Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Моуэт Фарли / Зеленая Серия Вокруг Света: " Шхуна Которая Не Хотела Плавать " - читать онлайн

Сохранить .
Шхуна, которая не хотела плавать Фарли Моуэт
        Зеленая серия - Вокруг света
        Повесть современного канадского писателя Ф. Моуэта «Шхуна, которая не желала плавать» рассказывает о веселых и печальных приключениях экипажа шхуны «Счастливое Дерзание» в канадских территориальных водах. Тонкое описание природы островов, покоряющая сердце отвага путешественников, крепкий морской юмор не оставят читателя равнодушным.

        Фарли Моуэт

        Шхуна, которая не хотела плавать

        Зеленая серия — Вокруг света

        Ее друзьям, которые любили ее вопреки всем недостаткам: Клэр, Джеку, Тео, Питеру, Альберту, Энди, Ангусу, Сэнди, Дэвиду, Пегги, Джону, Дейлу, Дону и всем остальным, но особенно — Майку Доновану, который больше не будет плавать по беспокойным водам.

        Глава первая

        ЗАРОЖДЕНИЕ ИДЕИ

        Во мне прочно засел страх перед аукционами, восходящий к третьему году моей жизни. В том году мой отец зашел на аукцион, просто чтобы скоротать несколько ничем не занятых часов, и вышел оттуда ошарашенным владельцем тридцати ульев, битком набитых пчелами, а также всяческого инвентаря, необходимого пчеловоду. Не сумев избавиться от своей роковой покупки, он волей-неволей стал пасечником, и следующие два года я питался почти исключительно содовыми бисквитами и медом. Затем боги сжалились над нами, и все пчелы скончались от чего-то под названием гнилец, и мы могли вернуться хотя бы к некоторому подобию нормальной жизни.
        В моем подсознании аукционы по-прежнему ассоциируются с великими катастрофами. Обычно я бегу от них как от чумы, но в один прекрасный апрельский день несколько лет назад я также стал жертвой пенья сирен. Случилось это в сонном городке на берегу озера Онтарио, некогда главном порту для великих флотилий, которые специализировались на перевозках ячменя и исчезли где-то в начале нашего века. В этом городке обитал торговец всем, что могло потребоваться для этих шхун. Он не пожелал смириться с воцарением пара и смертью паруса и более полувека сохранял свою лавочку и запас товаров в ожидании дня, когда вновь в его дверь постучится моряк. Но так и не дождался. Он умер, и наследники решили пустить хлам старика с аукциона, чтобы перестроить лавочку в бильярдную.
        Волей судеб я оказался проездом в городке в день аукциона с молодой спутницей, к которой питал некую страсть. Да только она-то питала страсть к аукционам и, увидев объявление, потребовала, чтобы мы немедленно отправились туда. Я стиснул зубы в твердой решимости ничего не покупать, но в полутемной древней лавочке, еще благоухавшей корабельным варом, клеенчатыми дождевиками и пыльной парусиной, что-то внутри меня дрогнуло.
        Среди пристрастий, какими меня заразил отец, было романтичное, в духе Джозефа Конрада, увлечение морем и бороздящими его судами. Подобно ему я частенько отвлекался от горестей, которые накликивал на себя, и часами с головой уходил в книги о плаваниях на малых суденышках по дальним уголкам океанического мира. За десять лет до дня аукциона я бросил якорь посреди изъеденных эрозией песчаных холмов провинции Онтарио, практически так далеко от океана, как только мог забраться человек. И принялся трудиться, добиваясь, чтобы трава, деревья, овощи и сам я пустили прочные корни в эту почву. Усилия мои были тщетными. Засуха губила траву. Сосновые пилильщики, другие их собратья и кролики обдирали деревья. Проволочники уничтожали овощи. Десятилетие рабского служения скудным пескам не только не связало меня прочными корнями с Матерью Землей, но, наоборот, распалило во мне мятежный дух, о силе которого я и не подозревал, пока не очутился в старой корабельной лавке, физически соприкоснувшись с атрибутами мира, который до этого знал лишь в своем воображении.
        Я покупал. Я покупал, и покупал, и покупал. Я накупил столько корабельного добра былой эпохи, что оно еле уместилось в сарае моей высушенной убогой фермы. Я сын моего отца, а потому история с пчелами не могла не повториться и не привести к предопределенному финалу.
        Волей судеб у меня есть друг-издатель, который относится к книжному делу примерно так же, как я к обработке земли собственными руками. Джек Макклелланд — романтик, хотя при этом слове зеленеет и яростно опровергает подобные утверждения. Во время войны он командовал ТК (торпедным катером) и другими такими же стремительными корабликами, ну и, хотя после войны он вернулся в унылое однообразие делового мира, дух его остался на мостике ТК, летящего среди серых просторов Атлантики: орудия палят по смутным призракам немецких подлодок, безнадежно пытающихся избежать уготованной им судьбы. У Джека есть коттедж на озере Маскока, и там он держит старомодную, остроносую, отделанную красным деревом моторку, которая в новолуние иногда оборачивается ТК к вящей панике влюбленных парочек, бороздящих тихие воды в каноэ.
        Как-то вечерком две-три недели спустя, после того как я приобрел запас товаров усопшего владельца корабельной лавочки, мы с Макклелландом причалили в одном из баров Торонто. Был унылый день в унылом городе, так что мы простояли в баре на якоре несколько часов. Я не стенографировал то, что говорилось, и толком не припоминаю, как все это вышло, а знаю лишь, что покинули мы бар, твердо договорившись купить океанское судно и начать бороздить соленые волны.
        Мы решили заняться этим в старом стиле (и в нем и во мне есть что-то от комплекса Дрейка и Нельсона), из чего следовало, что купить мы должны старомодное судно — один из тех деревянных кораблей, на которых некогда плавали железные люди.
        Насколько нам было известно, найти такой корабль мы могли только на далеком и туманном острове Ньюфаундленд. А потому как-то утром в начале мая я прилетел в древнюю столицу этого острова Сент-Джонс, где договорился о встрече с рыжебородым, льдисто-голубоглазым ниспровергателем основ по имени Гарольд Хорвуд, который, если верить слухам, знал о разбросанных по побережью острова портовых деревушках больше всех на свете. Хотя я был с материка, а Гарольд материковых не терпит, он согласился помочь мне в моих розысках. Не знаю точно почему, но, быть может, дальнейшее знакомство с этой хроникой наведет на кое-какие мысли.
        Гарольд возил меня по десяткам рыбачьих деревушек, льнущих, точно застывшая патока, к обрывам огромного острова, о которые дробятся океанские валы. Он показывал мне суденышки и суда от четырнадцатифутовых рыбачьих плоскодонок до истлевающего величия трехмачтовой шхуны водоизмещением в 500 тонн. К несчастью, суда, достаточно надежные, чтобы сняться с причала, не продавались, а те, которые соответствовали моим средствам (Джек благоразумно назначил верхний предел в тысячу долларов), были либо настолько стары и изношены, что их палубы поросли мочегончиками (местное название одуванчиков), либо ушли на заслуженный отдых на дне гавани, так что над водой торчали только их надстройки.
        Время иссякало, а мы не двигались с места. Рыжая борода Гарольда торчала под все более и более воинственным углом; его льдистые глаза пробуравливали насквозь, а настроение все ухудшалось и ухудшалось. Он не привык терпеть неудачи, и ему они пришлись очень не по вкусу. С его подачи в газетах была опубликована заметка о приезде материкового богача, который ищет местную шхуну.
        Два дня спустя он сообщил мне, что нашел идеальное судно. Небольшая двухмачтовая шхуна, сказал он, из тех, что тут называют южнобережными лоханками. Не могу сказать, что это прозвище так уж меня очаровало, но к этому времени и я почти отчаялся, а потому согласился поехать посмотреть ее.
        Она покоилась, вытащенная на берег у Грязной Ямы, рыбачьей деревушки на восточном побережье полуострова Авалон,  — побережье, которое почему-то называется Южным берегом. Ну, разве потому, что находится к югу от Сент-Джонса, а Сент-Джонс (во всяком случае, в собственных глазах) является центром вселенной.
        Туристические карты утверждают, что Грязная Яма соединена с Сент-Джонсом приличным шоссе. Это типичный ньюфаундлендский розыгрыш. Грязная Яма никак с Сент-Джонсом не соединена, если не считать узенькой тропы, которую, согласно поверью, проложил несколько веков тому назад очень дряхлый карибу, который был не только слеп, но и хромал на все четыре ноги.
        Как бы то ни было, нам потребовалось шесть часов, чтобы проехать по его следам. Был весенний день, типичный для восточного берега. С моря задувал ураганный ветер, хлеща по машине косыми струями дождя. Туман с Большой ньюфаундлендской банки, постоянно таящийся в засаде у прибрежных вод, теперь перелился через высокие мысы, закрыв обзор. Ведомый врожденным инстинктом, унаследованным от предков-мореходов, Гарольд каким-то чудом не сбился с пути, и незадолго до десяти в кромешной тьме мы прибыли в Грязную Яму.
        То есть мне пришлось положиться на заверения Гарольда: в свете фар нельзя было различить ничего, кроме дождевых струй и тумана. Гарольд вытащил меня из машины и секунду спустя замолотил кулаками в невидимую дверь. Она приоткрылась и впустила нас в крохотную, ярко освещенную, тропически жаркую кухню, где меня представили братьям Майку и Пэдди Холлоханам. В толстых, домашней вязки фуфайках, тяжелых резиновых сапогах и черных саржевых брюках они выглядели как парочка контрабандистов, сошедших со страниц Роберта Льюиса Стивенсона. Представляя меня, Гарольд объяснил, что я тот самый «материковый» и приехал посмотреть их корабль. Братья не стали тратить время зря: снабдили меня клеенчатым плащом и зюйдвесткой, а затем вытащили под дождь и ветер.
        Дождь хлестал с таким шумом, что почти заглушал грохот прибоя, дробившегося о скалы словно бы прямо подо мной и на довольно близком расстоянии.
        — Ночка в самый раз, чтоб сесть на рифы!  — жизнерадостно проорал Пэдди.
        И в самый раз, чтобы свалиться с обрыва и сломать шею. Возможность, которая имела более близкое касательство ко мне, пока я следовал по пятам за Пэдди вниз по крутой тропе, до того скользкой, что нормальная коза хорошенько подумала бы, прежде чем ступить на нее. Фонарь Пэдди, в целях экономии заправленный нерафинированным рыбьим жиром, лишь символически подмигивал слабым огоньком сквозь густое облако вонючего дыма. Впрочем, он оказался очень полезным: благодаря ему я мог следовать за своим вожатым, полагаясь исключительно на свой нос.
        Двадцать минут спустя я больно стукнулся о Пэдди и столь же больно об меня стукнулся Майк, который шел по моим пятам. Пэдди выставил фонарь вперед, и передо мной сумасшедшим виденьем возникло его лицо гнома, залитое дождем и почти рассеченное пополам широченной усмешкой.
        — Вот, значит, она, шкипер! Лучшая лоханочка на всем Южном берегу Ньюфаундленда!
        Я ничего не увидел, протянул руку и прикоснулся к чему-то выгнутому и мокрому. Пэдди придвинул фонарь поближе, и в его бликах я разглядел зеленую краску самого гнусного оттенка, какой только мне приходилось видеть. Мне тут же припомнился голый живот давно уже мертвого немца, с которым довелось делить окопчик в Сицилии. Я отдернул руку как ошпаренный.
        Майк заревел мне в ухо:
        — Ну, посмотрел ее, милок, так пошли домой, выпьем по капельке.
        Майк и Пэдди тут же упорхнули, предоставив мне вволю спотыкаться позади них.
        Вновь водворившись в безопасность кухни, я узрел Гарольда, который и не думал покидать это теплое убежище. Позднее он объяснил, что счел нетактичным присутствовать при моем первом общении с моей первой любовью. Гарольд такой деликатный человек!
        К этому моменту я промок насквозь, впал в уныние и промерз до мозга костей; но тут за меня взялись братья Холлохан и их престарелая матушка, которая появилась из задней комнаты. Для начала они скормили мне большую тарелку солонины и турнепса, сваренного с соленой треской, что вызвало у меня пылающую жажду. И тут братья поставили на стол кувшин скрича.
        Скрич — чисто ньюфаундлендский напиток. В давние времена он изготовлялся с помощью кипятка, который наливался в бочонки из-под рома для растворения ромовых остатков, буде они там имелись. В полученную таким способом черную жижу добавлялись патока и дрожжи. Смесь эту оставляли хорошенько перебродить, а потом дистиллировали. Иногда пару-другую деньков ее настаивали на порядочном куске жевательного табака.
        Но на смену старым рецептам пришли новые, и нынешний скрич — птица совсем иного полета. Это карибский ром самого паршивого качества. Его ньюфаундлендские власти разливают в бутылки с этикеткой «Скрич» и продают беднягам, которым жизнь надоела. Нынешний не так пробирает, как прежний, но этот недостаток можно исправить с помощью добавки лимонного экстракта — его и исправляют. Обычно скрич подают разбавленным кипятком. При таком его почти газообразном состоянии алкоголь поступает в кровь в мгновение ока. И не пропадает зазря в пищеварительном тракте.
        Это было мое первое знакомство со скричем, и никто меня не предостерег. Гарольд откинулся на спинку стула со злоехидным блеском в глазах и упоенно наблюдал, как я стараюсь утолить жажду. Во всяком случае, такое у меня осталось впечатление, но мои воспоминания о дальнейших событиях этого вечера несколько смутны.
        Позднее мне было суждено выслушивать обвинения Джека, что я купил нашу шхуну, когда был пьян, или же купил ее, ни разу не увидев, или и то и другое вместе. «Другое» в любом случае неправда. Пока я сидел в ошеломительной жаре кухни, а давление пара в моих котлах поднималось до максимума, братья Холлохан прибегли к магии своих ирландских предков и сотворили для меня образ своей малютки-шхуны такими яркими красками, что я видел ее столь же ясно, как если бы она находилась в кухне перед нами. Когда в конце концов я упал на шею Пэдди и сунул пачку банкнот в его руку, словно обтянутую акульей кожей, меня переполняла чудеснейшая уверенность, что я нашел-таки идеальный корабль.
        Утром на обратном пути в Сент-Джонс Гарольд пел хвалы простосердечным, кристально честным, богобоязненным ирландским рыбакам Южного берега.
        — Они тебе последнюю рубашку отдадут с первого взгляда,  — сказал он.  — Щедры душой! Боже ты мой, во всем мире им нет равных. Вам повезло, что вы им пришлись по сердцу.
        В определенном смысле Гарольд был, пожалуй, прав. Не придись я по сердцу братьям Холлохан, так, возможно, я остался бы в Онтарио и, того гляди, стал бы добропорядочным обывателем. Я не питаю зла к Холлоханам, но надеюсь, что больше никогда не попадусь, как попался в тот достопамятный вечер в Грязной Яме.
        Два дня спустя я вернулся туда осмотреть мою покупку, оценить ее на этот раз трезвым (в смысле спокойным, рассудительным) взглядом. Издалека она, бесспорно, выглядела изящным корабликом, несмотря даже на свою тошнотворную окраску. Подлинный корпус шхуны, но в миниатюре — длина палубы тридцать один фут при ширине девять футов и осадке в четыре фута. Но вид у нее был грубейший! При ближайшем рассмотрении начинало казаться, что ее сколотила орда наших палеолитических предков, возможно, замечательных кораблестроителей, но орудовавших исключительно каменными топорами.
        Ее конструкция и удобства оставляли желать лучшего. Она была гладкопалубной, с тремя узкими люками для приема рыбы и шириной едва достаточной, чтобы один человек стоял там и сбрасывал треску в два смежных трюма,  — в них обоих упрямо витали миллионы давно скончавшихся рыбин. В самом носу имелся капитанский салон высотой два фута, шириной в три и длиной тоже в три, в который мог бы втиснуться один очень щуплый человек, если бы согласился принять эмбриональную позу. Имелось еще машинное отделение — темная дыра, где смутно маячил гигантский фаллос одноцилиндрового двухтактного бензомотора, чаще тактично замолкавшего.
        Ее оснастка также не была идеальной. Обе мачты были, видимо, изготовлены из пары прогулочных тростей. Штагами им служили телефонные провода и тресковые лёсы. Паруса пестрели заплатами точно разноцветная одежда Иосифа и, казалось, не уступали ей древностью. Бушприт у нее смахивал на ручку швабры и был примотан на место веревками от сетей. У меня не создалось впечатления, что Холлоханы так уж часто выходили на ней в море. Позже выяснилось, что они вообще на ней не плавали и разделяли общее убеждение всех обитателей Грязной Ямы, что любая подобная попытка почти наверное окажется фатальной.
        Не была она и чистеньким корабликом. По правде говоря, она смердела. Трюмы у нее не чистились со дня постройки и покрылись липким слоем рыбной слизи, рыбной крови и рыбных отходов толщиной в несколько дюймов. И это не было свидетельством неряшливости, как объяснили мне грязнеямцы, после того как я убил Целую неделю в попытках ее вычистить, а «делалось с толком».
        — Суть-то в том, шкипер,  — объяснил мне один,  — что лоханки-то эти строят из сырого дерева, ну и когда подсыхают, так рассыхаются. А уж там знай, конопать щели. А вот кровью да отходами они, можно сказать, сами конопатятся и уж не протекут.
        У меня ни разу не возникло причин усомниться в его словах.
        Поскольку сумма, которую потребовали Холлоханы за свой корабль, странно сказать, оказалась доллар в доллар равна той сумме, какая имелась для этой цели у меня, и поскольку это безымянное судно (Холлоханы никак не нарекли шхуну и называли ее просто «она», а иногда — «эта сука») еще не было готово поплыть к Самоа вокруг мыса Горн, мне предстояло принять очень серьезное решение.
        Вопрос, собственно, стоял ребром: либо навсегда ее бросить тут, а Джеку Макклелланду убедительно соврать, что меня, например, в Сент-Джонсе ограбили разбойники с большой дороги, либо нахально сделать вид, будто именно так и надо, а затем попытаться сотворить мореходный корабль из трухи. Но, в сущности, я трус, да и Джека мне враньем не провести, а потому я избрал второй вариант. На вопрос, где мне найти кораблестроителя для кое-каких необходимых переделок, Холлоханы рекомендовали мне Енарха Коффина, того самого человека, который построил шхуну четыре года назад. Енос, как его называли все, оказался сухопарой обезвоженной щепкой в человеческом обличии. В молодости он был мастером-корабельщиком, строившим в заливе Форчен суда для ловли рыбы на Большой банке, но когда эти флотилии отошли в область преданий, ему пришлось сколачивать суденышки для местных рыбаков. Были они изящнейшей конструкции, но сочетание бедности его заказчиков и нехватки хорошей древесины со слабеющим зрением и надвигающейся старостью несколько снизили качество его работы. Шхуна Холлоханов была последней, которую он построил, и
ей было суждено навсегда остаться последней в его жизни.
        Когда я навестил его, вооружившись симпатичной бутылкой, он жил в обширном несуразном доме с семью незамужними дочерьми. Енос оказался добродушным и говорливым. Диалект Южного берега практически невнятен для непривычного уха, а когда его на вас обрушивают с частотой пулеметной очереди, то понять уж и вовсе ничего невозможно. За первые два часа нашего знакомства я не распознал ни единого обращенного ко мне слова. Впрочем, после первого взрыва словоизвержения он поиссяк, снизил темп, и я сумел понять очень даже многое.
        По его словам, он был в восторге, что я купил шхуну, но когда услышал, какую сумму я уплатил, то спасся от апоплексического удара только потому, что тут же выпил полбутылки рома, ничем его не разбавляя.
        — Черт-те что!  — взвизгнул он, когда отдышался.  — Я-то построил ее для этих пиратов за пару сотен!
        Тут я выхватил у него бутылку и выпил вторую половину рома, тоже ничем его не разбавляя.
        Когда мы оба отдышались, я спросил, не возьмется ли он за ее починку, перестройку и вообще доведение ее до ума, и он охотно дал согласие. Мы договорились, что он поставит фальшкиль и внешний балласт; над рыбными люками соорудит каюту; снабдит ее койками, столами, рундуками и прочим необходимым внутренним оборудованием; приведет в порядок мачты, оснастку и выполнит еще сотни мелких, но крайне нужных работ. Енос прикинул, что на все это ему потребуется месяца два.
        Я вернулся в Сент-Джонс, а оттуда в Онтарио во вполне сносном настроении. Я не тревожился, будет ли наше суденышко готово к сроку, поскольку мы намеревались отправиться на нем в плавание не раньше середины лета. Иногда я писал Еносу (он не умел ни читать, ни писать), и та или иная из его энергичных дочерей присылала в ответ покрытую каракулями открытку, типичным примером которой может служить вот эта:
        «Дорогой Мистер Мот Папаша говорит ваша шхуна хорошо продвигается много рыбы в этом месяце Герт родила Нелли Коффин».
        В эти месяцы ожидания мы с Джеком предавались разным грезам и строили разные планы. Мы договорились, что я отправлюсь на Ньюфаундленд раньше его, в конце июня, на джипе, нагруженном всяческим снаряжением, и обеспечу последние штрихи, чтобы шхуна была готова к отплытию, когда в середине июля приедет Джек. Ну а тогда — поглядим. Бермудские острова, Азоры, Рио-де-Жанейро — мир ждал нашего выбора!

