин всматривался в лица старых то­варищей, но они расплывались — чужие, неузнаваемые. Его заставили сбиться на обсуждение голодовки, но он помнил, с чего начал и чем собирался закончить речь. — Мне хочется, говорит Микоян, опорочить органы Наркомвнудела целиком. Абсолютно нет. Я абсолютно не со­бирался это делать. Место, о котором говорит товарищ Микоян, касается некоторых вопросов, которые задают­ся следователями. Что же я говорю о них? Я говорю: такого рода вопросы вполне допустимы и необходимы, но в теперешней конкретной, — движение руки усилило смысловой нажим, — обстановке они приводят к тому-то и к тому-то... Относительно политической установки... Товарищ Микоян говорит, что я хотел дискредитировать Центральный Комитет. Я говорил не насчет Централь­ного Комитета. Но если публика все время читает в резолюциях, которые печатают в газетах и в передо­вицах «Большевика», о том, что еще должно быть доказано, как об ужедоказанном, то совершенно ес­тественно, что эта определенная струя, как ди­рективная, просасывается повсюду.
Неужели это труд­но понять? Это же просто случайные фельетон­чики.
        Старый чекист Петере возмущенно гаркнул что-то в защиту НКВД.
        —      Я скажу все, не кричите, пожалуйста, — он болезненно ощущал полнейшую отчужденность. Так, наверное, толпа заодно с инквизиторами сжигала гла­зами еретика, уже не различая в нем мыслящую лич­ность.
        Неожиданно на помощь пришел Молотов.
        —      Прошу без реплик. Мешаете.
        —       Товарищ Микоян сказал, что я целый ряд вещей наврал Центральному Комитету, — Бухарин благодарно кивнул, всем существом откликаясь на проблеск, пусть даже мнимый, сочувствия. — Что с Куликовым я двад­цать девятый год смешал с тридцать вторым годом. Что я ошибся — это верно, но такие частные ошибки возможны...
        —      Прошибся, — подал голос начальник Полит­управления РККА Гамарник, огладив окладистую чер­ную бороду.
        Сидевший рядом с ним Тухачевский почти де­монстративно отвернулся. Он никого не защищал, но и участвовать в травле считал невозможным ни при каких обстоятельствах.
        На следующее утро выступил Молотов. Очередная фантазия Николая Ивановича развеялась при первых словах. Сочувствием или хотя бы элементарным чело­веческим отношением тут и не пахло.
        —      Вчерашние колебания неустойчивых коммунис­тов перешли уже в акты вредительства, диверсии, шпи­онажа по сговору с фашистами, в их угоду, — скры­вая заикание, он говорил с монотонной тягучестью. — Мы обязаны ответить ударом на удар, громить везде на своем пути, отряды этих лазутчиков и подрывников из лагеря фашизма.
        —      Я не Зиновьев и не Каменев! — не выдержав, крикнул Бухарин. — Я лгать на себя не буду!
        —      Арестуем, сознаетесь, — убежденно тряхнул голо­вой Вячеслав Михайлович, придержав пенсне. — Фа­шистская пресса сообщает, что наши процессы провока­ционные. Отрицая свою вину, и докажете, что вы фа­шистский наймит!
        Излюбленный довод следствия с обнаженной, прямо- таки ошарашивающей откровенностью прозвучал из уст главы правительства. Перед Бухариным была стена, которую не прошибешь и не перепрыгнешь. Дьяволь­ский софизм. Иезуитская мышеловка.
        И все же он вместе с Рыковым потребовал огла­сить их совместное заявление. Не отрываясь глазами от текста, Николай Иванович кончил на том, что пред­ложил создать комиссию по расследованию деятель­ности НКВД.
        —      Вот мы тебя туда пошлем, ты и посмотришь! — взорвался Сталин. — Будет тебе комиссия.
        ПРОТОКОЛ заседания комиссии Пленума ЦК ВКП(б) по делу Бухарина и Рыкова

        27 февраля 1937 года
        Присутствовали: тов. Микоян — председа­тель
        Члены комисии:               т.т. Андреев, Сталин, Моло­тов, Каганович, Ворошилов, Калинин, Ежов, Шкирятов, Крупская, Косиор, Ярослав­ский, Жданов, Хрущев, Улья­нова, Мануильский, Литвинов, Якир, Кабаков, Берия, Мирзоян, Эйхе, Багиров, Икрамов, Варейкис, Буденный, Яков­левЯ.,Чубарь,Косарев, Постышев, Петровский, Николае­ва, Шверник, Угаров, Антипов, Гамарник.
        СЛУШАЛИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЧЛЕНОВ КОМИССИИ
        1.       т. Ежова   —Об исключении Бухарина и Рыва из состава кандидатов ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б) и пре­дании их суду Военного Три­бунала с применением высшей меры наказания — расстрела.
        2.       т. Постышева —Исключить из состава кандида­тов ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б) и предать суду, без применения расстрела.
        3.       т. Буденного —Исключить из состава кандида­тов ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б) и предать суду, без применения расстрела.
        4.       т.Сталина —Исключить из состава кандида­тов ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б), суду не предавать, а направить дело Бухарина — Рыкова в НКВД.
        5.       т. Мануильского —Исключить из состава кандида­тов ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б), предать суду и расстрелять.
        6.   т. ШкирятоваИсключить из состава кандида­тов ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б), предать суду без применения расстрела.
        7.   т. Антипова — То же.
        8.     т. Хрущева — То же.
        9.     т. Николаевой — То же.
        10.    т. Ульяновой М. —За предложение т. Сталина.
        11.      т. Шверника —Исключить из состава кандида­тов ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б), предать суду и расстрелять.
        12.     т. Косиора С. —Исключить из состава кандида­тов ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б), предать суду, без применения расстрела.
        13.     т. Петровского —Исключить из состава кандида­тов ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б), предать суду без применения расстрела.
        14.     т. Литвинова —То же.
        15.     т. Крупской —За предложение т. Сталина.
        16.     т. Косарева —Исключить из состава кандида­тов ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б), предать суду и расстрелять.
        17.     т. Якира —То же.
        18.     т. Варейкиса —За предложение т. Сталина.
        19.     т. Молотова —За предложение т. Сталина.
        20.     т. Ворошилова —За предложение т. Сталина.

        ПОСТАНОВИЛИ
        1.     Исключить из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б) Бухарина и Рыкова; суду их не предавать, а направить дело Бухарина и Рыковав НКВД.
        (Принято единогласно)
        2.    Поручить комиссии в составе тт. Сталина, Моло­това, Ворошилова, Кагановича, Микояна и Ежова выра­ботать на основе принятого решения проект мотиви­рованной резолюции.
        Председатель А. Микоян[30 - В первоначальном тексте Протокола рукой Микояна сделано несколько поправок. В предложении Сталина, в частности, значи¬лось слово «выслать». Оно было зачеркнуто и заменено на «напра¬вить дело Бух. Рыкова в НКВД».].
        Мотивированную резолюцию огласил Сталин:
        — «1. На основании следственных материалов НКВД, очной ставки т. Бухарина с Радеком, Пя­таковым, Сосновским и Сокольниковым в присутствии членов Политбюро и очной ставки т. Рыкова с Со­кольниковым, а также всестороннего обсуждения воп­роса на Пленуме, Пленум ЦК устанавливает как мини­мум, что т. Бухарин и Рыков знали о преступной террористической, шпионской и диверсионно-вредительской деятельности троцкистского центра и не только не вели борьбы с ней, а скрыли ее от партии, не сообщив об этом в ЦК, и тем самым содейство­вали ей.
        2.      На основании следственных материалов НКВД, очной ставки т. Бухарина с правыми — с Куликовым и Астровым, в присутствии членов Политбюро и очной ставки т. Рыкова с Котовым, Шмидтом, Нестеровым и Радиным, а также всестороннего обсуждения вопро­са на Пленуме ЦК, — Пленум ЦК устанавливает, как минимум, что тт. Бухарин и Рыков знали об орга­низации преступной террористической группы со сто­роны их учеников и сторонников — Слепкова, Цетлина, Астрова, Марецкого, Нестерова, Радина, Куликова, Котова, Угланова, Зайцева, Кузьмина, Сапожникова и др. и не только не вели борьбу с ними, но поощряли их.
        3.    Пленум ЦК устанавливает, что записка т. Буха­рина в ЦК, где он пытается опровергнуть показания поименованных выше троцкистов и правых террористов, является по своему содержанию клеветническим доку­ментом, который не только обнаруживает полное бесси­лие т. Бухарина опровергнуть показания троцкистов и правых террористов против него, но под видом адвокат­ского оспаривания этих показаний делает клеветни­ческий выпад против НКВД и допускает недостойные коммуниста нападки на партию и ее ЦК, ввиду чего записку т. Бухарина нельзя рассматривать иначе, как совершенно несостоятельный и не заслуживающий ка­кого» либо доверия документ...
        Пленум ЦК считает, что тт. Бухарин и Рыков заслуживают немедленного исключения из партии и пре­дания суду Военного трибунала. Но исходя из того, что тт. Бухарин и Рыков, в отличие от троцкистов и зиновьевцев, не подвергались еще серьезным партий­ным взысканиям (не исключались из партии), Пленум ЦК постановляет ограничиться тем, чтобы:
        1.   Исключить тт. Бухарина и Рыкова из состава кан­дидатов в члены ЦК и из рядов ВКП(б);
        2.      Передать дело Бухарина и Рыкова в НКВД».
        В гардеробе, куда Рыков с Бухариным спустились за шубами, их уже ждали. На кремлевских квар­тирах начался дотошный многочасовой обыск.
        Новенькие, образца 1936 года, партийные билеты (№ 0000163 — Бухарина и № 0000187 — Рыкова) должным образом погасили, пометив на левом узеньком поле — «спецдело 23». Одна диагональная черта пере­секала райкомовскую печать, другая — сабельным уда­ром по лицу — фотографию.
        В буфете за чаем с бутербродами Уборевич встретил Якира.
        —       Сильно давили? — он определенно намекал на комиссию.
        —      Я воздержался, — тихо кивнул Якир и, глянув на часы, заторопился в зал.
        За расстрел голосовали шестеро, столько же — за пе­редачу в НКВД. Но восемь, и его не было среди них, высказались в пользу суда без применения высшей меры.
        Эх, да чего там... Что в лоб, что по лбу. И что это за суд такой, которому заранее можно предписать приговор?
        Исчерпав первые пункты повестки дня, пленум пе­решел к обсуждению следующих вопросов, неизмеримо более важных по их ближайшим и удаленным во вре­мени последствиям. Сдвинутый к концу февраля, он прихватил и первые дни марта.
        С докладами о кадровой работе в РККА высту­пили Ворошилов и Гамарник. Тексты речей были зара­нее согласованы между собой, поэтому оба с завидным оптимизмом охарактеризовали моральное состояние личного состава.
        —      К настоящему моменту, — в бодром темпе рапор­товал Ворошилов, — армия представляет собой боеспо­собную, верную партии и государству вооруженную силу... Отбор в армию исключительный. Нам страна дает самых лучших людей.
        Ему горячо аплодировали. По неписаному сценарию как бы полагалось чередовать разоблачения с героиз­мом. Этому правилу стальной закалки духа дружно следовала печать. Однако приободрившихся, настроен­ных на новый прилив энтузиазма участников ожидало горькое разочарование.
        Слова потребовал Молотов:
        —      Было вначале предположение по военному ве­домству здесь особый доклад заслушать, потом мы от­казались от этого, мы имели в виду важность дела, но пока там небольшие симптомы обнаружены вреди­тельской работы, шпионско-диверсионно-троцкистской работы. Но я думаю, что и здесь, если бы вни­мательнее подойти, должно быть больше... Если у нас во всех отраслях хозяйства есть вредители, можем ли мы себе представить, что только там нет вредителей. Это было бы нелепо... Военное ведомство — очень большое дело, проверяться его работа будет не сейчас, а несколь­ко позже, и проверяться будет очень крепко.
        Вячеславу Михайловичу хлопали не менее рьяно и долго, но без восторга в лице. Его сухая скре­жещущая речь оставила мрачный осадок. У воен­ных — в первую очередь. На Ворошилова было жалко смотреть.
        И все же подлинным потрясением стала речь Ежо­ва. Можно было предвидеть, что новый нарком продол­жит высказанную на прошлом пленуме критику в адрес предшественника и его методов, но такого замаха не ожидал никто. Выступая по пункту 3 «в» — «Уро­ки вредительства, диверсии и шпионажа японо-германо-троцкистских агентов», он подверг славный Наркомвнудел такой проработке, которой это внушающее цепенящий ужас учреждение не знало со времен основа­ния. Вскрылись вопиющие факты: шпионы и агенты всевозможных разведок окопались и в самом аппарате, и в его управлениях на периферии, разведка, как внут­ри страны, так и за ее рубежами, подчистую развалена, контрразведка не выполняет возложенных на нее задач и т. д. и т. п.
        —      Неполадки в работе, — как скромно определил Ежов, — в первую очередь вызваны гнилым и близору­ким руководством со стороны товарища Ягоды... Имеет­ся и немалая засоренность органов НКВД троцкистско- зиновьевскими и правыми отбросами.
        Тут и самым твердокаменным стало ясно: грядет та­кая чистка, что реки выступят из берегов.
        — Чем больше будем мы продвигаться вперед, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлоб­ляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее они будут идти на острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить советскому обществу, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы, как последнее средство обреченных, — задал направление Сталин на годы и годы вперед.
        Вечная борьба, вечное горение, вечная вера.

        51

        Латунная, в фиолетовых пенках заря разметалась в полнеба меж Петршином и Градчанами, и тихая Влтава отсвечивает, как свежепрокатанный лист.
        Темный силуэт Града, аркбутаны и контрфорсы свя­того Вита, острые шпили, рептильный глянец чешуйча­тых крыш. Над резиденцией президента чуть подра­гивает в тихоструйном томлении белый с красно-синей каймой штандарт, приоткрывая то львиный оскален­ный зев, то раздвоенный хвост.
        Бенеш попросил начальника канцелярии связаться с Чернинским дворцом и, если Крофта на месте, пригласить его приехать для важного разговора.
        Президент уже дважды беседовал со своим минист­ром и не счел для себя удобным звонить еще раз. Рабо­чий день давно кончился.
        Третий за день звонок президента заставил Камила Крофту еще раз перечитать последние телеграммы. Стиснув виски, он при свете настольной лампы судорож­но сопоставлял разноречивые факты, но так и не изба­вился от гнета сомнений. На последней аудиенции Траутмансдорф вполне определенно высказался насчет военного заговора. Даже назвал Тухачевского. Чего еще можно требовать от дипломата, если, конечно, это не хитрая дезинформация?
        Тревожных сигналов слишком много, чтобы от них так вот запросто отмахнуться. Информирует посол Осуский из Парижа. Обмолвился на приеме — случай­но? намеренно? — венгерский посол в Праге Веттштейн.
        Взять хотя бы те же переговоры с Траутмансдорфом, что так долго готовились и поначалу протекали до­вольно успешно. Что это: заранее рассчитанный шах­матный ход? Ловушка?
        Январский процесс, следует признать, сильно поуба­вил сомнений. Гестапо удалось завербовать даже вице- министров, членов Центрального Комитета большеви­ков! Всюду создавались диверсионные ячейки: в про­мышленности, на транспорте, в армии. Направляемое Берлином троцкистское подполье действительно могло полностью парализовать оборону в первый же день вой­ны. Секретов не существовало. Если вице-министр иност­ранных дел передает информацию потенциальному про­тивнику, то, как говорят в России, дальше ехать не­куда. Кто даст гарантию, что в Берлине не распола­гают дипломатическим шифром? Приходится считаться с тем, что немцы могут быть в курсе оборонных планов Чехословакии. Арестованные на квартире советского военного атташе шпионы показали, что он был связан с германской разведкой. Тогда этому не при­дали серьезного значения, посчитали за провокацию, но в свете московских разоблачений невольно приза­думаешься. Тем более что атташе отозван. К сожалению, не удалось установить, арестован он или еще нет. Павлу считает, что арест неизбежен. Но его информация край­не противоречива и ненадежна. Сообщение об
аресте Тухачевского до сих пор не подтверждено. Тем более сомнительной представляется версия об участии в заго­воре военного министра Ворошилова. Французский по­сол в Москве Кулондр явно черпнул из сомни­тельного источника.
        Крофта раскладывал перед собой телеграммы по чис­лам, словно карты в хитром пасьянсе. Не сходилось до головной боли. Последующее зачеркивало преды­дущее, а потом опять все возвращалось на круги своя.
        Вообще посольство в Москве работает из рук вон пло­хо. Павлу не та фигура. Он определенно не в фаворе у кремлевского руководства. Нужно серьезно подумать о замене... Может быть, Фирлингер?.. Тьма вопросов и ни одного вполне определенного ответа. В стенограм­ме процесса, опубликованной в советских газетах, вы­пущено именно то самое место, где шеф партийной печати Радек упомянул Тухачевского. Было ли это на самом деле при закрытых дверях? Пусть в отделе печати посмотрят еще раз, строчку за строчкой, под увеличительным стеклом. И где Тухачевский? Положи­тельное упоминание будет означать одно: подозрения не подтвердились. Если бы так! Тем более Павлу счита­ет, что после процесса вероятность поворота Моск­вы в сторону Берлина сведена почти к нулю. Дай-то боже!..
        —      В Град, — устраиваясь на заднем сиденье «тат­ры», сказал министр и положил на колени портфель.
        На последней встрече с советским послом Александ­ровским он и словом не обмолвился о маршале Тухачев­ском, хотя так и подмывало спросить. Вероятно, это бы­ло бы самым разумным решением. Но как можно? Пусть решение принимает сам президент.
        Быстрым шагом он миновал галерею, освещенную хрустальными жирандолями, и наискось пересек зер­кальный зал с золотыми багетными завитушками.
        —      У себя? — Крофта приветливо кивнул начальни­ку канцелярии.
        —      Он тебя ожидает.
        —      Ничего нового? — Эдуард Бенеш вышел навстре­чу и, несколько церемонно взяв Крофту под руку, по­вел к круглому бидермайеровскому столику. — Чашечку кофе?
        —      Не откажусь, — Крофта со вздохом развел рука­ми. — Я до последнего момента надеялся, что ситуация вот-вот прояснится, но пока... Если поступят какие- нибудь известия, позвонят прямо сюда.
        Бенеш понимающе опустил веки. С первых дней республики и до тридцать пятого года он возглавлял МИД и, как частенько казалось Крофте, по-прежнему оставался негласным министром.
        —      У меня было свидание с Виттигом, — задумчиво помешивая чай позолоченной ложечкой, президент на­рушил затянувшееся молчание. — У него нет ни малей­ших сомнений в точности информации. Более того, выявились кое-какие подробности.
        —      Интересно...
        —      Остановившись проездом в Берлине, Кулондр гос­тил у Понсе. У него есть сведения, что Тухачевский, по-видимому, не поедет в Лондон на коронацию. Это, безусловно, еще ничего не доказывает, но, согласитесь, деталь характерная. Наводит на размышления.
        —      Скажу по чести: я уже устал ломать голову. Гово­ря юридическим языком, косвенных улик предостаточ­но, но это еще неcorpusdelicti[31 - Состав преступления, вещественные доказательства (лат.).].
        —      Именно поэтому я ничего и не сообщил Стали­ну. Все жду.
        —      Мастный тоже ждет от нас определенной пози­ции. На прошлой неделе пришло две телеграммы... А что я могу ответить?.. Кстати, откуда сведения о беседе французских послов?
        —      По линии Фиалы, — удовлетворенно кивнул Бенеш. — Военная разведка тоже кое-что может.
        —      Результаты, прямо скажем, мизерные. Поедет Ту­хачевский или не поедет — это пока гадание на бобах. Тем паче что сведения, исходящие от Кулондра, часто оказывались пустой болтовней. Похоже, что наш Павлу питается из его рук, — осторожно пустив пробный шар насчет посла в Москве, министр тут же переключился на проштрафившегося посла в Бухаресте. — Как насчет Шебы? Не решено?
        —      Отзывайте. В Праге ему будет куда сподручней заниматься историческими изысканиями.
        —      Климентинум, во всяком случае, под рукой... А что вы думаете насчет Богдана Павлу?.. По-моему, он засиделся в Москве? Будь моя воля, я бы не побоялся послать туда коммуниста.
        —      Коммуниста? К сожалению, для них мнение Ста­лина значит больше, чем инструкция президента рес­публики... Надеюсь, вы шутите?
        —      Не совсем. В Москве нам действительно необходи­ма фигура иного плана... А что касается коммуниста, вы совершенно правы — это действительно шутка.
        —      И у вас уже есть подходящая кандидатура?
        —      Я подумал о Зденеке Фирлингере. Как он вам?.. Разумеется, не теперь, а в более дальней перспективе. Пока нужно как следует расшевелить Павлу. Он питает­ся сплетнями, в лучшем случае огрызками с барского стола...
        —      Иной социалист правовернее любого коммуниста. Надо подумать. Вы читали, что пишут наши карловар­ские наци о Карле Виттиге?
        —      Да, мне докладывали.
        —      Он серьезно обеспокоен. Боится возвращаться домой.
        —      Я думаю... А жаль! Мы можем лишиться важного источника информации.
        —      Не только... По-моему, он исключительно поря­дочный человек. Я посоветовал ему не торопиться. Пусть отсидится у нас. Напишет парочку статей с анти­чешским акцентом, а там, глядишь, все уладится.
        —        Единственно разумный выход. Только уж очень некстати. Я возлагал большие надежды на его поездку в Берлин.
        «Мораль! — с тайным раздражением поежился Крофта. — Мораль и политика!.. Нотация для гимназис­тов. Конечно, это очередной театр. Но, право, момент не тот, господин президент».
        —      Придется Мастному покрутиться.
        —      Он и без того не сидит сложа руки. Это мы у него в долгу. Войтек сделал все, что было в его силах.
        —      Вам никогда не приходилось видеть партитуры Бетховена?.. Говорят, в них содержались прелюбопыт­ные инструкции, — Бенеш отодвинул нетронутую чашку с остывшим кофе. Потрогал ладонью чуть теплый ко­фейник. — М-да, инструкции оркестру... «Быстро, быст­рее, быстро как только возможно» и, наконец, «еще быстрее»... Вы понимаете, что я имею в виду?
        —      Вы требуете невозможного... Как Бетховен?
        —       Не исключено, что это был вовсе не Бетховен — я мог перепутать. Но вы правильно поняли: бывают об­стоятельства, когда родина требует выложиться спол­на... Так и напишите Мастному. И не забудьте передать мою благодарность. Я его очень ценю.
        —       Не сочтите меня бесчувственным, но у меня тоже есть предложение.
        —      Не стесняйтесь, мой друг.
        —       Нельзя ли поторопить доктора Виттига? Ведь он ничем не провинился перед рейхом. Во всяком слу­чае, ему ничего не стоит реабилитироваться, написав, ну скажем, антисемитскую статью на тему московского процесса. Как вы на это смотрите?.. И с чистой душой возвратиться в Берлин.
        —      А репутация?.. Мораль, наконец? — холодно спросил президент. — Я, конечно, могу с ним еще раз поговорить, но без каких бы то ни было рекомендаций.

        52

        Секретарь американского посольства Ли вручил Уильяму Додду обзор печати.
        — Обратите внимание на это сообщение, сэр, — он указал на отмеченную красным карандашом страницу и, пока посол искал невесть куда запропастившиеся очки, пересказал наиболее примечательное. — Германия и Чехословакия согласились заключить договор об уре­гулировании отношений. По этому договору Бенеш обя­зуется предоставить гражданам немецкого происхожде­ния те же права, что и чехам.
        —      По-моему, это шаг в правильном направлении.
        —     Безусловно! Но вся штука в том, что Гитлер вне­запно передумал. Он, видите ли, не может заключать договора с теми, у кого имеется пакт с русскими.
        —       Надуманный предлог. В этой связи я ни во что не ставлю последние немецкие предложения заключить новый пакт между четырьмя западными державами. Это будет мина под франко-русские отношения. Основ­ная цель маневра — развязать руки для аннексии на Балканах. Это составная часть доктрины «Майн кампф»... Между прочим, о Ханфштенгле ничего нет?
        —      Нет. Его вообще что-то давно не видно.
        —      В том-то и суть! Сегодня мне стало известно, что еще в феврале он получил приказ закрыть свою контору и отправиться с каким-то поручением в Валенсию. Мы условились увидеться с ним на завтраке двадцать вто­рого, но он позвонил и сказал, что должен уехать из Берлина. С тех пор его действительно никто не видел. Один его близкий друг сказал мне, что он поехал вовсе не в Испанию, а в Мюнхен, к себе домой, но до места не доехал. Опасаются, что он в концлагере. Основания к тому есть. Гитлер не принимал его что-то около двух лет, а на завтраке, устроенном фондом Карла Шурца, я заметил, что он довольно несдержан в критике нацист­ских бонз, особенно Геббельса.
        —      Не стоит о нем сожалеть. Все они стоят друг друга.
        —       Как у вас все просто! Ханфштенгль щедро снаб­жал Гитлера деньгами, помог ему выпустить «Майн кампф» и вообще много знал. Представляете, какую книгу мог бы он написать! Но, боюсь, Гитлер никогда не выпустит его за пределы Германии... А с Мастным я по­пробую поговорить. Он будет у нас на обеде.
        На прямой вопрос Додда о германо-чехословацких переговорах посланник устало отмахнулся.
        —      Очередная газетная утка. Немцы постоянно ведут зондаж, но, как правило, это кончается никчемными разговорами. Главная их цель: вывести нас из союза с Россией.
        —      Германо-советские переговоры тоже следует рассматривать с тех же позиций?
        —       Если у вас есть хоть какая-то информация, госпо­дин посол, пожалуйста, поделитесь. Буду считать себя весьма обязанным.
        —      Так вы ничего не знаете?
        —      Абсолютно.
        —      Вполне возможно, что это только слухи, но я про­верю и, если что-нибудь узнаю, обязательно поставлю вас в известность.
        Додд откланялся и с бокалом в руках отошел к дру­гим гостям. Сообщение о секретных переговорах между наци и русскими он получил от американского послан­ника в Норвегии, который только что прибыл из Москвы и на пару дней остановился в Берлине. Его назначили послом во Францию. Информация была серьезная.
        Перед самым разъездом обеспокоенный Войтек Маст­ный попытался продолжить разговор, но Додд действи­тельно не мог ничего добавить.
        —      Ситуация исключительно сложная и неопреде­ленная, — пожаловался чех. — Вам известны подробнос­ти конфликта Гитлера с военными? — он попробовал задать наводящий вопрос.
        —      Вы имеете в виду разногласия между армией, флотом и военно-воздушными силами?.. Это вечный спор, который никогда не будет решен. Не только в Германии — всюду.
        —       Не совсем, господин посол, не совсем... У меня есть сведения, что вокруг генерала Людендорфа группиру­ются молодые офицеры, ненавидящие Гитлера. С этой молодежной организацией тайно связаны значительные круги военных. Они регулярно получают двухнедель­ный журнал, издаваемый Людендорфом. В связи с его семидесятидвухлетием министру Бломбергу удалось ус­троить встречу между фюрером и Людендорфом, но я не знаю, чем она закончилась.
        —      Я тоже не знаю. Более того, впервые слышу о самой встрече. Однако мне известно, что журнал Люден­дорфа конфискован.
        —      Даже так?.. Значит, все-таки нет дыма без огня. Что-то происходит.
        —      В этом мире, господин Мастный, всегда что-ни- будь происходит. Происходило и, вероятно, еще долго будет происходить.
        На следующий день, в четверг, Уильям Додд имел получасовую беседу с советским полпредом.
        Суриц рассказало званом обеде, который давал пле­мянник Геринга, видный чиновник Рейхсбанка. Кроменего были Франсуа Понсе, принц Луи Фердинанд и Яльмар Шахт.
        —      Шахт? — обрадовался поводу зацепиться амери­канец. — А мне говорили, что он ведет секретные пере­говоры с эмиссаром Кремля?
        —      Не может быть, — рассмеялся Суриц. — Я бы, на­верное, об этом знал.
        —      Знать и сказать о том, что знаешь, — разные вещи, — в тон ему пошутил Додд.
        —      Естественно, если переговоры секретные. Но я на самом деле ничего не знаю.
        Додд решил, что русский помимо прочих его качеств превосходный актер. Вальтер Дюранти — московский корреспондент «Нью-Йорк таймс» с 1921 года — под­твердил первоначальный сигнал. Целью переговоров бы­ло торговое соглашение, которое могло проложить до­рогу к политическому договору.
        Последнее представлялось Додду маловероятным.
        Яков Захарович Суриц действительно не был про­информирован о тайных встречах рейхсминистра и пре­зидента Рейхсбанка Шахта с заместителем торгпреда Канделаки. По поручению Сталина и Молотова он дей­ствовал в обход Наркомата иностранных дел и пол­предства в Берлине.
        Войтек Мастный телеграфно проинформировал ми­нистра Крофту.
        РЕИХСМИНИСТР ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ФОН НЕИРАТ РЕИХСМИНИСТРУ ФИНАНСОВ ДОКТОРУ ШАХТУ

        ...Было бы нечто иное, если бы дела в России продолжали развиваться в направлении абсолютной дес­потии, опираясь на военных. В этом случае нам, ко­нечно, не следовало упускать момент, чтобы снова включиться в русские проблемы.
        ГЕРМАНСКИЙ ПОСОЛ ФОН ДЕР ШУЛЛЕНБУРГ МИНИСТЕРСТВУ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ

        Москва (вне очереди)
        ...Слухи о заговоре в высшем эшелоне Красной Ар­мии следует расценивать как вымышленные заключе­ния из ранее состоявшихся процессов. Не отмечается никаких признаков напряженности в отношениях меж­ду Сталиным и Тухачевским, а также другими гене­ралами.
        ГЕНЕРАЛ-ПОЛКОВНИК ЩТЮЛЬПНАГЕЛЬ МИНИСТЕРСТВУ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ

        ...Проведенный в военном министерстве анализ раз­ведывательных данных показал, что ни Тухачевский, ни другие советские генералы не поддерживают ника­ких связей с «троцкистской оппозицией» и едва ли помышляют о военном путче против Сталина.
        Получасовое свидание с фюрером окрылило Гейдриха, хоть и пришлось порядком поволноваться. Пока Гитлер перелистывал подшитые в дело листы, группенфюрер пережил немало тревожных мгновений. Неволь­но вспомнились выпускные экзамены, связанные с ни­ми опасения и головокружительные надежды. Докумен­ты, конечно, прошли строжайшую проверку самых при­дирчивых экспертов технического отдела, но от Гитлера можно было ожидать чего угодно. Особенно присталь­но он приглядывался к бланкам, где русские генералы «расписались» в получении денег. Чего вдруг? Там и смотреть-то не на что: только сумма и подпись. Сомне­ваться в качестве? Но факсимиле выполнены образцово. О чем он вообще думает? Или кто-то уже пересек до­рогу? Бломберг? Канарис? Неожиданные подводные камни в расследовании инцидента с архивом?
        Когда наконец из высочайших уст прозвучало первое слово одобрения, Гейдрих ощутил несказанное облег­чение. Это походило на анестезию, заморозившую ис­терзанную болью десну. Даже холодная испарина выс­тупила на лбу.
        —       Сразу видно, что поработали настоящие масте­ра, — выдвинув нижнюю челюсть, улыбнулся фюрер, что было верным знаком полного удовлетворения. — Смело вперед, мой Гейдрих! Это не только потрясает устои красноармейской верхушки на данный момент, но и скажется на боеспособности России на многие годы вперед.
        Затем, коснувшись процесса троцкистов, он похвалил Гейдриха за прозорливую инициативу и назвал Стали­на «хорошим парнем», у которого можно многому по­учиться.
        —      Мы у него в долгу, — умело подыграл группенфюрер. — Он прикончил сбежавших от нас еврейских коммунистов.
        На Принц Альбрехтштрассе Гейдрих вернулся в при­поднятом настроении. Перед тем как вызвать Беренса, неспешно, смакуя, высосал бокал мозельского. На почти безоблачном горизонте различалась лишь одна тревож­ная тучка — Прага.
        Бенеш, похоже, не заглотнул наживку.
        —       Когда идешь на утечку информации, то знаешь уже заранее, что попадет не только к главному адре­сату, — благодушно отреагировал Гейдрих на доклад Беренса. — Меня ничуть не беспокоит, что старый чисто­плюй Нейрат наболтал Шахту. Это даже полезно. Вдруг наш почтенный финансист уронит словцо-другое на переговорах с русскими?.. Лично я не исключаю такого поворота. Хуже другое. Почему молчит Прага? На­сколько мне известно, Бенеш и не подумал уведомить Москву.
        —       Восьмого апреля министр Крофта принял пос­ла Александровского. Неизвестно, о чем шла речь, но подождем результатов. Такие дела скоро не де­лаются.
        —       В Москве не заметно никакого шевеления. Воз­можно, дядюшка Джо отдыхает после январского кро­вопускания. Мы не ошиблись: состав следует в правиль­ном направлении. Лично мне даже льстит грандиозная реклама, которую создали нашему ведомству. Доктор Геббельс напрасно оправдывается. Я бы не торопился с опровержениями.
        —      Особенно учитывая перспективы.
        —      Вот именно!..
        —      Чувствую, что ты доволен.
        —      Он встретил меня превосходно.
        —      О Канарисе разговора не было?.. Парни из абвера копают глубоко.
        —      Заставить заговорить «консервы», — Гейдрих с улыбкой помянул расстрелянных уголовников, — не сможет никто. Выкинь это из головы. Можешь абсолют­но не волноваться, если...
        —      Если? — прервал многозначительную паузу Бе­ренс.
        —      Если мы доведем дело до логического конца. В Праге, однако, не чешутся.
        —      Почему обязательно Прага? Ты сам говорил, что не следует складывать яйца в одну корзину.
        —      Я говорил?.. У тебя есть другие предложения?
        —        Можно через Париж. У французов тоже как- никак договор с Советами. Думаю, что ситуация в стане союзника тревожит их никак не меньше.
        —       Полагаешь, мне это не приходило на ум? — все еще пребывая в сладостной эйфории, Гейдрих бла­женно потянулся. — У Скоблина есть выходы на Га- мелена и Даладье, и мы их обязательно использу­ем в свое время. В качестве подспорья к основному плану. Главное сейчас как можно скорее передать это в Москву, — он ласково, как котенка, погладил папку.
        —       Но ведь есть прямые, веками опробованные пу­ти. Через того же Скоблина, но в другом направлении? Без всяких посредников. Мы все время опасались перемудрить, тогда как Сталин дал нам превосход­ный урок простоты. Уверяю тебя, что посольство ухва­тится за это обеими руками. Остается назначить цену. Пятьсот тысяч? Миллион? Три миллиона?.. Они зап­латят.
        —      О, в этом-то я ничуть не сомневаюсь. Но при одной мысли о посольстве меня воротит с души. Сцена из бульварного романа.
        —      Ничего страшного. Разве все, чем мы занимаемся, не есть сплошной бульварный роман с бесконечными продолжениями? А НКВД?.. Такова специфика... Не нравится посольство — можно прощупать журналис­тов. Корреспондента «Правды». Чем плохо?.. Весьма ограниченный субъект и почти наверняка сотрудник НКВД.
        —      Возможно, я так и поступлю, ежели не останется ничего лучшего, но пока подобные предложения вызы­вают оскомину. У меня все-таки более высокие запросы. Не забудь, что я хочу не просто обезглавить армию Сталина, но сделать это с помощью его ближайших союзников... Лучше подумай как следует, почему мол­чит Бенеш... Виттиг в Праге?
        —      Где же ему еще быть?
        —      Вызови его.
        —      Зачем, Рейнгард?.. Все, что нужно знать, я и так знаю, а на месте он будет куда полезнее. Бенеш, ка­жется, ему вполне доверяет... Если мы и допустили ошибку, то с Траутмансдорфом. Для переговоров с Ма­стным он был вполне хорош, но не для Крофты, и тем более президента. Это всего лишь слон, а требовалось двинуть ферзя.
        —      И это единственная причина заминки?
        —^:^Бенеш осторожен, он ждет убедительных дока­зательств, а их, прости меня, нет. Сразу бросить «Крас­ную папку» на стол?..
        —      Через кого?
        —      В том-то и суть. Можно и Виттига провалить, и всю операцию. Чем дольше они медлят, тем лучше для нас. Месяц-другой уже ничего не решают. Маст­ный мечется, как загнанная крыса, обивая пороги посольств. Давай немножко поможем ему в конце-то концов?
        —      Как? Разбазарить по частям документы? Ни за что. Никакой добавочной информации я им не дам.
        —      И не нужно. В устах министра одни и те же слова производят совсем иное впечатление, нежели, допустим, советника.
        —      Думаешь свести Мастного с Нейратом?
        —      Я бы предпочел Шахта.
        —       Он занят переговорами. Нам необходима русская медь и легирующие добавки, — Гейдрих принял идею всерьез. — Геббельс на роль ферзя никак не подходит: не та репутация. Партийные вожди и генералитет — от­метаются... Что же у нас остается? Герман Геринг — второй человек в государстве?
        —      Он стоял у истоков нашей работы и полностью в курсе операции... Ему даже не надо ничего говорить, только кивнуть с внушительным видом, как он умеет.
        —      Ладно, попробуем уговорить... А русский газет­чик действительно жаждет выдвинуться?
        —      Кому не хочется?
        —      Так посодействуй. Сегодня мне хочется всех обла­годетельствовать. И погода прелестная. Ты только взгляни, какое дивное солнце...
        Отпустив Беренса, группенфюрер позвонил Шелленбергу.
        —       Вы бы не могли заглянуть ко мне? — он убрал папку в сейф и положил перед собой документы Шелленберга, точнее, его невесты. Разговор предстоял забавный. Дело оборачивалось гораздо хуже, чем мог предполагать воспылавший внезапной любовью Вальтер.
        Собирая сведения о родословной будущей подруги жизни, он обнаружил, что ее мать, по крайней мере наполовину, полька. Гиммлер никогда бы не дал согла­сия на подобный брак. К счастью, у него хватило ума обратиться к непосредственному начальнику. Гейдрих сам провел бумаги через расовый отдел, взял подпись у шефа и с пожеланиями безоблачной жизни вручил обрадованному жениху необходимое для регистрации брака удостоверение. Обычно такая процедура занимала несколько месяцев. Он провернул ее за четыре дня и вместе с Линой весело погулял на свадьбе.
        За это время в гестапо собрали подробные сведения о семье новобрачной. Перебрали всех родственников — близких и дальних. Как и следовало ожидать, обна­ружились пикантные вещи, особенно по части крови. Двоюродная тетя молодой фрау, о чем она едва ли по­дозревала, оказалась замужем за еврейским адвокатом. Для Шелленберга подобное открытие явится смертель­ным ударом. Людям с такими связями не место в СС, тем более в секретной службе. Короче говоря, полный крах карьеры.
        С донесения тайной полиции Гейдрих распорядился снять копию в одном экземпляре, сопроводив ее крат­кой резолюцией: «Оригинал находится у начальни­ка СД».
        —       Мне очень жаль огорчать вас, Вальтер, — погово­рив для приличия о погоде — она и в самом деле ра­довала, он с сочувственной улыбкой дал ознакомиться с документом. — Вы сами видели, я сделал все, что было в человеческих силах, чтобы избежать мелей и рифов. И вот расплата за излишнюю торопливость. Бюрокра­тическая процедура беспощадна. Будучи запущенной, она протекает уже сама по себе. Все не проконтроли­руешь. Но вы не огорчайтесь: ваше личное дело не пострадает. Я уничтожил все следы. Можете быть совер­шенно спокойны. Вы и я — мы оба одинаково винова­ты, а общий грех, как известно, сближает. Давайте выпьем по бокалу вина за нашу дружбу и ваше семей­ное благополучие.
        —       Н-надеюсь, вино не отравлено? — нашел в себе силы пошутить Шелленберг.
        —       Клянусь Вотаном, вы мне нравитесь! Уверен, что ваше дальнейшее продвижение не за горами...
        —       Спасибо за все, Рейнгард! — Шелленберг понял, что управление «СД — заграница» будет за ним.
        —      А теперь к делу, — Гейдрих демонстративно вы­пил до дна. — Мне нужен надежный парень на роль предателя. Вы понимаете, о чем речь?.. Потом мы пере­меним ему имя и переведем в другой отдел, разумеется с повышением.
        РЕДАКТОРУ «ПРАВДЫ» ТОВ. МЕХЛИСУ Л. 3.

        ... Среди высших офицерских кругов упорно говорят о связи и работе германских фашистов в верхушке командного состава Красной Армии в Москве. В этой связи называется имя Тухачевского.
        Зав. корпунктом «Правды» в Берлине
        А. Климов.
        В самый разгар приема на Ке д'Орсэ военный ми­нистр Даладье подошел к Потемкину и увлек его к нише эркерного окна. Оно было предусмотрительно приот­крыто. Ветер надувал алые, под стать обоям с золотис­тым узором, драпри, и шум вечернего города заглушал слова.
        —      Имеются сведения о возможной перемене полити­ческого курса в Москве, — сказал он, не скрывая трево­ги, и доверительно взял полпреда под руку. — Франция серьезно обеспокоена. Ходят слухи о договоренности между оберкомандо вермахта и высшими офицерами Красной Армии. Не можете ли вы пролить хоть толику света на этот вопрос, ваше превосходительство?
        —      Вы сами нашли точное определение: слухи, — сохранив полную невозмутимость, молниеносно отре­агировал полпред. — Нет причин для озабоченности.
        —       Не все так просто, — вкрадчиво возразил Даладье и подробно ознакомил Потемкина с содержанием док­ладной, полученной из Второго бюро генштаба.
        Полпред внимательно выслушал, всем видом изо­бражая сомнение, и, обронив несколько ни к чему не обязывающих замечаний, заговорил об испанских де­лах. Советский Союз ожидал от Франции более реши­тельных действий.
        Через несколько минут он, не прощаясь, покинул зал и поехал прямо в полпредство. Дежурный шифро­вальщик захлопнул нашумевшую книгу Павленко и схватил блокнот.
        ПОЛПРЕД СОВЕТСКОГО СОЮЗА ПОТЕМКИН — НКИД

        Даладье пригласил вашего полпреда для беседы, в ходе которой сказал, что из надежного источника им стало известно о планах германских кругов осуществить государственный переворот в СССР. Предположительно, опорой должны служить лица из командного состава Красной Армии, враждебно настроенные к руково­дителям страны. Германия намерена заключить с но­вым режимом военный союз, направленный против Франции.
        Даладье ссылался на то, что такого же рода сведения получены французскими военными кругами от русских эмигрантов. Он предупредил, что более конкретными сведениями не располагает.