        Глава вторая

        «СТРАСТОЦВЕТ» УХОДИТ В МОРЕ

        Джек Макклелланд был не единственным владельцем суррогатного корабля для поисков лихих приключений, когда жизнь становилась уже вовсе невыносимой. Его моторке, она же торпедный катер, на озере Маскока ничуть не уступал гордый корабль, которым я владел десять долгих лет. Непосвященному взору он мог показаться дряхлым драндулетом из породы джипов, но в мире фантазий это был последний из чайных клиперов, бороздивший моря между Лондоном и Цейлоном.
        Для вящей убедительности по сторонам рубки он был снабжен керосиновыми ходовыми огнями — зеленый на правом борту, красный на левом. На баке вместо деревянной фигуры он нес ворот с сорока морскими саженями каната. А нос и корму украшала надпись с его названием, портом приписки и его девизом:
        «Страстоцвет» 4-й р-н г. Альбион Умри, но сделай!
        Сколько раз я плыл на нем под всеми парусами по боковому шоссе до магистрального № 50, а затем на юг, чтобы поймать пассат, и таким манером до портовых баров Торонто. Однако в настоящем плавании ему побывать не удалось вплоть до этого июньского утра, когда мы с ним взяли курс на Ньюфаундленд.
        К нашему эпохальному путешествию он был подготовлен настолько, насколько это было в моих силах. В его вместительном трюме покоились два адмиралтейских якоря (один в 165 фунтов, а другой стофунтовый). Затем три ящика морских сухарей, упакованных в 1893 году. Затем бухты растительного троса, свертки клеенки, пробковые спасательные пояса, патентованный лаг, компас с десятидюймовой картушкой и, как мог бы выразиться аукционщик, «другие предметы, слишком многочисленные, чтобы их называть». Собственно говоря, именно это и сказал аукционщик в одно прекрасное апрельское утро, когда я стал наиболее ненасытным его клиентом.
        «Страстоцвет» отчалил от песчаного холма на заре. Легкий туман окутывал обрывы Альбиона, а с запада начинал задувать попутный бриз. Чудесный день для начала великого плавания.
        И в этот первый день он покрыл расстояние поразительное для такого старого судна. С помощью попутного бриза оно пробежало на восток 650 миль, и вечером я поставил его на якорь посреди зеленого луга возле реки Святого Лаврентия на востоке от города Квебека.
        На следующее утро меня разбудил запах жарящейся грудинки. Солнце уже встало, как и лошади, на чьем пастбище я разбил мой бивак. Севернее величавая серебряная река катила свои воды к еще неблизкому морю, а южнее лошади выстроились безмолвным полукругом, созерцая «Страстоцвет», меня и таинственного незнакомца.
        Это был щупленький человечек с морщинистой физиономией и клочковатой бороденкой — неопределенного возраста, в потертых саржевых брюках, рубашке с обтрепанным воротничком и манжетами, в парусиновой куртке поверх нее. Я приподнялся и сел в своем спальном мешке, разглядывая его в некотором изумлении, ибо он деловито стряпал завтрак на моем керогазе, пустив для этого в ход мою сковородку, мои яйца, мою грудинку и м ой кофе. Он заметил, что я пошевелился, и посмотрел на меня.
        — С добрым утречком, сэр,  — вежливо сказал он.  — Вам как яички приготовить?
        Видимо, я за ночь обзавелся новым матросом. Однако у меня не сохранилось ни малейших воспоминаний, как это произошло, а если мой ум начал заходить за разум, признаваться в этом я не собирался.
        — С добрым утром,  — ответил я осторожно,  — желтком вверх и не сильно поджаренные. Кофе черный.
        — Есть, сэр. Сию минуту, сэр.
        Тайна разъяснилась, пока мы завтракали.
        Мой новый товарищ — звали его Уилбер — объяснил, что он моряк с Ньюфаундленда и на рассвете пустился в путь на восток к Сент-Джонсу, но тут увидел «Страстоцвет». Небрежный взгляд в окно подсказал ему, что перед ним корабль, замаскированный под джип, а потому с истинно моряцким компанейским духом он пригласил себя на борт.
        Уилбер оказался ценнейшим приобретением. Он провел в море почти сорок лет — во всяком случае, так он сказал. Пока мы катили на восток в это утро по берегу могучей реки, он указывал мне на встречные суда и рассказывал всякие истории про их команды — истории, осмелься я их напечатать, превратили бы Генри Миллера в поставщика викторианских детских стишков.
        Уилбер был прирожденным рассказчиком и ни на минуту не переставал плести кружева своих былей и небылиц, пока мы не пересекли Нью-Брансуик и не въехали в Новую Шотландию. К этому времени я просидел за рулем десять часов и утомился. Тут Уилбер предложил сменить меня у штурвала, заверив, что еще не построено судно, которым он не сумел бы управлять, и я с радостью поменялся с ним местами.
        Я благодарно смежил вежды и заснул. Десять минут спустя «Страстоцвет» высвистал всех наверх треском, который явно возвещал конец вселенной. Уилбер столкнул нас с бортом огромного грузовоза, нагруженного бревнами по самую ватерлинию.
        Выяснилось, что оба судна отделались самыми пустячными повреждениями, потому что крепкий носовой ворот «Страстоцвета» ударился о гигантскую тракторную покрышку, подвешенную, точно кранец, к борту грузовоза. Удар, пришедшийся по моей психике, гордости Уилбера и душевному равновесию верзилы, хозяина грузовоза, был много тяжелее; но ведь мы находились в Новой Шотландии и знали, чем исцелиться. Уселись все втроем на краю придорожной канавы, распили бутылочку рома и расстались задушевными друзьями. И я и водитель грузовоза удовлетворились объяснением Уилбера, который виновато признался, что хотя он способен управлять любым кораблем, когда-либо ходившим под парусами, но вот с моторными лодками ему дела иметь не приходилось.
        Я сел за руль. «Страстоцвет» теперь двигался как-то странно, чуть боком, точно краб. Поскольку ни Уилбер, ни я механиками не были, мы не поняли, что его румпель (сухопутные крысы назвали бы это рулевой тягой или еще чем-нибудь, столь эзотерическим) сильно погнулся. Через час-другой я с этим полностью свыкся — в отличие от встречных машин. Они словно бы не могли решить, какое направление мы выбираем, и многие съезжали на гаревую обочину, пропуская нас.
        Начало смеркаться, и мы обнаружили, что наши электрические носовые огни столкновение тоже вывело из строя, но зато наши ходовые огни были хорошо заправлены керосином, мы зажгли их и смогли поехать дальше, хотя и снизив скорость.
        И тут я вынужден заметить, что новошотландцы, некогда знаменитые мореходы, видимо, поутратили дух своих предков. Во всяком случае, суда, встречавшиеся нам после наступления темноты, словно бы понятия не имели о правилах, как расходятся бортами. Мы приближались к ним, наш фонарь на правом борту был пылающе-красным, на левом — пылающе-зеленым, а они шарахались, словно повстречали «Летучего Голландца». Некоторые подавали сигналы бедствия столь голосисто, что нам оставалось лишь бросить якорь до конца ночи, как мы и сделали в деревушке Пагуош.
        Некогда смиренный поселок ловцов омаров Пагуош теперь знаменит своими учеными конференциями, на которые со всего света съезжаются прославленные мыслители и где их приветствует Сайрус Итон, американский капиталист. Я слышал про него, а потому повернул «Страстоцвет» на шоссе, ведущее к его загородному дому. Мистер Итон был в отъезде, и дежурный секретарь, несмотря на мои прозрачные намеки, не предложил нам с Уилбером гостеприимства этого дома. Отношу этот щелчок по носу на счет того, что я не капиталист. Быть просто мыслителем явно недостаточно.
        В конце концов мы причалили на ночь во дворе ловца омаров по имени Ангус Мака, обаятельнейшего человека с гэльскими отзвуками в речи. Он проводил нас к себе в дом, где его супруга накормила нас по уши жареной макрелью. Кроме того, Ангус взялся починить наши носовые огни, а румпель оказался ему не под силу.
        Следующий день плавания никакими происшествиями не ознаменовался. Еще до полудня мы достигли Порт-Хоксбери на острове Кейп-Бретон, где разыскали старинного моего морского приятеля Гарри Лэнгли, у которого приобрели не только пятьдесят морских саженей якорной цепи (под ее тяжестью «Страстоцвет» так осел, что его кормовая палуба находилась лишь в нескольких дюймах над поверхностью шоссе), но и картонку мыла, мылящегося в соленой воде.
        Мыло это прибыло из заморских стран в 1887 году на борту английского парохода «Центурион». Ныне корпус «Центуриона» догнивает на дне сиднейского порта, но его мыло создано из более вечного материала, чем какой-то там английский дуб и шведская сталь. Гарри заверил меня, что более долговечного мыла мне нигде не найти; и сказал святую правду: десять лет спустя после приобретения этого ящика я все еще не покончил с первым куском, и, наверное, пройдет еще десять лет, прежде чем он достаточно размягчится и даст первую пену.
        На исходе того же вечера мы добрались до северо-восточного кончика Кейп-Бретона, до Норт-Сидни, откуда автомобильный паром бежит через пролив Кабота к Ньюфаундленду — через девяносто миль одних из самых бурных вод в мире.
        Тут я вынужден прервать записи в судовом журнале «Страстоцвета» и ввести пару-другую слов о великом острове, которому в грядущие месяцы и годы предстояло стать неотъемлемой частью моей жизни. Я и не попытаюсь описывать его заново, ибо такое описание уже существует, и я не думаю, что сумею его превзойти. И, не краснея, присваиваю его. Взято оно из книги под названием «Эта окруженная морем скала», написанной Джоном Девиссером и Фарли Моуэтом:
        «Ньюфаундленд принадлежит морю. Расположенный точно колоссальная гранитная пробка в горловине залива Святого Лаврентия, он повернулся спиной к материку, отгородившись от него скальным бастионом своего грозного западного берега длиной в триста миль. Остальные его берега обращены к открытому морю и до того изрезаны и изогнуты бухтами, заливами, проходами и фиордами, что подставляют Атлантике более пяти тысяч миль береговой линии. Повсюду подводные рифы и скалы (называемые с жуткой конкретностью «потопителями») только и ждут случая пропороть днище беспечного судна. И все-таки берега эти — истинный мир мореходов, ибо предлагают им безопасных гаваней без числа.
        Еще совсем недавно значение имели только берега острова. Холмистые плато его внутренних областей, покрытые темными борами на севере, но совершенно лысые на юге, оставались неведомыми землями. Ньюфаундленд был тогда, да и остается теперь, истинно морской землей, возможно родственной той другой морской земле, которая звалась Атлантидой; однако Ньюфаундленд не был поглощен зеленой бездной, но каким-то образом был занесен ветрами к нашим берегам, где и остался невольным изгнанником, вечно устремленным назад, на восток. И это не просто фантазия. Ведь Ньюфаундленд — это самый восточный край Северной Америки, настолько далеко вдающийся в Атлантику, что его столица Сент-Джонс лежит в шестистах милях к востоку от Галифакса и почти в тысяче двухстах милях восточнее Нью-Йорка».
        Возможно, проза Моуэта несколько высокопарна, но суть описания верна.
        Плавание через пролив Кабота было первой встречей «Страстоцвета» с соленой водой. Незадолго до полуночи я загнал его на борт громоздкого плоскобокого чудища, лишенного даже намека на мореходные качества, наименованного «Уильям Карсон» и построенного канадским правительством, чтобы оно плавало взад-вперед по проливу, связывая Ньюфаундленд с остальной страной. Эта штука (нет, судном ее назвать никак нельзя) примерно столь же благодушна, как старая коза с воспалившимся выменем, и почти столь же красива. В своем вспученном брюхе она способна перевозить несколько сот легковых машин и грузовиков и в этот вечер была полна под завязку. Каждая машина была надежно принайтовлена к швартовым рымам, приваренным к палубе; впрочем, «надежно» тут, пожалуй, не то слово.
        Отплыли мы в полночь. К двум часам ночи «Карсон» переваливался на валах, накатывающихся с траверза, и вздымал высокие бока под ударами северо-западного ураганного ветра, задувавшего со скоростью пятьдесят миль в час. Его человеческий груз цеплялся за все, что можно, или перекатывался на койках, подтягивая стонами пронзительным завываниям ветра. Внизу, в трюме для машин, весь ад сорвался с цепи.
        Так называемый моряк, закрепивший «Страстоцвет», видимо, только-только покинул родительскую ферму в Саскачеване. Иначе он сообразил бы, что четырех отрезков четвертьдюймового троса, может, и достаточно, чтобы удерживать на месте невесомую скорлупку стандартной североамериканской легковушки, но для двухтонного джипа, нагруженного тремя тоннами всяческих металлических изделий, они окажутся не крепче тонкого шпагата.
        «Страстоцвет» сорвался с якоря. Вначале среди тесно поставленных машин ему не было где толком развернуться. Но за полчаса он сумел расчистить себе местечко. Всякий раз, когда «Карсон» ухал тяжелым рылом в ложбину между волнами, мой «Страстоцветик» кидался вперед и утыкался в корму «понтиака», принадлежавшего капитану ВВС Соединенных Штатов, пребывавшему в Стивенвилле на Ньюфаундленде. Всякий раз, когда «Карсон» задирал нос или тяжело присаживался на жирную задницу, «Страстоцвет» атаковал кормой и таранил буксировочным крюком радиатор «кадиллака» одного из капитанов промышленности, которые по приглашению премьер-министра Джои Смолвуда начинали превращать Ньюфаундленд в свои поля счастливой охоты.
        Несколько укоротив эти две машины, «Страстоцвет» обрел достаточно простора, чтобы порвать их узы, и тогда они уже втроем принялись дружно бросаться в атаку то вперед, то назад. Последовавшая цепная реакция учинила на нижней автомобильной палубе разгром, которого мир, пожалуй, не видывал с тех пор, как Клавдий Тиберий выгнал на арену Колизея триста африканских слонов при помощи сорока нубийских львов.
        Процесс разгрузки по прибытии в порт назначения Порт-о-Баск был весьма оживленным и интересным. Высказывания владельцев, когда они спускались на пристань востребовать свои искалеченные машины и организовать буксировку, были сочными и глубоко искренними.
        «Страстоцвет», хотя и выглядел так, словно несколько месяцев нес ледокольную службу, съехал с парома своим ходом. Видимо, никаких серьезных внутренних повреждений он не получил. И, как благоговейно заметил Уилбер, был «ну прямо в ажуре!».
        Плавание в пятьсот пятьдесят миль поперек Ньюфаундленда свелось к долгим упражнениям в мазохизме. В те дни Трансканадское шоссе было еще голубой мечтой, лелеемой в основном политиками в Оттаве и в Сент-Джонсе. Реальность же оказалась настолько жуткой, что справляться с ней было под силу только джипу или танку, ну и, может быть, верблюду. Лишь у немногих путешественников хватало дерзости проверить это на опыте. Большинство предпочитало грузить свои машины на товарные платформы в Порт-о-Баске и отправлять в Сент-Джонс по железной дороге. Я бы, наверное, поступил так же, если бы Уилбер не заверил меня, что он ездил по этой дороге тысячи раз и все было тип-топ.
        И он не соврал. Тип-топ, возможно, и было, а вот дороги не имелось. Нам понадобилось пять суток, чтобы добраться до Сент-Джонса, и к тому времени «Страстоцвет» находился при последнем издыхании. Полетело семь покрышек; он лишился последних двух рессор (амортизаторы дали дуба уже много лет назад), а также глушителя и уверенности в себе. Он прибыл в Сент-Джонс совсем одряхлевшим больным кораблем, но, черт побери, он прибыл туда под собственными парусами!
        Уилбер расстался со мной в Сент-Джонсе. Я спросил его, где он желает сойти на берег, и по его указаниям нашел на окраине конгломерат серых корпусов. Выглядели они неописуемо мрачно и отталкивающе.
        — Ты уверен,  — спросил я,  — что тебе сюда?
        — Да, сынок,  — радостно ответил Уилбер.  — Это психушка, значит, мне сюда.
        Так и оказалось. Уилбера встретили у дверей с такой же радостью, с какой он вошел в них. Кто-то из встречавших, стажер, если не ошибаюсь, все мне объяснил. Он сказал, что Уилбер был пациентом сент-джонской психиатрической больницы уже почти двадцать лет. Он никогда никому лишних хлопот не доставлял, но время от времени сбегал и отправлялся «поплавать». В своем воображении он тоже был моряком, избороздившим семь морей, но через два месяца начинал скучать и возвращался домой.
        Уилбер долго тряс мне руку и от души благодарил.
        — Как тебе понадобится товарищ в плавании, так ты сразу ко мне, шкипер,  — сказал он на прощание.
        Может, я так и сделаю; ведь мне доводилось плавать со многими и многими, кто мне нравился куда меньше.

        Глава третья

        МОРСКАЯ НЕВЕСТА

        Хотя к Ньюфаундленду я питаю самые лучшие чувства, Сент-Джонс не принадлежит к числу моих любимых городов. Нет, его внешний облик никаких нареканий не вызывает: старинный городок, приятно обветшалый, раскинувшийся на крутых склонах над сказочной гаванью. Не питаю я антипатии и к подавляющему большинству его обитателей, особенно к тем, кто трудится на судах у причалов, или к тем, кто не считается с тем, что это столичный город, и продолжает заниматься рыболовством как истинные дети моря и жить в домиках, лепящихся по обрывам вдоль Прохода — пролива, ведущего в гавань.
        Моя неприязнь к Сент-Джонсу порождается тем обстоятельством, что он — паразит. На протяжении минимум трех веков он был пиявкой, которая, притаившись за оградой величавых скал, высасывала кровь из рыбаков, прямо-таки захлебывалась ею. В начале шестидесятых в нем на душу населения все еще приходилось больше миллионеров, чем в любом другом городе Северной Америки, включая Даллас в Техасе. Состояния эти были нажиты беспощадным ограблением рыбаков, которых до 1949 года, когда Ньюфаундленд стал членом Канадской конфедерации, торговцы эксплуатировали в чисто средневековом духе. Торговцы, чьи огромные склады и конторы окаймляли Уотер-стрит, именовались «пиратами с Уотер-стрит» (прозвище, рожденное беспомощной горечью). Они служили объектом пассивной, но непреходящей ненависти, а в ответ выработали в себе презрительное пренебрежение к людям. Полностью ориентированные на Англию, они культивировали английское произношение, детей отправляли учиться в Англию и ньюфаундлендцами были лишь по названию.
        Особый аромат, который они придавали городу, все еще сохраняется, сочетаясь с тлетворным запашком коррупции, которая, хотя и не блещет оригинальностью, ни в чем не уступит никакой другой. Политика на Ньюфаундленде всегда строилась в духе банановой республики, или — точнее — тресковой республики. Диктатура лишь слабо маскировалась протертым до дыр ветхим плащом демократии. В Сент-Джонсе заправляли некоторые из самых неблагоуханных фигур в истории Северной Америки, и пока еще нет никаких признаков, что наступит день, когда старая система рухнет.
        Я не стал задерживаться в городе и в тот же вечер двинулся по Тропе Карибу вдоль Южного берега. Кашляя, трясясь словно от болезни Паркинсона, но не сдаваясь, «Страстоцвет» медленно всю длинную ночь совершал свой путь на юг. На рассвете он взобрался на последний холм перед Грязной Ямой и продрейфовал по усыпанному камешками склону к деревне. Я предоставил ему самому выбирать дорогу между валунами и сосредоточил внимание на панораме внизу.
        Маленькая гавань, всего лишь щель в изгибе береговых обрывов, выглядела безмятежной в перламутровом свете раннего утра. Тридцать-сорок лодок дремали у причалов точно спящие гаги. А на берегу в серебристо-серый узор, окаймляя бухту, слагались ажурные сушилки для рыбы, пристани, помосты и рыбные лавочки. От кромки воды вверх по склону карабкались двухэтажные кубические домики с плоскими крышами, щеголяя пестротой и яркостью окраски. Прямо подо мной распростерся рыбозавод, из его железной трубы поднимался маслянистый дым.
        Сонная, дышащая приятным покоем картина, ничем не отличающаяся от остальных тысячи трехсот ньюфаундлендских рыбачьих поселков, которые в те дни продолжали цепляться, как цеплялись веками, за резные берега огромного острова. Я взирал на эту картину с удовольствием, которое мало-помалу переходило в тревогу.
        Чего-то не хватало — и чем-то этим была шхуна моей мечты. Ей полагалось бы чуть покачиваться там, внизу у причала, безупречной, прелестной, ожидающей точно невеста — своего суженого: вот-вот он придет к ней. И суженый пришел, был здесь, был в эту самую минуту, а вот от морской невесты не было ни следа.
        «Страстоцвет» прорвался сквозь последний каменный барьер на козьей тропе, змеившейся к рыбозаводу, икнул раз-другой и тихо испустил дух. Когда я попытался завести его, он только жалобно повизгивал. Я выбрался на тропу, и путь мне преградил крохотный мальчуган, который подобно гному словно бы выскочил из усыпанного камнями склона. Белобрысый, в резиновых сапогах на несколько размеров больше, чем следовало, со шмыгающим носом и застенчивой улыбкой. Я спросил его, где мне найти дядю Еноса Коффина (в таких деревушках любой мужчина старше пятидесяти лет именуется «дядей» теми, кто его помоложе), и он ткнул пальцем в большой дом, исчерченный горизонтальными широкими полосами — лиловыми, канареечно-желтыми и охристо-красными.
        На секунду я должен отвлечься и указать, что до вступления в Конфедерацию мало кто из ньюфаундлендцев в рыбачьих селеньях мог расщедриться на магазинную краску. Они изготовляли собственную из охристой глины, растертой в рыбьем жире и морской воде. Когда краска эта высыхала, на что уходило до года, она обретала цвет запекшейся крови. Не слишком-то веселенький оттенок, и за долгие века тамошние жители изголодались по ярким цветам. Вскоре после того как остров стал частью Канады, его наводнили всевозможные коммивояжеры, в том числе и москательных фирм. Наводнили его и наличные, в результате федерального пособия на младенцев и пенсий по старости. Значительная часть этих денег тут же была обменяна на краски. Опьяненные обилием ярких цветов, обитатели деревушек часто не удовлетворялись просто красным, или травянисто-зеленым, или будуарно-розовым домом и красили свои жилища разноцветными горизонтальными, вертикальными и даже диагональными полосами. При взгляде в туманный день с моря на расстоянии нескольких миль их тона ласкали глаз. При взгляде в солнечный день с близкого расстояния даже сильные мужчины
пошатывались.
        — Спасибо,  — сказал я.  — А ты случайно не знаешь, где стоит шхуна, которую продали Холлоханы?
        Лицо мальчугана просияло. Он повернулся и зашаркал между двумя обветшалыми складами, а я пошел за ним. Проулок привел нас к основанию жердяного и невероятно шаткого помоста (как там называют рыбацкие пристани) из ободранных хлыстов тонких лиственниц.
        У помоста стояло судно.
        Вернее, лежало наполовину в воде, так как был отлив, среди богатейшей коллекции битых бутылок, гниющих водорослей, дохлой рыбы и неведомых, покрытых илом предметов. Я пробрался по пропитанным рыбьим жиром слегам помоста и остановился перед шхуной моей мечты.
        К корпусу ее, с тех пор как я ее видел, никто не прикасался, и с голых досок обшивки лохмотьями свисали остатки ее зеленой краски, точно изъеденной экземой. Ее днище, лишившееся последних следов сурика и намазанное мазутом, жирно блестело. Палубы зияли дырами люков, разошедшимися швами; между нестругаными новыми досками тянулись длинные черные потеки вара там, где кто-то конопатил на скорую руку. Грот-мачта была сломана в десяти футах над палубой, а фок-мачта, ничем не закрепленная, покачивалась под жутковатым углом в мольбе к глухим и слепым небесам.
        Но сильнее всего кровь холодела при виде гигантской неокрашенной, смахивающей на ящик надстройки, которую кое-как присобачили к палубам. Массивная, она тянулась от кокпита до подножья фок-мачты. Больше всего она походила на гигантский саркофаг. Казалось, кораблик, чувствуя, что умирает от какой-то неизлечимой и омерзительной болезни, взвалил себе на спину собственный гроб и пополз к кладбищу, но не добрался и умер там, где покоился теперь.
        От этого зрелища я онемел, но на моего маленького мокроносого проводника оно произвело прямо обратное впечатление. Он в первый раз заговорил:
        — Господи Иисусе, сэр!  — сказал он.  — До чего ж красивый, а?
        Я не сразу отправился к Еносу. Хоть я человек мирный, но руки у меня чесались убить его на месте. А потому я снова забрался в «Страстоцвет» и, как у меня в обычае, когда я попадаю в сложную ситуацию, откупорил бутылку.
        В этот момент заботил меня в основном Джек Макклелланд. Джек должен был приехать в Грязную Яму через две недели, готовый отправиться в наше плавание. Джек принадлежит к тем изысканным Фортуной людям, которым чужды слабости простых смертных. Он — Человек, Который Умеет Доводить Дело До Конца, и ждет того же от своих присных. Он не взывает к Судьбам, он отдает им распоряжения. Он отдает распоряжения всем, получил их от него и я.
        «Пятнадцатого июля в 7 ч 30 мин мы поплывем из Ньюфаундленда курсом на ближайший пальмовый островок, где проведем лето, наслаждаясь сибаритским существованием. Ясно?»
        Таковы были его напутственные слова мне. И я практически не сомневался, что он не удовлетворится тем, чтобы провести лето в Грязной Яме.
        После первого приложения к бутылке я все еще планировал пришибить Еноса, сослаться в суде на то, что я психически ненормален, добиться, чтобы меня поместили в психбольницу Сент-Джонса, и коротать там время в обществе Уилбера, пока Джек про меня не забудет. Приложившись еще два раза, я решил развести пары и отбыть на «Страстоцвете» в одно уютное местечко на границе Канады с Аляской, где хоть отбавляй археологических изысканий касательно древности первых людей в Америке. Однако «Страстоцвет» не заводился ни в какую, так что я приложился еще разок-другой и пришел к выводу, что останусь пока там, где нахожусь сейчас, и поищу путь к забвению попрямее.
        Семь энергичных дочерей Еноса наткнулись на меня там, когда галопировали на рыбный завод к началу первой смены. Добрые, чуткие девушки.
        Одна уложила мою голову на могучие колени, а вторая отправилась искать Еноса. Попозже они всей компанией препроводили меня-то есть отнесли на руках — в родительский дом выше по склону, где и уложили без дальних разговоров в постель.
        Проснулся я поздно вечером отнюдь не в радужном настроении. Но дочери Еноса были так радушны и окружали меня таким заботливым вниманием (включая обильную кормежку — языки и щечки трески), что я не устроил Еносу нахлобучку, какую следовало бы. На мой упрек, что он меня страшно подвел, мне было отвечено тоном оскорбленной невинности:
        — Чего ж вы не сказали-то, что вам она спешно нужна? Да знай я, так она бы у меня месяц назад готова была. Да вы не тревожьтесь, мил человек. Я утречком с Оби Мэрфи договорюсь, и вдвоем-то мы ее до ума за неделю доведем. И вот что, шкипер, у вас, случаем, еще бутылочки не окажется, а? Желудок у меня последние дни ну прямо бунтует.
        Поскольку волей случая и у меня желудок ну прямо бунтовал, я отыскал еще бутылочку, и вскоре во мне опять взыграл оптимизм.
        А если у ньюфаундлендцев из рыбачьих селений есть общее качество, так это оптимизм. И он им ох как нужен. Без него они давным-давно вернули бы свой остров чайкам и тюленям. А с ним они творят чудеса. Пока хватает оптимизма, они самые умелые, самые закаленные и самые веселые люди на земле.
        Когда на следующий день Енос и Оби Мэрфи (добродушный молодой рыбак богатырского сложения) принялись трудиться над шхуной, моей главной обязанностью стало обеспечивать им надлежащий уровень оптимизма. А потому мне пришлось совершать регулярные рейсы между Грязной Ямой и Сент-Джонсом, ближайшим местом, где можно было разжиться оптимизмом. Я отправлялся в город рано поутру, добирался до него сильно за полдень, ставил джип чиниться, старался купить для шхуны такие жизненно важные предметы, как паруса, насосы и так далее (об этом подробнее в своем месте) и приобретал галлон-другой оптимизма у самогонщика, товар которого был заметно качественнее и дешевле, чем то, что можно было купить в государственном винном магазине. Затем я ехал назад всю ночь, добираясь до Грязной Ямы как раз вовремя, чтобы подготовить Еноса и Оби для предстоявших им дневных трудов.
        Время шло, и плавать по Тропе Карибу стало заметно легче. «Страстоцвет» мало-помалу обтесал худшие из камней и изжевал большинство пней. К тому моменту, когда он завершил последний рейс, тропа обрела такое сходство с вполне сносным шоссе, что обитатели Южного берега были подвигнуты выразить свою благодарность Делом. Они подали властям петицию о том, чтобы назвать тропу «Проезд «Страстоцвета». И, возможно, правительство пошло бы им навстречу, если бы премьер-министр Джои Смолвуд не опасался, что стоит ему признать существование этой дороги, и он обязан будет поддерживать ее в порядке.
        Причина, почему я охотно совершал эти долгие путешествия, заключалась в том, что иначе мне неминуемо пришлось бы помогать Еносу и Оби, а об этом и помыслить было страшно. И несколько дней я благополучно увиливал от таких помышлений, но затем Енос начал пришивать фальшкиль и прилаживать две тысячи фунтов чугунного балласта. Тогда понадобилась лишняя пара рук, и предоставить ее был вынужден я. Чтобы передать весь аромат условий работы, лучше всего будет обратиться к тогдашним моим заметкам.
        «Судно помещалось в крохотном доке, над которым господствовал рыбозавод. Все стоки человеческого или животного происхождения с этого завода, на котором сто сорок семь мужчин, женщин и детей обрабатывали в день около 100 000 фунтов рыбы, поступали в наш док из десятидюймовой канализационной трубы, изрыгавшей их на нас через нерегулярные интервалы. При отливе белесые внутренности покойных рыб покрывали корпус скользкой мозаикой и фестонами повисали на всех его канатах. Воздух, и без того достаточно ядовитый, отравлялся газами из цеха, где изготовлялась костная мука. Те рыбьи внутренности, которые не попадали в сточные воды, превращали в вонючий желтый порошок, который сеялся с небес на наши обнаженные головы, точно пепел крематория. Вонь была такой ужасной, что по сравнению с ней четыре деревянные бочки на конце помоста, в каковые Оби имел обыкновение бросать свежие тресковые печени, чтобы в жарких лучах солнца они растеклись жиром, прямо-таки приятно благоухали. Наша одежда, кожа, волосы становились липкими от миазм давно скончавшейся трески, и, разумеется, каждый дюйм судна был покрыт густым
слоем…»
        В такой ситуации человеку требовался весь подручный оптимизм.
        Однако даже весь наличествовавший на Ньюфаундленде оптимизм не мог заставить нас совершить невозможное, и по мере приближения дня приезда Джека мне уже не удавалось скрывать от себя, что маленькая шхуна не будет готова отплыть по расписанию.
        К десятому июля она все еще не обзавелась необходимым рангоутом, снастями, парусами, вином и еще множеством абсолютно необходимых предметов. Нужного количества насосов у нее тоже не было. Поздно вечером десятого мы кончили смолить ее швы и красить днище и с приливом вывели ее к пристани. Она тут же продемонстрировала самую характерную свою особенность, как показало будущее. Она текла так, как ни одно судно, какие я только видел до и после. Где им!
        Вода вливалась не через какие-то конкретные отверстия, а словно поступала в процессе прямо-таки дьявольского осмоса через все поры. Ее приходилось откачивать каждый час и между часами, только чтобы удерживать на минимальном уровне. О том, чтобы откачивать больше, чем ее вливалось, и вопроса не вставало: нас же было всего трое, и одновременно мы могли приводить в действие лишь три насоса.
        Явное желание маленькой шхуны совершить харакири ничуть не беспокоило ни Еноса, ни Оби. От Еноса я услышал фразу, которая в течение нескольких следующих лет словно вечным эхо шелестела у меня в ушах.
        — Суда Южного берега все маленько текут, как их на воду спустят,  — мягко успокоил меня Енос.  — А поплавают денек-другой, так и берут свое.
        Как и во всем, что мне говорил Енос, доля правды тут была. Суда Южного берега свое, бесспорно, берут. Берут немыслимое количество соленой воды в трюм и берут львиную часть твоего времени на ее откачку. Фантастические бицепсы и трицепсы рыбаков Южного берега — вот лучшее тому доказательство.