        53

        Через четыре дня после пятиминутного свидания с Герингом посланник Мастный попросил срочно связать его с Прагой и дал номер канцелярии президента. Разговор предоставили без малейшего промедления.
        —       Наши западные друзья подтверждают заявление второго человека, — срочность заставила пренебречь конспирацией. — Мне необходимо говорить лично с ва­ми. Когда разрешите вылететь?
        —      Если можете, то прямо сейчас.
        Мастный глянул в окно: утро обещало быть солнеч­ным, но крыши домов по другую сторону улицы купа­лись в молочном тумане.
        Только бы не помешала погода!
        Погода не помешала, зато подкачал самолет. Пилот жаловался на неполадки в шасси. Но механики из «Люфтганзы» помогли устранить неисправность, и са­молет с посланником благополучно поднялся в воздух.
        Машина из Града поджидала прямо на летном по­ле. Беседа с президентом продолжалась чуть больше часа.
        Поблагодарив посланника, Бенеш вызвал Крофту и попросил пригласить советского полпреда.
        —       На двадцать второе апреля, в десять часов, — он сделал пометку на перекидном календаре. В запасе было почти десять дней. Вполне достаточно для провер­ки. — Найдите доктора Новака, — велел секретарю.
        Начальник политической полиции прибыл только под вечер: в Либереце генлейновские молодчики взор­вали полицейский участок.
        —       Свяжитесь с вашими немецкими коллегами и отправляйтесь в Берлин, — президент устало про­вел рукой по глазам. — Инструкции получите перед отъездом...
        —      Я должен позвонить Мюллеру? —не поверил своим ушам доктор Новак.
        —      Если германской секретной полицией заведует именно этот господин, то я не понимаю, что вас так удивляет. Договоритесь о встрече и поезжайте. Министр Геринг обещал, что нашему представителю окажут любезный прием.
        Сергей Сергеевич Александровский, член партии с 1906 года, принадлежал к элите советской дипломатии. Он великолепно зарекомендовал себя еще на службе в Берлине, где трудные ситуации считались нормой не только в нынешние, но и в прежние, благословен­ные времена. Проработав несколько лет полпредом в Каунасе и Хельсинки, он получил назначение в Прагу и только здесь понял, что значит настоящее счастье. Древний таинственный город совершенно заворожил его своей праздничной и легкой простотой, скрывающей трагизм и мистику столетий. Свободно владея и чешс­ким и словацким языками, Сергей Сергеевич чуть ли не каждый день делал для себя удивительные открытия. В лабиринтах Старого города совсем иначе раскрыва­лись дали времен, с обостренной свежестью воспри­нимались как новейшая, так и классическая литература, музыка, живопись. Дом Фауста с дыркой в кры­ше, откуда черт унес студента, польстившегося на нераз­менный талер, дом Моцарта, рыцарские замки, под­ворье Мальтийского ордена — все вековые загадки Европы протяжным эхом откликались средь башен и стен.
        «В Словакии меня принимали за силезского чеха, — писал он в личном письме наркому после поездки по стране, — на Моравии — за словака, а в Чехии — за че­хословацкого немца».
        Он обожал веселые кабачки, чешскую, еврейскую, немецкую кухню, легко сходился с художниками, ар­тистами. Жена, бывшая примадонна Венской оперы (когда-то пела вместе с несравненным Карузо), зарази­ла его страстью к органной музыке. Вдвоем они зачи­тывались Мейринком, Кафкой, а Библа и Незвала он открыл для себя сам. Благоговел перед Чапеком. По воскресеньям отправлялся с Коваржиком, старостой певческого союза, удить в горных ручьях крапчатую форель. Сочная, яркая, почти нереальная жизнь. И радостно, и страшно от того, что праздник длится так долго и за все придется платить непомерной ценой. Тем сильнее било по сердцу невольное сравнение спокойно- торжественной, как в менуэте, Праги с ожесточенно- суетливой Москвой, отгороженной от остального света неприступными стенами.
        В отделе кадров ему предложили заполнить новую анкету и написать биографию. Особенно интересовались родственниками жены, урожденной Клары Спиваковской: кем приходятся, где живут, чем занимаются? Попросили уточнить и по возможности вписать каждо­го. Ищи их теперь, разметанных по всей Европе, а то и за океаном.
        Были вопросы и по социальному происхождению. Казалось бы, давно все прояснено. Да, отец, Сергей Васильевич, действительно происходит из старинного дворянского рода, но эксплуататором никогда не был. Жил адвокатским трудом, защищал в суде социал- демократов, в частности Куйбышева, вступил в РСДРП сразу после Октября, получил от Советского правитель­ства пенсию. Какие еще могут быть неясности? Ну если надо, он, конечно, напишет опять.
        В состоянии всеобщего помрачения — судили Пята­кова, Радека, Сокольникова — тут была своя, пусть из­вращенная, но все-таки логика. Л осадок остался тя­желый. Даже подумалось, что не дадут выехать: вы­зов дипломата в Москву нередко служит прелюдией ареста.
        И все это жарким, разрывающим сосуды приливом бросилось в мозг, когда Эдуард Бенеш заговорил о заговоре Тухачевского.
        — Такого просто не может быть, господин прези­дент! — задыхаясь от возмущения, перебил Алексан­дровский. — Никакие доводы не смогут меня разубедить в полной непричастности маршала Тухачевского. Он благородный человек, герой гражданской войны, на­конец, русский офицер... Несколько поколений его пред­ков верой и правдой служили России с оружием в ру­ках. Для победы Советской власти Тухачевский сделал больше многих и многих! Поймите, господин президент, сама мысль о его предательстве, измене родине, воинско­му долгу представляется дикой, абсурдной. Простите, господин президент, но это просто невозможно... Изви­ните мне мое волнение, — едва остыв и опомнившись, он ощутил гнетущую неловкость. По счастью, разговорвелся с глазу на глаз, что, конечно, не извиняло несдержанности.
        Бенеш с удивлением взирал на стоящего перед ним пунцового от возбуждения, бурно жестикулирующего человека. Пожалуй, в своих излишне эмоциональных выражениях он вышел не только за рамки дипломати­ческого протокола, но и элементарного почтения по от­ношению к главе государства. Единственное, что его оп­равдывало, так это совершенно очевидная искренность, не то чтобы редкая, но совершенно немыслимая для пос­ла. И, конечно, добрый чешский язык. Да и лицом он смахивает на рядового пражанина, раскрасневшегося от полдюжины кружек, регулярно перемежаемых рюмоч­кой бехеровки. Может, действительно пьян? Нет, не похоже...
        —      Прошу внимательно выслушать, господин по­сол, — холодно отчеканил Бенеш. — Речь идет о судьбе » наших стран, а возможно, и всего мира. Дело более чем серьезное.
        —      Я все понимаю, но прошу произвести тщательную проверку. Ведь я обязан немедленно уведомить о нашей встрече Москву!.. Подумайте, господин президент, как это может отразиться на судьбе Тухачевского...
        Неуместная горячность Александровского вызвала легкую досаду, не более. Поколебать президента, а уж тем более остановить могли бы только неопровержимые факты. В политике эмоции не имеют ровно никакого зна­чения. Бенеш долго, возможно даже слишком долго, выжидал, прежде чем прийти к окончательному реше­нию, и уже не желал никакой отсрочки. Однако он сам, без чьего-то влияния, направил министериальдиректора Новака и еще одного высокопоставленного чиновника в Берлин для окончательной проверки. Поэтому имело смысл подождать до их возвращения.
        —      Я ничего не делаю без тщательной предваритель­ной подготовки, господин Александровский, — глубокий голос Бенеша чуточку потеплел. — Но уважение, которое я, безусловно, питаю к вам лично, и та громкая слава, что до последнего времени окружала имя маршала Ту­хачевского, требуют проявить осторожность. Вы настаи­ваете на проверке? У меня нет возражений. На днях, я надеюсь, мы снова увидимся и все обсудим.
        —      От всей души благодарю, господин президент. Всегда к вашим услугам.
        На следующее утро доктор Новак докладывал президенту о результатах инспекции, которая вместе с доро­гой длилась двое суток. Мюллер-гестапо произвел на шефа политической полиции исключительно благо­приятное впечатление: простонародные манеры, цепкий крестьянский ум, к тому же весьма набожен и, что уди­вительнее всего, не состоит в национал-социалистической партии!
        —      Да-да, генерал СС и не член НСДАП. Оказыва­ется, и такое бывает. Старый полицейский служака, специалист, знаток криминального мира. Он был очень-очень любезен, но крайне скуп на слова. Приходилось вытаскивать из него буквально клещами. Если бы не приказ свыше, он бы вообще отказался обсуждать эту тему. Такое создалось впечатление. И, знаете, с профес­сиональной точки зрения его можно понять. Дело еще не закончено, и любая огласка, мягко говоря, нежела­тельна. Все же кое-какие документы он показал. «Когда решается вопрос об отношениях между государствами, приходится поступаться правилами!» Между прочим, его собственные слова.
        —      И что же это за документы?
        —      Вот подробный отчет, господин президент. Я со­ставил его, сидя в поезде, так сказать, по горячим следам.
        Документы действительно представляли интерес. Сразу бросились в глаза текстуальные совпадения с первоначальными докладными, что поступили от Маст­ного еще в конце прошлого года. Это произвело на Бенеша наиболее сильное впечатление.
        Военные перевороты в Москве и Берлине, военный союз между диктаторскими режимами, денонсация пак­тов с Прагой и Парижем со стороны России и разрыв договора с Варшавой со стороны Германии, раздел Ев­ропы.
        Вселенский кошмар.
        Следующее свидание с Александровским состоялось, уже в присутствии Крофты, 24 апреля. Но понадобилась еще одна встреча, и опять-таки через день, прежде чем советский посол капитулировал перед фактами.
        После снисходительного кивка Германа Геринга, подтвердившего наихудшие подозрения посланника Мастного, а с его подачи — и руководства республики, загнанную лошадку истории словно пришпорил невиди­мый наездник.
        Счет пошел на дни.
        27   апреля поступила из Москвы депеша посла Павлу с текстом парижского демарша министра Да ладье: Франция подтверждала возможность заговора.
        28     апреля в Прагу прибыл, естественно инкогнито, штандартенфюрер Беренс.
        29     апреля имела место встреча между Беренсом и Виттигом в замке Ротенхауз, где были обговорены дета­ли передачи «Красной папки» президенту республики.
        Страх двигал обывателями, чиновниками и сильны­ми мира сего. Страх подгонял заезженного одра исто­рии. Он чудовищно вырастал на скаку, превращаясь в облачный призрак Коня Бледного, и открылся всадник Апокалипсиса, что, помахивая песочными часами, вздымал отточенную косу.
        Впрочем, не страхом единым, ибо сказано, что лю­бовь и голод правят миром. Король Великобритании отрекся от престола в пользу брата, чтобы вступить в брак с дважды разведенной американкой. Через двад­цать четыре часа после официального уведомления палаты общин он, уже как герцог Виндзорский, высту­пил по радио:
        —      Вы должны поверить мне, когда я говорю, что не могу нести груз тяжелой ответственности и выполнять так, как мне хотелось бы, свои королевские обязанности без помощи и поддержки женщины, которую я люблю.
        Газеты все чаще писали теперь о предстоящей коро­нации Георга Шестого.
        —      Ничтожество, — отозвался Сталин о бывшем мо­нархе, когда решался вопрос о составе советской делега­ции. — Такую империю на бабу променял...
        За британским посольством на Софийской набереж­ной в Москве усиленно наблюдали. Волновало предпо­лагаемое участие маршала Тухачевского в торжествах. Распространился слух, что посол Потемкин получит пост заместителя наркома иностранных дел. В связи с известным демаршем Даладье новость представляла особый интерес.
        —      Паспорт Тухачевского только что привезли на ви­зу в консульский отдел, — доложил германскому послу Шулленбургу второй секретарь.
        —      Я же говорил, что нельзя доверять вздорным слухам, — удовлетворенно кивнул посол.
        — Тухачевский заболел, — объяснил он, немало оза­дачив англичан.
        Фон Шулленбург лишь руками развел и велел за­шифровать новое сообщение.