        Глава четвертая

        ФЕРИЛЬОН И ФЕРРИЛЕНД

        Адские дни в Грязной Яме и Сент-Джонсе меня, наверное, совсем доконали бы, если бы не семейство Морри в Ферриленде.
        Ферриленд расположен неподалеку от Грязной Ямы, но, в отличие от своей соседки, остается пригодным для жизни по причине отсутствия там такой сомнительной радости, как рыбозавод.
        О том, что я обосновался в Грязной Яме и по какому поводу, вскоре стало известно в Ферриленде, как, впрочем, и по всему Южному берегу. Однажды на обратном пути из Сент-Джонса «Страстоцвет» закатил истерический припадок — вдруг жутко зафыркал и лишился чувств возле беленого штакетника, огораживавшего большой дом на окраине Ферриленда.
        Я направился к дому в поисках помощи, и в дверях меня встретил Хоуард Морри. Я открыл было рот, но он меня опередил.
        — Входите, входите, мистер Моуэт,  — загремел он.  — Входите, выпейте чашечку чайку.
        Хоуард тогда разменял девятый десяток, но я решил, что ему лет пятьдесят. Высокий, крепко сбитый, с румяным лицом без единой морщины, он был воплощением фермера-рыбака времен Дрейка. Жена его умерла, и он жил с долговязым неразговорчивым сыном Билли и словоохотливой снохой Пэт. Билл и Пэт держали небольшой магазин и занимались засолкой рыбы на продажу. У них было двое очаровательных детей — мальчик и девочка.
        Морри, казалось, вполне понимали, каково мне приходится в Грязной Яме, и ревностно взялись облегчать мое существование. С этой первой встречи и до тех пор, когда я отправился в плавание, их дом был в полном моем распоряжении. Пэт потчевала меня сказочными обедами, всячески тиранила, и ее стараниями я редко ложился спать трезвым как стеклышко. Билл приобщил меня к старинным обычаям рыболовной гавани, отправлял меня в море на объезд ловушек, знакомил меня с искусством и тайнами засолки рыбы и обращал меня в свою яростную бескомпромиссную веру в важность человеческой преемственности во всем. Питер Морри, кончавший свой первый десяток, водил меня на длинные тайные прогулки «за городом» по тропам, проложенным Вольными Людьми, и вверх, на скалистые уступы вроде Дозорного, где из века в век женщины высматривали, не возвращаются ли корабли, или мужчины несли дозор, чтобы поднять тревогу, чуть над горизонтом возникнут паруса пиратов.
        Однако воистину открыл для меня сердце и душу Ньюфаундленда Хоуард Морри. Хоуард принадлежал к тем редким людям, чье ощущение прошлого преображайся в глубочайшую любящую причастность. Его прапрадед был первым Морри, обосновавшимся на Южном берегу, и все сказания, передающиеся по ступеням поколений, скопились в голове Хоуарда — и в его сердце.
        В зрелые годы он получил тяжелую травму и на двадцать месяцев был прикован к постели. Он использовал это время для того, чтобы записать все, что он слышал и помнил о Ферриленде, в тридцати школьных тетрадях. А когда совсем поправился и снова начал выходить в море, то зашвырнул это бесценное сокровище в какой-то чулан, где на тетради наткнулись дети и с их помощью развели веселый костер. Когда Хоуард рассказал мне о их судьбе, я пришел в ужас, а он только засмеялся:
        — Ну и что? У меня ж все в голове записано до последнего словечка.
        Хоуард не только знал историю Ферриленда за то время, пока там жила его семья, но знал — или чувствовал — ее до того века, когда она началась. То есть до очень далекого прошлого, так как Ферриленд — одно из тех мест на Ньюфаундленде, где патина человеческого обитания настолько плотна, что заметно смягчила каменный лик древней Скалы.
        Обширная, надежно укрытая бухта у подножия пологих, плавно поднимающихся вверх холмов, обрамленная широкой полосой сочных лугов, гостеприимно принимала кое-кого из самых ранних европейских посетителей Северной Америки. Баскские китобои и рыбаки в поисках трески укрывались в бухте Ферриленда задолго до конца XV века. В первые десятилетия XVI века бретонцы и нормандцы устраивали рыбачьи базы на ее пляжах. На старинной французской карте 1537 года она названа «Фарильон». Однако французы явно появились там поздно, так как название это бухте и селению дали не они. Даже тогда «Фарильон» было всего лишь искажением более раннего названия.
        Французы превратили Фарильон в постоянное селение и жили там, пока английские пираты не захватили его около 1600 года. В 1621 году лорд Балтимор избрал его как центр грандиозной плантации, в которую он намеревался превратить Ньюфаундленд. Однако высокородный лорд был подкаблучником. Его супруга возненавидела Фириленд, как он тогда назывался, и через два года убедила супруга переехать на юг, в места, которым предстояло стать штатом Мэриленд.
        На протяжении последующих веков новые господа захватывали номинальную власть над селением и высасывали соки из его обитателей. Но обитатели эти, смешавшие в своих жилах кровь французов, англичан западных графств, жителей острова Джерси, а также ирландцев, занимались своим делом и уходили в море, почти не замечая тех, кто уселся им на шею. Крепкие, упрямые, невероятно закаленные, они выстояли в черные годы Рыбных Адмиралов, когда английские монархи склонились перед требованиями влиятельнейших рыбных дельцов на Старой Родине и постановили, что на новых землях никто не смеет селиться, что остров должен служить лишь сезонной базой для команд английских кораблей.
        Тем не менее жители Ферриленда отстояли родные дома. Они отстояли их от бесконечных нападений французов, обитателей Новой Англии, португальцев и просто пиратов. Они держались за них с упорством ракушек, всверлившихся в корабельное днище. Несколько раз Ферриленду приходилось стоять насмерть, когда его атаковали и с моря и с суши. Но он выжил. Он и его жители продержались более четырех веков. Когда я познакомился с ним в начале шестидесятых, сущность его практически оставалась почти такой же, какой, вероятно, была при его возникновении. У Хоуарда был неиссякаемый запас рассказов, иллюстрировавших природу плавильного котла, создавшего его земляков. Например, история о Вольных Людях.
        На протяжении XVIII века команды английских рыболовных судов состояли главным образом из людей, которых гнал в море голод, или же они попались на удочку «вербовщиков», обманом обрекших их на тяготы долгого плавания через океан. И многие из них, оказавшись на Ньюфаундленде, не желали вернуться на родину. Местные «плантаторы» обходились с ними как с рабами, и подобно спартанским рабам они бежали из маленьких портовых селений в угрюмые внутренние области острова.
        Там они создали собственное общество, и оно просуществовало сотню лет. Они стали разбойниками в романтической традиции Робина Гуда, жили в лесах и грабили богатых, чтобы не только обеспечивать себя всем необходимым, но и помогать угнетаемым рыбакам на побережье.
        Внутренняя область полуострова стала Краем Вольных Людей. В их владения рисковали вторгаться только вооруженные до зубов отряды королевских солдат. Тайные тропы вились повсюду, а поселки Вольных Людей прятались в десятках глубоких долин, одна из которых находилась всего в пяти милях от Ферриленда, укрытая могучим холмом, носившим название Горшок Масла.
        Вольных Людей не разгромили и не подчинили — мало-помалу они смешивались с поселенцами на побережье, и их кровь тоже струится в жилах жителей Южного берега.
        В рассказах Хоуарда Морри эти люди и подобные им вновь обретали жизнь, пока он совершал со мной экскурсии по берегу в портовые селения вроде Медвежьей Бухты, Ла-Манша, Адмиральской Бухты, Каппахейдена, Продления, Фермьюза, Аквафорте, Болиня и многие другие с не менее странными названиями. Однако средоточием его любви оставался Ферриленд.
        Как-то днем он повез меня на остров Буа, отгораживающий вход в гавань Ферриленда. Когда-то остров был лесистым, но эти дни канули в Лету. Теперь на нем деревья не растут и он кажется порождением буйной фантазии.
        Это величественная крепость, то ли забытая, то ли не интересующая официальных историков, известная лишь горстке людей вроде Хоуарда. По верхнему краю почти вертикальных обрывов тянется кольцевой земляной вал. По меньшей мере пять батарей все еще грозят черными жерлами пушек, чернеющих за пышными мхами, испещренными птичьим пометом. Все еще сохраняются остатки арсеналов, жилых домов и даже старинного колодца. По словам Хоуарда, впервые островок был укреплен французами до 1600 года. К 1610 году его захватил английский суперпират Питер Истон, и с тех пор воздвигались все новые укрепления, пока островок не стал практически неприступным и ключом к загадке, почему Ферриленд сумел продержаться так долго.
        На мелководье у нижнего конца огромной расселины еще ржавели двадцатифунтовые каронады XVII века — там, где корсар ХУП1 века попытался забрать их из временно покинутого форта. А в остальном все как будто оставалось не потревоженным с того момента, когда форт перестал жить. И никаких гидов, никаких ухоженных дорожек, никакой претенциозной реконструкции. Истинная реальность былого, лишь притемненная, но не стертая промелькнувшими столетиями.
        Когда уйдут из жизни люди, подобные Хоуарду Морри (а их так мало в любых краях!), с ними безвозвратно исчезнет почти все богатейшее и живое человеческое прошлое Ньюфаундленда. И придет конец укладу жизни четырехсотлетней давности.
        Я считаю себя редкостным счастливчиком, раз мне представился случай приобщиться к этому укладу — к жизни ловца трески. Как-то утром в четыре часа Хоуард поднял меня с пуховой перины, накормил потрясающим завтраком и повел в темноте к концу помоста, где мне предстояло пополнить команду объездчика ловушек, состоявшую из четырех человек.
        Я оказался на небольшом широком судне, оснащенном одноцилиндровым мотором в пять лошадиных сил. Было тихо и холодно, когда мы застрекотали к выходу из гавани. В темноте нам аккомпанировал приглушенный стрекот десятка-другого «однотактников», увлекающих невидимые суденышки в открытое море.
        Нам предстояло посетить две ловушки. Упрощенно говоря, ловушки эти представляют собой огромные «ящики» из сетей со сторонами до пятидесяти футов. У них есть дно, но нет верха. От «двери» в одной из сторон тянется длинная, вертикально подвешенная сеть, направляющая медленно плывущую треску в ловушку.
        Сооружение это закреплялось на морском дне большими коваными якорями — последним, что осталось от старинных и забытых кораблей.
        Наша первая ловушка была установлена в девяти фатомах за островом Буа, и мы добрались до нее с первыми лучами рассвета. Наш шкипер, пока мы все перегнулись через борт, вглядываясь в черную воду, проверил ловушку джиггером — шестидюймовой свинцовой рыбкой с двумя огромными крючками, подвешенной на конце толстой лески. Он опустил джиггер в ловушку и резко его выдернул. С первого же раза он подцепил отличную жирную треску и втащил ее, переливающуюся жемчужным блеском, на борт.
        — Сгодится,  — сказал он.  — Ну-ка, поднажмем, ребята.
        И мы поднажали. Чтобы затянуть сеть, а затем справиться с колоссальным весом веревок и канатов, понадобились дружные усилия всех нас пятерых, и прошло полчаса, прежде чем, поддерживаемая поплавками на поверхности, она «пошла мешком». По мере того как мы перетягивали охапки воняющих смолой, ледяных на ощупь веревок через планширь, мешок все уменьшался и уменьшался и вода внутри его начала бурлить. Отличный улов. В ловушке было двадцать-тридцать квинталов (Квинтал — старинная английская мера веса, традиционно используемая ловцами трески. Равен 112 фунтам засоленной рыбы. (Примеч. Авт.)) первосортной трески, без толку бившейся о ее ячеи.
        Один из нас, молодой человек лет двадцати, не больше, орудовал за бортом, стоя на пляшущей плоскодонке. Ему было трудно удерживаться в такой позе, так как со стороны океана накатывалась крупная зыбь. Веревка неожиданно дернулась, он потерял равновесие, и его правая рука оказалась между бортом плоскодонки и судном в тот момент, когда они смыкались. Раздался треск ломающихся костей. Он тяжело сел на банку своей плоскодонки и поднял руку, оглядывая ее. Она уже была вся залита кровью. Часы, недавно купленные, которыми он очень были полностью раздавлены и глубоко впились в запястье.
        Он выпустил веревку, отлив начал быстро уносить плоскодонку от нас. Наш шкипер крикнул, чтобы мы бросили ловушку: он сейчас заведет мотор, но паренек возражающе крикнул:
        — Не валяйте дурака! Я справлюсь. Рыбу-то не упустите!
        Другой рукой он опустил весло в воду, подцепил веревку, а потом, одной рукой и зубами перебирая ее, подтянул плоскодонку к судну. Мы втащили его на борт, но он не позволил нам отойти от ловушки, пока из нее не вычерпали последних рыбин и судно не осело в воде почти по планширь. На протяжении всего этого времени — около двадцати минут — он сидел на машинном люке, следил за нами и улыбался, а рукав его толстой фуфайки все больше намокал кровью, и она стекала на его непромокаемые брюки.
        Когда мы причалили к помосту, было десять часов, солнце стояло уже высоко и сильно припекало. Пэт Морри встретила нас с грузовиком, и мы отвезли паренька к врачу, который вправил кости и наложил шестнадцать швов на рану. Я поехал с ними, и когда мы выходили из приемной, паренек сказал мне:
        — Шкипер, я вам утро-то не испортил?
        Нет, не испортил. Но где я мог найти слова, чтобы сказать ему, какой он человек? И он страшно смутился бы, попробуй я.
        Всякий раз, когда я ночевал у Морри, утро заставало меня на помосте, куда я приходил встречать возвращающихся объездчиков ловушек. И неизменно ко мне там присоединялись дядя Джим Уэлч и дядя Джон Хокинс. Им было восемьдесят восемь и девяносто лет соответственно. Оба всю жизнь занимались ловлей рыбы, но, как сказал дядя Джон: «Для этого дела мы чуть староваты стали. Уже не годимся для него». Тем не менее они вполне еще годились, чтобы обозревать каждое причаливающее судно, отпускать ядовитые замечания касательно количества и качества улова и держать в узде «молодых парней» (отцов семейств сорока — пятидесяти лет). Дядя Джон впервые вышел в море джиггеровать рыбу с отцом, когда ему сравнялось восемь. И начал свою карьеру поздновато. Дядя Джим ловил рыбу с шести лет.
        Запас индивидуальных жизнеописаний, хранившихся в памяти Хоуарда Морри, был неисчерпаем, и все они были сплетением комичного и трагического, ведь обычная жизнь всегда такое сплетение. Как-то вечером мы заговорили о патерах Южного берега (там почти все жители — католики), и Хоуард поведал мне историю Билларда и козла.
        На Южном берегу все сажали картофель, и Биллард особенно гордился своим полем. К несчастью, его сосед держал коз, а козы тоже любят картошку. Как-то утром Биллард копал свою, сгорбив спину, вглядываясь в торфяную землю, и не заметил, как подошел священник. Святой отец остановился, положил руки на забор и осведомился:
        — Картошку копаешь, Биллард?
        Биллард покосился из-под кустистых бровей — священника не заметил, зато узрел янтарные глаза особенно нахального козла, который поглядывал на него через забор в другой стороне.
        — Да, сукин ты сын!  — свирепо ответил Биллард.  — А без тебя ее куда больше было бы!
        В тот же вечер Хоуард рассказал мне совсем другую историю. Сто семьдесят лет назад в Ферриленде появился мужчина средних лет. Сбежал с рыболовного судна. Один из «ирландских юнцов», как называли без различия мужчин и юношей любого возраста, которые, спасаясь от голодной смерти в Ирландии, завербовывались на английские рыболовные суда или шли в кабалу к ньюфаундлендским плантаторам.
        Феррилендцы приняли его дружески, но он был одержим страхом — «тронутым». Его преследовала мысль, что он будет схвачен и вновь отдан в кабалу. В поселке он прожил несколько месяцев, женился на молоденькой девушке, завел собственную рыбачью лодку, но страх не оставлял его. И осенью он забрал жену, двух младенцев и погреб вдоль берега до скрытой бухточки, в которую рискнуло бы войти не всякое суденышко, не говоря уж о больших кораблях. Там он построил лесную хижину и повел жизнь изгнанника.
        Раза два в год он отправлялся на своей лодке в Ферриленд и обменивал засоленную рыбу на необходимые припасы. И вновь исчезал. Если не считать этих редких поездок, он, его жена и подрастающие сыновья жили, будто единственные люди на земле. Кормились они ловлей рыбы, а на мясо убивали карибу и уток и выращивали картошку на крохотном отвоеванном у мхов участочке под морскими обрывами, которые охраняли их от остального мира.
        Однажды утром в феврале мужчину разбил паралич. Две недели жена выхаживала его, но ему становилось все хуже. В конце концов она решила, что без помощи ей не обойтись. Поручила мальчикам (одному было десять, другому девять) ухаживать за отцом и отправилась в лодке на веслах до Ферриленда, до которого от их бухточки было без малого сорок миль. Зима выдалась холодная, и льды были особенно опасными.
        Она проплыла пятнадцать миль, но тут начался шторм, погнал льдины к берегу, так что лодку раздавило. Женщина добралась до берега пешком по льду. Затем вскарабкалась по оледенелому обрыву, переплыла или перешла вброд несколько речек и в конце концов добралась через лесные сугробы до Ферриленда.
        У нее не сразу нашлись силы рассказать, что привело ее туда; и миновало семь долгих дней, прежде чем шторм — завывающий северо-восточный ураганный ветер настолько стих, что несколько рыбаков смогли добраться до дальней потаенной бухты вдоль припая.
        Их встретили два мальчика, онемевшие от застенчивости при виде стольких незнакомых лиц. Рыбаки поднялись в хижину, где царили уют, тепло и полный порядок, но кровать стояла пустая. Они спросили мальчиков, где их отец, и старший, десятилетний, повел их к сараюшке на некотором расстоянии от хижины. Они открыли дверь и увидели пропавшего.
        Он был подвешен за ноги к потолочной балке, аккуратно освежеванный и расчлененный.
        — Понимаешь, как оно вышло-то,  — объяснил Хоуард.  — Мальчишки же никогда прежде не видели, чтоб человек умирал. Зато видели, как их отец свежевал и разрубал на части убитых оленей. Ну и бедные малыши решили, что так полагается поступать с мертвыми, будь то человек или зверь. Постарались сделать как лучше…

        Глава пятая

        КОРСЕТЫ, ТРЕСКА И НЕСВАРЕНИЕ ЖЕЛУДКА

        Время, которое я проводил у Морри, было, увы, мимолетным. А почти все свои дни я отдавал (и дни, и ночи тоже) бестолковым усилиям превратить немыслимый кошмар в сносную реальность. Дни шли, а работа словно топталась на месте. Меня все больше преследовала мысль, что Еносу, Оби и мне суждено провести всю оставшуюся нам жизнь на коленях среди рыбьих останков и обманутых надежд. Дни скользили — в буквальном смысле слова, и вот как-то утром приблизился момент истины.
        Наступил день, когда Джек должен был прилететь в аэропорт Сент-Джонса из Торонто. Занялась заря того Дня, когда ему предстояло первое свидание с маленькой шхуной.
        Направляясь на «Страстоцвете» к серому городу, я пребывал в унынии и был полон дурных предчувствий.
        Однако порой черная Судьба, тяготеющая над нашими жизнями, внезапно жалостливо щадит свои жертвы. В это утро Южный берег заволокло туманом. Поскольку заволакивало его так почти каждый день, я не обратил на туман никакого внимания. И только когда я пролавировал через город до аэропорта и услышал там, что из-за тумана все рейсы на ближайшие дни отменяются, до меня дошло, что я получил отсрочку!
        Я тут же поспешил к синоптику. Он согрел мне сердце и преисполнил меня радостью, предсказав, что из-за тумана аэропорт останется закрытым еще несколько дней.
        — А сколько?  — спросил я.
        — Трудно сказать, старик. Не меньше недели, это уж точно.
        Чувствуя, что у меня гора с плеч свалилась, я сочинил записку Джеку с объяснением, что в Грязной Яме телефонов нет и я не смогу узнать, когда он прилетит. И, добавил я, на шхуне требуется кое-что доделать, а потому мне нет смысла ездить в Сент-Джонс наугад, на случай, что Трансканадской компании все же удалось отыскать этот город и осуществить там посадку рейсового самолета. Я посоветовал ему по прибытии взять напрокат грузовичок (предпочтительно с приводом на все четыре колеса), забрать мои заказы в корабельных лавках — там-то и там-то — и самому добраться до Грязной Ямы. Эти инструкции я оставил у девицы в справочной Трансканадской авиакомпании.
        Кто-то может удивиться, зачем Джеку обязательно понадобилось лететь, почему он не воспользовался железной дорогой. Но если найдутся такие, значит, они понятия не имеют о ньюфаундлендской железнодорожной сети.
        Сеть эта исчерпывается узкоколейкой, протянувшейся на пятьсот миль по большей части через необитаемую глушь, от Порт-о-Баска до Сент-Джонса. И это антикварный памятник иного века, иной эпохи. Расписание настолько прихотливо, что в каждом вагоне под сиденьями помещают большие деревянные ящики. В них хранятся аварийные запасы на случай, если поезд где-нибудь застрянет. Имеются вполне официальные сведения, что одному поезду понадобился месяц, чтобы пересечь остров.
        Самые длительные задержки обычно случаются зимой, но и в любое время года поезд может встать надолго по целому ряду причин: туман, такой густой, что машинист не видит, куда ехать; самец-лось в брачный сезон вызывает локомотив на неравный поединок (неравный потому, что лось редко выходит из него победителем); взрывается котел; задувает ураганный ветер, способный сбросить вагоны под откос; заблудятся пассажиры, пошедшие по ягоды, пока поезд одолевал подъем, и так далее и тому подобное. Недаром же канадские солдаты, стоявшие в Сент-Джонсе во время войны, дали поезду его бессменное прозвище — Ньюфаундлендская Пуля.
        В вагонах Пули случалось немало хватающих за сердце происшествий, но, пожалуй, ни одно не побьет трогательностью случай с молоденькой девушкой, которая выехала из Порт-о-Баска на восток. Шли дни, и она все больше и больше тревожилась. Всякий раз, когда проводник проходил через вагон, она останавливала его и с волнением спрашивала, долго ли еще им ехать. Ему, естественно, это известно не было, и в конце концов, потеряв терпение, он осведомился, с чего она так торопится.
        Целомудренно потупившись, она ответила, что ждет ребенка.
        — Так зачем вы на Пулю-то сели, раз вы в положении!  — негодующе вскричал он.
        — Ах, сэр,  — ответила она,  — когда я садилась, то еще не была в положении.
        Джек Макклелланд предпочел не рисковать и потому выбрал самолет.
        Конечно, я мог бы догадаться, что Судьба просто посмеялась надо мной, посулив недельную передышку. Утром после возвращения из Сент-Джонса я отправился с Оби на «Страстоцвете» в Башмачную Бухту, дальше по побережью, в уповании разжиться там стеньгами и реями для шхуны. Перед полуднем мы оба чуть не ослепли, когда нам в глаза ударило солнце, вырвавшись из тумана, полог которого унесся в море. Далеко-далеко в Сент-Джонсе люди останавливались на улицах перекинуться словечком с друзьями, которых не видели столько дней, и задирали головы, услышав непривычный рев авиационных двигателей.
        Я так и не сумел решить, радоваться ли мне, что меня не оказалось на месте, когда Джек приехал в Грязную Яму, или горько пожалеть об этом. Я не был свидетелем сцены, которая теперь вошла в фольклор Южного берега.
        Самолет Джека приземлился в Сент-Джонсе в двенадцать пятьдесят. Он высадился, получил мою записку и немедленно начал действовать. Он такой. Действует без промедления. Правда, на этот раз кое-какое промедление все-таки было, так как он недавно «потянул спину», а потому под модной курткой и брюками из акульей кожи на нем было жуткое приспособление из резины, стали и китового уса, при виде которого затягивавшиеся в рюмочку викторианские дамы позеленели бы от зависти.
        Но тем не менее действовал он с таким успехом, что уже через два часа катил к Грязной Яме. Но пока он катил на юг, его энергия несколько амортизировалась, зато вовсе вышли из строя амортизаторы новехонького ярко-красного, в хромированных молдингах «бьюика» с открывающимся верхом, единственного такого автомобиля на острове, который он умудрился взять напрокат в лучшем гараже Сент-Джонса с обычным своим талантом подавлять и отметать сомнения тех, с кем имел дело.
        В семь часов он достиг Грязной Ямы. На рыбозаводе как раз кончилась смена, и десятки девушек в белых передниках и резиновых сапогах, а также мужчин в комбинезонах и резиновых сапогах хлынули на воздух из смердящего здания, завершив очередной день рабского труда там. И остановились как вкопанные, когда раздался оглушительный вопль клаксона.
        Сперва они подумали, что в гавань вошло неизвестное судно; но затем девушка увидела над спуском к поселку вспышку лучей заходящего солнца на хромированном чудовище.
        Такого никто из обитателей Грязной Ямы еще никогда не видел. Пока они смотрели, пригвожденные к месту, огненное видение перевалило через гребень, и это подействовало на них как удар электрического тока. Сотни рук принялись отчаянно махать, хриплые голоса слились в едином вопле.
        Джек за рулем красного мастодонта пришел в восторг.
        Он счел, что жители Грязной Ямы приветствуют его. И еще он думал, что по-прежнему находится на плохо обозначенной дороге, которая ведет вниз по каменистой осыпи к берегу бухты.
        Оба его вывода были ошибкой. Дороги не существовало, и жители изо всех сил старались поставить его в известность об этом факте.
        — Сынок!  — услышал я после от одного очевидца.  — Такое чудо увидать!
        Тут следует объяснить, что на Ньюфаундленде слово «чудо» все еще означает то, что означало в старину: чувство удивления, благоговения.
        Первые несколько ярдов машина преодолела без происшествий, затем склон внезапно стал много круче, и, хотя Джек, успев заподозрить что-то неладное, нажал на тормоза, было уже поздно. Вниз помчался красный бегемот, пренебрегая валунами, не замечая всякие там штакетники на своем пути, с самозабвением слона, обезумевшего от гашиша. Из него вылетало то одно, то другое. Две тридцатигаллонные никелированные цистерны (одна для воды, другая для топлива), которые вольно возлежали на заднем сиденье, взмыли ввысь и описали сверкающие параболы в вечернем воздухе. Багажник открылся, и скромный багаж Джека для морского путеществия, пять чемоданов и разная мелочь, покинул корабль.
        Внезапно все кончилось. Машина замерла. Ее сияющий радиатор погрузился в заднюю стенку овчарни. Долгую минуту зрители сохраняли полную неподвижность. Но не успели они кинуться на выручку, как Джек вышел из облачка пыли, заклубившегося над протараненной овчарней.
        Как и следовало ожидать от человека, который, командуя торпедным катером, однажды попытался пробить новый проход в гавань Сент-Джонса сквозь четырехсотфутовую гранитную скалу, он ничуть не утратил хладнокровия. Как ни в чем не бывало он проделал пешком остававшийся спуск по склону. С такой беззаботной небрежностью, словно поднимался на борт роскошной яхты, стоящей у устланного ковром причала Королевского яхт-клуба на острове Уайт.
        Енос нервно пошел ему навстречу. Его ошарашило эффектное прибытие Джека. И вместо того чтобы отвести его к себе домой, налить ему стаканчик и задержать там до моего возвращения, Енос покорно подчинился властному требованию Джека немедленно проводить его к шхуне.
        Енос повел великолепного гостя прямо на помост. Джек сделал три шага по пропитанным жиром жердям, наступил на разложившийся кусок тресковой печени и потерял равновесие. В ужасе Енос и еще двое-трое прыгнули не к нему, а на него и в неуклюжей попытке помочь встать столкнули его в воду.
        Хотя с тех пор пролетело много лет, Джек все еще не желает обсуждать этот эпизод. Утверждает, что вообще его не помнит. Подозреваю, это умственное затемнение явилось результатом забот, которыми его в тот вечер окружили Енос и семь энергичных дочерей Еноса. Напряжение нескольких часов в жаркой кухне, где его насильственно кормил выводок из семи валькирий, а одет он был только в корсет да кое-как завернут в одеяло и тщетно пытался установить контакт с восемью людьми, которые изъяснялись на неизвестном языке,  — это ли не причины для потери памяти?
        Мы с Оби вернулись в Грязную Яму за полночь. К счастью, Джек уже крепко спал, и я забрался в свой спальный мешок с тяжелым сердцем и сильными сомнениями относительно грядущего дня.
        Разбужен я был спозаранку. Над моим ложем наклонился Джек, облаченный в одеяло и чем-то озабоченный.
        — Привет!  — сказал он и добавил изнемогающе: — Где тут, черт побери, туалет?
        Не следует забывать, что Джека сформировали очень хорошая частная школа, принадлежность к старинной торонтской семье и жизнь, исполненная если не роскоши, то всяческого комфорта. Он не принадлежит к племени закаленных первопроходцев. Ему дороги его удобства. Он к ним привык и без них чувствует себя неуютно.
        Однако жилища Грязной Ямы удобствами особенно похвастать не могут. Внутри их туалетов нет, снаружи туалетов тоже нет. Дамы держат под кроватями фаянсовую ночную посуду, а мужчины — нет. Это представляется дискриминацией, даже жестокостью, пока вас не посвятят в тайну мужского населения маленьких рыбачьих портов.
        Когда я сам в первый раз оказался на Ньюфаундленде, мне потребовалось несколько дней, чтобы проникнуть в эту тайну — несколько дней неизбывных страданий. Однако я стал членом братства и мог избавить Джека от мук самостоятельных поисков.
        — Привет! Хорошо выспался? Да? Ну так спустись на помост, ну, на пристань из жердей. На конце ближе к берегу увидишь сараюшку. Ее называют рыбным складом, и она имеется у каждого рыбака. Войдешь и увидишь дыру у разделочного стола, куда они бросают тресковые потроха. И, да! Захвати с собой бумагу.
        На лице Джека отобразилась происходившая в нем борьба. Меня растрогал его молящий взгляд, но необходимость требовала непреклонности.
        — Послушай,  — сказал я мягко,  — выбора у тебя нет. Разве что проберешься в спальню девочек и позаимствуешь ночной горшок.  — (Все семь дочерей спали в одной комнате на двух кроватях). Джек содрогнулся.  — А что до великого безмолвия и безлюдья — забудь! Будешь развлекать пять-шесть мальчишек и столько же собак; они возникнут ниоткуда, едва ты решишь, что пребываешь в одиночестве.
        Джек испустил легкий стон, бросил на меня тоскливый взгляд и устремился к двери. Отсутствовал он долго, так что девочки успели встать и затопить плиту. Когда он вернулся, они уже стряпали завтрак.
        Я сочувствовал Джеку, горячо сочувствовал. В памяти у меня жило первое мое посещение рыбного склада: сидя на корточках под ударами ветра и над водой в окружении благоуханных лоханей с засаливающейся треской, я имел неосторожность посмотреть вниз и узрел собрание керчаков, камбал, крабов и угрей, которые с надеждой взирали на меня с мелководья.
        Каким тяжким ни было это испытание, Джек сумел встать выше его. Но он чуть не хлопнулся в обморок, когда его обдал аромат завтрака. Он гурман и очень разборчив в еде. К тому же у него слабый желудок.
        Он до боли стиснул мой локоть и хрипло шепнул мне на ухо:
        — Во имя всего святого, Что Это Такое?
        — Это,  — бодро ответил я,  — национальное ньюфаундлендское блюдо. Особый знак уважения к гостям. Называется рыбное хлебово.
        — В первый раз слышу! А из чего оно?
        — Ну, собственно говоря, это мешанина. Берешь черствый хлеб или морские сухари, замачиваешь их с вечера, чтобы они размякли, а мучные черви всплыли. Берешь вяленую рыбу и тоже замачиваешь с вечера — «смачиваешь», как тут говорят. Затем варишь рыбу вместе с черствым хлебом, а когда они уварятся в кашицу, вливаешь чашку растопленного, еще горячего нутряного сала, а затем…
        Я не докончил объяснения: Джек уже умчался вновь навестить керчаков и угрей.
        На исходе утра, когда с помощью джипа и полдесятка крепких миниатюрных лошадок мы извлекли «бьюик» из овчарни и отбуксировали на гребень, какие-то латентные остатки совести побудили меня честно объяснить Джеку положение вещей. Я сказал, что в самом лучшем случае оснастить шхуну для плавания раньше чем через две недели нам не удастся. И добавил, что и тогда выйти на ней в море будет очень и очень рискованно.
        — Если решишь отказаться, Джек, я тебя пойму. После всего, что ты уже вытерпел, и — говорить так говорить!  — всего, с чем тебе придется мириться в море. Скажи только слово, и мы бросим чертову посудину валяться тут и вернемся в Сент-Джонс. Оттуда еженедельно сухогрузы направляются в Карибское море, и ближайший отплывает как раз завтра. Мы можем быть на борту еще сегодня вечером.
        Джек помолчал. Поглядел вдаль, за гавань, за помосты и рыбные склады, за угрюмые береговые обрывы, на серую пустоту надвигающегося тумана и темную воду — и тогда к вечной своей славе ответил:
        — Как бы не так! Думаю, я заполучу такое несварение желудка, какого медицина еще не знает. После вчерашнего моей спине уже не излечиться. Возможно, Фарли, мы пойдем ко дну, едва выйдем в море на этой фантастической куче хлама, которую ты купил. Но, Фарли, мы отплывем на ней отсюда, даже если оба погибнем. А теперь — за работу!