        54

        Решение об отмене поездки Тухачевского в Лондон готовилось вне связи с беспрецедентным в дипломати­ческой практике противостоянием в Пражском Граде между президентом и послом. По крайней мере, за сутки до первого визита Александровского на зарубежной командировке маршала поставили крест.
        Формальным основанием послужило спецсообщение Ежова Сталину, Молотову и Ворошилову, датированное 21 апреля.
        «Нами сегодня получены данные от зарубежного источника, заслуживающего полного доверия, о том, что во время поездки товарища Тухачевского на корона­ционные торжества в Лондон над ним по заданию гер­манских разведывательных органов предполагается совершить террористический акт. Для подготовки терро­ристического акта создана группа из четырех человек (трех немцев и одного поляка). Источник не исключает, что террористический акт готовится с намерением выз­вать международные осложнения. Ввиду того что мы лишены возможности обеспечить в пути следования и в Лондоне охрану товарища Тухачевского, гаранти­рующую полную его безопасность, считаю целесообраз­ным поездку товарища Тухачевского в Лондон отме­нить. Прошу обсудить».
        Сколько-нибудь конкретной характеристикой «ис­точника», еще более анонимного, нежели Г. и господин X. на процессе, Сталин не поинтересовался. Заслуживает полного доверия! — и этот вздор принял без тени улыб­ки. Точный текст сообщения также не был приложен, что в общем-то отвечало принятой процедуре, но резко диссонировало с международной значимостью визита.
        Оперативный материал о повышенном интересе к поездке маршала поступал беспрерывно, но его уже не брали в расчет. НКИД работал по своей линии, НКВД — по своей.
        «Членам ПБ — немедленно последовала безапелля­ционная резолюция. — Как это ни печально, приходится согласиться с предложением товарища Ежова. Нужно предложить товарищу Ворошилову представить другую кандидатуру. И. Сталин».
        К Тухачевскому бумага поступила уже с визой Во­рошилова: «Показать М. Н. 23.IV.37 г. КВ».
        Михаил Николаевич ознакомился и, как положено, подтвердил подписью. Он не то чтобы огорчился, но почувствовал смутный толчок беспокойства. Еще один признак неблагополучия. Они множились с января, усиливая и без того гнетущее чувство растерянности. Всякое, конечно, возможно. Теракция в том числе. Но если так, подумал он, то вполне могли бы послать и мо­рем, на крейсере или линкоре.
        Узнав, что вместо него поедет другой замнаркома — флагман флота первого ранга Орлов, поразился вер­ности мелькнувшей ассоциации: море.
        Решение Политбюро состоялось еще 22 апреля.
        «1. Ввиду сообщения НКВД о том, что товарищу Тухачевскому во время поездки на коронационные праздники в Лондоне угрожает серьезная опасность со стороны немецко-польской террористической группы, имеющей задание об убийстве товарища Тухачевского, признать целесообразным отмену решения ЦК о поездке товарища Тухачевского в Лондон.
        2. Принять предложение НК обороны о посылке товарища Орлова на коронационные праздники в Лон­доне в качестве представителя СССР по военной линии».
        Несколько расплывчатое (в смысле конечного резуль­тата) понятие «террористический акт» Сталин перевел в более конкретную форму: «задание об убийстве».
        Пока решение довели до консульского управления, документы успели свезти на Софийскую набережную. Пришлось опять посылать машину. Неудобно маленько, но ничего не поделаешь — заболел человек, и все тут. Никто не застрахован.
        На банкете по случаю награждения большой группы чекистов заздравную чашу поднял Ежов. Развив так любезный его сердцу тезис вождя об «ордене меченос­цев», он перешел к текущим задачам.
        — Мы должны сейчас так воспитать чекистов, чтобы это была тесно спаянная и замкнутая секта, безоговороч­но выполняющая мои указания.
        Если и проскользнула тут струйка личных амбиций, то подсознательная. Не будь учение Фрейда подвергну­то остракизму, из такого родничка могла вырасти полноводная река толкований. Хозяин мечтал об ордене, грабительскую сущность коего все же прикрывали исторические регалии. Великого магистра титуловали «преи­мущественное величество». А секта? «Изуверская», «преступная» —иных определений в советской печати не знали. Но бог с ним, с психоанализом. Громадье ближайших планов требовало беспрекословного выпол­нения указаний наркома. Раскручивался следующий по порядку грандиозный процесс.
        В качестве промежуточного этапа, своего рода анон­са, чтоб не заскучала страна и не размагнитились кад­ры, намечалось крепко прошерстить армию. Значитель­но крепче, чем это казалось еще совсем недавно. Переме­ны в самом НКВД предполагалось провести на ходу, не только не останавливая производства, но по-стахановски наращивая выработку.
        По главным управлениям прошли собрания активов. Перед работниками ГУГБ выступил замнаркома Агра­нов. Выйдя победителем в жесткой внутривидовой борь­бе, он поделился с товарищами накопленным опытом, который стоило взять на вооружение. Заодно появился удобный повод лишний раз откреститься от прежних соратников. Они еще были опасны — могли давать пока­зания. Значит, нужно скорее топить, чтоб не успели куснуть из могилы.
        — Я хочу рассказать, как удалось поставить на вер­ные рельсы следствие по делу троцкистско-зиновьевского террористического центра, — начал он задушевно- доверительным тоном, поминутно массируя набрякшие мешки под глазами. — Неправильную, антипартийную линию в этом деле занимали Ягода и Молчанов. Молча­нов определенно пытался свернуть это дело, еще в апре­ле тридцать шестого года упорно доказывая, что раскры­тием террористической группы Шемелева, Сафоновой и Ольберга, связанной с И. Н. Смирновым, можно ограничиться, что это и есть троцкистский центр, а все остальные никакого отношения к делу не имеют... Молчанов старался опорочить и тормозить следствие по делам террористических организаций, которые были раскрыты Ленинградским и Московским управления­ми... При таком положении вещей полное вскрытие и ликвидация троцкистской банды были б сорваны, если бы в это дело не вмешался ЦК, лично товарищ Сталин.
        А вмешался он следующим образом... По моему возвра­щению после болезни товарищ Ежов вызвал меня к себе на дачу, — наливая воду из графина, оратор покосился на железного наркома: как реагирует? — Надо сказать, что это свидание носило конспиративный характер. Ежов передал указание Сталина на ошибки, допускае­мые следствием по делу троцкистского центра, и пору­чил принять меры, чтобы вскрыть троцкистский центр, выявить явно невскрытую террористическую банду и личную роль Троцкого в этом деле. Ежов поставил вопрос таким образом, что либо он сам созовет оператив­ное совещание, либо мне вмешаться в это дело. Указания Ежова были конкретны и дали правильную исходную нить к раскрытию дела. Именно благодаря мерам, при­нятым на основе этих указаний Сталина и Ежова, уда­лось вскрыть зиновьевско-троцкистский центр. Однако развертывание следствия на основе новых данных про­ходило далеко не гладко. Прежде всего глухое, но упор­ное сопротивление оказывал Молчанов... Пришлось обратиться к очень важным материалам, которые имелись в Управлении НКВД по Московской области в связи с показаниями Дрейцера, Пикеля и Э...
        — Эстермана, — подсказал Ежов. Агранов все-таки его раззадорил. — Хочу заметить, — нарком назидатель­но, хотя вышло почти по-пионерски, поднял остро согну­тую в локте ручку, — аресты упомянутых Дрейцера, Эстермана и Пикеля производились, когда у нас еще не было изобличающих материалов. Следствие было вынуждено ограничиваться тем, что оно нажимает на арестованного и из него выжимает. На раскол брали.
        Его проводили дружными хлопками и жизнерадост­ным смехом.
        На людях легко смеяться; в коллективе растворяется личное и отступает страх. А он прокрался и сюда, сквозь эти толстенные стены и окна, непроницаемые для крика. Не проходило ночи, чтоб кого-нибудь не увели с руками за спину. Не дожидаясь, пока за ними придут, многие пускали себе пулю в висок. Порой прямо в слу­жебном кабинете.
        События развивались настолько стремительно, что и уследить невозможно. Дабы восстановить, реконструи­ровать, хоть задним числом, их причинно-следственную сочлененность, придется пожертвовать строгой хроно­логией. Маховик начал раскручиваться, набирать обо­роты. Его уже не остановишь. И поэтому не имеет существенного значения точная дата — днем раньше, неделей позже — ни для истории, ни для судеб людских, ибо счет пошел на часы, а то и на минуты. Но не дни, а, вернее, ночи и не минуты определяли времени бег, а боль и терпение. Поэтому придется вспомнить так на­долго оставленного Артузова, замыкая начатую в каби­нете наркома и туда же приведшую траекторию.
        Артура Христиановича взяли, не успел он сойти со сцены, украшенной огромным макетом ордена Красного Знамени и стандартно задрапированной алыми полот­нищами. Его выступление на активе прозвучало, как взрыв бомбы. Едва он завел речь о перерождении орга­нов и стал проводить параллели с карательными институтами буржуазии, в зале начали перешептывать­ся: в своем ли уме? Случаи помешательства, бурной истерии были не столь уж и редки.
        Путь из зала с портретами и знаменами в камеру внутренней тюрьмы, быть может, самый короткий путь. И большая его часть проходит через шахту подземного лифта.
        Когда Артузова привели на первый допрос, он гото­вился держать ответ перед вчерашними коллегами за крамольные речи, но вскоре понял, глотая кровавую слюну, что их интересуют совсем иные материи.
        Сработала все-таки мина замедленного действия — та самая бумага, отправленная в архив!
        —      На каком основании был оставлен без последст­вий важнейший сигнал о военном заговоре генерала Тургуева, он же Тухачевский?
        —      На основании указания бывшего наркома Ягоды. «Это несерьезный материал, — заявил он. — Сдайте в архив».
        —      Несерьезный материал! Не приходится удив­ляться, что бывший нарком Ягода арестован как враг народа.
        —      В то время трудно было предвидеть, каким путем будут развиваться события.
        —      Только слепой либо заведомый изменник мог не видеть, что Ягода — враг.
        —      Тогда он был наркомом. А на Тухачевского и до того поступало немало сигналов.
        —      И чем вы можете объяснить столь упорное, а на самом деле преступное пренебрежение такими сигна­лами?
        —      Прелюде всего нашей, я имею в виду ОГПУ, ошиб­кой. Он был введен в известную операцию «Трест», осуществленную для разложения монархической эми­грации.
        —      Что значит «был введен»? Кем был введен?
        —      Нами и был введен. Желая придать «конспира­тивной монархической организации», которая была создана в качестве ловушки, больший авторитет, за границу дали знать о вовлечении в ее состав Тухачев­ского. Однако в конце двадцать третьего, а может, в самом начале двадцать четвертого выяснилось, что мы тут порядком переиграли. Нам было дано указание вывести его из операции, и мы это провели. Но мнение о нелояльном отношении Тухачевского к Советской власти уже получило широкое распространение. Следы в архивах зарубежных разведок остались, отсюда и последствия...
        Артузов был расстрелян без суда.
        «Каждый честный коммунист должен убить Стали­на», — написал он на стене камеры своей кровью.
        Собственно, это запоздалое прозрение человека, в меру сил старавшегося остаться порядочным до конца, и вынудило несколько забежать вперед. Пора вернуться на прежнюю колею, ибо точные даты тоже имеют глу­бинный смысл. Не столько сами по себе, сколько в сравнении.
        В тот самый день, 22 апреля, когда доктор Новак ми­ло беседовал с Мюллером, когда независимо от его докладной и также абсолютно независимо от исхода первой встречи полпреда с президентом было принято решение Политбюро, перед следователями предстали бывший начальник Особого отдела Гай и бывший замес­титель наркома внутренних дел Прокофьев. В течение этой и двух последующих ночей от них были получены «показания» о преступных связях Тухачевского, Уборевича, Эйдемана и других крупных военачальников, включая командарма первого ранга Шапошникова и командарма второго ранга Корка, с врагом народа Ягодой.
        — Личных связей в буквальном смысле слова среди военных у меня не было, — опроверг бывший нарком. — Были официальные знакомства. Никого из них я вербо­вать не пытался.
        «Красная папка» еще лежит в сейфе Гейдриха, и Беренс, перепивший по случаю рождения фюрера, еще мучается от печеночной колики, и Шелленберг, натас­кивая своего человека, еще не знает срока его отправки, а уже все давным-давно решено.
        Обезумевший маховик раскручивается по законам опрокинутой логики. Ложь не знает причинно-следственнойсвязности, она внепоследовательности, вне реального пространства — времени, где мировые линии событий образуют непостижимый узор. Как хищник, отведавший человечины, крадется ложь по собственнымследам.
        Почти ко всем бывшим работникам НКВД были применены ускоренные (так стало именоваться) методыследствия.
        В ночь на 27 апреля лично Ежов совместно со следо­вателем Суровицких и старшим оперуполномоченным Ярцевым допросили бывшего заместителя начальника отдела НКВД Воловича.
        Фамилии, что ему надлежало назвать, были заранее подсказаны теми же Ярцевым и Суровицких, и он наз­вал их, да и сами показания отталкивались от заготов­ленного конспекта к парадному протоколу.
        Тухачевский характеризовался в нем как один из главных участников заговора, готовивший армию для обеспечения военного переворота, и по смыслу это совпа­дало с версией «Красной папки».
        — Это ваши работники, — Сталин вернул Ежо­ву парадные протоколы, — вот вы с ними и разбирай­тесь. Показания на военных должны дать сами во­енные, изобличенные в качестве немецких и японских шпионов.
        Гая, Прокофьева, Воловича вместе с десятками, если не сотнями, сослуживцев тоже расстреляли «в особом порядке», то есть решением ОСО — Особого Совещания при наркоме НКВД. Ягоду сохранили для будущего процесса.
        После первомайского парада и демонстрации, как и в прошлом году, обедали у Ворошилова. Пили много и часто — темп навязал Сталин, но невесело, с угрюмым ожесточением. Никто не решался споловинить, дабы вождь не заподозрил в неискренности. Он часто вставал и, обойдя стол, останавливался у кого-нибудь за спиной.
        Пригубив рюмку, медленно двигался дальше или, уро­нив несколько незначащих, но угрюмых по интонации слов, возвращался на свое место. Необычная нервоз­ность вождя действовала угнетающе. Все напряженно чего-то ждали.
        — Давайте выпьем за наших маршалов, — Сталин дал знак наполнить бокалы. Миновав Ворошилова и Егорова, опустил руку на спинку стула Семена Михай­ловича Буденного. — Они создали нам замечательную армию, но чем больше наши успехи, тем коварнее действует враг. Нужно с врагами покончить, ибо они имеют место в самой армии, в штабах и даже в Крем­ле, — он возобновил неторопливый обход. Не только военные, но и партийные руководители уткнулись взгля­дом в недоеденные тарелки. — С ними мы должны по­кончить, невзирая на лица. Партия сотрет их в поро­шок! — у него заклокотало в горле. — Я пью за тех, кто, оставаясь верным, достойно займет свое место за слав­ным столом в октябрьскую годовщину.
        Тухачевский, Егоров и комкор Урицкий, начальник разведуправления РККА, возвращались домой совер­шенно подавленные.
        Михаила Николаевича, обычно крепкого на голову, неожиданно развезло. Он дал волю языку и наговорил много лишнего.
        — «Хозяин»! Мерзейшее слово! Лакейское, подлое... Зачем, спрашивается, революцию было делать?.. Мне совершенно непонятно его германофильство. Сначала я думал, что у него только показной интерес к немцам, с целью «образованность показать». Но теперь вижу — нет. Он скрытый поклонник Гитлера. Думаете, шучу? Ничего подобного. Это такая ненависть, от которой только шаг до любви... Стоит Гитлеру сделать шаг на­встречу, и наш вождь бросится с раскрытыми объятиями к фашизму. Намедни, когда мы говорили частным порядком, он оправдал нацистские репрессии. Гитлер-де убирает все, что мешает продвижению к цели. Успехи фюрера слишком импонируют Иосифу Висса­рионовичу. Если внимательно приглядеться, то он мно­гое копирует у бесноватого. И бешено завидует ему. Что там ни говори, а Гитлер выше его чином — ефрейтор как- никак. Наш же и солдатом никогда не был. Когда бывший семинарист строит из себя по меньшей мере
        Мольтке — это смешно, а в нынешней ситуации — грустно...
        Весть о знаменательном тосте вождя быстро разлете­лась по военным верхам.
        Сразу после праздников к Тухачевскому зашел комкор Фельдман, только что назначенный заместителем командующего Московским округом.
        —      Надо что-то делать, Миша, иначе он нас всех пе­редушит. Нельзя сидеть сложа руки.
        —      Что можно сделать?.. Не говори глупости! — Тухачевский резко оборвал разговор. Жизнь пошла на убыль, так и не достигнув зенита. Трепыхаться бес­полезно и незачем бередить душу.
        Фельдман, однако, не успокоился и бросился к Якиру, который находился в Москве.
        —      Будет так, как решит партия, — Иона Эммануилович тоже замкнулся в себе. Всем, чего удалось до­стичь, он обязан исключительно революции. Если она потребует умереть, он умрет.
        Посещение Фельдманом Дома правительства и дома военведа было зафиксировано охраной.
        —      Всех военных надо вывести в отдельную груп­пу, — распорядился Ежов, зайдя в кабинет к Фриновскому. — Ты сам подбери людей. И без всяких церемо­ний — времени на раскачку нет. Нужны решительные, убежденные следователи, полностью связанные с нами. Ты понял?.. И не беда, если за ними есть какие-нибудь грешки, лишь бы они сами знали об этом. И знали, что мы тоже знаем.
        6 мая в Управление НКВД по Московской области привезли бывшего начальника противовоздушной обо­роны комбрига Медведева. Исключенный из партии за разбазаривание казенных средств, он четвертый год находился в запасе.
        — Какие заговорщицкие связи? После увольнения из РККА вообще никаких связей с военными окру­гами у меня не было! Ведь я работал на строительстве больницы, — заявил он следователю Радзивиловскому на первом допросе.
        Но под давлением все же дал показания на тех ра­ботников ПВО, которыевызывали у него сомнения в их искренности и преданности. Формулировку про­диктовал следователь. Он бы довел арестованного до нужной кондиции, если б не торопился к заместителю наркома Фриновскому на инструктаж.
        —      У вас проходят по материалам какие-нибудь крупные военные? — спросил Фриновский.
        —      Немного есть, но не так, чтоб очень крупные. Сейчас только что работал с одним.
        —      Поднажмите: Через таких можно выйти на круп­ных. Первоочередной задачей является разоблачить большой и глубокий заговор в Красной Армии. Вам, видимо, придется принять в этом участие. Картину необходимо развернуть как можно шире, чтоб в ЦК видели, что мы недаром жуем свой хлеб. Уяснили?.. Вот и славно. Мы с товарищем Ежовым на вас надеемся. А это вам для ориентировки, — замнаркома передал список на сорок человек. Первым значился Фельдман.
        Радзивиловский понял, что от него требуется. Не за­давая лишних вопросов, он аккуратно сложил бумагу и для надежности спрятал в партбилет.
        В эту минуту вошел Ежов.
        —      Вы, кажется, работаете с Медведевым? — нар­ком отличался превосходной зрительной памятью. — Его необходимо дожать. Действуйте ускоренными мето­дами. Чем больше он назовет руководящих военных работников, тем ближе к осуществлению будет постав­ленная задача. — Штампованное косноязычие прида­вало его наставлениям особый, безличностный смысл.
        Уже восьмого Медведев признал свою принадлеж­ность ктроцкистской военной организации, возглав­ляемой Фельдманом. (Оказывается, он знал о ее суще­ствовании с тридцать первого года.)
        На следующем допросе ему пришлось подписать добавочный протокол, где обрисовывались задачи орга­низации: «...свержение Советской власти, установление военной диктатуры с реставрацией капитализма, чему должна была предшествовать вооруженная помощь интервентов. Во главе руководящего центра стояли Тухачевский (его прочили в диктаторы), Якир, Путна, Примаков, Корк.
        —      Но ведь ничего этого не было, — обреченно вздох­нул он, возвратив ручку. — Вы и сами это знаете.
        Радзивиловский не стал возражать. Он с первой минуты понял, что Медведев давно оторвался от армии и вообще не был вхож к таким шишкам, как маршалы и командармы. Его взяли, что называется, наобум, без единой заковыки, просто как вычищенного из партии.
        Но свое дело он сделал.
        Ознакомившись с показаниями, Фриновский доло­жил Ежову.
        —      Доставьте его ко мне, — приказал нарком.
        Сначала он долго сверлил взглядом сидевшего перед
        ним человека, измотанного побоями и недосыпами, потом обернулся к Фриновскому.
        —      Тот самый Медведев?
        —      Он, товарищ нарком.
        —       Так-так... Это записано с ваших слов? — он вновь воззрился на бывшего комбрига. — Вы дали свои показания добровольно?
        —      Все это целиком и полностью вымысел! — у него хватило запала на мгновенную вспышку. Он даже по­пробовал приподняться с табурета, но бессильно упал. — Я уже заявлял следователю.
        Фриновский неторопливо приблизился к заключен­ному и что было силы нанес удар в переносицу.
        Ежов вызвал конвоира.
        —      Беда с этими вояками, — попытался оправдаться Радзивиловский. — Чуть опомнятся, и сразу в отказ.
        —      Признания надо закреплять, — попенял с мяг­кой укоризной нарком.
        Радзивиловский перевел дух: начальство не серди­лось — давало наглядный урок.
        —                     Любым способом верните его к прежним пока­заниям, — Фриновский отер выпачканную руку смятой промокашкой.
        —      Заявление об отказе не фиксировать, — преду­предил Ежов. — Учитесь работать чисто... Арестован­ного могут затребовать в Кремль, — он благоговейно понизил голос, — на очную ставку в присутствии членов Политбюро!
        Протокол с показаниями Медведева он повез Ста­лину.
        Вождь еще не решил, какую форму придать про­цессу. Об открытом суде не могло быть и речи: оборон­ные секреты. И вообще не тот контингент. Это хорошо, что в Европе засуетились. Значит, будет встречено с пониманием.
        В ежовском списке он заменил Блюхера и Шапош­никова на Сергея Сергеевича Каменева, бывшего глав­кома, и командарма второго ранга Федько, но, хоро­шенько отоспавшись за день, вычеркнул и их обоих. Вспомнил, что Каменев успел благополучно отойти к праотцам и для процесса никак не годился, хотя мог быть использован в ходе следствия. Покойники в таком деле просто клад. Дрейцер с Мрачковским до сих пор работают. Федько тоже еще может пригодиться. Не все сразу. Семь-восемь, максимум десять человек. Для начала достаточно. Страх, от которого он так и не смог избавиться, возбуждал ярость, а это плохой совет­чик. Там, за кордоном, заранее греют руки, раздувая миф о какой-то великорусской оппозиции. Нельзя делать такого подарка. Отщепенцы, наймиты фашистских раз­ведок не могут представлять русский народ. Шляхтич Тухачевский, отсидевшийся в немецком плену, никак не представляет русский народ и его рабоче-крестьян­скую армию.
        Сталин позвонил в штаб инспекции кавалерии. Все кадры там были из Первой Конной.
        —       Мы получили сигнал, что на химическом поли­гоне могут быть мины. Пошлите туда саперов, пусть хорошенько проверят местность. Только не надо делать излишнего шума. Потом доложите лично мне.
        Дежурный не решился сказать, что инспекция не имеет прямого отношения к химполигону, хоть там и испытываются противогазы для лошадей. Если Ста­лин позвонил именно сюда, а не коринженеру Фишману, в чьем подчинении находился полигон, значит, у него были на то веские основания.
        В четыре часа утра на полигон в сопровождении четырех саперов, вооруженных минными щупами, на­грянуло воинское начальство.
        —       Какие мины? — воззрился, протирая заспан­ные глаза, перепуганный комендант. — Отродясь их тут не было... Но я, конечно, понимаю — обстановка...
        Время и впрямь было непростое: всяко могло слу­читься.
        Мин не обнаружили, зато откопали четыре ящика новеньких, жирных от смазки винтовок и оцинкован­ный контейнер с ручными гранатами. Укрыто было до смешного небрежно — на глубине в полштыка, и земля совсем свежая, неутрамбованная.
        Составили акт.
        —        А это что? — кто-то обратил внимание на поло­винки разрезанной автогеном цистерны, в которых мок­ли сосновые кругляши. Над урезом воды белела поло­ска солевых выпаров.
        —      Научный эксперимент, — уважительно объяснил комендант. — Сам товарищ Тухачевский наблюдает!.. Давненько к нам не заглядывал. И ассистента его чегой-то не видно...
        —      Журнал посещений ведется?
        —      А как же! Все честь по чести — вон в том домике. Из толстой амбарной книги, приспособленной под
        журнал, выпала замызганная, протершаяся на сгибах контурная карта, испещренная чернильными и каран­дашными пометками.
        —      Италия?.. Венеция, Кремона... Конечно, Италия! Как фамилия ассистента?
        Составленный на полигоне акт Сталин дал прочи­тать Примакову, привезенному прямо из Лефортово в Кремль.
        —      Вот в какое болото затянули вас троцкистские связи. Нет большой храбрости в том, чтобы выгоражи­вать заговорщиков, фашистских агентов. Это, напротив, очевидное проявление трусости. Не хочется думать, что герой революции Примаков — жалкий трус. Если все, что вы мне писали, правда, вам следует окончательно и бесповоротно разоружиться перед партией. Другой возможности заслужить снисхождение партии у вас не будет.
        Примаков молчал. Для того, что он носил в себе все двести семьдесят шесть потонувших в одной нескон­чаемой ночи дней, что с болью рвалось наружу, не под­биралось слов. С ним работал начальник отделения Авсеевич. Путну, которого немного подлечили в боль­нице Бутырской тюрьмы и после вновь вернули в Ле­фортово, он довел до нервного истощения. С первых дней апреля его и Примакова почти ежедневно тас­кали на допрос, несколько раз водили к Ежову.
        —      Я серьезно предупреждаю вас о последствиях дальнейшего запирательства, — он не далее как вчера пригрозил Виталию Марковичу, — в последний раз.
        Примаков ожидал еще более мучительной пытки и, чувствуя, что не выдержит, обещал подумать. Однако вместо следовательского попал в сталинский кабинет.. Сталин подавал ему руку помощи. Значит, он читал его письма, выделял из переполнившей тюрьмы без­ликой массы, может, даже хотел спасти.
        У него потекли слезы, началась истерика. Ничего вразумительного он так и не сказал.
        —      Я ни в чем не виноват! — это было единственное, что он запомнил. И еще свой жалкий отчаянный крик.
        —      Будете давать показания о своей контрреволюци­онной деятельности? — спросил на следующую ночь Авсеевич.
        —      Буду. Я хочу написать заявление.
        —      На чье имя?
        —      Ежова.
        Авсеевич вызвал Карелина и Бударева — они обыч­но сменяли его на конвейере — и велел не возвращать заключенного в камеру, пока тот не напишеткак следует.
        —      Помогите ему.
        «В течение 9 месяцев я запирался перед следствием по делу о троцкистской контрреволюционной органи­зации. В этом запирательстве дошел до такой наглости, что даже на Политбюро перед товарищем Сталиным продолжал запираться и всячески уменьшать свою вину. Товарищ Сталин правильно сказал, что «Прима­ков — трус, запираться в таком деле — это трусость». Действительно, с моей стороны это была трусость и лож­ный стыд за обман. Настоящим заявляю, что, вернув­шись из Японии в 1930 году, я связался с Дрейцером и Шмидтом, а через Дрейцера и Путну — с Мрачковским и начал троцкистскую работу, о которой дам следствию полные показания».
        Карелин, заместитель начальника отделения, охотно помог бывшему комкору, подсунув парадную заготов­ку на Якира. Осталось только переписать:
        «Троцкистская организация считала, что Якир наи­более подходит на пост народного комиссара вместо Ворошилова... Считали, что Якир является строжай­шим образом законспирированным троцкистом, и до­пускали, что он, Якир, лично связан с Троцким, и, воз­можно, он выполняет совершенно секретные, нам не известные самостоятельные задачи».
        Потом его заставили написать, что во главе заговора стоял Тухачевский, тоже секретнейшим образом свя­занный с Л. Д. Троцким, и еще сорок человек (Шапош­ников, Каменев С.С., Гамарник, Дыбенко, Фельдман, Урицкий и т. д.) составляли руководящее ядро.
        Начальник Особого отдела Леплевский ознакомил Путну с показаниями Примакова.
        — Надеюсь, что теперь у вас хватит благоразумия.
        Угодив с больничной койки на следственный кон­вейер, Витовт Казимирович едва стоял на ногах. Ему разрешили оправиться: моча отходила с кровью.
        Дерзкая выходка с Ворошиловым обошлась дорого: выбивали свидетелей. В горячечном бреду он назвал имя домашнего доктора, кротчайшего беспартийного человека. Для Тухачевского, Якира и Фельдмана сви­детелей не потребовалось. Леплевский велел Авсеевичу убрать заготовки. Он хотел, чтобы арестованный сам назвал имена. Как он говорил, так и заносилось.
        Потом протокол оформили наново, с требуемыми подробностями и утвержденными свыше формулами.

        55

        Тайные переговоры в Берлине, о которых, по-види­мому, не были проинформированы ни посол Суриц (донесение Мастного), ни, судя по его поведению, посол Александровский, окончательно убедили Бенеша, что за спиной Сталина действует мощная организация.
        —      Моя признательность останется неизменной, — он тепло поблагодарил Карла Виттига. — Верю, что на­станет день, когда я смогу сказать об этом открыто.
        Передав доктору Новаку пакет с фотоснимками, он попросил изготовить копию в одном экземпляре и написал письмо Сталину.
        Когда все было готово, вызвал курьера, которому до­верял самые деликатные поручения.
        —      Передать лично Сталину. В случае вынужденной посадки на территории Польши — уничтожить.
        Спустя день президент, опять-таки минуя канцеля­рию, частным образом проинформировал Леона Блюма, давнего друга и союзника:
        «В переговорах с советским Генеральным штабом следует соблюдать максимальную осторожность, ибо его представители поддерживают подозрительные кон­такты с Германией».
        Сталин иностранными языками не владел, и боль­шая часть немецких документов могла бы остаться для него тайной за семью печатями, если бы, конечно, он стремился ее разгадать. Но он не стремился, более того, равнодушно перебрав мутноватые бледные сним­ки, бросил их в ящик стола. Пусть пока полежат.
        Тайны не было, была «липа». Для того чтобы изобличить заговорщиков, он в ней не нуждался — хватало собственных средств. Использовать в пропа­ганде? На такое может пойти только отъявленный дурак. Любое текстуальное совпадение вызовет скандал. Геббельс раструбит на весь мир. Советский Союз пред­станет перед заграницей в ложном свете. Враги будут радостно потирать руки. Кому это надо?
        Важен сам факт, что получены разоблачающие материалы, а показывать их совершенно необязательно.
        Письмо Эдуарда Бенеша — совершенно другое дело. Его не только можно, но необходимо огласить на Полит­бюро. Пусть послушают. Не органы НКВД подталки­вают политическое руководство к принятию важных политических решений, а главы союзных государств и правительств. Разница громадная. В письме есть все необходимые для этого формулировки. Их нужно тща­тельно проработать, чтоб не дать врагу ни малейшего повода для торжества. Не широкая национальная оп­позиция, а жалкая кучка платных агентов.
        Сталин набросал проект ответного послания прези­денту. Выразил «особую благодарность». Политбюро готово заключить с Чехословакией «благоприятную военную концессию» и пригласить в Москву с офици­альным визитом, в качестве «знака тесной связи», военную, экономическую и культурную делегации. Остальное пусть подработает Литвинов. Ему следует самому поехать в Прагу и пригласить господина Крофту в Москву.
        Он перечитал полученные от Ежова протоколы, внес поправки и добавления к спискам. Для первоочеред­ного ареста наметил командармов второго ранга Левандовского и Горбачева, заступившего на место Гарькавого. Оба — близкие дружки Ворошилова. Пусть поерзает.
        — Зайди ко мне, Клим, — позвонил в НКО.
        9 мая нарком обороны Ворошилов внес в Политбюро предложение о новых назначениях. На другой день со­стоялось решение.
        «Утвердить: 1. Первым заместителем народного комиссара обороны Маршала Советского Союза това­рища Егорова А. И. 2. Начальником Генерального штаба РККА — командующего войсками Ленинград­ского военного округа командарма 1-го ранга товари­ща Шапошникова Б. М. 3. Командующим войсками Ленинградского военного округа — командующего вой­сками Киевского военного округа командарма 1-го ран­га товарища Якира И. Э.... 8. Командующим Приволж­ским военным округом — Маршала Советского Союза товарища Тухачевского М. Н. с освобождением его от обязанностей заместителя наркома обороны».
        Тухачевский расписался в получении и разрезал красный пакет. Вот оно! Не миновало... Место за ок­тябрьским столом он уже не займет. Вспомнилось столкновение с вождем в Кремле на обсуждении плана оборонных мероприятий. Пожалуй, он слишком прямолинейно выразил свое несогласие.
        —      Как солдат, я выполню все, чего потребует партия.
        Вот она и потребовала.
        Объясняться со Сталиным бесполезно, с Ворошило­вым — тем паче, но и молча проглотить пилюлю нель­зя. Самолюбие не позволяет.
        Михаил Николаевич позвонил в Кремль.
        —      Товарища Сталина нет, — трубку взял Поскре­бышев. — Вы по какому вопросу?
        —      Я получил новое назначение и, прежде чем от­быть, очень хотел бы поговорить. Прошу спросить товарища Сталина, сможет ли он меня принять?
        —      Хорошо, товарищ Тухачевский. Я передам.
        Вечером маршалу позвонили: Сталин назначил на
        тринадцатое. Несчастливая цифра.
        —      Не переживайте, товарищ Тухачевский, — вождь выслушал его с терпеливым вниманием, даже, пожа­луй, с участием. — Это временная мера. Вам, наверное, говорили в ЦК, что она вызвана объективными об­стоятельствами?
        —      Да, товарищ Сталин, — кивнул Тухачевский. Ему действительно сообщили, что его близкая знакомая Кузьмина и бывший порученец арестованы как шпионы. Верилось с трудом, но приходилось молчать.
        —      Пусть все немного уляжется. Поработайте спо­койно, а при первой возможности мы вернем вас в Моск­ву. Мы вам верим, товарищ Тухачевский.
        Пожелав маршалу доброго пути, Сталин спустился в кинозал, где до четырех утра смотрел фильмы: «Бесприданницу» с Кторовым, какую-то смешную дребе­день с Бестером Китоном и такой же пустяковый вес­терн.
        В эту ночь взяли начальника Военной академии имени Фрунзе, командарма второго ранга Августа Ивановича Корка, готовившегося отпраздновать свое пятидесятилетие.
        Сын эстонского крестьянина, уроженец деревни Ардлан Лифляндской губернии, он окончил Чугуев­ское пехотное училище, Академию Генерального штаба и первую в России Военную школу летчиков-наблюдателей, участвовал в боях. На войне дослужился до подполковника. В 1918 году добровольно вступил в Красную Армию. Занимал командные должности: от начальника оперативного отдела штаба фронта до командарма Шестой и Пятнадцатой. В члены ВКП(б) вступил в 1927 году. Командовал войсками военных округов, был военным атташе в Берлине, начальником управления снабжения РККА. Член ЦИК СССР, на­гражден тремя орденами Красного Знамени и Почет­ным революционным оружием.
        — Собирай чемоданы, — стараясь казаться веселым, Тухачевский улыбнулся жене. Вспомним молодость!
        Разговор с вождем хоть немного, но успокоил.
        Рано ставить крест на карьере. Безысходные мысли о том, что он сам, своими руками помог утвердиться чудовищу, осели смутным осадком. Он даже ощутил нечто похожее на благодарность...
        На Казанский вокзал приехали проводить друзья. Прощались шумно, с объятиями, поцелуями, скрывая слезы в желтых соцветиях мимозы. Все вдруг заметили, как поседел маршал.
        На первых допросах Корк отказался признать ка­кую бы то ни было причастность к заговору. После применения ускоренных методов его уже через день принудили подписать заявление на бывшего секретаря Президиума ЦИК Енукидзе.
        Енукидзе долгие годы считался ближайшим другом Сталина. «Афинские ночи» на его квартире, куда хажи­вал вождь, были притчей во языцех. А хаживал он частенько, ибо, когда Надежда Аллилуева ушла из жизни, его разыскали именно там, в окружении хмель­ных эпикурейцев. На Енукидзе легло роковое клеймо. После разоблачения «кремлевского заговора» его сняли с работы, но не арестовали. Это казалось удиви­тельным, потому что в заговор была вовлечена даже охрана. Об обслуживающем персонале и говорить не приходится. Одна молоденькая библиотекарша показа­ла, что опрыскала ядом страницы книги, предназначен­ной для Иосифа Виссарионовича. Уборщиц и тех посадили.
        Но всему свое время, как учит мудрый Екклесиаст, и время всякой вещи под небом. Пробил час и Авеля Енукидзе.
        «Каин, где твой брат Авель?» — спросит Троцкий, когда дойдет весть.
        Корк подтвердил, что в военную организацию пра­вых, куда его вовлек Енукидзе с целью захвата Крем­ля, входила троцкистская группа Путны, Примакова, Туровского. Однако Фриновский вскоре забраковал протокол — не стыковалось с другими, — и командарму подсунули новый вариант. Оказывается, еще в тридцать первом году он установил преступную связь с Туха­чевским.
        «...В состав центра входят Тухачевский, Якир, Убо­ревич, Эйдеман и я. Про других лиц, в частности про Гамарника, мне не говорил тогда Тухачевский и не гово­рил впоследствии», — выглядело в окончательной ре­дакции.
        Бориса Мироновича Фельдмана вызвали в НКО, где он еще недавно — прошел всего месяц! — занимал от­ветственную должность начальника Управления по начальствующему составу РККА. Попросили помочь разобраться с бумагами. А бумаг ого-го!
        На подходе его уже ждали с машиной. С ареста Корка минули всего одни сутки. Версия с Енукидзе еще прокручивалась в смежном отделе, а у Леплевского наращивала скорости эстафета Медведев — При­маков — Путна, то есть список из сорока примерно ко­мандиров и комиссаров, пока свободных в подавляющем большинстве. При звездах и ромбах, шевронах и пор­тупеях, при партийных билетах и орденах, при личном оружии.
        Подпись бывшего начальника Управления, кото­рому по службе полагалось знать все о каждом, была особенно нужна.
        На четвертый день он начал подписывать.
        О Гамарнике спросили отдельно.
        —       В отношении связи с Гамарником я лично ни слова не слышал и не знал, что Гамарник состоит членом центра. Гамарник вел такую линию в централь­ном аппарате,, что мне хотя бы от малейшего его шага или малейшей осторожности догадаться о том, что он нам помогает, не было возможности, и я не могу этого сказать... Гамарник, когда приезжал на Дальний Восток, вы сами знаете, всегда о дальневосточных делах плохо отзывался — это факт, хвалил много Сангурского — это факт, об этом я сообщаю, делал он это с определенной целью. С моей стороны было бы неправильно, если бы я на основании этого мог ска­зать, что Гамарник состоит членом центра.
        Гамарника не выбивали, о нем пока только спра­шивали. И Фельдман, и Корк, и Путна ответили почти одинаково.
        Ежов показал протоколы допроса Сталину, Молотову, Ворошилову и Кагановичу.
        —      Прошу обсудить вопрос об аресте остальных уча­стников заговора, — всем видом нарком показывал, как строго соблюдается принятый распорядок.
        «Остальные участники» входили в состав ЦК.
        —      Не Бухарин с Рыковым, — брезгливо скривился Молотов. — Обсудим вопрос.
        Нина Евгеньевна до позднего вечера ожидала мужа, а он все не шел. В необжитой квартире было пусто и неприкаянно. Она успела распаковать только самые необходимые вещи. Какое-то совещание. Говорил, что ненадолго, а вернется за полночь. Если бы кто видел, как он устал и чего все это ему стоит! За окном, источая тягучие нити, выматывали душу редкие желтые фонари. В сравнении с Москвой Куйбышев показался убогим и темным. Ничего нельзя повторить.
        Она бросилась на стук, разом стряхнув тоскливые думы, но на пороге стоял Павел Ефимович Дыбенко. В кожаном черном пальто, бородатый, он казался особенно бледным.
        —      Что случилось?! — она сразу почувствовала беду.
        —      Михаила Николаевича арестовали...
        Примерно в то самое время, когда Тухачевского посадили в машину, в Колонном зале Дома союзов близилась к завершению Общемосковская партконфе­ренция.
        Молодой человек с красной повязкой на рукаве неза­метно вышел из-за кулис, на цыпочках приблизился к столу президиума и, наклонясь к Эйдеману, что-то шепнул.
        Роберт Петрович кивнул и, оставив раскрытый блок­нот на кумачевой скатерти, не спеша направился в комнату отдыха. Однако вместо официантов, что так ловко откупоривали бутылки с ситро и подносили пирожные, его встретили люди с малиновыми петлица­ми. Телефонная трубка — успел заметить — лежала на рычаге: никто ему не звонил.
        Эйдемана привезли во внутреннюю тюрьму и долж­ным манером оформили. Но в камере, так похожей на третьеразрядный номер, он, словно и вправду гостиница, только переночевал. Утром состоялся переезд в Лефор­тово, где его сразу взяли в крутой оборот.
        Михаила Николаевича еще везли по разбитым мосто­вым самарских предместий, а Леплевский уже сказал помощнику начальника отделения Карпейскому, что Тухачевский назвал Эйдемана среди участников заго­вора. Карпейский завел бывшего комкора к себе в ка­бинет, пригласил Дергачева, также помнача, и при­ступил к допросу. Никаких материалов на руках не было.
        Роберт Петрович стойко держался четыре часа. При­шлось доложить Агасу, замначальника Особого отдела. Он взял допрос в свои руки.
        Если рослый, крепко сбитый латыш и кричал, то его голос затерялся среди воплей и стонов. Ночная работа шла во всех кабинетах.
        —       Не ждите, пока они сделают вам одолжение и начнут говорить, — проинструктировал Ежов. — Надо сразу дать понять, что это вы делаете им одолжение. Пусть за счастье почитают ваше согласие слушать.
        На другую ночь Эйдеман начал давать нужные по­казания. Заявление на имя Ежова о его горячем жела­нии «помочь следствию» он сумел переписать только со второй попытки. Рука не слушалась, и буквы выпа­дали из слов. Услышав, как где-то за стеной заработал мотор, он бросил ручку и пробормотал, закатив глаза:
        —      Самолеты, самолеты...
        Кандидат в члены Политбюро Ян Эрнестович Рудзутак проводил отпуск на даче у подножья Николиной горы. Сын латышского батрака, он еще мальчишкой нанялся пастухом на хутор, две зимы ходил в приход­скую школу. В шестнадцать лет подался в город, ски­тался по ночлежкам, голодал, хватался за любую рабо­ту. Революцию пятого года встретил на заводе «Отто Эрбе» большевиком-подпольщиком. Десять лет проси­дел в царских тюрьмах: от Рижского централа до Бутырского замка. В Виндаве его били резиновыми палками молодчики из остзейской самоохраны. Предво­дитель отряда карателей барон фон Ропп прогнал его через «дом пыток», что устроил у себя в лесничестве. Выжить удалось чудом. После Октября был председа­телем Московского совнархоза, членом ВСНХ, генераль­ным секретарем ВЦСПС, пять лет проработал бок о бок с Лениным. Секретарь ЦК РКП(б), член Политбюро ВКП(б), нарком Рабкрина, нарком путей сообщения, заместитель председателя Совнаркома и СТО — он занимал важнейшие посты в партии и государстве. Твердо отстаивал линию ЦК на Генуэзской конферен­ции. Ленин часто ставил его в пример Троцкому, Бухарину, многим.
        Шли разговоры, что Владимир Ильич имел в виду Рудзутака, когда предложил «обдумать способ переме­щения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека...».
        Такое не забывается. Одним пришло время убивать (совсем по Екклесиасту), другим — время умирать.
        Ничто, по крайней мере лично ему, не предвещало несчастья. Солнечное утро в росе. Умопомрачительный аромат сосен. Голые ребятишки на песке. Мягкая дымка над речной долиной.
        В газете («Правда» от 24 мая) сразу увидел привет­ственную телеграмму покорителям Северного полюса, подписанную руководителями партии и правительства.
        Его подписи не было. А ведь ее запросили по теле­фону!
        Случайность в таком деле исключена.
        И майский день померк. Теперь он знал, что чувство­вали те, кто исчезал разом и невозвратно. Попытки заступиться, спасти кончались ничем. Это был путь с односторонним движением. Как по реке времени.
        На закате подъехали три автомобиля.
        В тот предвечерний, такой умиротворяюще тихий за городом час в Кремле шло заседание Политбюро, на которое Рудзутака не пригласили. Состоялось голо­сование, и он автоматически превратился в «бывшего», но еще оставался членом ВКП(б), вернее, ВКП, ибо буковка в скобках почему-то «выпала» из постановле­ния. И еще членом Президиума ЦИК и Президиума ВЦИК, и заместителем главы правительства, и заме­стителем Председателя Совета Труда и Обороны.
        «Суета сует — все суета!»
        Он уже не принадлежал к миру живых.
        «Поставить на голосование членов ЦК ВКП(б) и кандидатов в члены ЦК следующее предложение: «ЦК ВКП получил данные, изобличающие члена ЦК ВКП Рудзутака и кандидата ЦК ВКП Тухачевского в уча­стии в антисоветском троцкистско-право-заговорщицком блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии. В связи с этим Политбю­ро ЦК ВКП ставит на голосование членов и кандидатов ЦК ВКП предложение об исключении из партии Рудзу­така и Тухачевского и передаче их дела в Наркомвнудел».
        Никаких дел, естественно, не передавали туда, где, как личинки в тухлом мясе, как бы сами собой зарожда­лись дела. Был бы человек, а статья найдется.
        Два дня понадобилось, чтобы разослать опросные листы, прежде чем Сталин подписал постановление. Го­лосовали члены ЦК Якир и Гамарник, голосовал канди­дат в члены ЦК Уборевич.
        Бывший маршал уже четвертые сутки поливал кровью «дело». В самом прямом смысле, прямее не бывает.
        Замначальника Особого отдела Ушаков «возил» его разбитым лицом по раскрытой папке — «делу» под но­мером 967 581.
        — Не подпишешь? Подпишешь!.. Кровью подпи­шешь, фашист!
        Ежов, лично руководивший работой с Тухачевским, прикрепил к нему лучших «забойщиков». Всю неделю, с двадцать второго по двадцать восьмое, он ежедневно докладывал Сталину о ходе следствия. Дважды приез­жал вдвоем с Фриновским.
        Выправляя протоколы, вождь закладывал такие мертвые петли, что дух захватывало. Вплетал в дело о военном заговоре связи по прежним процессам, тянул нити в то, неизведанное грядущее, что прозревал он один. Отсюда непредсказуемые прыжки ненасытного «тиранозавра»: то правые, то снова троцкисты, скачок в сторону Енукидзе, молниеносный бросок на Рудзутака.
        В ночь на двадцать девятое в присутствии Ежова Тухачевский подписал окончательный вариант:
        «Еще в 1928 году я был втянут Енукидзе в правую организацию. В 1934 году я лично связался с Бухари­ным, с немцами я установил шпионскую связь с 1925 го­да, когда я ездил в Германию на учения и маневры... При поездке в 1936 году в Лондон Путна устроил мне свидания с Седовым... Я был связан по заговору с Фельд­маном, Каменевым С. С., Якиром, Эйдеманом, Ену­кидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирно­вым И. Н., Ягодой, Осипяном и рядом других».
        Полпреда Карахана вызвали из Анкары в связи с назначением в Соединенные Штаты — взят на вокзале в Москве. Армкомиссар второго ранга Осепян — грамотеям из О СО было не до буквенных тонкостей — сбежал из-под ареста. Отличаясь могучей силой, герой гражданской выломал доски и на полном ходу выпрыг­нул из вагона. Скатившись с насыпи, он повредил ногу, но кое-как доковылял до колхозного поля и за­рылся в стог. Поднятая по тревоге рота НКВД проче­сала всю окрестность, но лихой богатырь так умело закопался, что, сколько не тыкай штыком, не достанешь. Отлежавшись, он добрался под утро до станции, где наткнулся на телеграфиста — бывшего красногвардей­ца. Тот сразу узнал своего боевого командира. Осепян велел связаться с райцентром: волновало, висят ли порт­реты Ленина и Сталина. Когда брали, он решил, что на­чался контрреволюционный переворот. Портреты оказа­лись на месте. Тогда армкомиссар позвонил Вороши­лову: как быть? «Приезжай в Москву, разберемся», — посоветовал старый товарищ.
        —      Не понимаю, что происходит? — в Лефортово его поместили в одну камеру с Путной.
        —      Станут нарезать на спине ремни, сразу поймешь.
        На заседании Политбюро Сталин коротко проинфор­мировал о поступивших из за рубежа документах. Заго­ворщики планировали во взаимодействии с германским генеральным штабом и гестапо свергнуть Сталина и Советское правительство, а также все органы партии и Советской власти и установить военную диктатуру. Это должно было быть произведено с помощью связан­ного с Германией антикоммунистического националь­ного правительства, имевшего целью осуществить убий­ство Сталина и его ведущих соратников, а затем предоставить Германии за ее помощь особые привиле­гии внутри Советского Союза и сделать территориаль­ные уступки на Украине.
        Формулировки были почти такие же, как на про­цессах, но с характерным для перевода с иных языков акцентом: «Это должно было произойти под лозунгом национальной России, которая находилась бы под силь­ной военной властью».
        ГЕРМАНСКИЙ ПОСЛАННИК ФРАНЦ ФОН ПАПЕН

        АДОЛЬФУ ГИТЛЕРУ
        Чрезвычайный посланник и полномочный министр по особым поручениям
        Вена, 27.5.37 Совершенно секретно
        Содержание: директива Политбюро
        В приложении я пересылаю поступившую мне известным путем директиву Политбюро Советского Союза своим внешнеполитическим представительствам от 24 мая 1937 года.
        Фюреру и рейхсканцлеру
        Берлин Папен