        Глава шестая

        ПИРАТСКИЙ НАЛЕТ

        Джек приступил к руководству. Он пришел к выводу, что наша главная беда заключалась в отсутствии организованности, и первым делом устроил совещание на кухне Еноса. На совещании присутствовали Оби, Енос, я и неопознанный прохожий, который хранил молчание, направляя миниатюрные гейзеры табачной жвачки на горячую плиту, и они шипели, высыхая.
        В самой лучшей своей председательской манере Джек объяснил, что мы слишком много времени теряли зря. Почти ежедневные поездки в Сент-Джонс совершенно не нужны, сказал он. Нет, мы составим исчерпывающий список всего, что необходимо для приведения шхуны в полный порядок, а тогда он отправится со мной в город и, посвятив день интенсивным покупкам, мы запасемся всем, что может нам понадобиться.
        А когда вернемся, мы вчетвером, работая по тщательно разработанному графику, хорошенько наляжем, и в самое короткое время шхуна будет готова к плаванью.
        — Что же, господа, вы согласны?  — Он бодро посмотрел на нас, ожидая одобрения.
        Я поглядел на Еноса, а он поглядел на Оби, а он поглядел на свои резиновые сапоги. Никто ничего не сказал. Было бы бессердечно вылить ведро холодной воды на такой простодушный энтузиазм.
        Мы с Джеком отправились в Сент-Джонс на следующий день — «Страстоцвет» тащил на буксире потрепанный «бьюик». В городе мы расстались — каждый со своим списком,  — договорившись встретиться в шесть в баре на набережной. Джек отправился на джипе, а я, на опыте познавший сент-джонские невероятные заторы, предпочел пойти пешком.
        В бар я вошел чуть раньше шести. Джек появился несколько минут спустя, и я узнал его лишь с трудом. Его золотистые, всегда безупречно причесанные волосы спутались в подобие швабры. Глаза кровожадно сверкали. Тик передергивал левую щеку, а дыхание вырывалось из груди со свистом.
        Потребовались три двойные порции рома, чтобы он обрел силы рассказать мне, как провел день, но и тогда он коснулся лишь самых примечательных событий. Он поведал, как заходил в магазин за магазином, где редко видел покупателей, зато продавцы имелись в изобилии, и как у него на глазах все продавцы немедленно испарялись, будто он был разносчиком бубонной чумы.
        — Дело в том,  — сочувственно объяснил я,  — что в Сент-Джонсе продавец считает себя униженным, если вынужден обслуживать покупателя. И при всякой возможности избегает этого, чтобы не уронить себя в глазах общества.
        Джек мрачно кивнул.
        — Это еще пустяки. В конце концов в скобяной лавке я сумел загнать продавца в угол, прежде чем он улизнул в подвал. Прижал к стойке с вилами и попросил у него — очень вежливо, учти!  — пять фунтов двухдюймовых гвоздей. И, Фарли, знаешь, что он сказал, Боже ты мой!  — Голос Джека поднялся почти до фальцета.  — Он сказал, чтобы я оставил заказ, и они постараются выполнить его на той неделе!
        — Тебе еще повезло,  — постарался я его успокоить.  — Обычно они отвечают просто, что у них этого нет, но в будущем году, возможно, будет. Или через год. Или…
        — Это еще не все,  — перебил Джек, и щека у него задергалась сильнее.  — Проискав два чертовых часа, я наконец нашел винный магазин, и продавец даже стоял за прилавком. Я попросил у него ящик рома. И знаешь, что он сделал? Заставил меня заполнить заявление с просьбой выдать мне специальное разрешение, а потом послал меня в управление по контролю над спиртными напитками за этим разрешением. Я битый час разыскивал эту контору, а когда нашел, все разошлись на обед, хотя было уже половина четвертого, а потом явился какой-то сморчок и сообщил мне, что проклятое управление выдает разрешения только по средам!
        — То-то и оно, Джек. Видишь ли, в Сент-Джонсе все продавцы и служащие нуждаются в частом и долгом отдыхе. Потому что просто надрываются на работе. И еще: у торговцев тут столько денег, что больше им ну никак не требуется. Просто не знают, куда их девать. Деньги для них — камень на шее. И что, по-твоему, они чувствуют, когда вваливается тип вроде тебя и начинает совать им кучу денег? Если они тотчас не соберутся с мыслями, так могут и взять их! Но в любом случае — что ты все-таки сумел купить?
        Джек заскрипел зубами, сунул руку в карман куртки, выудил какую-то бумажку и швырнул ее на стол.
        Квитанция штрафа за стоянку в неположенном месте.
        Что до меня, то я мог бы назвать мой день вполне успешным. Из восьмидесяти с лишним предметов в моем списке я сумел приобрести целых шесть. Они лежали в сумке у моих ног. Шесть бутылок рома. Я отыскал тайного торговца спиртным, который еще не успел разбогатеть и готов был унижаться до сделок с покупателями. Дельцов, подобных ему, в Сент-Джонсе сыщется немного.
        Поскольку большая часть того, что нам требовалось для шхуны, в Сент-Джонсе отсутствовала или его не удавалось вырвать из цепких рук торговцев, мы научились делать то, что делали жители ньюфаундлендских портов на протяжении веков,  — мы начали импровизировать. Енос был в этом непревзойденным мастером. Когда нам понадобились вант-путенсы — железные полосы для закрепления вант, он набрал железного лома со старого разбившегося парохода и колотил по холодному ржавому металлу, используя в качестве наковальни валун, пока не изготовил очень даже сносные вант-путенсы. Детали помельче он изготовлял из того, что ему удавалось найти в бесчисленных, пропитанных тресковым жиром ящиках, которыми заставлены рыбные склады всех рыбаков,  — "ящиках, хранящих всякий хлам, копившийся из поколения в поколение на случай, если он вдруг понадобится.
        Порой нам приходилось отправляться на поиски в дальние места. Полый саркофаг, который Енос воздвиг на палубе, символизировал каюту — но без единого отверстия, которое пропускало бы свет, так что внутри было черно, точно в бочке с патокой. После долгих розысков мне таки удалось обнаружить в Сент-Джонсе торговца, который сквозь зубы сознался, что мог бы продать мне иллюминаторы — семьдесят пять долларов штука,  — если я не против подождать шесть месяцев, пока он выпишет их из Англии. Поскольку я был против, выручил нас Оби.
        В дальнем конце Южного берега на полуострове Кейп-Пайн у Оби были родственники. Кейп-Пайн — мрачный каменный язык, который далеко вдается в океанские пути. Он окаймлен рифами, а от морских валов его защищают гранитные обрывы. Он хвастает двумя населенными пунктами — крохотными поселочками, которые чудом лепятся на этих обрывах. Как тамошние люди Добывают свой хлеб насущный, на первый взгляд кажется тайной: ведь у них нет гаваней, а стаскивать свои лодки с крохотных пляжей они могут лишь изредка — такие гигантские волны обрушиваются на эти берега. Однако жители Сент-Шоттса и Сент-Шорса (изначально Сен-Жака и Сен-Жоржа) живут припеваючи. У них весьма доходное занятие, хотя с посторонними они его не обсуждают. Правду сказать, посторонние не встречают в их бухтах радушного приема, и им даже может угрожать опасность.
        Дело в том, что обитатели Сент-Шоттса и Сент-Шорса в течение многих поколений зарабатывали себе на жизнь, устраивая кораблекрушения. В более вольные времена они посвящали этому высокому искусству все свое время. Бесчисленные корабли гибли у их берегов из-за досадной промашки своих капитанов, не сумевших распознать, что огонь, по которому они держат курс, вовсе не маяк Кейп-Рейс (двадцать миль восточнее), а лишь его превосходная имитация.
        «В смерти жизнь!» — как, бывало, возглашал священник с обрыва, откуда он указывал своим прихожанам, как способнее снять груз с судна, которое разбилось, потеряв всю команду, на коварном прибрежном рифе.
        Теперь, разумеется, славному духу вольного предпринимательства, находившему выражение в использовании фальшивых маяков, положен предел. Тем не менее все еще находятся суда, совершающие роковую ошибку без помощи со стороны и садящиеся на рифы Кейп-Пайна. Такие суда и их груз по закону принадлежат тем, кто их застраховал, но обитатели Сент-Шоттса и Сент-Шорса не соблюдают этого закона, как, подозреваю, и все прочие.
        Мыс Оби отправились туда на «Страстоцвете» и ни на каком другом судне никогда туда не добрались бы, ибо почти на всем пути дороги вообще отсутствовали. Наше прибытие вызвало сенсацию: не только люди следили за нами из-за занавесок каждого дома, их примеру следовали круглые черные глаза длинноствольных ружей, предназначенных для охоты на тюленей, но пригодных и для разных других целей.
        Оби вылез первый, был тут же опознан, и нас сразу же окружили толпы могучих великанов, которые говорили на языке, абсолютно мне непонятном, хотя к этому времени я уже немножко разбирался в ньюфаундлендских диалектах.
        Однако язык не всегда так уж важен. Когда мы выгрузили несколько бутылок рома, выяснилось, что мы говорим на вселенском языке. Ночь мы провели в Сент-Шоттсе после короткой экскурсии в Сент-Шорс, и все это было чудесным сном, волшебной переброской во времени в более суровую и буйную эпоху. Например, одна старуха показала мне шкатулку красного дерева, до краев полную золотых монет, в том числе старинных испанских. Как я узнал, почти у всех в обоих поселках имелись такие же сбережения, укрытые в тайниках среди голых скал,  — подстраховка в ожидании того дня, когда современные навигационные приборы наконец лишат этих людей возможности честно зарабатывать на жизнь в традициях своей семьи.
        Когда наутро мы отправились домой, «Страстоцвет» был нагружен по самую ватерлинию. Мы везли восемь иллюминаторов, один из которых, двадцати дюймов в диаметре, с бронзовой рамкой, весил, наверное, фунтов сто. Везли мы еще столько бронзовой и медной арматуры для палубы и каюты, что ее должно было хватить на все наши нужды.
        Кое-кто обзывает обитателей Сент-Шоттса пиратами. Возможно, они и правда пираты. Однако если мне придется выбирать между пиратами Сент-Шоттса и пиратами Сент-Джонса, я знаю, кого выберу.
        Большинство обитателей Южного берега тоже не скупились на помощь. Они и их предки веками зависели от милости торговцев, так что им было известно, с чем нам пришлось столкнуться, и они сочувствовали нашей нужде во всем.
        И первым — Монти Виндзор, участливый человек с мягкой речью, который жил в большом, с многочисленными пристройками доме на крохотном, почти обособленном полуострове в Ахвафорт-Харбор. Дом был и внушительным и красивым, когда Виндзоры построили его двести лет назад, но теперь выглядел серым и грустным. Монти Виндзор был чуть ли не последним в Аквафорте, носившим эту фамилию. Он показал мне семейную Библию, в которой записывались даты рождения и смерти всех Виндзоров, начиная с 1774 года. Из мужчин мало кто умер в своей постели. Большинство погибло в море, одни — как рыбаки, другие — как матросы, третьи — как китобои, а некоторые — как корсары. Фантастическая старинная книга, поля которой были покрыты записями отнюдь не религиозными, но равно полезными.
        В заключении Книги Чисел кудрявые выцветшие строчки излагали рецепт излечения «душилки» (дифтерита). Пациент должен был выкурить глиняную трубку, набитую пенькой (растрепанными волокнами смоленой пеньковой веревки), предварительно вымоченной в сере. Выкурив это зелье, он (или она) должен был выпить пинту черного рома прямо из бочонка.
        Современные светила медицины презрительно фыркнут, но, по-моему, вирус или бацилла, способные выдержать такое лечение, это уже какие-то суперсупермикроорганизмы. С другой стороны, любой человек, будь то мужчина, женщина или ребенок, оставшийся в живых после такого лечения, в любом случае изначально мог не опасаться никакой заразы.
        Поколения Виндзоров держали завод для переработки китового жира, фабричку, где засаливалась рыба, и много больших рыболовных шхун, но теперь все это ушло в прошлое и остался только лабиринт обветшавших зданий на берегу бухты. Здания эти хранили память о былых эпохах, но, кроме того, они хранили всяческие сокровища для таких, как мы. Там мы извлекли на свет Божий огромный двухлопастный медный винт, сделанный явно полвека назад, но точно подошедший к нашему моторному отсеку. Мы нашли десятки блоков для трехмачтовых шхун и достаточно блоков поменьше для нашего бегучего такелажа. Скобы, кофель-нагели, гаки, храпцы — ну чуть ли не все, что нам требовалось,  — только и ждали, чтобы их обнаружили в пыльных углах виндзоровских зданий.
        Споткнулись мы только на одном. Нам требовались два новых штага, и вот их-то найти не удавалось. На пляжах было полно старых мачт, как и на гниющих корпусах брошенных шхун, но все они были либо слишком велики, либо слишком стары. После четырех веков кораблестроительства, дровяного отопления и лесных пожаров на Южном берегу не нашлось бы ни единой корабельной сосны. Остались только искривленные черные ели. За одним исключением.
        Напротив дома Монти, за узкой гаванью устремлялись к небу стройные, почти первозданные ели. Своего рода священная роща. Она принадлежала семье со времен первого ньюфаундлендского Виндзора и ревниво оберегалась поколениями его потомков как поставщица штагов, гафелей и прочего рангоута для виндзоровских шхун. Хотя шхуны эти уже давно исчезли, ели оставались священными. Пока они стояли нетронутые, гордые, сохранялась в неприкосновенности какая-то часть виндзоровского наследия. Во всяком случае, такими их видел Монти. Однако, когда он прослышал, что мы не можем найти штаги, он прислал нам в Грязную Яму приглашение навестить его.
        Мы навестили — Джек и я, Оби и Енос, и Монти повел нас вниз, к видавшей виды плоскодонке, последнему суденышку из всех флотилий, какими когда-то владели Виндзоры. На дне плоскодонки лежали два топора и веревки.
        — Гребите-ка, ребята, к роще,  — сказал нам Монти своим тихим мягким голосом.  — Вон туда. Влезете на обрыв там, где увидите большую белую скалу, и прямо за кормой от нее найдете ели, такие прямые и стройные, лучше каких на острове нет. Срубите, что вам требуется. Только уж выберите без промаха самое наилучшее.
        Мы сделали, как он сказал. На крутом склоне в тени благоухающих смолой деревьев Енос метил жертвы, а мы их рубили, очищали от сучьев, скатывали хлысты к воде и буксировали через бухту. Я поднялся к Монти, чтобы заплатить ему, но он отмахнулся от денег:
        — Да ладно, шкипер. Никому из нас уже сучочка из этого ельника не понадобится. Никому из Виндзоров, похоже, в море уже не ходить. А мне приятно будет знать, что рангоут на вашей посудинке надежный, виндзорский. Ведь елки эти для того и росли.
        Разборчивые яхтсмены наверняка брезгливо содрогнутся при мысли, что кто-то срубил дерево, а через два дня оно стало мачтой, еще слезясь смолой. Пусть их содрогаются. Мачты эти все еще на своем месте, когда я пишу эти строки, и дотянут до конца дней маленькой шхуны, ибо в мире нет дерева крепче, чем ньюфаундлендская черная ель, которая выросла на берегу океана. Правда, есть у нее одна особенность. Волокна не тянутся вертикально, как у деревьев, выросших в более благоприятных условиях. Противостоя мощи вечных ураганных ветров, береговая черная ель растет, закручиваясь штопором. Это придает ей большую крепость, но по мере высыхания древесина начинает раскручиваться. Для нас это означало, что обе наши мачты мало-помалу раскручивались и реи со всеми снастями поворачивались с ними. Против этого есть простейшее средство. Каждые месяца два мы просто отсоединяли ванты, поднимали мачты и снова их устанавливали, повернув на 90 градусов. Только и делов.
        Установка мачт стала в Грязной Яме подлинным торжеством. Чтобы отпраздновать этот момент, Джек побывал в Сент-Джонсе и, застав крючкотворов врасплох, умудрился-таки купить ящик рома.
        Большинство обитателей Южного берега принимаются за ром, едва их отнимут от материнской груди, так что в зрелом возрасте успевают выработать значительный к нему иммунитет. Но не абсолютный. До того дня я успешно справлялся с ромовой ситуацией и дирижировал ею, ибо выдавал его порции, свято учитывая три заповеди распития рома на Ньюфаундленде. Заповедь первая: бутылку необходимо сразу откупорить, чуть ее поставят на стол. Смысл в том, чтобы «впустить в нее воздух, чтоб он унес черные пары». Заповедь вторая: откупоренную бутылку ни в коем случае снова не закупоривать, так как считается, что тогда ром скиснет. Еще ни одна бутылка рома на Ньюфаундленде не скисала, но ни одна вновь не закупоривалась, так что проверить, насколько основательно такое поверье, остается невозможным. Заповедь третья: откупоренную бутылку необходимо выпить как можно скорее, «пока из него сила не выдохлась». Усвоив эти заповеди, я принципиально ставил на стол только одну бутылку.
        К несчастью, Джек заповедей не знал, а у меня недостало предусмотрительности предупредить его. Когда он вернулся из Сент-Джонса, я был занят в другом конце гавани. Он втащил ящик на борт, с нежностью вскрыл его и поставил все двенадцать бутылок на стол в каюте, точно двенадцать стройных солдатиков.
        Енос и Оби спустились следом за ним, и потом Джек рассказывал мне, что рубиновое сияние бутылок в луче солнца, падающем через носовой иллюминатор, вызвало в их глазах очень странные отблески. Затем Джек сходил к джипу за другими покупками, а когда вернулся, все двенадцать бутылок стояли откупоренные, а пробки бесследно исчезли. Он поднялся на палубу, чтобы найти у Оби объяснение этому загадочному феномену, и Оби, как обычно обходясь без слов, кивнул на воду, где двенадцать пробок, увлекаемые отливом, уплывали в открытое море, точно кораблики, пущенные ребенком.
        Вот тут-то вернулся я и сразу понял, что положение сложилось критическое: Джек закупоривал бутылки жгутиками туалетной бумаги за неимением ничего лучшего. Я объяснил, что подобное нарушение традиций конечно же приведет к мятежу и нас, вполне возможно, с позором изгонят из Грязной Ямы. Жребий был брошен. Пути к отступлению не было. Оставался только один выход.
        — Послушай,  — прошептал я, надеясь, что мой голос не донесется до палубы,  — к середине дня каждая бутылка опустеет. Можешь не сомневаться: это железный факт.
        А если осушат их только Енос с Оби, то в обозримом будущем работа не продвинется ни на йоту. Нам придется принести себя в жертву, Джек. Пей!
        Мы с ним не уроженцы Ньюфаундленда, но сделали все, что было в наших силах.
        Смутные события этого смутного дня поддаются крайне нечеткому восстановлению, но одно живет в моей памяти на удивление ясно. Произошло это, когда мы спустились на берег за новой грот-мачтой, которую Енос доводил до ума на паре козел у себя во дворе. Мачту предстояло пронести четверть мили вниз по склону, затем подняться с ней на шаткий помост и, наконец, вскинуть повыше, поднимаясь на борт. Готовясь к этому, Оби и Енос спустились в каюту, а когда вернулись на палубу, но столе осталось только одиннадцать солдатиков. Пошатываясь, они добрались до козел, и каждый ухватил один конец мачты.
        Вес оказался немного не по плечу Еносу (весила она добрых триста фунтов), а потому Оби попятился к ее середине, приняв всю тяжесть на собственное плечо, и зарысил вниз по склону. Оби обладает могучим телосложением, но по сравнению с мачтой выглядел ребенком, вздумавшим таскать бревна.
        Мы с Джеком ошалело смотрели ему вслед. С каждым широким шагом он набирал скорость. Енос бежал рядом с ним, эдакий бойкий фокстерьер, и одобрительно покрикивал. Они добрались до узкой полосы ровного песка у кромки воды, но Оби не замедлил шага. Енос перестал его подбодрять и завопил на восходящих нотах:
        — За-ради Господа Христа, сынок, да остановись же!
        Бесполезно! Сила тяжести, инерция и другие физические законы, в которых я не разбираюсь, вступили в действие, и Оби, прогремев по помосту, который ходил ходуном и вибрировал, точно паутина, слетел в воду с другого его конца.
        Всплеск они с мачтой подняли оглушительный, так что работницы и рабочие рыбозавода кинулись на пристань посмотреть, что случилось. И увидели, что Оби верхом на мачте заливается хохотом, точно гок (ньюфаундлендская кукушка), и гребет широкими ладонями к берегу.
        Это происшествие определило настроение дня. Десяток мужчин с завода бросили работу и кинулись помогать. Они выудили Оби с мачтой из рассола, а затем всей компанией ринулись в каюту. Когда они вновь появились на палубе, солдатики понесли заметный ущерб, а дружная компания была готова на что угодно. Они подняли мачту вертикально и вбили ее в предназначенное для нее гнездо с таким энтузиазмом, что я удивился, как это она не пробила днище и не пригвоздила шхуну навеки ко дну гавани Грязной Ямы. Затем они на минуту вновь спустились в каюту, опять вышли на палубу, подхватили фок-мачту, вонзили ее в гнездо и поспешили вниз.
        Все еще упрямо пытаясь осуществить наш план, мы с Джеком тоже попытались прорваться в каюту, но там не оказалось места. Когда же мы все-таки добрались до стола, одна бутылка оказалась более или менее непочатой, а потому свой долг мы исполнили.
        После чего фокус веселья сместился со шхуны. Кто-то предложил выкопать канистру чистейшего спирта, контрабандой доставленную из Сен-Пьера, которую он приберегал к Рождеству. Мне рассказывали, что на исходе дня Енос решил, что всем не помешало бы отведать свежатинки, иными словами, подстреленной дичи, и, вскинув на плечо тюленье ружье, скрылся из вида вверху склона в поисках карибу. Уже пятьдесят лет ни один карибу не приближался к Грязной Яме ближе чем на день пути, но это ни малейшего значения не имело. Всегда может произойти чудо.
        Только на этот раз оно не произошло, зато Енос потерял свои бесценные антикварные очки в стальной оправе где-то в кустарнике за поселком. Поскольку без них он был абсолютно слеп, дорогу домой он нашел только к полудню следующего дня. Для нас этот день оказался полностью пропавшим. Без очков Енос работать не мог, а без Еноса Оби работать не желал.
        Положение спас Джек, подрядив все несовершеннолетнее население поселка отправиться на поиски очков. Он убедил школьного учителя, мучнисто-бледного молодого человека, который в любом случае предпочитал учить поменьше, отменить занятия, и еще он предложил награду в один доллар звонкой монетой тому, кто найдет очки.
        Ребятня взялась за дело с пылким энтузиазмом. Они прочесали окрестности поселка на мили вокруг и вопреки всякому вероятию нашли потерянные очки.
        Они свисали с еловой лапы примерно в десяти футах над землей. И по сей день никто точно не знает, как они там оказались. Гипотеза, что их на ель закинул рассерженный карибу, не имеет под собой почвы. Но с другой стороны, категорически ее отвергнуть тоже нельзя.

        Глава седьмая

        ПОЛНЫЙ КОРМОЙ ВПЕРЕД!

        После первой же ночи, проведенной под кровом Еноса, Джек настоял, чтобы мы перебрались на шхуну. Причин он предпочел не касаться, но присутствие семи девушек в самом расцвете его смущало. Спина оставалась у него сомнительным фактором. Как бы то ни было, мы начали вести хозяйство на борту нашего суденышка.
        Когда я снабдил Еноса инструкциями, как превратить шхуну в яхту для дальних плаваний, он, казалось, все понял превосходно. Но когда взялся за работу, мои пожелания вступили в противоречие с многовековой традицией — традицией, требовавшей, чтобы пространство, занимаемое людьми на любом судне, сводилось к минимуму, не поддающемуся дальнейшему сведению, и оставлять как можно больше места для рыбы, машин и прочего, истинно важного. Кроме того, традиция требовала, чтобы помещения для команды были елико возможно неудобными: видимо, для того, чтобы команда предпочитала оставаться на палубе и управляться с рыболовными снастями даже в бушующий зимний шторм.
        Попытки Еноса следовать моим инструкциям и подавлять свои глубоко укоренившиеся инстинкты привели к компромиссу, который никак нельзя было назвать счастливым. Он начал с того, что возвел гигантскую скорлупу каюты, смахивавшую на, как я уже упоминал, перевернутый гроб, над рыбными люками. Однако, хотя стены он возвел высотой в сарай, крышу он сделал плоской, так что высота под ней от пола равнялась всего пяти футам, и ходить по каюте можно было либо подгибая колени, либо склонив голову на плечо. Людям же высокого роста ходить по ней нечего было и думать. Им предстояло только ползать.
        Длина каюты вроде бы не оставляла желать ничего лучшего, но Енос сумел и с этим справиться. Кормовую треть он отгородил под помещение для огромного зеленого чудовища, нашего двигателя — как и положено, лучшее место досталось машине.
        В оставшееся тесное пространство Енос впихнул все, что, по традиции, требовалось людям,  — и «впихнул» для этого самое емкое слово. Он встроил пару коек прямо в люверсы впритык к цепному ящику, и при этом точно следуя традиционным размерам: ширина шестнадцать дюймов в головах, шестнадцать дюймов в ногах, длина — шестьдесят шесть дюймов. И умудрился так их присобачить, что голова лежащего оказывалась на шесть дюймов ниже его ног. И в качестве заключительного штриха: закраины, назначение которых — не давать вам скатиться с койки, когда судно расшалится, он сделал из неструганых еловых досок, самого занозистого материала из известных человечеству.
        В общем и целом конструкция была дьявольски эффективной, ибо гарантировала, что человек, способный пролежать на такой койке дольше двадцати минут за раз, совсем доспел для безвременной кончины.
        С точки зрения Еноса, жилое пространство на рыболовном судне должно исчерпываться местом, где спать и где готовить пишу. А потому остальную часть каюты он назначил под камбуз. Отвел место для плиты и соорудил солидное количество рундуков под кухонную утварь, а также запасы солонины, муки и брюквы минимум на сорок человек, собирающихся сплавать до Огненной Земли и обратно без единого захода в порт.
        Рундуки («лари» — для сухопутных крыс) были единственным, на отсутствие чего каюта пожаловаться не могла. В грядущие дни члены команды, поумерщвляв плоть на койке до предела, иногда заползали в рундуки, сдвинув содержимое в сторону, и позволяли себе небольшой отдых.
        Едва увидев сотворенное Еносом, я распорядился, чтобы он немедленно все разобрал и начал заново. Это его оскорбило, а оскорбленный Енос становился несгибаемым Еносом. Он заявил, что на переделку уйдет не меньше двух месяцев, и волей-неволей я замял вопрос, но вынудил его добавить в каюту стол. Хотя стол был очень маленьким, он съел почти все остававшееся свободное пространство пола.
        Таков был домашний очаг, возле которого мы с Джеком водворились. Интерьер еще не был выкрашен. Каюта оказалась полна различными инструментами, деталями снастей, деревянными брусками, бухтами веревок и вонью, черпавшей силу равно из трюма и из рыбозаводской ухи, в которой стояла шхуна. Да, уютом наше новое обиталище похвастать не могло, но, по крайней мере, в нем не было жизнерадостных и нестеснительных женщин, не говоря уж о его удобной близости к рыбному складу Еноса.
        Первые десять дней нашего житья там койки не причиняли нам особых неудобств, так как нам редко представлялся случай лечь на них. Мы работали днем и работали ночью. Мы ели, когда нам больше нечем было заняться, и, хотя я считаю себя компетентным коком, на протяжении этой декады мои кулинарные изделия ничем особенным не блистали.
        Стряпал я на бензиновой плите, и основой наших трапез была треска. У нас не оставалось выбора, ибо мы отчаянно пытались помешать тому, чтобы шхуна вернулась к своему изначальному назначению и оказалась набитой треской по горловины люков. Рыбаки Грязной Ямы, все до единого — люди радушные и щедрые. Каждое утро, когда они возвращались, опорожнив свои ловушки, каждое судно подходило к нашему борту и его шкипер презентовал нам чудесную жирную треску на обед.
        Поскольку гавань самое общественное место в Грязной Яме и на нашей шхуне постоянно толклись гости, мы не могли избавиться от рыбного избытка, выкинув его за борт. Если бы прошел слух, что мы вышвырнули одну-единственную рыбину, каждый житель поселка обиделся бы до глубины души и мы превратились бы в отщепенцев.
        А потому мы поедали треску в невероятных количествах. Мы вкушали ее вареной, жареной, запеченной, а один раз, когда готовить обед взялся Джек, так и сырой. Тем не менее нам никак не удавалось разделаться с запасом, пока Оби не сжалился над нами и не превратил его в засоленную треску, которую мы хранили у него на складе в огромной бочке.
        К последней неделе июля шхуна начала обретать почти корабельный облик. Ее такелаж по тяжести подошел бы судну втрое больше. Паруса из парусины четырнадцатого номера топорщились, и должен сказать, сгибать их было нелегко, поскольку этот материал обладает жесткостью и весом оцинкованного железа. Винт водворялся на место в течение жуткого дня, добрую часть которого Джек, Енос и я бродили по колено в вонючем иле. Пролысины на ее надстройках и палубе были покрыты минимум одним слоем краски самых разнообразных цветов и оттенков, поскольку мы выскребывали остатки из банок, обнаруженных в разных рыбных складах. Были установлены обе цистерны, и водяную Джек наполнил водой из родника в полумиле вверх по склону. Из родника за час накапывала кварта. На то, чтобы наполнить цистерну, у Джека ушло двое суток.
        Почти все необходимое было водворено на борт и обрело свое место, хотя бы временное. Оставалась лишь одна проблема — двигатель. Поскольку во всем дальнейшем ему принадлежит видная роль, я опишу его поподробней. Одноцилиндровое чудище в семь лошадиных сил, питавшееся бензином и собранное где-то в двадцатых годах по чертежам, восходившим к концу прошлого столетия. Чтобы его завести, для начала полагалось открыть запускной клапан в головке цилиндра и влить туда полчашки бензина с низким октановым числом. После чего следовало закрутить его маховик — а он величиной не уступал колесу товарного вагона и весил примерно столько же.
        Сцепление, как и коробка передач, отсутствовало. Когда — и если!  — двигатель начинал работать, шхуна сразу приходила в движение. Но вовсе не обязательно двигалась вперед. Приятная особенность одноцилиндровых двигателей заключается в том, что они, заработав, сами выбирают, куда вращаться — слева направо или справа налево (иными словами, двинуть шхуну вперед носом или кормой). И нет никакой возможности заранее угадать, каким будет это направление.
        Когда он заводился, направление можно было изменить, только выдернув проводок, проводящий искру, и дать двигателю почти замереть. Перед последним издыханием он обычно дает обратную вспышку и начинает вращаться в обратную сторону. В этот миг надо вставить проводок на место и уповать, что зверюга будет вращаться и дальше. Что бывает, но редко. Во всяком случае — ради Джека и меня. Чтобы по-настоящему подчинить себе одноцилиндровый двигатель, необходимо расти рядом с ним с раннего детства.
        Согласно мифологии, достоинство этих двигателей заключается в том, что они просты в обращении и надежны. И многие неколебимо доверяют этому мифу! Так я могу сообщить, что он — сплошная ложь. На самом деле эти двигатели мстительные, низкие, злобные дамочки, лишенные каких-либо добродетелей, и всякий не-ньюфаундлендец, который выходит в море с одной такой, либо дурак, либо мазохист, либо и то и другое вместе.
        Первую проверку двигателя мы провели утром в воскресенье, и — чудо из чудес — над Грязной Ямой сияло солнце, а туман отступил далеко в море. То есть это было благоприятнейшее утро для всяких дерзаний, но довериться его посулам было ошибкой. Енос и Оби явились вовремя, чтобы познакомить нас с двигателем, но хотя оба они всю жизнь провели бок о бок с одноцилиндровыми, им потребовался час, чтобы вынудить зверюгу заработать. А заработав, она испустила оглушительный рев, напомнив нам, что мы так и не сумели найти для нее глушителя. Дала она задний ход, что, впрочем, большой роли не играло, так как мы пришвартовал шхуну к помосту таким количеством швартовов, что они удержали бы и океанский лайнер. Большой винт повернулся и взбаламутил донный ил, так что под его кормовым подзором начали лопаться огромные пузыри газа, свидетельствовавшие об ужасах разложения под ее днищем.
        Мы с Джеком, впрочем, сами этого почти не наблюдали. Нам было не до того: мы уносили ноги, спасая свою жизнь. Едва заведясь, зеленая зверюга взбесилась и пошла вразнос. При каждом ходе огромного поршня она подпрыгивала на добрых четыре дюйма на своем ложе из досок и плюхалась на место с силой, которая сотрясала все наше суденышко. При каждом прыжке открытый сверху карбюратор выбрасывал струйку бензина на аккумулятор и раскаленную трубу глушителя.
        Сообразив, что шхуна вот-вот взорвется, мы с Джеком вылетели на палубу, выскочили на помост и припустили во весь дух. Остановились мы, только когда укрылись в безопасности за домом Еноса. Однако почти сразу рев двигателя оборвался, оглушительный грохот не грянул, и мы опасливо вернулись в порт. Енос и Оби ждали нас как ни в чем не бывало. Они объяснили, что, собственно, произошло.
        Когда Енос только построил шхуну, он закрепил двигатель железными болтами, но за годы ее пребывания у Холлоханов болты съела ржавчина. Холлоханы не подумали их заменить, а просто сконструировали систему деревянных креплений вдоль и поперек всего машинного отделения. Вот они-то и удерживали зверюгу на месте. Занимаясь ремонтом, Енос удалил подпорки и распорки, не задумавшись, зачем, собственно, их тут натыкали.
        Теперь он это узнал, как и мы все.
        Замена болтов оказалась зануднейшей работой. Шхуну пришлось снова оставить на грунте при отливе и просверлить дыры сквозь днище. В них мы вставили большие бронзовые болты, забранные из котельной разбившегося каботажного парохода. Енос полагал, что уж эти-то выдержат, и в данном случае не ошибся.
        Когда в следующий раз мы запустили обалдуйку (самая пристойная из кличек, которые мы для нее наизобретали), она не поднялась в воздух ни на йоту, что было просто чудом, хотя и не разрешило всех наших трудностей. Первая сводилась к тому факту, что ни Джеку, ни мне не удавалось запустить зверюгу. Не хватало сноровки да и силы. Поскольку я стал самоназначенным шкипером, то, используя свои прерогативы, назначил Джека старшим механиком, а сам обратил свои мысли на другие проблемы.
        Я обязан воздать ему должное. Почти целый день он под руководством Оби укрощал зверюгу. Под вечер, измученный, перемазанный с головы до ног, онемев от ярости, но не сдавшийся, он все-таки ее запустил. Она тут же дала обратную вспышку, самостоятельно закрутила колесо маховика наоборот и стартовой ручкой врезала Джеку по локтю так, что он вылетел из машинного отделения в каюту.
        Его победа оказалась отчасти пирровой, поскольку его спина не выдержала, а локоть распух так, что он даже не мог себя ощупать, а о том, чтобы взять стакан правой рукой, и говорить нечего. Причем это была победа в одном лишь сражении, и всякий раз в дальнейшем, когда ему требовалось завести двигатель, победу приходилось завоевывать вновь и вновь.
        То, что Холлоханы не удосужились окрестить шхуну, было их делом. Но мы не собирались плавать вокруг света на безымянном судне. Время от времени мы возвращались к этому вопросу и почти решили, что шхуна будет зваться «Черная шутка».
        Первой «Черной шуткой» было особенно бесславное невольничье судно, плававшее между Виргинией и Западной Африкой. И заслужила эта «Черная шутка» самую жуткую репутацию. Трюм был таким, что большинство ее несчастных пассажиров умирало в плавании. И еще, по слухам, она была окутана таким смрадом, что корабли в пятидесяти милях с подветренной стороны от нее ощущали ее присутствие в этих водах. В целом название это казалось очень удачным, пусть даже наша шхуна была зеленой, а не черной.
        Как-то вечером мы с Джеком навестили Морри, чтобы почиститься и физически и духовно, и Хоуард пустился в рассказы о Питере Истоне, джентльмене и капитане английского королевского флота, который в начале XVII века решил, что ему будет выгоднее плавать под собственным флагом. Он стал одним из наиболее преуспевших пиратов всех времен. Командуя флотилией, насчитывавшей одно время тридцать кораблей, он господствовал на морских путях между Европой и Северной Америкой. Взял в плен губернатора Ньюфаундленда и практически превратил остров в свои владения.
        Используя его как базу, он совершал набеги на Карибское море и даже захватил крепость Морро вместе с губернатором. Во время другого дальнего рейда он захватил четыре судна испанского конвоя с сокровищами Нового Света на борту неподалеку от Азорских островов и увел их в Тунис. Тунисский бей тут же заключил союз с Питером на равных, и Питер тут же принялся подпалять бороду испанскому королю. Причем с таким успехом, что королевский испанский флот отказывался сражаться с ним и не покидал гаваней. К этому времени Питер устал от жизни морского бродяги и шантажом принудил английского короля даровать ему прощение, после чего удалился на покой в Савойское герцогство, купил огромное поместье, титул маркиза и навсегда оставил море.
        Питер Истон был единственным в своем роде. Он никогда никого не принуждал «ходить по доске», щедро платил своим подчиненным и обходился с ними по-человечески. Был добр и нежен — очень, по слухам, нежен — с женщинами.
        Джек полностью подпал под обаяние Истона, возможно, из-за психологического феномена личностного примысливания. И стал таким поклонником Истона, что настоял, чтобы мы окрестили нашу шхуну в честь истоновского флагмана «Счастливым Дерзанием».
        Я было поупирался, прекрасно сознавая, что в будущем такой выбор потребует долгих объяснений с критиками, которые сочтут подобное название до невозможности сентиментальным. Однако победа осталась за Джеком.
        От традиционных крестин мы отказались, поскольку в Грязной Яме никто не потерпел бы, чтобы бутылку с любым спиртным разбили зря. Мы просто как-то вечером уселись в тесной ее каюте и не единожды подняли стаканы за второе рождение корабля Питера Истона. Затем мы откачали «Счастливое Дерзание» досуха (теперь на это уходило всего около часа) и пожелали нашим гостям доброй ночи. Мы твердо решили испробовать наши крылья прямо на следующий день.
        Первое пробное плавание нового судна называется «испытанием». Испытания «Счастливого Дерзания» начались в четырнадцать ноль-ноль на следующий день, а с ней и наши.
        День выдался «учтивый» (на Ньюфаундленде это означает, что ветер не задувает с ураганной силой), и белые барашки по гавани гнал всего лишь крепкий восточный ветер. Мы впервые выходили в море на нашей шхуне, и чуть не все обитатели Грязной Ямы собрались наблюдать это событие, а потому мы сочли себя обязанными отойти от помоста под всеми парусами.
        И получилось очень даже недурно. Были подняты фот, фок, кливер и фока-стаксель. Джек отдал концы, мы выбрали все шкоты, тяжелые паруса забрали ветер, и «Счастливое Дерзание» медленно набрала ход. И несколько секунд спустя уже резво понеслась через бухту.
        Чтобы выйти из узкой длинной бухты Грязной Ямы, парусное судно вынуждено лавировать против ветра, то есть все время менять галсы. Мы, разумеется, знали это. И еще мы, отчаливая, знали, что в пятидесяти ярдах прямо против нас стоят на якоре десятка два плоскодонок и яликов. Приближаясь к ним, я приготовился лечь на другой галс.
        — К повороту!  — скомандовал я Джеку и повернул тяжелый румпель.  — Круто к ветру!
        «Счастливое Дерзание» повернула нос против ветра. Встряхнулась, поразмыслила, делать поворот или нет, и решила, что нет. Она увалилась под ветер и вернулась на прежний курс.
        Позже Джек утверждал, что это был редчайший для нее честный поступок. По его убеждению, она прекрасно понимала, что произойдет, если мы когда-нибудь выйдем на ней в море, и потому решила, что для нас всех будет лучше, если она незамедлительно покончит с собой, вонзившись в скалистый берег родной гавани, где ее косточки обрели бы вечный покой.
        Я с ним не согласен. Мне кажется, бедное маленькое суденышко, никогда не ходившее под парусами, просто не знало, чего от него ждут. По-моему, шхунка перепугалась не меньше меня, когда устремилась на беззащитное скопление лодок и рифы позади них.
        Всех нас спас Джек. Он даже доли секунды не потратил, чтобы выругаться, но прыгнул в машинное отделение с такой стремительностью, что застал обалдуйку врасплох. Она еще не сообразила, что происходит, а он крутанул маховик — и зеленая зверюга завелась даже без затравки. Ее поймали, когда она зазевалась, но хотя она с рыганием и ожила, но в отместку дала задний ход, полагая, будто сводит счеты с нами.
        С пристани рыбозавода за нами наблюдали многочисленные зрители. Рев обалдуйки они не расслышали из-за грохота машин собственного завода, а потому не поверили своим глазам. Устремляясь вперед под всеми парусами, «Счастливое Дерзание» медленно теряла ход, остановилась и под все теми же и так же надутыми парусами… начала пятиться. Управляющий рыбозаводом, человек, умудренный опытом, видевший несколько фильмов, сказал, что это было точно кинолента, которую прокручивают назад. По его словам, он думал, что шхуна будет пятиться до помоста Оби, там опустит паруса и снова уснет.
        Я-то был бы счастлив, если бы это случилось. Правду сказать, я до того разнервничался, что чуть было не перепоручил командование Джеку, не прыгнул в нашу маленькую плоскодонку, которую мы буксировали за кормой, и не расстался с морем навеки. Однако гордость — беспощадная госпожа, и я не посмел уступить своим лучшим инстинктам.
        Теперь и Джеку и мне было очевидно, что мы не сумеем выйти из гавани, лавируя под парусами, но только с помощью двигателя, если мы вообще хотим ее покинуть. Однако ни он, ни я не жаждали добиваться, чтобы обалдуйка заработала в обратном направлении и двинула шхуну вперед носом. Мы же знали, что она выключится, откажется завестись и предоставит нам позорно дрейфовать к берегу. В результате «Счастливое Дерзание» под всеми парусами вышла из гавани Грязной Ямы, проделав весь путь кормой вперед. Думается, за всю историю людей и кораблей еще не бывало столь неохотного отплытия.
        Когда мы все-таки вышли в море и оказались на безопасном расстоянии от грозных мысов, охраняющих вход в гавань, Джек все-таки попытался заставить двигатель Дать передний ход. Результат точно совпал с ожидавшимся: он выключился и отказался заводиться. Но это уже не имело значения. «Счастливое Дерзание» накренилась, показав днище, сделала поворот оверштаг и понеслась вдоль береговых обрывов, точно торопясь к месту старта парусных гонок.
        В течение следующих нескольких часов все горести, сомнения и беды прошлого исчезли из нашей памяти. Маленькая шхуна плыла, точно добрая волшебница. Она все еще отказывалась поворачиваться по требованию, но в открытых водах это особого значения не имело, так как, перекидывая паруса, мы добивались своего, а ее мачты и оснастка были такими крепкими, что эти довольно-таки опасные маневры ей ничем не угрожали. Мы пробовали ее на разных галсах, шли круто к ветру, давали ей бежать, повернув фок влево, а грот вправо, и не сумели найти ни единого недостатка в ее мореходных качествах.
        Однако свои слабости у нее имелись. Непривычные прыжки по крутым волнам на всех парусах выдавили почти все рыбьи отходы, которыми она зашпаклевала свои швы, и она принялась течь с такой силой, что Джек почти все время простоял у насоса. Кроме того, массивный компас, который я захватил с собой с Онтарио, продемонстрировал невероятное презрение ко всем условностям и упорно указывал на сорок градусов в сторону от правильного курса. Было очевидно, что, пока мы не найдем специалиста, который сумеет привести наш компас в чувство, вести шхуну нам придется, согласно старинному присловью: «По догадке и Божьему соизволению».
        Под воздействием временной эйфории мы рискнули уйти от берега на несколько миль, чтобы осмотреть припоздавший айсберг. И как раз огибали его на почтительном расстоянии (в конце лета ледяные горы теряют устойчивость и иногда переворачиваются, поднимая волны, способные потопить небольшие суда), когда на солнце наползла дымка. Туман, оседлав восточный ветер, наползал с Большой банки.
        Мы кинулись наутек, и «Счастливое Дерзание» быстро пронесла нас между мысами в гавань, где туман настиг нас и серым эскортом сопровождал, пока мы пролетели по прямой и лихо встали у помоста Оби.
        Несмотря на ее оригинальное отплытие, несмотря на течи и компас, мы остались довольны нашей шхункой, да и собой были горды. Так что испытывали полную готовность начать свое плавание.