        56

        В Киеве открылся съезд Компартии Украины. Член Политбюро КП(б)У Якир сидел на сцене рядом с Постышевым и Косиором.
        На городскую квартиру, где ждал отправки багаж, он почти не заглядывал. Жена с сыном доживали последние дни на даче в Святошине. После заседания Иона Эммануилович каждый вечер отправлялся за город.
        Как упоительно-горько пахла полынь! И дорожная пыль, врываясь в приспущенное стекло «ЗИСа», щеко­тала в ноздрях. И взбаламученные потемки над дикой степью полыхали ветвистыми трещинами.
        Господи боже мой, до чего быстро все пролетело!
        На застекленной веранде уютно светила настольная лампа. Петя штудировал алгебру — экзамены на носу. Здорово вырос. За спиной семилетка. Рубеж!
        —      Дай-ка я проверю, — Иона Эммануилович взял учебник.
        В доме, сразу заставив насторожиться, тренькнул и после короткой паузы требовательно задребезжал звонок.
        —      Междугородная.
        —      Москва, папа?
        Звонил Ворошилов.
        —      Назначено срочное заседание Военного совета. Немедленно выезжайте. Очень важный вопрос.
        —      Поздно уже, Климент Ефремович. Я завтра с утра самолетом.
        —      Нет, только поездом... В Москве плохая погода. Берите свой вагон.
        На перроне было тесно от провожающих. Приехали сослуживцы, старые друзья, выкроили минутку и деле­гаты съезда. Последние рукопожатия, вечные слова прощания, что сами срываются с губ и проносятся мимо.
        —      Петя, будь мужчиной!
        Двадцать девятого мая в тринадцать часов пятнад­цать минут он видел отца в последний раз.
        Вечером нагрянули с обыском.
        Рано утром поезд остановился в Брянске. После того как салон-вагон отцепили, по железным ступеням под­нялись работники НКВД. Войдя в купе, где командарм досматривал последний сон, не отравленный вонью параши, они первым делом нашли оружие.
        Пистолет лежал под подушкой. Где же еще ему быть?
        Один резко рванул занавески, другой сдернул одеяло.
        —      Вставайте! Вы арестованы.
        Якир вынырнул из сна, как боксер из нокдауна. Сперва встрепенулось сердце — оно уже все знало, и только потом сквозь головокружительную муть просо­чилось понимание. Он содрогнулся от ледяного озноба: в довершение всего они застали его врасплох, голого. Омерзительно!
        —       Вот постановление, — ему сунули под нос какую- то бумажку с фиолетовой ядовитой печатью. — Оде­вайтесь.
        —       Решение Центрального Комитета есть? — Якир сдернул с вешалки гимнастерку.
        —       Наденьте штатское, — нависший над ним майор покосился на ордена. — Так оно и для вас будет лучше...
        —       Я спросил о решении Центрального Комитета! — Иона Эммануилович не понял, чем поможет ему штат­ский костюм. Телесный осмотр, срезание пуговиц и прочие неизбежные процедуры были вне его мира. Он не знал, что чувствуют люди, когда с них спарыва­ют шевроны, срывают ордена. Никогда не думал об этом.
        —      В Москве вам покажут все, что требуется...
        Он торопливо натянул брюки, кое-как пристегнул за­понкой воротничок. Только галстук никак не давался.
        —      Оставьте, — сказал майор.
        Выходя из купе, Иона Эммануилович увидел адъю­танта Захарченко. Спускаясь, чувствовал на себе его тоскующие глаза.
        Его повели по путям куда-то в тупик, на отдаленную платформу, где возле обшарпанного лабаза стояли ма­шины. В Москву повезли с почетным эскортом.
        «К.Е. Ворошилову. В память многолетней в прошлом честной работы моей в Красной Армии я прошу Вас поручить посмотреть за моей семьей и помочь ей, бес­помощной и ни в чем не повинной. С такой же просьбой я обратился к Н. И. Ежову.
        9     июня 1937 г.
        Якир»
        «Сомневаюсь в честности бесчестного человека во­обще.
        10     июня 1937 г.                                         К. Ворошилов»
        Ножницы регламентации обкорнывали не только судьбы, но и обстоятельства. Черт с ним — с однообра­зием приемов. С совпадением обстановки как быть? А что обстановка? Ее также организует регламент.
        Уборевича тоже избрали в президиум. В Смоленске, в Доме Красной Армии, начала работу окружная пар­тийная конференция. На второй день поступила теле­фонограмма из столицы. Срочный вызов.
        Наскоро собрав небольшой чемоданчик, Иероним Петрович взял на дорогу пару книжек и коробку сигар.
        За окнами доцветала сирень, со дня на день мог распуститься жасмин. Самая чарующая пора.
        Перед тем, как уйти, оборвал листик календаря: 29 мая.
        Нине Владимировне позвонили из отдела связи округа, что поезд скоро прибудет в Москву.
        —      Маша, голубушка, вы уж приготовьте все, как надо, а я полетела.
        Когда показался паровоз со звездой, она бросилась навстречу с букетом цветов. Пока добежала к салону, состав остановился. Увидев на перроне военных в синих фуражках, не придала этому никакого значения. Схва­тилась за поручень, оттолкнув зазевавшегося охранни­ка, и вскочила на подножку. Он рванулся за ней, ус­пел, кажется, поймать кончик газового шарфа, но Нина Владимировна уже влетела в тамбур.
        Одетый в штатское Уборевич шел по коридору между двумя чекистами.
        Она закричала.
        —       Не волнуйся, Нинок, все уладится, — успел ска­зать он, прежде чем их растащили в разные стороны.
        Нину Владимировну затолкнули в ближайшее купе и продержали взаперти до самого вечера.
        Она возвратилась домой, когда там уже шел обыск. Работало пятеро...
        В ту же ночь провели очную ставку.
        —      Уборевич состоял в нашей правотроцкистской —организации с тридцать первого года, — угрюмо проце­дил Корк.
        —       Категорически отрицаю. Это все ложь от начала до конца. Никогда никаких разговоров с Корком о контрреволюционных организациях не вел.
        Ушаков доложил Леплевскому, что Уборевич ведет себя неправильно.
        —      Вас что, учить надо?
        Ушакова не надо было учить. Он и не таких колол.
        Фельдман поначалу тоже от всего отпирался. «Какой еще заговор, тем более против Ворошилова? Климент Ефремович учил нас, растил, воспитывал...» Знакомая песня!
        Ушаков изучил личное дело арестованного, вызвал его к себе в кабинет, запер дверь и вскоре Фельдман писал под диктовку. А Тухачевский? Кто вытаскивал из Тухачевского?
        Но сейчас даже не дали как следует познакомиться с делом — очная ставка прямо с колес.
        Уборевича ломали вдвоем с Леплевским, пока не подписал заявление на имя Ежова. Сначала одно, затем другое.
        С Якиром вышла небольшая осечка. Следователь Глебов то ли из ложного сочувствия, то ли по неопыт­ности зафиксировал отказ от показаний. Глебова отстра­нили и выправлять положение пришлось тому же Уша­кову.
        — Я почти не ложился спать, — доложил он, — но вернул Якира к прежним показаниям. Это Глебов стал сбивать его*..
        Леплевский приказал арестовать Глебова.
        Постановление было оформлено решением Политбю­ро от 30 мая и 30 мая — 1 июня 1937 г. Голосование проводилось опросом.
        «Утвердить следующее предложение Политбюро ЦК: ввиду поступивших в ЦК ВКП(б) данных, изобли­чающих члена ЦК ВКП(б) Якира и кандидата в члены ЦК ВКП(б) Уборевича в участии в военно-фашистском троцкистском правом заговоре и в шпионской деятель­ности в пользу Германии, Японии, Польши, исклю­чить их из рядов ВКП и передать их дела в Наркомвнудел».
        «Отстранить тт. Гамарника и Аронштама от работы в Наркомате обороны и исключить из состава Военного Совета, — говорилось в другом решении от 30 мая, — как работников, находящихся в тесной групповой связи с Якиром, исключенным ныне из партии за участие в военно-фашистском заговоре».
        Армкомиссар первого ранга Гамарник всего десять дней назад был утвержден членом Военного совета Среднеазиатского округа, а Аронштама, армкомиссара второго ранга, определили на такую же должность в Куйбышев.
        Кого сразу стирали в пыль, кого пересеивали из сита в сито.
        Ян Борисович Гамарник страдал тяжелой формой диабета. По утрам к нему на дом в Большой Ржевский переулок приезжала медсестра.
        Маршал Блюхер заехал на московскую квартиру за женой в начале седьмого. Она сидела перед трюмо, уже одетая для театра. Наводила последний лоск. В Большом давали «Жизель». На закрытом посещении ожидались члены правительства.
        — Французские? — Василий Константинович повел носом. — Ты же знаешь, что Сталин не любит. Могла бы «Красную Москву» по такому случаю... А вообще-то с театром срывается. Не знаю, успею ли обернуться. Срочное задание.
        —      Ну вот...
        —      Большой Ржевский, — сказал шоферу маршал.
        —       Дело швах, Ян Борисович, — Блюхер подсел по­ближе к кровати. На подушке вьющиеся волосы и гу­стая борода Гамарника казались особенно черными. Болезнь придала лицу горькую утонченность.
        Блюхер поведал о состоявшемся решении и, сделав над собой усилие, поднялся. Что еще можно было сказать?
        Едва он ушел, приехали начальник Политуправ­ления Булин и начальник Управделами наркомата Смородинов. Климент Ефремович Ворошилов приказал ознакомить Гамарника с приказом об увольнении.
        Член партии с 1916 года, секретарь Киевского комитета РСДРП(б) до Октября, он возглавлял в период германского нашествия подпольные парторганизации в Одессе, Харькове, Крыму. Член Реввоенсовета южной группы войск, комиссар стрелковой дивизии, предсе­датель Одесского и Киевского губкомов. Потом — Дальний Восток, Сибирь. С 1929 г. — бессменный на­чальник ПУ РККА, член Реввоенсовета СССР, ответ­ственный редактор «Красной Звезды», с 1930 г. — одно­временно первый заместитель наркома обороны. Орден Ленина, орден Красного Знамени.
        Жить без армии он не мог. Да и сколько ее еще оста­валось, жизни?
        Ян Борисович сполз с кровати, добрался до стола, вынул из ящика револьвер.
        Поднявшись этажом выше, Мира Уборевич зашла к подруге. Вета достала альбом с фотографиями. Долго вглядывались в остановленные мгновения, вспоминали. Потом, повинуясь овладевшей обеими мысли, принялись расставлять крестики.
        Кто следующий?..
        Первого июня в Кремле на расширенном заседании Военного совета с докладом «О раскрытом органами НКВД контрреволюционном заговоре в РККА» высту­пил Ворошилов. Из восьмидесяти пяти членов Совета двадцать сидели по тюрьмам, двое умерли.
        Прежде чем нарком взошел на трибуну, участников ознакомили с показаниями арестованных. Настроение было подавленное. Сталин короткими злыми репликами сталкивал людей лбами, провоцировал, разъединял.
        —      Аронштам сказал, что Блюхер не то что армией, полком не может командовать.
        Блюхер чертыхнулся.
        —       Вот сидит Семен Михайлович, а эти мерзавцы болтают, что ему и эскадрона доверить нельзя. Что скажешь, Семен Михайлович?
        Ко всем он сегодня обращался на «ты». Всех обви­нял: Совет, армию.
        —      Про Дубового Тухачевский еще не так выразил­ся... Не веришь, Дубовой?.. Придется поверить.
        Ворошилов говорил, не отрываясь от текста.
        —       Органами Наркомвнудела раскрыта в армии долго существовавшая и безнаказанно орудовавшая, строго законспирированная контрреволюционная фа­шистская организация, возглавлявшаяся людьми, кото­рые стояли во главе армии... О том, что эти люди — Тухачевский, Якир, Уборевич — были между собой близки, это мы знали, это не было секретом. Но от бли­зости, даже от такой групповой близости до контрре­волюции очень далеко... В прошлом году, в мае месяце, у меня на квартире Тухачевский бросил обвинение мне и Буденному в присутствии товарищей Сталина, Молотова и многих других, в том, что я якобы группирую вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду, направляю всю политику и так далее. Потом на второй день Тухачевский отказался от всего сказанного... Товарищ Сталин тогда же сказал, что надо перестать препираться частным образом, нужно устроить заседание Политбюро и на заседании подробно разобрать, в чем тут дело. И вот на этом заседании мы разбирали все эти вопросы и опять-таки пришли к прежнему ре­зультату.
        —       Он отказался от своих обвинений, — Сталин, каза­лось, хотел проявить объективность. Пустяк по сравне­нию со всем содеянным, но Ворошилов обиделся.
        —      Да, отказался, хотя группа Якира и Уборевича на заседании вела себя в отношении меня довольно аг­рессивно. Уборевич еще молчал, а Гамарник и Якир вели себя в отношении меня очень скверно.
        И страшно, и жалко. Катастрофа! Бездонная чер­ная яма! А он никак не мог отделаться от ничтожных обид.
        —      Я, как народный комиссар, откровенно должен сказать, — он подпустил толику самокритики, — что не только не замечал подлых предателей, но даже когда некоторых из них (Горбачева, Фельдмана и других) уже начали разоблачать, я не хотел верить, что эти люди, как казалось, безукоризненно работавшие, спо­собны были на столь чудовищные преступления. Моя вина в этом огромна. Но я не могу отметить ни одного случая предупредительного сигнала и с вашей стороны, товарищи... Повторяю, никто ни разу не сигнализировал мне или ЦК партии о том, что в РККА существуют контрреволюционные конспираторы.
        Теперь и он, вслед за Сталиным, обвинял всех и вся. Заседание продолжалось четыре дня.
        —       Военно-политический заговор против Советской власти, — Сталин дал обобщенную формулировку, — стимулировавшийся и финансировавшийся герман­скими фашистами, — он перечислил состав руководяще­го центра в том порядке, как это было в заявлении Тухачевского, — это ядро, которое имело систематиче­ские сношения с германскими фашистами, особенно с германским рейхсвером, и которое приспосабливало всю свою работу к вкусам и заказам германских фашистов.
        Никто не обратил внимания на анахронизм — рейх­свер, вместо вермахта, превращавший обвинение в сот­рудничестве сфашизмомв исторический ляпсус. Ха­рактеризуя заговорщиков, всех, кроме Бухарина, Ры­кова и Гамарника, объявил шпионами.
        —      Он оперативный план наш, — словно сдерживая себя из последних сил, обрушился на Тухачевского, — оперативный план — наше святае святых передал не­мецкому рейхсверу. Имел свидание с представителями немецкого рейхсвера. Шпион? Шпион... Якир система­тически информировал немецкий штаб... Уборевич — не только с друзьями, с товарищами, но он отдельно, сам лично информировал, Карахан — немецкий шпион, Эйдеман — немецкий шпион, Корк информировал не­мецкий штаб начиная с того времени, когда он был у них военным атташе в Германии.
        Получалось, что почти все — Тухачевский, Рудзутак, Карахан, Енукидзе — были завербованы одной- единственной женщиной, датчанкой Жозефиной Енсен, работавшей все на тот же рейхсвер.
        —       Это военно-политический заговор, — как гвозди вколачивал вождь отброшенное Гитлером наименова­ние. — Это собственноручное сочинение германскогорейхсвера. Рейхсверхочет, чтобы у нас был заговор, и эти господа взялись за заговор. Рейхсверхочет, чтобы эти господа систематически доставляли им военные секреты, и эти господа сообщали им военные секреты.Рейхсверхочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито, и они взялись за это дело, но не удалось, — казалось, его излюбленным повторениям не будет конца, как обращению комет в пустоте. — Рейх­сверхотел, чтобы в случае войны было все готово, чтобы армия перешла к вредительству, с тем чтобы армия не была готова к обороне, этого хотел рейхсвер, и они это дело готовили. Это агентура, руководящее ядро военно-политического заговора в СССР, состоящее из десяти патентованных шпиков и трех патентованных подстрекателей-шпионов. Это агентура германскогорейхсвера, — возвращались по вытянутой эллиптиче­ской траектории ледяные ядра-слова. — Вот основное. Заговор этот имеет, стало быть, не столько внутреннюю почву, сколько внешние условия, не
столько политику по внутренней линии, сколько политику германскогорейхсвера. Хотели из СССР сделать вторую Испанию и нашли себе и завербовали шпиков, орудовавших в этом деле. Вот обстановка.
        Люди сидели одурелые, как от угарного газа. Навяз­чивые повторения, их апериодичные циклы, убогая нищета лексики.
        —      Прошляпили, мало кого мы сами открыли из военных, — Сталин потребовал «сигналов». Рубил с плеча: военная разведка ни к черту не годится и засо­рена шпионажем, внутри чекистской разведки целая группа работала на Германию, Японию, Польшу. Не­трудно было догадаться, что ожидает разведчиков, если по военной линии уже было арестовано триста — четыреста человек. Он так и сказал: триста — четыре­ста. Сотня — не в счет. — Если будет правда хотя бы на пять процентов, то и это хлеб.
        В прениях выступили сорок два участника. Сталин внимательно регистрировал проклятия в адрес врагов и заверения в преданности. Военных должны судить сами военные. Пусть покажут, кто чего стоит.
        —       Срок вам — неделя, — предупредил Ежов, вер­нувшись в наркомат из Кремля.
        Назавтра, после встречи со Сталиным, Молотовым и Кагановичем, он объявил, кого отобрали для процесса: Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Фельд­ман, Примаков, Путна, — общее групповое дело на во­семь человек.
        Вышинский и помощник главного военного прокуро­ра Суббоцкий менее чем за два часа провели допрос (пятнадцать минут на каждого) и удостоверили прави­льность показаний, данных на следствии.
        —       Все верно, Андрей Януарьевич? — спросил Ежов, принимая протоколы. — Можно отсылать товарищу Сталину?
        —      Хорошо поработали чекисты!
        Девятого июня Вышинский подписал обвинительное заключение. В этот день его дважды принял Сталин. Выходя что-то около полуночи из кабинета, Андрей Януарьевич чуть не столкнулся с Мехлисом, но успел отскочить и церемонно раскланялся.
        На следующее утро Вышинский выступил на плену­ме Верховного суда с сообщением о деле. На пленуме было образовано Специальное судебное присутствие, куда вошли видные военачальники.
        Дело было закончено, поступило в суд, а из под­судимых продолжали выбивать показания. Намечались вторые, третьи и более дальние эшелоны. Члены только что избранного присутствия — новый начальник Ген­штаба Шапошников, командармы Дыбенко, Каширин — первыми стояли на очереди.
        «Время всякой вещи под небом».
        Самая приятнаявещьна свете, якобы сказал на дружеской пирушке вождь, это дождаться своего часа, отомстить врагу и спокойно лечь спать.
        Он все помнил, за всем наблюдал и ничего не упускал из поля зрения. Нацелив Мехлиса на самый высокий градус пропагандистской парилки, не забыл подгото­вить маленький фокус.
        Накануне процесса, за считанные часы до суда, по­следствия которого скажутся на судьбе всего человече­ства и будут неисчислимы, «Правда» и «Известия» одновременно печатают статью «История и современ­ность (по поводу книги Е. Тарле «Наполеон»)».
        «Враги народа, боящиеся дневного света, люди, пря­чущие свое подлинное лицо, охотно избирают истори­ческую литературу в качестве орудия своей двурушни­ческой, вредительской деятельности... Книга Тарле о Наполеоне — яркий образец такой вражеской вы­лазки».
        Бедный академик! Он испил свою чашу сполна. Его уже арестовали и судили — по обвинению в принадлежности к контрреволюционному монархист­скому заговору. Еле удалось вырваться из ссылки. После такой статьи можно ждать чего угодно. Вплоть до выс­шей меры. О намеченном на завтра мероприятии он, надо думать, не догадывался. Однако заподозрил, что принесен в жертву государственным интересам: бди­тельность. Но почему именно он и за что? Говорили, что Сталин ждал этой книги, собирался стать первым ее читателем. Значит, не понравилось самому?
        Насилу удалось задремать после трех таблеток снот­ворного. Но не успел он провалиться в забытье, как зазвонил телефон.
        —       Товарищ Тарле?.. Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин.
        Напольные часы пробили два удара — его излюб­ленный час.
        —       Здравствуйте, товарищ Тарле. Вы, наверное, немножко огорчены? Не стоит огорчаться. Статья о кни­ге «Наполеон» не соответствует оценке, которую дает руководство партии. Будет дано разъяснение. Всего вам хорошего, товарищ Тарле.
        Утром оба ведущих органа так же дружно поме­стили опровержение.
        «...Из немарксистских работ, посвященных Наполе­ону, книга Тарле — самая лучшая и ближе к истине».
        —       С-слава те гос-споди...
        На сообщение об окончании следствия и предстоя­щем судебном процессе Евгений Викторович сперва и внимания не обратил.
        А страна и мир замерли в ожидании.
        Превратности судьбы «Наполеона» тоже не прошли незамеченно. Выходит, возможна все-таки справедли­вость? И сколь беспромедлительно ее торжество. Как молния с сияющих высот.

        57

        — Есть только одно солнце, — объяснил Каганович, когда старая знакомая попросила его вступиться за арестованного мужа. — Все остальные — только ма­ленькие звездочки.
        Над башнями Кремля зажгли рубиновые звезды, далеко видимые в ночи.
        Лето летело к солнцестоянию.
        Ожидался невиданный урожай.
        Извержению вулкана обычно предшествуют пред­вестники: выбросы газа, толчки. Наблюдаются и ано­малии в поведении животных, домашних и диких. Лошади рвутся из конюшен, с жалобным воем ме­чутся по улицам собаки, покидают свои земляные укры­тия змеи и скорпионы. Но не люди. Люди обычно спокойно спят или предаются любви, о чем лишний раз напоминают гипсовые слепки Помпеи.
        За неделю до начала процесса «Правда» опублико­вала обширную статью С. Уранова «О некоторых ковар­ных приемах вербовочной работы иностранных разве­док», вызвавшую обильную читательскую почту. В сво­их письмах в редакцию простые советские люди призы­вали к бдительности, разоблачали «беспечных просто­филь» и «опасных болтунов». «Долг гражданина — быть добровольцем НКВД», — следовал неизбежный вывод.
        Словом, никто не мог пожаловаться, что не увидел знамения в небесах. Знаки были явлены изобильно.
        В самый канун одна за другой появились и две пре­странного свойства заметки. Одна так и вовсе ошеломи­тельная, но тем не менее в русле все той же гене­ральной линии на бдительность.
        «Профессор — насильник, садист» — называлась первая и «Враг под маской врача» — вторая. По всему выходило, что намечается встряска медицинских работ­ников. Недаром еще в декабре подвергся идеологи­ческой проработке нарком Каминский. Темная память о холерных бунтах крепко угнездилась в народном соз­нании. Всего век минул с той поры, когда озверелая толпа избивала лекарей — распространителей мора. Сто лет для истории — это и много, и мало, равно как и для воспитания нового человека. Опрокинутое сознание нуждается в постоянной накачке абсурда, словно нарко­ман в морфии. Расстрелы, голод, осквернение святынь и могильных камней, надругательство над жизнью и смертью — все эти разрушительные процессы возроди­ли в измордованной, забитой душе древний мистиче­ский ужас. Он хлестал через край, изливаясь в наве­тах и поразительном легковерии.
        Мало оказалось вредителей и шпионов, чтобы дать полный выход загнанному в лабиринты подсознания изуверству. Сваливая просчеты и провалы в хозяй­ственной деятельности на спецов-вредителей, Сталин исподволь подбирался к врачам. Первая проба с микро­биологами, которых обвинили в заражении лошадей, выявила богатейший спектр возможностей. На профес­соров, что выкармливали в колбах убийственные микро­бы, реагировали куда более живо, чем на инженеров, эсперантистов и прочую гнилую интеллигенцию.
        Вождь и на сей раз не ошибся в своем народе. Где надо, он проявляет восторг и энтузиазм, понадо­билось сурово насупить брови — требует смерти. И к захребетникам, кто сидит на его шее, ничего материаль­но своими руками не производя, тоже относится долж­ным образом. Сталин ничуть не сомневался в том, что широкие массы трудящихся полностью разделяют его глубинную неприязнь к медицине научной и веру в целительную мощь простейших народных средств. Сама мысль о том, что кто-то в силу отжившего рас­порядка не то что смеет, но даже считает своей обязан­ностью совать свой нос в сокровенные тайны тела, не говоря о душе, казалась ненавистной вождю. Он сыз­мальства не жаловал медиков, и лишь крайняя необхо­димость могла заставить его обратиться к их помощи. Призрак облаченного в белый халат убийцы прокра­дывался в сны, причудливо сливаясь с образами филь­мов. Но бывало и так, что сны давали толкование кинокартинам. Антифашистская лента «Профессор Мамлок» вызвала у Сталина резкое неприятие. Он не только не мог сочувствовать герою, но, так получалось, принимал в душу предубеждения его гонителей. По- своему они
действовали вполне логично. И в самом деле, как можно доверить высокомерному чистоплюю копаться в твоих кишках? Профессиональная фанабе­рия и ложно понятое чувство долга могут завести куда угодно подобных господ.
        Однажды после обильного, затянувшегося далеко за полночь ужина Сталину приснилось, что он лежит на операционном столе, а над ним нависли глумливые физиономии в очках и белых хирургических масках. Пробудившись от полуденного кошмара, сопровождае­мого непонятной резью в боку, он, уже наяву, при­помнил характерные черты сумеречных злодеев, их злобные, увеличенные стеклами глаза и сопоставил при­меты.
        Сначала возникла идея связать Левина, Плетнева и Казакова с правыми и Ягодой, но вскоре выяснилось, что текущий момент особенно благоприятен для неболь­шой затравки. Крушения поездов и взрывы в забоях производят сильное впечатление только в кино. В пов­седневной жизни люди не всегда думают о работе. Образ врага, который постоянно находится рядом, сопутствует человеку от рождения и до смерти, оказывает несрав­ненно более глубокое воздействие. Налицо как бы двой­ной выигрыш. Мерзавцы, которым доверена охрана здо­ровья народа, лишний раз заставят задуматься о подле­цах, которым доверили защищать Родину. Опыт преды­дущих разоблачений необходимо суммировать с прице­лом на будущее в качестве наглядного примера уже­сточения классовой борьбы в обществе победившего со­циализма.
        Статья о профессоре Плетневе вобрала в себя не только исконные мифы о лекарях-убийцах, но и мрач­ную романтику западного средневековья в ее чисто обы­вательском варианте. На неприученный к самостоятель­ному мышлению мозг готическая романтика действует безотказно. В деле о «кремлевском заговоре» получили апробацию чуть ли не все ее ипостаси: изменник- комендант, переметнувшаяся охрана, библиотекарша, опрыскавшая ядом страницы книги, предназначенной для вождя. Параллели напрашиваются сами собой: королевский замок — пропитанный мышьяком фо­лиант — агонизирующий король.
        Неистребимые книгочеи, конечно, сразу назовут ав­тора и припомнят соответствующее место в романе, возможно, даже сопоставят Карла Девятого с вождем, что далеко переплюнул христианнейшего монарха с его
        Варфоломеевской ночью, — не в том суть. Важно, что семена упадут на унавоженную почву.
        С книгой (Карл соблазнился редким фолиантом о соколиной охоте) проехало, и превосходно, на повестке дня новый шедевр. Теперь и стены кабинета, оро­шенные ядом, взяты на вооружение, и прочие изыски врачей-изуверов. Уже и разметка идет, кто какие даст показания, ибо чекистские сценарии и заготовленные по ним статьи для центральной печати неотделимы от общей сумятицы и нищеты духа. Отсюда и вопиющие перехлесты.
        В статье о Плетневе бросалась в глаза одна щеко­чущая воображение подробность: пожилой профессор укусил пациентку за грудь!.. Всякое, конечно, случает­ся, но всему есть границы. Что там ни говори, а подобно­го скандала еще не знала русская медицина.
        Чего только не болтали в трамваях и парикмахер­ских, в ателье мод и керосиновых лавках. Одни — не­годуя, другие с тайным удовлетворением: мол, чего другого еще ожидать. Вирулентной затравки, подбро­шенной то ли впрямь с дальним умыслом, то ли по дурацкой угодливости, нежданно попавшей в масть, могло бы надолго хватить и на многих, да только в са­мой важной клепсидре вытекла вся вода.

        —       Завтра суд, — объявил Примакову на последнем допросе Леплевский. — Ваша дальнейшая судьба будет полностью зависеть от того, как вы себя поведете. Товарищ Ежов надеется, что к вам проявят снисхож­дение. Именно к вам, Виталий Маркович!.. Суд учтет вашу помощь в. разоблачении германо-троцкистских шпионов. Но придется еще немножечко поработать, — начальник Особого отдела небрежным движением перебросил Авсеевичу, сидевшему рядом с заключен­ным, сложенный пополам лист. — Помогите, пожалуй­ста, Виталию Марковичу. По каждому надо дать крат­кую, но впечатляющую характеристику.
        Авсеевич забрал Примакова к себе.
        Следующим ввели Эйдемана. Его сопровождал Агас.
        —       Чистосердечное признание облегчит вашу участь, — сказал Леплевский. — Искренне советую на­писать заявление на имя товарища Сталина и Ежова.
        Те же пустые формулы он повторил и другим за­ключенным. И отсвет надежды на близкое избавление промелькнул в тайнике перемолотого сознания, как чахлый проблеск в конце длинного коридора. И послед­ние строки, что уже из потустороннего далека выво­дила непослушная рука, подталкивали рвануться на­встречу.

        Сталин разложил перед собой все восемь заявлений, выжал в чай ломтик лимона, добавил две ложечки «Двина» и, со вкусом прихлебывая, принялся читать. Допив, отворил неприметную дверь в отделанной мо­реным дубом стене и унес коньяк в смежную с кабине­том комнату, куда, как и в спальни на дачах, не было доступа никому.
        Соратники молча остались сидеть за зеленым сто­лом. Это чаепитие в одиночку и эта экономно расходуе­мая бутылка, что выносилась на божий свет, а затем исчезала, подобно потиру за царскими вратами святи­лища, словно были частью скромного, но тем вернее от­делявшего вождя от всех смертных служения.
        О чем думал он там, в отрешенном одиночестве? С вечностью наедине?
        Сталин отсутствовал минут пять, не более, но даже привычным к его распорядку членам внутреннего круга ожидание показалось томительно долгим. Стрелки на старинных часах возобновили привычный ход с его возвращением.
        С той же размеренной обстоятельностью он распи­сал оставленные бумаги: одни вернул Ежову, другие оставил у себя.
        «Мой архив. Ст.» — пометил на письме Якира и, задержав на мгновение карандаш, добавил с ожесточен­ным нажимом: «Подлец и проститутка. И. Ст.»
        —      Полюбуйся, — он подозвал Ворошилова.
        Нарком, волнуясь, проскочил глазами по строчкам,не дочитал и поспешно подсел к Молотову.
        —      Точное определение, — невозмутимо заметил Предсовнаркома, глянув на резолюцию.
        —      Да-да, в самую точку, — повеселел Ворошилов, не найдя своей фамилии. — Совершенно точное.
        Он так и написал: «Совершенно точное определе­ние. К. Ворошилов», но точку не поставил и передал карандаш Вячеславу Михайловичу.
        «...И Молотов», — вывел тот и подвинул лист Кага­новичу.
        «Мерзавцу, сволочи и бляди одна кара — смертная казнь.JI. Каганович», — последовал незамедлительный отклик.
        Вождь решал, соратники одобряли, генеральные ко­миссары и военюристы исполняли, а народ единодушно приветствовал — каждому свое.
        И настал тот день, когда одним предстояло выйти на митинг, а другим спуститься в тюремный подвал, откуда с биркой на ноге отправляются в вечное стран­ствие. Обол для перевозчика Харона под язык, медные пятаки на очи — бред с корнем вырванных веков.

        — Встать, суд идет! — ровно в девять утра скоман­довал секретарь Зарянов.
        И маршалы с командармами, уже отмеченные клей­мом, расселись по обе стороны армвоенюриста Ульриха. Свежевыбритый, благоухающий одеколоном, он потер розовые пухлые ладони и придвинул папки, выросшие в тома.
        И вновь перед взрывом единогласной ярости затаи­лась Москва, заглушив смятение шорохом газет. Какие там знаки! Сообщение Прокуратуры Союза опять захва­тило врасплох. Оно свалилось, как снег на голову, и напрочь вышибло из мозгов и профессора-садиста вмес­те с его укушенной пациенткой, и академика Тарле, автора охаянного, но на другое утро реабилитирован­ного труда, немарксистского, впрочем. При чем тут док­тор, при чем Наполеон? «Разведка и контрразведка» американского писателя Роуна, что печаталась в «Прав­де» из номера в номер, мигом вылетела из головы. Все постороннее, мелкое, как могло показаться многим и многим, заглушил грохот извержения. Не в пример при­родному, оно развивалось строго по плану. Жертвы оп­ределены, двери, что надежней пепла Везувия запе­чатает сургуч, помечены невидимым крестом, сроки дро­жания тверди исчислены. Вождь, лелеявший мысль «оседлать» самое природу, дал выход испепеляющей лаве народного гнева.
        «Нац. ЦК, крайкомам, обкомам. В связи с происходя­щим судом над шпионами и вредителями Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими ЦК предлагает вам ор­ганизовать митинги рабочих, а где возможно, и кресть­ян, а также митинги красноармейских частей и выно­сить резолюцию о необходимости применения высшей меры репрессии. Суд, должно быть, будет окончен се­годня ночью. Сообщение о приговоре будет опубли­ковано завтра, т. е. двенадцатого июня.
        11.VI. 1937 г.
        Секретарь ЦКСталин»

        «Должно быть, будет»... Все сбывалось по слову его и согласно им разработанному регламенту. Даже не вычеркнутое в спешке «должно быть» легло вместе с «будет» в строку приказа-пророчества.

        «Наше красноармейское слово — уничтожить шпи­онскую гадюку». Резолюция слушателей, преподава­телей и начальствующего состава Краснознаменной и ордена Ленина Военной академии РККА имени Фрунзе.
        «Всегда будем помнить о капиталистическом окру­жении». Письмо рабочих, инженерно-технических ра­ботников и служащих Московского автозавода товари­щу Сталину (письмо принято на митингах во всех цехах автозавода имени Сталина)...
        «Раздавить гадов». Резолюция общего собрания бой­цов, командиров и начальствующего состава Первой Московской пролетарской стрелковой дивизии...
        «Проклятье презренному фашистскому отребью». Президент АН СССР В. Л. Комаров...
        «Собакам — собачья смерть». Резолюция, принятая на митинге рабочих завода «Динамо» имени Кирова, Москва...
        «Никакой пощады изменникам родины». Ордено­носцы завода имени Горбунова, Москва...
        «Немедленная смерть шпионам». Завод № 24 имени Фрунзе...
        «Всякая попытка засылки шпионов в Советский Союз будет кончаться их уничтожением». Московский завод шлифовальных станков...
        ...Как безобразен вид врагов, средь нас ходивших!
        За матерей нам стыдно, породивших
        Столь небывало-гнусных псов!
        ...Гнездо шпионское раскрыто!
        Шпионы преданы суду!
        Все эти Фельдманы, Якиры, Примаковы,
        Все Тухачевские и Путны — подлый сброд!
        Демьян Бедный
        «Нет меры их злодеяниям». Резолюция митинга ЦАГИ...
        «Свято хранить государственную тайну». Киевский завод «Большевик»...
        «Никогда не сбыться их подлым мечтам!» «Красный пролетарий», Москва...
        «Взбесившихся псов расстрелять». Сталинград: «Ра­бочие клеймят позором этих буржуазных псов. От чис­того сердца приветствует зоркого стража НКВД, по- большевистски разоблачившего взбесившихся псов фа­шизма»...
        «Стереть с лица земли фашистских лазутчиков». Минск...
        «Трижды презренные». Трехгорная мануфактура имени Дзержинского...
        «Проклятье шпионам». Съезд архитекторов, Киев...
        «Великий гнев и священная ненависть». Военно- морская академия имени Ворошилова, Ленинград...
        «Требования народа единодушны — предателей рас­стрелять». Ярославский шинный завод...
        «Все мы добровольцы НКВД». Рабочие прядильной фабрики имени Вагжанова, Калинин...
        «Поднимем качество военной учебы». Военное учи­лище имени Менжинского...
        «Никому не позволим посягнуть на нашу землю». Горький (части гарнизона)...
        «Гневом полны речи». Одесса...
        «Требование сотен тысяч людей». Ростов-на-Дону...
        «Они заплатят своей кровью». Иваново...
        «Не пощадим своей жизни за дело Ленина — Ста­лина». Воронеж...
        «Карать, как самое тяжелое злодеяние». Централь­ный аэродром имени Фрунзе...
        «Мы шлем пламенный привет верному сыну партии и народа — тов. Ежову, под чьим руководством слав­ный НКВД вырвал с корнем шпионскую банду»... Завод № 84.
        «Мы готовы дать уничтожающий отпор врагу». Бойцы и командиры части тов. Калмыкова...
        «Никому не удастся подорвать нашу мощь». Орде­ноносцы колхоза имени Петровского, Винница...
        «Бойцы и машины в боевой готовности». Пяти­горск...
        «Будем свято хранить государственную и военную тайну». Белорусский военный округ...
        «Расстрелять всю шпионскую шайку». Завод-Гигант «Красное Сормово», Горький...
        «Да будут прокляты подлые их имена!» Сверд­ловск...
        «Рабочее спасибо наркомвнудельцам и тов. Ежову». Завод имени Орджоникидзе, Москва...
        «Грозен гнев народа». Харьков...
        «Смерть предателям родины!» Куйбышев...
        «Преступления, от которых содрогаются сердца». Тула...
        «Разоблачение шпионской банды крепит мощь Красной Армии». Военно-политическая академия РККА имени Толмачева...
        Шпионы и предатели страны
        Заслуживают одного: расстрела.
        Таков у нас незыблемый закон,
        Закон борьбы, закон простой и властный.
        Как дважды два, он в кодекс был внесен
        И утвержден единогласно.
        Беспутных Путн фашистская орда,
        Гнусь Тухачевских, Корков и Якиров.
        В огромный зал Советского суда
        Приведена без масок и мундиров.
        И видит мир, что это подлецы
        Стариннейшие «ваши благородья»,
        Дворянчики, убийцы и лжецы,
        Буржуйских свор отвратное отродье.
        А. Безыменский

        Вместо «огромного зала Советского суда», что ри­совался воображению комсомольского поэта, была тю­рьма НКВД и выкрашенная зеленой масляной краской комната с длинным столом и стульями в этой тюрьме. Как и во всяком учреждении, мебель блестела жестян­ками инвентарных номеров.
        Стояли подсудимые, стояли их опекуны — следова­тели, стояли члены трибунала.
        «Следственным материалом установлено участие об­виняемых, а также покончившего жизнь самоубий­ством Гамарника Я. Б. в антигосударственных связях с руководящими военными кругами одного из иностран­ных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР. Находясь на службе у военной раз­ведки этого государства, обвиняемые систематическидоставляли военным кругам этого государства шпион­ские сведения, совершали вредительские акты в целях подрыва мощи Рабоче-Крестьянской Красной Армии, подготовляли на случай военного нападения на СССР поражение Красной Армии и имели своей целью со­действовать расчленению Советского Союза и восстано­влению в СССР власти помещиков и капиталистов».
        Огласив обвинительное заключение, Ульрих разъяс­нил подсудимым, что дело слушается в порядке, уста­новленном законом от первого декабря 1934 года, то есть без участия защиты, с полным «кировским» набо­ром: приговор окончательный, обжалованию не подле­жит, исполняется незамедлительно.
        —      Признаете ли вы себя виновным в предъявлен­ных обвинениях? — Ульрих начал поименный опрос.
        —      Мне кажется, что я во сне, — отрешенно отклик­нулся Тухачевский.
        —      Повторяю вопрос: признаете ли вы себя винов­ным?
        —      Признаю.
        Остальные тоже ответили утвердительно. Сидевшие в зале следователи, как по команде, облизали пере­сохшие губы. Кто полез в карман за носовым платком, кто по-простецки отер вспотевшие ладони о ляжки. Помощник начальника пятого отдела ГУГБ Ушаков самодовольно подмигнул Эстрину. Но торжество его было, пожалуй, преждевременно.
        Подсудимые, хоть и подтвердили в самой общей форме те показания, что давали на следствии, заняли уклончивую позицию. Пустились в ненужные рассуж­дения, фактически сводя на нет чистосердечность при­знаний. Тухачевский вообще начал вилять, словно не он, а кто-то другой подписывал, что еще в двадцать пя­том году передал польскому шпиону данные о состоя­нии воинских частей и установил в тридцать первом связь с начальником германского генштаба Адамсом! Казалось, чего теперь-то финтить? Простого кивка и то было бы достаточно. Но он ударился в психологию. Начал доказывать, что знал Домбаля не как шпиона, а как члена ЦК Компартии Польши. Да мало ли кто кем был? Из нынешнего положения исходить надо. Вся польская секция Коминтерна — сплошь шпионы. Отсюда и танцуй. А он что делает? И, главное, серьез­но предупреждали. Того и гляди от немцев пойдет от­крещиваться.
        Ушаков угрожающе подался вперед, ловя каждое слово. Отобрав у Тухачевского показания на Апанасенко и других за какой-нибудь час до начала процесса, он чувствовал себя обманутым.
        —      У меня была горячая любовь к Красной Армии, горячая любовь к отечеству, которое с гражданской войны защищал... Что касается встреч и бесед с предста­вителями немецкого генерального штаба, их военного атташата в СССР, то они были, носили, — торопливо поправился он, — официальный характер, происходили на маневрах, приемах. Немцам показывалась наша военная техника, они имели возможность наблюдать за изменениями, происходящими в организации войск, их оснащении. Но все это имело место до прихода Гитлера к власти, когда наши отношения с Германией резко изменились.
        —      Уходит от шпионажа, сука, — обернувшись к Авсеевичу, прошептал Ушаков. — А этот тюлень чего уша­ми хлопает?
        —      Вы не читайте лекций, а давайте показания, — прикрикнул Ульрих, поймав обращенный к нему сиг­нал.
        —      Но я хотел разъяснить...
        —      Не требуется! Вы подтверждаете показания, ко­торые давали на допросе в НКВД?
        Ушаков беззвучно выругался: наконец-то дошло. Только так с ними, сволочами, и можно.
        Тухачевский покачнулся, словно споткнувшись на бегу, и, тяжело переступая, повернулся к председа­телю.
        —      Вы подтверждаете, я вас спрашиваю?
        —      Подтверждаю, однако...
        —      Только это нас и интересует. С немецкой раз­ведкой все ясно... Вы разделяли взгляды лидеров троц­кизма, правых оппортунистов, их платформы?
        —      Я всегда, во всех случаях выступал против Троц­кого, когда бывала дискуссия, точно так же выступал против правых.
        —      Выступали? Может, и выступали, — Ульрих предпочел не вдаваться в подробности. — Поступки красноречивее любых слов. Об этом свидетельствует ваша вредительская деятельность по ослаблению мощи Красной Армии. Факты — упрямая вещь. Судебное присутствие даст им надлежащую оценку.
        Члены суда восприняли это как понуждение к дей­ствию. Мертвые очи вчерашних друзей и товарищей, оценивающие каждое слово, каждый непроизвольный жест, взоры следователей, вся обстановка тюремно­го помещения, оборудованного под храм Фемиды, нагнетали тягостное ощущение полнейшей безысход­ности.
        Командарм Белов поймал себя на том, что мысленно твердит одну и ту же фразу: «Сегодня он, завтра я...»
        Якир и Уборевич тоже отвергли обвинение в шпиона­же. Да, принужденно соглашались они, замедлялись темпы строительства военных объектов, реконструкция железнодорожных узлов, формирование воздушно- десантных соединений, но на все есть объективные при­чины, что, конечно, не снимает личной вины.
        —      Если бы немного поднажали, — прозрачно наме­кал Тухачевский, — и дополнительные средства дали, то я считаю, что никаких в этом нет затруднений. Наше положение чрезвычайно сильно выиграет, и мы поль­ско-германский блок можем поразить.
        —       Вы лично когда конкретно начали проводить шпионскую работу в пользу германского генерального штаба? — спросил Якира Дыбенко, не поднимая го­ловы.
        Постыдные вопросы, жалкие, бессильные увертки. И все не о том, не о том. Ни единого факта шпионской работы. Адаме, Нидермайер, военный атташе Кестринг — шито белыми нитками. Факты, конечно, упря­мая вещь, но имена — не факты.
        —      Этой работы лично непосредственно я не начинал.
        —       Вы подтверждаете показания, которые давали на допросе в НКВД? — поспешно выскочил со своим коронным вопросом Ульрих. — В чем заключалась ваша роль в подготовке поражения Красной Армии?
        —      Конкретно нашей авиации? — подсказал Блюхер.
        —      Я вам толком не сумею сказать ничего, кроме того, что написано следствию.
        Наркомвнудельцы беспокойно зашевелились. Ста­рый большевик Якир, на которого возлагалось столько надежд, отказывался помочь партии. Он обманул ор­ганы. Его уверения в безграничной преданности делу Ленина — Сталина оказались блефом. Чего же от дру­гих ждать? Эйдеман почти невменяем, остальные сле­дуют тактике Тухачевского: и нашим, и вашим. Путна признал связь со Смирновым, Фельдман — с Пятако­вым, но гестапо и Троцкий так и остались за скобками.
        Один Примаков выполняет данное обещание. Ни от чего не отказывается.
        —       Подсудимый Тухачевский, — Ульрих животным чутьем улавливал малейшие изменения настроений. За судейским столом и там, напротив, где собралась немногочисленная, но такая квалифицированная пуб­лика. — Вы утверждаете, что к антисоветской деятель­ности примкнули с одна тысяча девятьсот тридцать второго года, а ваша шпионская деятельность, ее вы считаете антисоветской, она началась гораздо рань­ше? — он не столько спрашивал, сколько отвечал за бывшего маршала.
        —      Я не знаю, можно ли было считать ее шпионской.
        И судьи, и обвиняемые понимали, что приговорпредрешен, и хотели лишь одного: покончить как мож­но скорее с нестерпимой мукой души, растоптанной собственными ногами. Поэтому судьи убаюкивали себя мыслью, что их прямые вопросы скорее помогут, чем повредят подсудимым, которые наверняка ждут смерти как избавления. Но непонятное для них, судей, упор­ство бывших товарищей лишь затягивало невыноси­мую процедуру. И эта бессмысленная неуступчивость и связанная с нею затяжка порождали раздражение и даже враждебность.
        —       Тухачевский сетует, что он и его сообщники где-то не поднажали своевременно, что им не дали дополни­тельных средств, — саркастически улыбнулся Буден­ный. Пожалуй, он один действительно верил в винов­ность своих давних противников и оппонентов. — И сла­ва богу, что не дали. Взятый Тухачевским и его сообщ­никами курс на ускоренное формирование танковых соединений за счет кавалерии следует расценить как прямое вредительство.
        О находках на химическом полигоне он не упомя­нул: зачем лишний раз высовываться?
        —       Будущая война станет войной моторов, — чуть ли не в одни голос возразили Тухачевский и Якир.
        С точки зрения судей, они вели себя непозволитель­но. Суд грозил вылиться в давний концептуальный спор.
        —      О боеспособности Красной Армии есть кому по­заботиться. Это, к счастью, уже не ваша забота! — наи­более рьяным обличителем выказал себя Алкснис. — Здесь не место для академических диспутов. За дымовой завесой вредных теорий скрывается шпионаж... Подсу­димый Корк, вы не ответили насчет передачи вами све­дений о войсках Московского военного округа пред­ставителям немецкого генерального штаба. Когда это было? При каких обстоятельствах?
        —      Я неоднократно встречался с немцами на дипло­матических приемах, вел разговоры, но сообщал сведе­ния, которые было можно давать.
        Алкснис попытался уличить Тухачевского и Якира, но безуспешно. Только признание — царица «доказа­тельств» — могло придать должный вес обвинениям в шпионаже.
        —       Непосредственно шпионскую работу вы вели с немецким генеральным штабом? — спросил Уборевича Павел Ефимович Дыбенко, председатель Центробалта, легендарный матрос революции, и впервые оторвался глазами от бумаг на столе.
        —      Не вел никогда.
        На белом поле, на кронштадтском заснеженном льду они стояли рядом по-прежнему: Тухачевский и Путна в краснозвездных шлемах, бородач Дыбенко в лихо сдвинутой на бровь бескозырке...
        Ульрих объявил перерыв на один час.
        —       Пока я буду в Кремле, вы прекрасна успеете по­обедать, — порекомендовал он Зырянову. — Фриновский обещал, что сегодня у них будет что-то особенное...
        Мучась теснотой впившегося в располневшую шею воротничка, Ульрих доложил Сталину о ходе про­цесса. Обрисовал двурушническое поведение Якира («Он еще смел клясться в преданности вождю!») и само собой постарался представить себя в наиболее выгодном свете: изобличил Тухачевского, скрутил Убо­ревича, укоротил Корка и Фельдмана. Не столько смысл, сколько сам факт доклада в присутствии членов Политбюро имел значение. Как неотъемлемый элемент разделения ответственности.
        Поэтому Ульрих ограничился главным образом об­щими фразами. Ни Молотов, ни Каганович ни о чем его не спросили. Ежов, через которого шли все материалы, тоже, понятно, молчал. Иного принятый ритуал от них и не требовал. Орджоникидзе был последним, кто этого не понимал.
        —      Всем подлецам — расстрел, — Сталин мимолетно тронул кончики усов мундштуком трубки.
        Успев перекусить в кремлевской столовой, Ульрих возвратился к назначенному сроку в приподнятом на­строении. Хоть и не было в том никакой надобности, он предупредил секретаря:
        —      Высшая мера для всех.
        Зырянов наверняка догадывался, откуда явился председатель суда, и Ульриху было приятно подтвер­дить лестную для него догадку.
        Перед тем как покинуть совещательную комнату, он порекомендовал членам присутствия не трогать более Уборевича и вообще перенести основной упор на теракты. В частности, против товарища Ворошилова. Тут у следствия была наиболее сильная позиция.
        Как только возобновилось слушание, всем подсуди­мым было предложено ответить на один и тот же вопрос: «Имел ли место сговор по поводу отстранения Климента Ефремовича Ворошилова от руководства Нар­коматом обороны?»
        Тухачевский, Путна и Корк признали, что разговоры на эту тему между ними велись, а Уборевич назвал в этой связи Гамарника.
        —      Когда решили вопрос о Ворошилове поставить в правительстве, то уговорились, что первым начнет Гамарник. Он обещал крепко выступить.
        —      Достаточно! — оборвал Ульрих. — Что и требова­лось доказать.
        Выяснять мотивы никак не входило в его намере­ния. Сговор против руководителя партии и правитель­ства налицо? И довольно. Можно квалифицировать как подготовку к теракту.
        Шел одиннадцатый час суда. Все устали. Пора было закругляться.
        Подсудимым предоставили последнее слово. Они произнесли положенные фразы покаяния, просили о снисхождении; фактически не признав за собой вины перед партией и страной, клялись в верности револю­ции, Красной Армии, товарищу Сталину.
        Все, кроме Виталия Примакова, прошедшего цар­ские тюрьмы, израненного в боях. О нем и о его червон­ных казаках слагали песни, но всю легендарную жизнь перевесила чаша, на которую неподъемным грузом упа­ли десять месяцев Лефортовской тюрьмы.
        —      Я должен сказать последнюю правду о нашем заговоре, — начал он, и следователь Авсеевич чуть осла­бил напряжение в позвонках. — Ни в истории нашей революции, ни в истории других революций не было такого заговора, как наш, ни по целям, ни по составу, ни по тем средствам, которые заговор для себя выбрал. Из кого состоит заговор? Кого объединило фашистское знамя Троцкого? Оно объединило все контрреволю­ционные элементы, все, что было контрреволюцион­ного в Красной Армии, собралось в одно место, под одно знамя, под фашистское знамя Троцкого...
        Многократные повторы, начетничество перечисле­ний, схоластическое чередование вопросов и ответов в духе какого-нибудь богословского диспута, само по­строение фраз, выдержанных в традициях бульварной романтики, даже навязчивый ритм — все здесь оказы­вало странное гипнотическое воздействие. Многим ка­залось, что они уже слышали это, и не однажды, но лишь запамятовали где. В устах измученного, слом­ленного человека неподражаемая поэтика несостоявше­гося клирика, как-то попробовавшего себя в стихах, так и осталась неузнанной.
        Вернее, автор, так основательно потрудившийся ради бесправного узника, вложивший в его послушные уста и своеобразие своей логики, и весь набор изобразитель­ных средств.
        В этих тюремных стенах многократные повторения и впрямь напоминали заколачивание крышки гроба. И по звучанию, и по смыслу.
        — Какие средства выбрал себе этот заговор? Все средства: измена, предательство, поражение своей стра­ны, вредительство, шпионаж, террор. Для какой цели? Для восстановления капитализма. Путь один — ломать диктатуру пролетариата и заменять фашистской дикта­турой. Какие же силы собрал заговор для того, чтобы выполнить этот план? Я назвал следствию больше се­мидесяти человек — заговорщиков, которых я завербо­вал сам или знал по ходу заговора... Я составил себе суждение о социальном лице заговора, то есть из каких групп состоит наш заговор, руководство, центр загово­ра. Состав заговора из людей, у которых нет глубоких корней в нашей Советской стране, потому что у каждого из них есть своя вторая родина. У каждого из них пер­сонально есть семья за границей. У Якира — родня в Бессарабии, у Путны и Уборевича — в Литве, Фельд­ман связан с Южной Америкой не меньше, чем с Одес­сой, Эйдеман связан с Прибалтикой не меньше, чем с нашей страной...
        Даже характерная рифма «людей — корней» ковар­но затесалась в спирали верлибра. От себя не убежишь.
        Ничто так не высвечивает нутро, как литература. Вся подлость и низость просочилась в гнусном переборе четок: «заговор, заговор»... Вся погромная мерзость. Пробный шар, исподтишка и без всякого риска.
        Примаков говорил с монотонной отчетливостью, поч­ти не заглядывая в бумагу. Кто писал текст, чьи руки прошлись по нему многократно и как в последний мо­мент все было переписано наново, этого он не знал, принимая как еще одно проявление неизбежности. По существу, Виталия Примакова, которому от имени вож­дя обещали жизнь, уже не было среди живых. Отзву­чал голос, произносивший чужие слова, и осталась обо­лочка, словно образ, непостижимо задержавшийся в зеркале, от которого отошел его прежний хозяин.
        Но исчезнет и отражение через считанные минуты.
        В 23 часа 35 минут Ульрих огласил приговор.
        Той же ночью трупы вывезли на Ходынское поле — печально прославленную Ходынку и при свете автомобильных фар свалили в загодя вырытую тран­шею. Прежде чем закопать, обильно посыпали нега­шеной известью.
        • «Всем подлецам — расстрел».
        «Подлецов» Безыменский угадал верно. Словечко было на слуху.
        «Тов. Ежову. Берите всех подлецов. 28. V. 1937 года. К. Ворошилов».
        Такой резолюцией был помечен список на 26 руко­водящих работников Артуправления РККА, включая комбрига Железнякова. Один из множества. Брали уже не десятками — сотнями.
        К концу следующего года жертвами террора падут семьдесят шесть (из восьмидесяти пяти) членов Воен­ного совета, три маршала из пяти, два командарма первого ранга из четырех, двенадцать командармов вто­рого ранга из двенадцати.
        Среди них, тайно судимых ОСО, тайно захоронен­ных в безвестных могилах, окажется и почти весь сос­тав Особого присутствия: и Алкснис, и Белов, и Ды­бенко, и Егоров, и остальные. Маршал Блюхер будет застрелен в кабинете наркома... Там же заставят про­глотить яд начальника ИНО Слуцкого.
        16 июня бывший комбриг Медведев в судебном за­седании Военной коллегии Верховного суда СССР винов­ным себя не признал. Он заявил, что в троцкистскую организацию не входил, а показания о существовании в РККА военно-фашистского заговора дал под давле­нием. Приговор — расстрел.
        Всего за несколько дней аресту подверглись около тысячи командиров и политработников, в том числе 29 комбригов, 37 комдивов, 21 комкор, 16 полковых комиссаров, 17 бригадных и 7 дивизионных комис­саров[32 - К концу 1938 г. количество репрессированных командиров и комиссаров перевалило за 40 тысяч.].
        — Нет такой пакости, на которую не были бы спо­собны изменники и предатели родины, — сказал Ста­лин. — Крушение поездов с человеческими жертвами, отравление рабочих, террор, вывод из строя предприя­тий, поджоги и диверсии — вот на что идут враги, стремясь в угоду и по заданиям германской и японской разведок подорвать мощь первого в мире государства рабочих и крестьян.
        Обыденное, но подсознательно жуткое слово «мясо». Святое и теплое слово «хлеб». И слово «молоко», обдаю­щее невинной свежестью детства. Сотни новеньких авто­фургонов появились на улицах летней Москвы. Пере­секая рельсы, «Аннушки» и «Букашки», следуя вдоль бульварных линий мимо зацветающих лип, пробираясь по слободским переулкам дальнего кольца «В», что не сподобилось прозвища, днем и ночью несли свою бес­сменную службу.
        Но для тех, кого трясло там, внутри, за железной дверью, «воронки» так и остались «воронками», не­взирая на внешний декор. Было ли тут прямое заимство­вание, или чуждый ветер занес колючее семя нордичес­кого коварства, а только ни «Главмясу», ни прочим про­дуктовым гигантам даже не снился столь мощный авто­парк.
        Зато реклама продовольствия стала побогаче и не стоила ни копейки. Не в пример газетной, набранной петитом где-нибудь на задворках, между уличными происшествиями и театральной программой.
        Толку от нее было мало, ибо спрос опережал предло­жение, но зато создавалась видимость нормального су­ществования.
        Наряду с большим потоком (поток международных новостей, поток резолюций, поток угля и металла) где-то по осколкам взорванного быта струился скромный ре­ликтовый ручеек.
        Мясные, хлебные, молочные и спиртные главки призывали граждан требовать! Но не смерти предате­лям, как на митингах, а хлеба насущного с сопутствую­щими дарами.
        Почти на любой вкус.