        Глава восьмая

        СТАРИК ЗАСЛУЖИЛ СВОЮ КАПЕЛЮШКУ

        Оставалось еще одно малюсенькое затруднение. У нас не было морских карт восточного побережья Ньюфаундленда. Отсутствие карт вкупе с компасом-обманщиком и стопроцентная неизбежность тумана наводили на мысль, что нам следует взять на борт лоцмана, пока мы не доберемся до порта, где можно купить карты и привести компас в порядок.
        Очевидным кандидатом в лоцманы был Енос. Как большинство ньюфаундлендских мореходов, он, полагали мы, должен обладать особыми свойствами, которые утратил современный человек. Он всю жизнь плавал в этих водах, часто без компаса и обычно без карт. Если его спрашивали, как он нашел какой-нибудь дальний порт, он отвечал с недоумением:
        — Так, сынок, я же знаю, где он!
        Именно то, что нам требовалось! Однако, когда мы заговорили о нашей идее с Еносом, он не проявил ни малейшего энтузиазма. Для человека, обычно словоохотливого, как целая свора политиков, ответ его был на редкость лаконичным.
        — Нет!  — буркнул он и для пущей выразительности сплюнул табачную жвачку на свежевыкрашенную крышу нашей каюты.
        Сдвинуть его с этой позиции никак не удавалось. Убеждения (а Джек умеет убеждать как никто) ничего не дали. Он продолжал твердить «нет» и оплевывать крышу, пока заметная часть ее поверхности не обрела скользкий коричневый глянец, и мы уже были готовы сдаться. То есть готов был я, но Джек скроен из более крепкого материала.
        — Если старый осел не согласится добровольно,  — сказал Джек мне, когда Енос ушел,  — мы его силой увезем.
        — Да к черту его, Джек. Забудь. Мы сами справимся.
        — Так я его и забыл! Если эта чертова лохань пойдет ко дну, так я хотя бы увижу, как он утопнет с ней!
        Когда Джек в таком настроении, спорить с ним бесполезно.
        В тот же вечер он устроил на борту отвальную. Мне редко приходилось бывать на таких унылых прощальных пирушках. В каюту набилось шесть-семь наших приятелей-рыбаков, и они принялись долго и мрачно рассуждать об опасностях, которыми угрожает море. А когда эта тема им приелась, они занялись перечислением маленьких шхун, которые отплывали из портов Южного берега с тем, чтобы пропасть без вести. Список удлинялся и удлинялся, пока даже Еносу стало не по себе.
        — Так это же,  — вмешался он,  — никудышной постройки лоханки были. Для моря не годились. Можно сказать, не подходили для него. А возьмите шхуну вроде вот этой. Построена как положено, оснащена тож. Уж она-то вдов на берегу не оставит.
        Джек только таких слов и ждал.
        — Правда твоя, Енос. На такой шхуне можно хоть в ад сплавать и назад.
        Енос воззрился на Джека с внезапным подозрением.
        — Угу,  — ответил он осторожно.  — Она это запросто.
        — И уж ты-то на ней пойти в море не побоишься, а, Енос?
        Капкан захлопнулся.
        — Оно так, милок, это, пожалуй, да только…
        — Договорились!  — вскричал Джек.  — Фарли, дай мне журнал. Енос, берем тебя шкипером на первое плавание лучшего корабля, какой ты когда-нибудь строил.
        Енос воспротивился, но тщетно. На него смотрели шесть пар глаз его земляков, и один из них, сам того не ведая, оказался нашим союзником:
        — Подписывай, подписывай, Енос, сыночек. Мы ж знаем, ты не трусишь.
        И Енос поставил свой знак.
        «Счастливое Дерзание» отплыла через час после восхода солнца. Было прекрасное утро, ясное, теплое, со свежим северо-западным ветром, чтобы содействовать нам и отгонять туман от берега. Собственно, отплыть мы намеревались на восходе солнца, но Енос не явился, а когда мы пошли за ним, его дочери объяснили, что он отправился вытаскивать сельдяную сеть. Мы поняли, что это военная хитрость, и пошли искать его в самом очевидном месте. Он впал в жуткую ярость, когда мы его нашли, и горько жаловался, что человеку нельзя даже «по своим делам сходить» без того, чтобы за ним не увязались. Мало-помалу мы сманили его на помост, оттуда на борт и в каюту; он еще не опомнился, как мы отдали концы.
        «Счастливое Дерзание» выглядела чудесно, пока, покачиваясь на волнах, шла по заливу туда, где ее ожидало открытое море. Под всеми полными ветра парусами она чуть кренилась и весело резала волны, так что даже нагнала и обогнала два-три припоздавших рыбачьих судна, направлявшихся на банку. Их команды весело нам ухмылялись — единственный прощальный привет, какой позволяет себе ньюфаундлендский моряк. Слова прощания могут накликать беду.
        До того как мы оставили мысы позади, я совершил маленький обряд, которому научился у отца: налил четыре стопки ромом всклянь, одну вручил Еносу, одну Джеку, а третью оставил себе. Четвертую вылил за борт. Морской Старик-моряк и привержен своей капелюшке рома. А стоит заручиться дружбой Старика, когда рискуешь выйти в серые зыбучие просторы, над которыми он властвует.
        Все утро мы шли на юг длинными галсами, держась в двух-трех милях от суровых морских обрывов. Мы вышли на траверз мыса Баллард, оставили его позади, и тут ветер начал затихать, капризничать, суля перемену в направлении. И она произошла — ветер задул с юго-востока, лобовой, прямо в нос шхуне, гоня на нас туман.
        Енос пришел в волнение. Мы приближались к мысу Рейс, юго-восточному «углу» Ньюфаундленда и одному из самых страшных мест Западной Атлантики. Опасность представляют приливно-отливные течения, огибающие его. Они абсолютно непредсказуемы. И могут снести неосторожное или ослепленное туманом судно на мили и мили от его курса навстречу гибели на угрюмых береговых рифах.
        По наивности мы с Джеком не слишком встревожились, и когда Енос потребовал, чтобы мы убрали паруса и запустили двигатель, отнеслись к этому насмешливо. Его это задело, и он замкнулся в угрюмом молчании, чему немало содействовал и тот факт, что я отменил выдачу рома на время плавания. В конце концов, чтобы доставить ему удовольствие, мы завели обалдуйку, вернее, завел ее Джек после получасовой борьбы под аккомпанемент всяких богохульств.
        От радостей дня остались лишь воспоминания. Небо начали заволакивать темные тучи, заметно похолодало — предвестие тумана, а громовой грохот лишенной глушителя обалдуйки закладывал нам уши, пока медлительные Движения огромного поршня сотрясали шхунку. Точно форель билась в зубах выдры.
        К четырем часам видимость еще оставалась приличной, и мы вышли на траверз мыса Рейс. Вышли и застряли там. Двигатель гремел, вода под кормой бурлила, но мы не продвигались ни на йоту. Час за часом массивные холмы за мысом отказывались скрыться за кормой. И мы с Джеком мало-помалу постигли в какой-то мере, что такое сила течения. Хотя мы шли со скоростью в пять узлов, встречное течение удерживало нас на месте.
        Туман надвигался очень неторопливо, но тем не менее серая его стена наползала неумолимо. В шесть тридцать Джек сбежал вниз собрать что-нибудь поесть. Мгновение спустя его голова возникла из люка. Выражение небрежной беззаботности, столь же неотъемлемое от него, когда он выходит в море, как и щегольской головной убор яхтсмена, исчезло без следа.
        — В Бога!  — вскричал он, и, возможно, это было началом молитвы.  — Чертова лохань тонет!
        Я спрыгнул к нему и обнаружил, что он был абсолютно прав. Вода уже ополаскивала пол каюты. Распростершись на двигателе в поисках наилучшей точки опоры, Джек задвигал ручкой насоса так, словно от этого зависела его жизнь. И тут до меня дошло, что его жизнь таки зависела от этого. А заодно и моя.
        Не успел я опомниться от этой мысли, как меня отпихнул Енос. Едва узрев бассейн внутри «Счастливого Дерзания», он завопил:
        — Господи Иисусе, ей конец пришел!
        Нельзя сказать, чтобы этот вывод укрепил нашу веру в него или в шхуну его постройки. Все еще вопя, он поспешил выяснить, что произошло.
        И сообщил нам, что набивочная коробка отвалилась. Это означало, что океан получил свободный доступ в шхуну через широкое отверстие в ахтерштевне, где помещался наш гребной вал. А поскольку добраться туда мы не могли, то не могли и принять хоть какие-то меры.
        Енос теперь замкнулся в обители своих мыслительных процессов — темной каморке, заполненной безысходным фатализмом. Тем не менее, вручив ему для подбодрения бутылку рома, я убедил его встать к румпелю (шхунка тем временем описывала круг за кругом) и взять курс на Трепасси-Бей в пятнадцати милях к востоку, где, теплилась во мне надежда, мы сумеем выброситься на берег, прежде чем она пойдет ко дну.
        О том, чтобы покинуть ее, вопроса не вставало. Наша так называемая плоскодонка представляла собой небольшой фанерный ящик, еле-еле вмещавший одного человека. Спасательные пояса помочь не могли: мы ведь были во власти Лабрадорского течения, воды которого так холодны, что человек способен выдержать лишь самое короткое в них погружение.
        Отчаянно качая, мы с Джеком обнаружили, что практически удерживаем воду на одном уровне, хотя она и не убывает. А потому мы качали и качали. Двигатель гремел. Мы качали. Минуты растягивались в часы, а мы качали. Туман оставался в стороне, что было хотя бы одним плюсом, и мы качали. Двигатель ревел, и стало так жарко, что мы добавляли примерно столько же пота, сколько успевали откачать воды. Мы качали. Отливное течение ослабело, стало приливным и теперь помогало нам. Мы качали.
        Иногда один из нас выползал на палубу вдохнуть воздуха и дать передышку изнемогающим мышцам. В восемь часов я высунул голову из люка и увидел массивный мыс Мистейкен-Пойнт примерно в миле с подветренной стороны. Я взглянул на Еноса. Он смотрел прямо перед собой, полузажмурив глаза, и рот у него был черным провалом отчаяния. Он вынул свои искусственные челюсти, как делал всегда в минуты напряжения. Когда я крикнул ему, что с течью мы более или менее справляемся, он как будто не услышал, а продолжал смотреть вперед по носу, будто перед ним вставало какое-то жуткое видение, от которого он не мог отвести взгляда ни на миг. Отнюдь не утешенный, я нырнул в машинное отделение.
        И тут заклинило главный насос.
        Крайне дурацкое изделие, которому просто нельзя было находиться на борту корабля. Внутренности его состояли из сложнейшей путаницы пружин и клапанов, неспособных прожевать мусор и кусочки трески, плававшие в трюме. Но каким бы дурацким он ни был, в нем заключалась вся наша надежда.
        К этому времени совсем стемнело, а потому Джек светил мне фонариком, пока я отвинчивал переднюю панель насоса. Внутри притаились десять свернутых пружин, которые немедленно выпрыгнули на свободу. Они ударялись о стенки каюты и отлетали от них, словно ополоумевшие пчелы, а затем скрывались под водой.
        Невероятно, но мы отыскали их все. Двадцать пять — тридцать минут мы шарили онемевшими руками под маслянистой поверхностью ледяной воды, но мы нашли их все, вставили на место, привинтили панель и снова начали качать.
        Тем временем вода поднялась на четыре дюйма. Она теперь достигла нижней части маховика, и до карбюратора ей оставалось меньше двух дюймов. Маховик осыпал водопадом брызг раскаленную выхлопную трубу, превращая темное, полное грохота машинное отделение в сауну. Мы качали.
        Джек выполз передохнуть на палубу и тут же испустил панический вопль. Я заколебался. Мне казалось, что у меня не хватит мужества выдержать еще одну беду, но второй настойчивый призыв вынудил меня выбраться на палубу. Енос окаменел у руля, и в угасающем свете дня я разглядел, что он направляет нас прямо на каменный обрыв, до которого оставалось не больше трехсот ярдов.
        Я рванулся к румпелю. Енос без сопротивления кротко отступил в сторону. Выражение его лица изменилось, стало почти благостным. Возможно, благодаря рому, но Енос помирился и с собой и с Роком.
        — Лучше выбросить ее на рифы,  — объяснил он смиренно,  — чем утонуть в холодной-холодной воде.
        Джек вернулся к насосу, а я повернул шхуну так, чтобы обогнуть грозные обрывы. До Трепасси-Бей было не так уж немыслимо далеко, и еще оставался шанс, что мы доберемся до гавани и выбросим шхуну на более гостеприимный берег.
        Часов около одиннадцати я увидел по носу вспышки света и повернул туда. Когда я толкнул Еноса, он подтвердил, что это вполне может быть буй, указывающий на вход в гавань Трепасси. Но прежде чем мы подошли к нему, нас нагнал туман и мрак стал непроницаемым. Мы ощупью прошли мимо буя и через мели около него с помощью одной лишь удачи и еще Старика.
        Мы вышли в черную кишку, надеясь, что это вход в гавань, и мне не потребовалось предостерегающего крика, который испустил Джек, чтобы понять, что наше время истекло. Обалдуйка принялась чихать и кашлять. Вода добралась до ее карбюратора, и какой ни была она закаленной, протянуть на смеси бензина и соленой морской воды она долго не могла.
        В гавани Трепасси все окутывала чернильная тьма. Ни единого огонька на невидимом берегу. Я слепо вел шхуну вперед, зная, что рано или поздно мы наткнемся на сушу. Тут двигатель закашлялся, смолк, снова заработал, кашлянул и окончательно смолк. Бесшумно в черной ночи шхуна призраком скользила вперед.
        Джек выбрался на палубу — оставаться внизу, когда судно во что-нибудь упрется, смысла не имело. Он — я помню это совершенно точно — сжимал во рту фонарик и по бутылке рома в каждой руке…
        …Ив этот момент «Счастливое Дерзание» ударилась обо что-то нижней частью форштевня. Заскрипела, заскрежетала, издала странный всасывающий звук и застыла в неподвижности.
        — Думается…  — Заметил Енос, ловко избавляя Джека от одной из бутылок,  — думается, мы к бережку приткнулись.
        Джек считает, что «Счастливое Дерзание» обладает особым инстинктом находить свой дом. Возможно, он прав, бесспорно, счастливей всего она себя чувствует, уютно причалив возле работающего рыбозавода. Не исключено, что она ассоциирует рыбозаводы с материнской утробой, что вовсе не странно, если вспомнить, что строили ее на задворках рыбозавода и что долгие месяцы своей переделки она провела в качестве полуперманентного аксессуара причала рыбозавода в Грязной Яме.
        Как бы то ни было, прихромав в Трепасси, она безошибочно направилась к своему духовному дому. Даже не пошарив вокруг лучами фонариков, мы знали, что это именно так. Нас обволокла старая знакомая вонь, точно миазматичный туман.
        Фонари позволили установить, что мы уткнулись в очень пологий пляж параллельно массивной пристани. Дальнейшие исследования пришлось отложить, так как отлив грозил опрокинуть шхуну днищем вверх. Джек прыгнул и сумел-таки взобраться на пристань. Он поймал швартовы, которые я бросил ему, и мы прикрепили тросами две наши мачты к кнехтам пристани, чтобы суденышко встало на ровный киль, когда вода уйдет из-под него.
        Едва шхунка была вроде бы надежно устроена, я присоединился к Джеку и мы осторожно отправились на разведку. Туман был настолько густым, что от наших фонариков толку практически не было и мы в буквальном смысле столкнулись с первым человеком, оказавшимся на нашем пути. Выяснилось, что он ночной сторож «Индастриал сифуд пакерс», большого концерна, в чей порт мы забрели. Когда нам удалось убедить сторожа, что мы не доставили груз рыбы, а просто моряки, терпящие бедствие, он поднялся на борт.
        И кажется, был искренне удивлен, что у нас нет радара. Как же в таком случае мы смогли войти в гавань, вопросил он. Каким образом не столкнулись с траулерами, которые стоят на рейде? И как во имя всех адских сил (его выражение) мы отыскали пристань и умудрились подойти к ней бортом, не ударившись в перпендикулярный ее отросток, где в одиноком величии стоит завод по переработке трескового жира?
        Поскольку ответить на эти вопросы мы не могли, то пропустили их мимо ушей, оставив его при убеждении, которое быстро распространилось по всему Трепасси, что мы наделены оккультными способностями. Ведьмы и колдуны еще не канули в Лету в маленьких портах Ньюфаундленда.
        Сторож был широкая душа и сказал нам, что мы можем стоять у его пристани сколько пожелаем. Однако ему казалось, что нам бы лучше встать на сотню футов дальше в сторону моря.
        — Труба, понимаете, ну, труба, выбрасывающая отходы с завода. Вы причалили аккурат напротив нее.
        Да, «Счастливое Дерзание» без промаха отыскала свое место, и, пожалуй, даже не без некоторой мстительности.
        Это была на редкость скверная ночка.
        Мы немедленно приступили к устранению течи, пользуясь отливом. И вскоре убедились, что диагноз Енос поставил точный. Внешняя набивочная, или уплотнительная, коробка высвободилась, когда оба удерживавшие ее болта выскочили, и, соскользнув вниз, уперлась в винт.
        Чтобы произвести необходимую починку, нам пришлось позаимствовать у благожелательного сторожа большую дрель, высверлить остатки старых болтов из древесины, куда их загнал гребной вал, а затем привинтить коробку на место. Быть может, это не покажется такой уж сложной задачей, но разрешите мне нарисовать полную картину.
        Чтобы добраться до коробки, нам пришлось брести по колено в вонючей грязи, слагавшейся из первозданного ила и десятилетиями добавлявшихся к нему отходов рыбозавода. Работали мы в темноте, которую не могли рассеять два жалких фонарика — два слабых оранжевых пятна в леденящем саване густого тумана, который нас окутывал. Мы то и дело что-нибудь роняли, а извлечение гаечного ключа или болта из чавкающей жижи приводило на память Геркулеса в конюшнях царя Авгия.
        К трем часам работа завершилась — и самое время, так как начинался прилив. Мы нетерпеливо ждали, чтобы он подхватил шхуну и дал нам возможность отвести ее подальше от зловещей «трубы». За полчаса до начала работы на рыбозаводе прилив достиг наибольшей высоты.
        Ее оказалось недостаточно. «Счастливое Дерзание» не всплыла.
        Мы приткнули шхунку к пристани на последнем сизигийном приливе, то есть в самом высоком приливе за месяц. Енос, прекрасно разбиравшийся в этих тонкостях, втолковал нам, что такой высоты прилив достигнет снова только через двадцать восемь дней.
        Еще Енос сказал, что ему пора. Он сказал, что не хочет нас стеснять, и, учитывая тесноту нашей каюты, а также продолжительность нашего пребывания в Трепасси, пожалуй, лучше ему уйти, чуть туман рассеется. Он сказал, что пожертвует собой и поживет у друзей на берегу, пока не найдет способа вернуться в Грязную Яму.
        Я не пытался его отговаривать, но Джек рассердился — как старый военный моряк, он не терпел дезертиров. Однако после завтрака Джек обнаружил, что легко перенесет расставание с Еносом.
        Завтрак этот приготовил я. Очень плотный: ведь мы все трое изголодались. Я нарезал и поджарил фунта три грудинки. Жирной грудинки. Очень жесткой грудинки с кожей толщиной в четверть дюйма.
        Джек и Енос сидели за столом в каюте, а я их обслуживал. Наша перемазанная грязью одежда смердела, как и рыбные отмели снаружи, так что атмосфера в каюте особой легкостью не отличалась. Впрочем, Джек так устал, так изголодался и так приуныл, что, против обыкновения, не придал значения обстановке, в которой ему предстояло вкушать пишу. Угрюмо он принялся за свою грудинку, а я повернулся назад, к плите, чтобы поджарить порцию себе. Внезапно Джек придушенно вскрикнул. Я молниеносно обернулся.
        Джек окаменел на скамье. Его лицо утратило обычный румянец и пошло гротескными пятнами. Остекленевшими глазами он смотрел на Еноса.
        Не замечая, что стал объектом пристального наблюдения, Енос деловито расправлялся со своей грудинкой. Ему не удавалось справиться с ней, пока его плохо пригнанные челюсти оставались во рту, а потому он извлек их оттуда, крепко зажал между большим и указательным пальцами левой руки и принялся щелкать ими с ловкостью, указывавшей на долгую практику. Правой рукой он вставлял полоску грудинки между двумя наборами зубов. Когда в результате этого оригинального приема грудинка достаточно размягчалась, он запрокидывал голову, опускал грудинку в рот и перетирал деснами.
        Джек с трудом поднялся на ноги, протиснулся мимо меня и скрылся через люк. До его возвращения примерно через час Енос собрал свои вещи и сошел на берег. Не стану кривить душой и утверждать, что разлука с ним была такой уж тягостной для нас обоих.

        Глава девятая

        МЕСТО, ГДЕ РОДИТСЯ ТУМАН

        Трепасси одиноко прилепилась к юго-восточному кончику Ньюфаундленда. Это открытая всем ветрам унылая деревушка — ее серые деревянные дома кое-как разбросаны по берегу широкой гавани. За ними безлесые холмы поднимаются все выше и выше к бесплодному плато, занимающему внутреннюю часть полуострова Авалон. Однако эти наводящие тоску пейзажи редко кто видит. Трепасси, как утверждают на Ньюфаундленде,  — «место, где родится туман».
        И я верю этому. «Счастливое Дерзание» провела в Трепасси почти неделю, и в течение этого времени мы оставались в неведении, то ли солнце еще где-то светит, то ли оно погасло вследствие какой-то космической катастрофы. Мы жили в мире теней и неясных абрисов, где ничто не выглядело по-настоящему реальным — то есть ничто, кроме рыбозавода. Вот он был реален вне всяких сомнений.
        По загруженности завод этот далеко превосходил своего собрата в Грязной Яме. Несмотря на свою мрачную унылость, Трепасси служила приютом рыбакам, промышлявшим на Большой банке, четыреста с лишним лет. Она тоже знавала флотилии средневековых басков, испанцев, португальцев, французов, а под конец — англичан. И пока мы были там, жизнь в порту кипела. Весь день напролет и до поздней ночи приглушенный шум двигателей невидимых судов в тумане ставил нас в известность о прибытии и отбытии пестрой компании шхун, траулеров и мелких судов из маленьких портов в сотнях миль от Трепасси, которые собирались тут, чтобы взять свою долю от летнего хода трески. За время нашей стоянки в Трепасси у меня накопилось немало воспоминаний, на которых я предпочел бы не останавливаться, но день отъезда Еноса был до того ужасен, что даже мои записи, сделанные тогда же, не дают полного о нем представления.
        «Енос отбывает в 7 утра, и последнее, что мне довелось от него услышать,  — заключительное отхаркивание на палубе. Надеюсь, все ограничится табачной жвачкой и слюной без грудинки. Джек на пределе… В 8 утра заводской отстойник в первый раз очистился. Его содержимое вылетело из трубы на десять футов и не миновало палубы «С. Д.». Значительная часть ударилась о грот-мачту и срикошетила в кокпит. Выбросы продолжались примерно каждый час. Вот так Длинная Берта обстреливала Париж. Только Париж такого обстрела долго не выдержал бы… Кончился ром. Последняя бутылка словно бы таинственно исчезла… Отлив кончился, начался прилив, и только фута не хватило, чтобы снять нас… Джек предложил местному рыбаку купить «С. Д.» за пятьдесят Долларов «в том виде, в каком она сейчас». Получил отказ… В полдень явился управляющий рыбозаводом, попросил нас сменить место стоянки. Сказал, что мы препятствуем нормальной работе сточной трубы. Джек сделал сугубо личное предложение управляющему, куда поместить сточную трубу. Получил отказ… Узнали, что ближе Сент-Джонса купить ром невозможно. Джек начинает с тоской описывать жизнь
книгоиздателя в Торонто… В 15.30 на борт поднялся мальчик и предложил Джеку жестянку, полную тресковых языков, за десять центов. Получил отказ… Вонь в каюте такая гнусная, что Джек открыл иллюминатор над своей койкой, забыв о приближающемся выбросе из трубы. Не успел закрыть иллюминатор вовремя…»
        День был ужасным, но кульминация наступила вечером. Сразу после ужина, к которому у нас обоих душа не лежала, Джек решил зажечь бензиновый фонарь. Фонарь этот редко бывал в употреблении, так как мы предпочитали тусклый свет двух керосиновых лампочек, полагая, что им будет труднее поджечь бензин, вечно плававший на поверхности трюмной воды. Однако в этот вечер мы остро в нем нуждались, и не только потому, что его слепящий свет мог слегка рассеять и душевный мрак, но и в надежде, что его жар хоть немного воздействует на вонючую сырость, которая воцарилась в каюте и превращала наши спальные мешки и одежду в липкие саваны.
        Из соображений безопасности Джек обычно выходил с фонарем на палубу или на берег и уж тогда его зажигал. Но в этот вечер он вел себя далеко не обычно. Возможно, хотя он это отрицает, в подсознании у него таилась надежда, что фонарь возьмет да и взорвется, избавив нас от всех горестей. Но как бы то ни было, он пожелал зажечь его на столе в каюте, и когда он открыл клапан, чтобы заправить зажигающее устройство, то открыл его слишком широко и продержал открытым слишком долго, так что, когда поднес к нему зажженную спичку, в воздух взвился трехфутовый язык пламени.
        Какая бы жажда самоубийства ни рыскала в подсознании Джека, куда ей было до его инстинкта самосохранения! Сунув в кольцо фонаря длинную деревянную ложку (я ею размешивал наше тресковое рагу), он прыгнул к трапу, взлетел по нему и исчез в ночи, размахивая своим пылающим факелом и вопя во всю мочь:
        — Пожар! Горим!
        В этот вечер у пристани стояло много судов и суденышек, включая три больших новехоньких траулера, хваставших всевозможным наисовременнейшим оборудованием, с пенообразующей противопожарной системой в том числе. Исходя из предположения, что быстрее доставить пожар к огнетушителю, чем ждать, чтобы огнетушитель добрался до него, Джек стрелой кинулся к этим траулерам. Путь его пролегал между рядами сорокапятигаллоновых металлических бочек, выкрашенных ярко-красной краской и полных бензина для мелких рыбачьих судов. Его настойчивые выкрики и сопровождавшее его пылание всполошили команды стоящих у причала судов, и когда он приблизился к траулерам, то был обеспечен многочисленной, внимательной и насмерть перепуганной публикой.
        Чем все это могло бы закончиться, вообразить дано каждому. Лично мне больше всего нравится такой вариант: Джеку удается взобраться на борт траулера со своим огненным преподношением и его приветствуют такой метелью хлопьев СО2, что он будет погребен заживо.
        Реальность оказалась не столь драматичной. Еще не поравнявшись с первым траулером, Джек обнаружил, что деревянная ложка загорелась и весело пылает. Он понял, что не успеет. Но он недаром славится быстротой своих рефлексов. Секунда — и он швырнул ложку с фонарем в холодное море. На мгновение вспыхнул бензин на поверхности воды, весь выгорел, и мрак поглотил нас всех.
        К тому времени, когда Джек, спотыкаясь, вернулся на «Счастливое Дерзание» (он совсем ослеп от яркого света), я зажег лампы в каюте. Мы ничего друг другу не сказали и просто сидели молча до тех пор, пока через полчаса по нашей палубе не протопали тяжелые сапоги и хриплый голос не попросил разрешения спуститься к нам.
        Получив разрешение, четверо очень дюжих шкиперов протиснулись в каюту.
        Они сказали, что, по слухам, наша шхуна сидит на дне. Они сказали, что сочтут великой честью (слова они употребили не совсем эти) протянуть нам руку помощи. Они сказали, что их матросы уже подсоединяют тросами наш нос к главной лебедке самого большого из траулеров. Так, осведомились они, не поднимемся ли мы на палубу, чтобы отогнать наше судно на гораздо более удобную стоянку у пустующего государственного причала по ту сторону гавани, как только они стащат его с ила?
        Я поблагодарил их, но заметил, что не сумею отыскать причал в темноте и тумане, а потому предпочел бы скоротать ночь, пришвартовавшись к какому-нибудь траулеру.
        Они сказали, что понимают меня, но двое из них будут счастливы проводить нас через гавань. Нет, они для этого не поднимутся на борт «Счастливого Дерзания», а поедут впереди на моторной лодке с ярким фонарем на безопасном от нас расстоянии.
        Доброту ньюфаундлендских рыбаков надо испытать на себе, чтобы оценить ее в должной мере.
        Когда наступило утро, мы обнаружили, что вновь свободны. Стояли мы у очень длинной пристани, выстроенной по заказу правительства,  — только не у того берега бухты, где ньюфаундлендское правительство обычно строит такие пристани. Около нее не стояло ни единого судна, а в ее окрестностях не виднелось ни единого дома. Все там было в полном нашем распоряжении и оставалось в нем еще три дня, несмотря на то что в гавань из-за штормового предупреждения вошло много всяких судов. Они теснились у рыбозавода, причем места на всех не хватило и многим пришлось бросить якорь на рейде. У Джека возникло ощущение, что с нами обходятся как с прокаженными, но тут вечером на третий день наше изгнание разделила с нами «Джинни Варне».
        Металлическое чудище длиной футов пятьдесят — шестьдесят с высокими бортами. Ее можно было бы принять за моторную океанскую яхту, если бы не потрясающее ее дезабилье. Казалось, она только-только вырвалась из цепких водорослей Саргассова моря, где ржавела не одно десятилетие. Тем не менее мы очень обрадовались ее обществу и поспешили принять ее концы. Шкипер, он же владелец, лихого вида сутулящийся бородач, сохранивший лишь малую толику зубов, но улыбавшийся очень вкрадчиво, искренне нас поблагодарил и пригласил на борт познакомиться с командой — его двенадцатилетним рыжим сыном и невзрачным шамкающим субъектом, который был коком, матросом и судовым механиком.
        «Варне» не принадлежала к рыболовному братству. Ее шкипер-владелец сводил концы с концами, перевозя небольшие грузы из одного порта на острове в другой, устраивая киносеансы в береговых деревушках, продавая патентованные медикаменты,  — короче говоря, перехватывал доллар-другой там-сям и повсюду, где удавалось. За чашкой жуткого кофе он осведомился, почему мы стоим не у того берега гавани.
        — И чего это они вышвырнули вас с заводской пристани, а? Да не говорите, если не хотите. Там народ подлый. Капли бензина не дадут в кредит. Они такие. В прошлый раз, когда я тут заправился, так сказал им, чир заплачу, как буду при деньгах. Может, через годик-другой, а заплачу.
        С негодованием заявив, что нас ниоткуда не вышибали (шкипер отнесся к этому отрицанию с явным скептицизмом), мы пригласили его на борт нашей шхуны. У нас возникла новая проблема, и мы надеялись, что он поможет ее решить.
        Как чаше всего случалось на борту «Счастливого Дерзания», дело было в двигателе. Обалдуйка научилась так раскаляться, что мы не могли выключить ее, когда нам это было нужно. Отсоединение аккумулятора ничего не давало, потому что при такой температуре смесь продолжала воспламеняться и без искры. Способ выключить ее имелся только один: закрыть кран бензобака, но и тогда она работала еще минут пять, пока выгорал бензин в ее огромном карбюраторе, и только тогда сдавалась.
        Эта новая вредная причуда появилась у нее накануне прибытия «Джинни Варне», когда мы предприняли плавание через гавань до пристани торговца топливом, провизией и всякими нужными рыбакам мелочами. Там теснились мелкие суденышки, а потому для гарантии безопасности я отдал Джеку команду выключить двигатель, когда мы находились еще на порядочном расстоянии от них. Двигатель отказался выключиться, и мы продолжали мчаться вперед на полной скорости. Мне удалось резко повернуть шхуну, чуть не черпнув бортом воду и не нанеся никакого ущерба стоявшим у пристани судам, если не считать одного судна-ловушки, с которого «Счастливое Дерзание» содрала немного краски. Я направил ее назад, на середину бухты, потрясенный до глубины души. И там двигатель выключился. После чего, естественно, не пожелал снова завестись.
        Мы бросили якорь и простояли на нем три часа, пока двигатель остывал, а все глазели на нас. Когда же он все-таки завелся, мы робко прокрались к нашей безлюдной пристани, не решившись еще раз навестить торговца.
        Чтобы причалить к государственной пристани, мы прекратили подачу бензина еще вдали от берега, выждали, чтобы двигатель выключился, а потом позорно отбуксировали шхуну на нашей крохотной плоскодонке к ее месту.
        Шкипер «Джинни Варне» поставил диагноз в мгновение ока.
        — У вас чексы выработались,  — сообщил он нам.
        Мы вежливо спросили, что такое чексы, и он снисходительно объяснил, что это такие маленькие медные клапаны, которые регулируют прохождение воды по системе охлаждения.
        — Где,  — спросил я,  — мы можем приобрести новые?
        — Ну, думается, вам придется сплавать в Сент-Джонс, сынок. Кроме как там их не найти.
        Ну, словно был устроен заговор, чтобы отправить нас назад, в серую столицу Ньюфаундленда.
        К счастью, в Трепасси имелся телеграф, и я отправил длинный, несколько бестолковый сигнал бедствия единственному человеку в Сент-Джонсе, на которого мог положиться. Звали его Майк Донован, и был он тогда директором библиотечной сети. Служа в Голландии после конца Второй мировой войны, Майк Донован украл немецкую ракету Фау-2, покрасил ее голубой краской, соорудил на ней боевую рубку из дерева и, нахально называя ее одноместной подлодкой, отправил в Канаду как чудесный сувенир. Я чувствовал, что человек с талантами Донована найдет способ нас выручить.
        И Майк не подкачал. На следующий день обитатели Трепасси обалдели при виде пикапчика, который, подпрыгивая на ухабах, появился на безлесом склоне над деревушкой. Прихотливо подскакивая и петляя, он добрался до государственной пристани. Из него выскочил очень пьяный, очень ирландский, очень говорливый человечек и представился:
        — Друг старины Майка, понимаете.
        Он оказался и нашим другом. С немалым риском для жизни, целости рук, ног и его драгоценного пикапчика он доставил нам два комплекта чексов и девять бутылок рома, оставшихся от ящика, который доверил ему Майк.
        Но мы были не в претензии. Коротышка честно заработал свою долю.
        Шкипер «Джинни Варне» выпил с нами нашего рома, а в благодарность починил наш двигатель и преподнес нам несколько очень старых и невероятно засаленных морских карт. И еще он дал нам несколько компасных курсов, которые должны были помочь нам не наткнуться на мыс Сент-Мэри, а также пересечь широкий вход в огромный залив Пласеншия, хотя, как он сам совершенно излишне пояснил:
        — Только от них вам толку не будет, пока вы не обзаведетесь компасом получше этой вашей штуковины.
        Несмотря на его пессимистическую оценку наших шансов, мы были благодарны ему и с грустью провожали его взглядом, когда как-то под вечер он отдал швартовы и его судно, ворча, углубилось в туман, веря, что видавший виды радар благополучно приведет их в следующий порт назначения.
        Больше никогда мы не видели «Джинни Варне» и ее команду. Три недели спустя «Джинни Варне» пропала без вести. Труп рыжего мальчика обнаружили в рыболовной сети в нескольких милях от Южного берега. Тела шкипера и его помощника найдены не были. «Варне» пропала без вести, когда с отказавшим стареньким радаром возвращалась в Сент-Джонс в густом тумане. Вероятно, ее утопил иностранный траулер, который воспользовался туманом, чтобы вести лов в территориальных водах, но о том, что и как произошло на самом деле, знает лишь море, не отвечающее на вопросы.