        «Московская макаронная фабрика им. О.Г.П.У. вы­пустила в продажу новый ассортимент изделий, из­готовленных из высшего сорта муки 30% помола на яйцах. Требуйте во всех магазинах».
        «Всесоюзная контора спецмясофабрикатов «Главмясо» вырабатывает на своих заводах и мясокомбинатах кетгут (сухой, стерильный в ампулах). Техническая сшивка, струны музыкальные, струны теннисные».
        «Диетики! Пейте диетическое «ацидефильное» моло­ко. Требуйте во всех магазинах. Цена 90 коп. 0,5 литра».
        «Высококачественное пиво: Московское, Русское, Жигулевское, Украинское, Мартовское, Бархатное, Пор­тер — выпустил в продажу по новой улучшенной ре­цептуре Московский промкомбинат им. Бадаева».
        «Завтрак для детей. Повидло вкусно, питательно, дешево. Требуйте во всех магазинах Союзконсервсбыта».
        «Требуйте джин голландский с маркой заводов Главспирта».
        «Требуйте Доппель-кюммель с маркой заводов Глав­спирта».
        «Наливка брусничная отличается своеобразным приятным вкусом. Требуйте наливки Главспирта».

        Завтрашний номер был уже полностью сверстан, когда Мехлиса вызвали в Кремль. От Маленкова, заве­дующего Отделом руководящих парткадров ЦК, он знал, что его готовят на место Гамарника, в Главное Политуправление. Однако Сталин даже не обмолвился о новом назначении.
        Зорко опережая развитие запланированных событий, он надумал добавить в передовицу абзац: «Инспири­рованная небезызвестным по части антисоветской лжи министерством Геббельса германская печать последние дни непрерывно вопит о «смещении и арестах круп­ных военных в СССР, что-де означает чуть ли не «кри­зис Советской власти»...» Эти вопли суть не что иное, как плач по потерянным шпионам, на которых возла­гались столь большие надежды. Разгром последнего военно-шпионского ядра одного иностранного государ­ства — большой удар по поджигателям войны и их планам подрыва мощи Красной Армии и порабоще­ния народов СССР».
        Перенося исправления в корректуру, Мехлис поду­мал, что примелькавшийся камуфляж — «одно иност­ранное государство» — едва ли уместен после упомина­ния министерства Геббельса. Тем более что уже подго­товлен материал, где хозяин прямо называет и Герма­нию и Японию. Свои сомнения он, понятно, оставил при себе.
        Занятый дальним расчетом, Сталин не обратил вни­мания на оплошность. По данным контрразведки, для освещения процесса немцы установили специальную линию телеграфной связи. Это позабавило вождя: ин­тересно, какую мину состроит Геббельс, когда узнает из завтрашних газет, что все уже кончено? Никакой ин­формации они не получат. Ни о суде над шпионами, ни об арестах. Разговоров, конечно, не избежать, и что-то обязательно просочится. Но прикинуть цифры, даже са­мые приблизительные, они не смогут.
        Газеты доставили ночью. Над Москвой еще не све­тало. Вождь сидел в просмотровом зале.

        «Сегодня мы публикуем извещение Прокуратуры СССР о предании суду восьми пойманных с поличным шпионов».
        В Верховном Суде СССР

        Вчера, 11 июня с. г., в зале Верховного Суда Союза ССР Специальное Судебное Присутствие Верховного Суда СССР в составе: председательствующего — Пред­седателя Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР Армвоенюриста тов. Ульриха В. В. и членов При­сутствия — Зам. Народного Комиссара Обороны СССР, Нач. Воздушных СилРККАКомандарма 2-го ранга тов. Алксниса Я. И., Маршала Советского Союза тов. Буденного С. М., Маршала Советского Союза тов. Блюхера В. К., Начальника Генерального штабаРККАКомандарма 1-го ранга тов. Шапошникова Б. М., Ко­мандующего войсками Белорусского военного округа Командарма 1-го ранга тов. Белова И. П., Командую­щего войсками Ленинградского военного округа коман­дарма 2-го ранга тов. Дыбенко П. Е., Командующего войсками Северо-Кавказского военного округа коман­дарма 2-го ранга тов. Каширина Н. Д. и командира 6-го Кавалерийского Казачьего Корпуса им. т. Сталина комдива тов. Горячева Е. И. в закрытом судебном за­седании рассмотрело в порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 года, дело Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б.
М., Примакова В. М. и Путны В. К. по обвинению в преступлениях, предусмот­ренных по ст. ст. 58^16^,58^s^и 58^11^УК РСФСР.
        По оглашении обвинительного заключения на вопрос председательствующего тов. Ульриха, признают ли под­судимые себя виновными в предъявленных им обвинениях, все подсудимые признали себя в указанных выше преступлениях виновными полностью.
        Судом установлено, что указанные выше обвиняе­мые, находясь на службе у военной разведки одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР, систематически доставля­ли военным кругам этого государства шпионские све­дения, совершали вредительские акты в целях подрыва мощи Рабоче-Крестьянской Армии, подготовляли на случай военного нападения на СССР поражение Крас­ной Армии и имели своей целью содействовать расчле­нению Советского Союза и восстановлению в СССР влас­ти помещиков и капиталистов.
        Специальное Судебное Присутствие Верховного Суда Союза ССР всех подсудимых — Тухачевско­го М. П., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. М. и Путну В. К. признало виновными в нарушении воин­ского долга (присяги), измене Рабоче-Крестьянской Ар­мии, измене Родине и постановило: всех подсудимых лишить воинских званий, подсудимого Тухачевско­го М. Н. — звания Маршала Советского Союза и приго­ворить всех к высшей мере уголовного наказания — расстрелу.
        «Правда», 12 июня 1937 года
        ПРИКАЗ

        НАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ СССР
        №96                                                   12 июня 1937 года
        Товарищи красноармейцы, командиры, политработ­ники Рабоче-Крестьянской Армии!
        С 1 по 4 июня с. г. в присутствии членов Правитель­ства состоялся Военный Совет при Народном Комисса­ре Обороны СССР. На заседании Военного Советабылзаслушан и подвергнут обсуждению мой доклад о рас­крытой Народным Комиссариатом ВнутреннихДелпре­дательской, контрреволюционной военной фашистской организации, которая,будучистрого законспирирован­ной, долгое время существовала и проводила подлую, подрывную вредительскую и шпионскую работу в Крас­ной Армии. ВерховныйСудвынес свой справедливый приговор! Смерть врагам народа! Приговор изменни­кам воинской присяге, Родине и своей Армии мог быть только и только таким.
        Вся Красная Армия облегченно вздохнет, узнав о достойном приговоре суда надизменниками,об испол­нении справедливого приговора. Мерзкие предатели, так подло обманувшие свое Правительство, народ,Армию, уничтожены... Рабоче-Крестьянская Красная Ар­мия, верный и надежный оплот Советской власти,беспощадно вскрывает этот гнойник на своем здоровом теле и быстро его ликвидирует. Враги просчитались. Не дождаться им поражения Красной Армии. Красная Армия была и останется непобедимой. Мировой фа­шизм и на этот раз узнает, что его верные агенты гамарники и Тухачевские, якиры и уборевичи и прочая пре­дательская падаль, лакейски служившие капитализму, стерты с лица земли и память о них будет проклята и забыта...
        К. Ворошилов
        В последний час: «Явная растерянность фашист­ской печати». Берлин. 11 июня, соб. корр. «Правды».
        Каки следовало ожидать, германская печать от­кликнулась на процесс фашистских шпионов и измен­ников родины, пытавшихся подорвать мощь КраснойАрмиии предавших интересы страны социализма во имя восстановления капитализма, недвусмысленной за­щитой презренных предателей.
        Весьма характерно, что фашистская печать, выгораживая кое-какие заграничные учреждения, растерялась и «выражает сожаление» в том, что предатели занима­лись шпионажем в пользу «некоторых государств».
        А. Климов

        ...Перерыв переговоров на станции Маньчжурия между представителями Монгольской Народной Респуб­лики и Манчжоу-Го.
        ...Ледокол «Садко» вышел из Архангельска в море.
        ...«Шпионов, презренных слуг фашизма, изменни­ков родины — расстрелять!»
        ...«И впредь будем уничтожать изменников!»
        ...«Подлая банда шпионов получила по заслугам».
        «Поток резолюций: До поздней ночи в редакцию про­должали поступать резолюции, клеймящие позором шпионов-вредителей и требующие расстрела». «Поток резолюций» целиком заполонил все пять первых полос. Важнейшие новости международной и внутренней жиз­ни уместились на последней странице. Ситу времени предстояло отсеять одномоментную шелуху: на грозо­вом небосклоне государства набирала высоту новая звезда, неприметная в кровавых отсветах молний.

        ...Французская нота по вопросу о новом Локарнском договоре.
        ...Недовольство в Париже интригами Стоядиновича и Бека.
        ...Поездка лорда Плимута в Берлин.
        ...Плохие виды на урожай в Германии.
        ...Культурный упадок «Третьей империи»: резко уве­личились военные издания (на 28%) и снизилось ко­личество изданий по вопросам экономики, политики, музыке, педагогике, философии и т. п.
        ...Франса Фрича (54 года) приговорили в Чехосло­вакии на 18 лет за шпионаж.
        ...Заказы на бомбардировщик в США.
        ...На фронтах Испании.
        ...Антияпонское восстание в Чахаре.
        ...Три варианта возвращения героической экспеди­ции (радиограмма О. Ю. Шмидта).
        ...Прозрачная нефть.
        ...Жертвы Москвы-реки.
        ...Полет на планере вниз головой (летчик И. И. Ше­лест).
        ...На Московской областной партконференции пер­вым секретарем избран Н. С. Хрущев.
        ...Выступление тов. Кагановича на Ярославской об­ластной партконференции: резкой критике подверглась работа Ярославского обкома и, в частности, его первого секретаря Вайнова.
        ...Металл за 9 июня: чугун, сталь, прокат.
        ...Уголь.
        ...Выпуск автомашин.
        ...Работа железных дорог.
        Исконную повторяемость годовых циклов природы заслонил четкий, как железнодорожное расписание, режимный ритм. Ровно неделю страну жгло настой­чивым накалом процесса, оборотившегося чуть ли не всемирным заговором. Этому немало способствовал це­ленаправленный отбор зарубежной хроники: «Суд над шпионом Белой Горватом в Чехословакии», «Герман­ские шпионы в Мадриде», «Редер — сеть шпионажа».
        Бледный солнечный диск едва просвечивает сквозь выброшенный в стратосферу пепел черной измены. Во мраке миротрясения даже кончина Марии Ильиничны Ульяновой прошла почти незамеченной, как и многие другие события, вообще не попавшие на страницы газет.
        Жены расстрелянных военачальников, еще не разлу­ченные с детьми, узнали о казни мужей в поездах, уходящих к Востоку. Сарра Лазаревна Якир ехала в одном вагоне с Анной Михайловной Бухариной. Не­сколькими днями ранее, сдав паспорт, отправилась в Астрахань Нина Владимировна Уборевич с дочерью Владимирой.
        Всех их ожидала общая участь ЧСИР — лагеря, тюрьмы, повторные сроки. Кратковременная ссылка была лишь начальным этапом. О семье Тухачевского лично позаботился вождь. Нина Евгеньевна погибла после недолгого пребывания в «Алжире» — Акмолин­ском лагере жен изменников родины. Братья — Алек­сандр и Николай — замучены, мать и сестра Софья скончались в ссылке, дочь арестована в день совер­шеннолетия. Репрессиям подверглись семьи близких и дальних родственников Михаила Николаевича, его друзья и знакомые, включая музыкантов, химиков, артистов, а также шоферы, адъютанты, поклон­ницы.
        Мрак и Туман. Мат и Обман.
        Во всех советских школах прошло дежурное меро­приятие. Раскрыв учебник на указанной учительницей странице, дети залили густой чернильной кляксой портрет человека с большими звездами маршала.
        Закончен недельный цикл, ненужный балласт выбро­шен из памяти, биение сердец настроено на подвиг и восхищение.
        19 июня 1937 года. Такое же ясное, солнечное утро, суббота.
        «Вчера в 4 часа 05 минут утра Герои Советского Союза товарищи Чкалов, Байдуков и Беляков на само­лете «АНТ-25» начали беспосадочный перелет по марш­руту Москва — Северный полюс — Северная Америка.
        Привет отважным летчикам!»
        Вновь бодрящий холодок волнения и счастья.
        Макушка мира, где в самом центре бескрайнего ледяного простора рдеет победный флаг.
        Арктические туманы. Обледенение в полете. Осве­жающая чистота высоты.
        Радиограммы вождям.
        И как апофеоз восторженно рукоплещущая планета.

        notes

        Примечания

        1

        «Вопрос стоял так, что еще несколько дней победоносного на­ступления Красной Армии, и не только Варшава взята (это не так важно было бы), но разрушен Версальский мир»{Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 325).

        2

        Соответственно гестапо и крипо.

        3

        Читал (нем.).

        4

        Националистическое движение в Германии, позднее слив­шееся с национал-социализмом.

        5

        В стиле Кранаха. Имеется в виду цикл гравюр Лукаса Кра- наха Старшего «Пляски смерти».

        6

        Ambassadeur Extraordinaire et Pleneporentiare — Чрезвычай­ный и Полномочный Посол.

        7

        Литовский геральдический символ — рыцарь с мечом, пресле­дующий противника.

        8

        Для понимающего достаточно (лат.).

        9

        Замок (чешск.).

        10

        Трехцветный флаг.

        11

        Высшее учебное заведение, соответствующее Академии Гене­рального штаба.

        12

        Сибирь, как будущее промышленности (нем.).

        13

        Народ без пространства (нем.).

        14

        Германское информационное бюро.

        15

        Да здравствует свобода! (исп.)

        16

        Да здравствует анархия! {исп.)

        17

        Помощь наша в господнем имени (лат.).

        18

        Народный фронт (исп.).

        19

        Лейтенант (исп.).

        20

        Так в подлиннике.

        21

        На обороте инструкция:
        «Порядок пользования секретными документами КПК при ЦК. Товарищ, получающий конспиративные документы, не может ни пе­редавать их, ни знакомить с ними кого бы то ни было, если нет на то специальной оговорки КПК.
        Копировка указанных документов и делание выписок из них категорически воспрещаются ».

        22

        Kugel — шар, пуля, ядро (нем.).

        23

        «Курносые».

        24

        «Мошки» и «крысы» (исп.).

        25

        Главное управление шоссейных дорог.

        26

        Высшая мера наказания.

        27

        Отец турок. Почетное звание президента Мустафы Кемаля.

        28

        Falsifikat — подделка. Falschung — фальсификация, подлог. Falsum — подделка, обман.

        29

        Северо-восточный ветер.

        30

        В первоначальном тексте Протокола рукой Микояна сделано несколько поправок. В предложении Сталина, в частности, значи¬лось слово «выслать». Оно было зачеркнуто и заменено на «напра¬вить дело Бух. Рыкова в НКВД».

        31

        Состав преступления, вещественные доказательства (лат.).

        32

        К концу 1938 г. количество репрессированных командиров и комиссаров перевалило за 40 тысяч.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к