        Глава десятая

        РОСА, РОЖДЕННАЯ ТУМАНОМ

        Мы протомились пять дней в ожидании хорошей погоды, прежде чем пришли к выводу, что ожидание это бессмысленно. Хорошая погода и Трепасси никак не сочетаются.
        А потому на шестой день мы отдали концы, завели обалдуйку и погрузились в туман. Теперь нам виделась определенная цель. Пусть и в чисто переносном смысле. Мы отказались от нашего первоначального намерения отправиться в тропики, поскольку наш журнал показывал, что, даже если бы нам удалось и дальше двигаться с такой же скоростью, нам потребовалось бы шестнадцать месяцев, чтобы добраться до Карибского моря, двадцать девять месяцев, чтобы добраться до Азор, и семь с половиной лет, чтобы добраться до южной части Тихого океана. Таким временем мы не располагали, а потому в качестве альтернативы остановили свой выбор на острове Сен-Пьер.
        Хотя тропическим его назвать было трудно и он не мог похвастать коричневыми туземными девушками, у этого островка имелись кое-какие достоинства, возмещавшие указанные недостатки. Это была иностранная территория, над которой реял французский флаг. Он славился и славится тем, что предлагает в неограниченных количествах самое дешевое спиртное, какое только можно найти на Северо-Американском континенте и в его окрестностях. Но, пожалуй, нас Сен-Пьер соблазнил в первую очередь тем, что он лежит в каких-то ста двадцати милях к западу от Трепасси и лишь в нескольких милях к югу от Ньюфаундленда. Мы чувствовали, что у нас есть недурной шанс достичь Сен-Пьера, прежде чем нас настигнет зима.
        Когда мы отчалили, видимость в гавани Трепасси была на удивление хорошей. Мы даже почти могли различить очертания рыбозавода и твердо знали, где именно он находится, поскольку ветер дул от него прямо на нас. Разок, пока мы громыхали к выходу из гавани, по правому борту вроде бы замаячила суша. Возможно, Пауэлс-Хед, мыс, служащий ориентиром при входе в гавань. Если так, то следующий ориентир нам предстояло увидеть очень не скоро.
        Бухта Трепасси чернела туманом. Мы не прошли и мили, как я по свойственной мне трусости решил, что продолжать путь безнадежно.
        — Джек,  — сказал я со всей твердостью, на какую был способен,  — нам придется вернуться в гавань. В таком туманище нам Сен-Пьера не найти. Учитывая состояние чертова компаса, мы с куда большей вероятностью достигнем Ирландии.
        Джек пришпилил меня к месту ледяным взглядом, и в его голосе явственно прозвучала угроза бунта на корабле.
        — Черта с два! Моуэт, если ты сейчас повернешь назад, клянусь, я возьму пример с Еноса. Оставлю тебя гнить в Трепасси до конца твоих дней! А к тому же, идиот ты эдакий, как, по-твоему, тебе удастся отыскать Трепасси?
        Я спускаюсь проложить курс в обход мыса Пайн. И держи направление, которое держишь, а не то!..
        Он исчез, а я остался наедине с моими думами. Приходилось признать, что в его словах что-то было. Хотя один раз мы отыскали вход в гавань Трепасси в густом тумане, вряд ли нам повезло бы так во второй раз, а скалы и рифы по сторонам входа были на редкость жуткими и беспощадными.
        А если мы и доберемся до гавани, Джек, конечно, приведет свою угрозу в исполнение, перспектива же остаться в Трепасси наедине со «Счастливым Дерзанием» внушала неописуемый ужас. Нет, продолжать плавание было явно меньшим из двух зол. Я удерживал шхунку на курсе, насколько она позволяла, однако свободной рукой извлек мою личную бутылку рома из ее тайничка в ахтерпике и плеснул Морскому Старику за борт добрую капелюшку. «Счастливое Дерзание» слепо тарахтела сквозь непроглядную муть, и вскоре туман пробрал меня до мозга костей, вогнал в тоску, и я перепугался насмерть. Поскольку ром общепризнанная панацея от любого из этих трех состояний, я сделал три больших целительных глотка — по одному на каждое. К тому времени, когда Джек вновь появился на палубе, мне заметно полегчало.
        К двадцати двум часам мы прошли расстояние, требуемое, чтобы обогнуть мыс Пайн (расстояние измерял древний медный лаг, буксируемый за кормой шхуны), и мы были готовы взять курс на северо-запад, чтобы пересечь двадцатимильный вход в залив Сент-Мэри. И тут возникла очередная трудность: мы понятия не имели, как именно врет наш компас при таком курсе. Нам оставалось только сделать поворот на девяносто градусов к северу и уповать, что мы плывем на северо-запад, что бы там ни показывал компас.
        Сознание, что мы теперь находились в большой близости от Сент-Шоттса, отнюдь не действовало на меня Успокаивающе. Разок навестив Сент-Шоттс по суше, я не имел ни малейшего желания нанести повторный визит с моря, причем совершенно неожиданный и для меня. Даже мысль о такой возможности ввергла меня в дрожь, и я был вынужден отправить Джека вниз проверить насос, а сам снова подлечился.
        Странно! Всякий раз, когда я испытывал необоримое желание потянуться за бутылкой, Джек словно бы был готов и даже рад сбегать вниз, обеспечивая мне желанное уединение. Иногда он даже предвосхищал мою просьбу. Тогда я принимал это за счастливое совпадение. Но после завершения плавания, убирая машинное отделение, я обнаружил под грудой ветоши бутылку — близняшку той, которую я припрятал в ахтерпике. И как моя, она была абсолютно пуста.
        Пересекать залив Сент-Мэри мы начали без происшествий. Стоял полный штиль. И движение почти не ощущалось, так как глазу было не на чем остановиться. Казалось, мы застыли в полной неподвижности посреди чаши спокойной свинцовой воды. Чаши окружностью около ста футов.
        Мы знали, что в этих местах вероятны встречи с другими судами, главным образом с траулерами и рыбачьими шхунами, а это подразумевало опасность столкновения. Без радара нам оставалось только надеяться, что эти встречные суда сами нас обнаружат и посторонятся. Сквозь рев обалдуйки услышать их туманные горны мы тоже не могли. А нам туманный горн зато не требовался: так реветь, как наш двигатель, ни один горн не сумел бы.
        Сразу после полудня туман по правому борту вдруг почернел и ярдах в пятидесяти от нас вырисовался смутный силуэт судна. Большая моторная шхуна надвигалась на «Счастливое Дерзание» сближающимся курсом, и над ее планширем выстроились размахивающие руками фигуры.
        Мы до того обрадовались, увидев других людей в этом сером вакууме, что приблизились к ней бортом и выключили двигатель. Большая шхуна последовала нашему примеру, и оба судна легли в дрейф бок о бок.
        — Куда плывете, шкипер?!  — крикнул кто-то.
        — На Сен-Пьер!  — крикнул я в ответ.  — Обходим мыс Сент-Мэри с пятимильным запасом.
        На нашей соседке воцарилась долгая вдумчивая тишина. А затем:
        — Ну, не вижу, как это у вас получится на этом-то курсе. Разве что вы думаете подняться по Бранч-ривер, потом волоком через Плэтформ-Хиллз, а дальше по железной дороге. На вашем месте я бы отвернул влево румбов на девять. Желаю удачи!
        Дизеля большой шхуны взревели, она отошла от нас и исчезла.
        Мы отвернули на десять к югу — чтобы уже наверняка.
        Курсовая черта на компасе теперь указывала, что мы идем на юг в открытый океан курсом на Бермудские острова. Шли часы, и это начинало тревожить нас все больше. Был шкипер той шхуны прав или он ошибался? Компас твердил, что он ошибся, причем жутко. Мы разжевывали этот вопрос до второй половины дня, утратив к тому времени всякое доверие к компасу, шкиперу шхуны и к самим себе.
        В этот момент обалдуйка отвлекла наше внимание от навигационных проблем. Она оглушительно рыгнула. Из люка вырвалось огромное облако голубого дыма. Я ринулся вниз и схватил огнетушитель, ожидая, что машинное отделение охвачено пламенем. Однако оказалось, что просто выхлопная труба отвалилась, так что каюта наполнилась выхлопными газами и раскаленными добела угольками. А двигатель продолжал работать, пожалуй, даже лучше, освободившись от противодавления, создававшегося трубой.
        И теперь ничто не отгораживало горячие выхлопные газы от трюма, где на поверхности воды плавала тонкая, но постоянная пленка бензина.
        Я затаил дыхание, изо всех сил зажмурился, нащупал проводок зажигания и выдернул его. А затем сбежал на палубу.
        Обалдуйка чихнула и выключилась, а мы с Джеком в наступившей всеобъемлющей тишине сели и обсудили свое положение. Перспектива вырисовывалась не из приятных.
        Без ацетиленовой сварочной горелки водворить выхлопную трубу на место было невозможно. Ветер отсутствовал, и идти под парусами мы не могли, так что при выключенном двигателе мы были обречены болтаться тут, пока что-нибудь не случится. Ждать, наверное, придется долго, но можно не сомневаться, что случится обязательно что-то скверное. Так что оставался один выход: завести двигатель и уповать, что он воздержится от обратной вспышки и не взорвет нас всех к чертям собачьим.
        Оставив меня размышлять над этой проблемой, Джек воспользовался тишиной и ускользнул в каюту, где включил наш батарейный приемничек в надежде поймать прогноз погоды. При работающем двигателе мы приемником не пользовались, так как вырывавшиеся из него жестяные нечеткие звуки уловить было невозможно. А теперь, прижав ухо к панели, Джек услышал обрывки ковбойской мелодии, передававшейся «Радио Мэристаун» по ту сторону залива Пласеншия. «Радио Мэристаун» обслуживает население в основном рыбацкое, а потому сводки погоды передает часто.
        «Счастливое Дерзание» хранила неподвижность, будто написанное маслом судно на написанном маслом океане — написанном исключительно в серых тонах. Минут через пять-десять Джек поднялся на палубу.
        — Фарли,  — сказал он спокойно, слишком уж спокойно,  — ты не поверишь, но они передают штормовое предупреждение. С юго-востока приближается тропический шторм. Он доберется сюда часов через десять. Они предсказывают ветер скоростью в шестьдесят узлов!
        Мы достали наши карты, расстелили их на палубе и принялись их штудировать. То Джек штудировал, то я. Это нас подбодрило, но особой практической пользы не принесло, поскольку мы не знали, где именно находимся. Собственно говоря, мы об этом понятия не имели. Однако, предположив, что мы обошли мыс Сент-Мэри и пересекали вход в залив Пласеншия (ширина — пятьдесят миль), мы установили, что до Сен-Пьера никак не может быть меньше восьмидесяти миль. Когда двигатель работал на полную мощность, «Счастливое Дерзание» выжимала пять узлов. За десять часов такого хода мы оказались бы в тридцати милях от гавани Сен-Пьера, а мы знали, что эти тридцать миль с тем же успехом могли бы быть тремястами, если тропический шторм прибудет точно по расписанию.
        Ближайшим портом, где мы могли бы укрыться, был, по-видимому, Пласеншия-Харбор в двадцати пяти — тридцати милях к северу от мыса Сент-Мэри.
        Я не без робости предложил Пласеншия-Харбор, ожидая услышать от Джека новое мятежническое возражение. Но он, казалось, вкусил волнений сполна и согласился, что да, пожалуй, стоит завернуть туда на ночь.
        Он спустился в машинное отделение и осторожненько завел обалдуйку. Мы поставили лаг на нуль и взяли курс, как мы уповали (а что нам оставалось кроме упований?) на Пласеншия-Харбор.
        Стало жутко холодно, а туман начал смыкаться все теснее и теснее, пока вокруг не воцарилась такая чернота, что мы решили бы, что уже наступила ночь, если бы мои часы не свидетельствовали об обратном. Мы с Джеком прижались друг к другу в румпельном кокпите, как могли дальше от машинного. Из предосторожности мы уже подтянули плоскодонку под корму, чтобы в случае необходимости сразу прыгнуть в нее, и погрузили на нее нашу последнюю общую бутылку рома и пакет морских сухарей. Ни для чего другого места в ней не было,  — собственно говоря, если на то пошло, в ней не было места и для нас, но мы надеялись, что до того не дойдет.
        Пять часов спустя лаг показал, что мы прошли расстояние до Пласеншия-Харбор, и я послал Джека выключить обалдуйку, чтобы мы могли услышать сирену у входа в порт.
        И тут произошло нечто странное. Двигатель не работал, а рев продолжался. Сперва я подумал, что это физиологическая реакция моих ушей и восприятия на нескончаемый грохот обалдуйки, который мы терпели столько часов, но внезапно я осознал истинное положение вещей.
        — Включи ее, Джек! Включи ее! Да ну же, Джек, включи ее!  — взвыл я.
        Джек ошеломленно послушался, и обалдуйка заработала от первого же поворота маховика. Я отчаянно переложил руль. «Счастливое Дерзание» пришла в движение и повернула на запад прочь от ревущего прибоя, который буйствовал невидимый, но не неслышимый в нескольких ярдах от ее правой скулы.
        Мы шли не меньше получаса, прежде чем я сумел расслабить руки, вцепившиеся в румпель, растиснуть челюсти, сглотнуть раз-другой, наконец обрести голос.
        У нас не было средства узнать, как близко мы подошли к Пласеншия-Харбор, зато мы знали, что подошли чересчур близко к восточному берегу огромного залива. И знали, что не желаем вновь с ним встретиться ни при каких обстоятельствах. А потому мы продолжали идти на запад, зная, что перед нами сорок, если не пятьдесят миль открытой воды. А о том, что ожидает нас по ту сторону этих сорока — пятидесяти миль, мы себе думать не позволяли.
        Но мы удалялись от суши, и на нас снизошел мир. Обалдуйка бурчала, клубы дыма из выхлопа поднимались из каюты, обволакивая наши лица. Туман густел, и где-то в незримости солнце опустилось за горизонт. Наступила ночь. Мы не потрудились зажечь наши керосиновые ходовые огни — все равно увидеть их можно было с расстояния трех-четырех футов, не более. Мы сидели в плотно застегнутых дождевиках, углубляясь в бесконечность черноты, в вакуум, который не имел предела. Мы втолковывали друг другу, что именно так мореходы былых эпох (викинги на своих драккарах, баски на своих нелепых суденышках, Колумб на своей каравелле) ощущали себя, держа путь на запад навстречу темной неизвестности. День за днем, ночь за ночью они привыкали к ужасу неуверенности в том, что ждет впереди. В эту черную ночь мы, быть может, причастились их чувствами.
        В полночь Джек поймал новый прогноз. Вращающийся центр шторма замедлил движение и должен был добраться сюда только перед самым рассветом. Готовясь к его прибытию, мы взяли два рифа на гроте и фоке, после чего ощупью обошли каждый дюйм нашей одетой в туманный саван шхунки, приводя все в порядок для первого удара шторма.
        С юга задул легкий бриз, а потому мы подняли паруса и выключили обалдуйку, которая уже опять расхулиганилась. Новые чексы плохо вставились в свои гнезда, и она снова принялась накаляться, что увеличивало вероятность обратных вспышек и еще более впечатляющего фейерверка.
        Мы скользили под парусами почти в нерушимой тишине посреди мирка, сузившегося до диаметра не более пятнадцати футов. Я стоял у насоса, Джек у руля, наклонясь над компасом, чья картушка смутно озарялась лучом умирающего фонарика, который мы присобачили к колпаку нактоуза за неимением надлежащего осветительного прибора.
        Тут мне пришло в голову, что если нам все-таки предстоит попасть в опасную ситуацию, то мы много выигрываем, находясь на борту «Счастливого Дерзания», а не какой-нибудь удобной яхты, оборудованной по последнему слову техники.
        — Ты шутишь!  — сказал Джек, когда я поделился с ним этой идеей.
        — Вовсе нет. Взгляни на дело под таким углом. Находись мы сейчас на яхте ценой в сто тысяч долларов, то с ума сходили бы при мысли, что можем ее потерять. А за «Счастливое Дерзание» нам беспокоиться не к чему. Только за самих себя, а для этого она нам времени не оставляет.  — Я помолчал, давая ему срок усвоить эту мысль. А затем добавил: — Может, ты отмотаешь фонарик и принесешь его вниз? Главный насос опять заело.
        К тому времени, когда мы починили насос и взяли под контроль течи, шхунка уже двигалась иначе. Началась Аортовая качка. С моря накатывалась тяжелая зыбь. Она все усиливалась, и вскоре мы уже перекачивались с борта на борт и зарывались носом настолько, что паруса обезветривались. Гики, гафели и блоки мотались невидимо у нас над головами, гремя и стуча.
        Ветер теперь стих, и мы дрейфовали по черному вздымающемуся морю в зловещем безмолвии, нарушаемом лишь стенаниями нашего бедного такелажа. Оставался только один выход: убрать паруса и рискнуть вновь завести обалдуйку.
        Завелась она с крайней неохотой, но завелась, и, против обыкновения, ее жуткий вопль прозвучал в наших ушах как любимая музыка. Мы двинулись дальше в часы собачьей вахты, часто вытаскивая лаг — не слишком ли быстро мы приближаемся к неведомому берегу, лежащему где-то по носу. В три ноль-ноль лаг показал тридцать пять миль, и, живо памятуя о том, что с нами произошло в окрестностях Пласеншия-Харбор, мы решили выключить обалдуйку и прислушаться.
        Сначала мы ничего не услышали, затем откуда-то очень издалека и неясно донесся слабый стон диафона. Теперь мы уже больше не были одиноки в пустом мире.
        Каждый диафон (мощный аппарат для производства туманных сигналов) имеет собственный росчерк, или код. Один, скажем, подает три пятисекундных сигнала через трехсекундные интервалы в начале каждой минуты, а его ближайший сосед настроен сигналить по десять секунд каждые тридцать секунд. Джек сбегал вниз за официальным «Списком сигналов маяков и сирен», а я попытался засекать дальние стоны. Это было трудно, так как туман имеет свойство приглушать, искажать и прихотливо изымать звуки. К тому же у секундной стрелки моих часов была обескураживающая привычка двигаться стремительными спуртами, перемежавшимися крайней медлительностью. Часами Джека воспользоваться мы не могли, так как уже довольно давно обалдуйка нанесла им ловкий удар заводной ручкой.
        Сперва мы определили, что это диафон на мысе Энн на подходе к Глостеру, штат Массачусетс. Мы не поверили и попытались еще раз. Получилось, что это Ред-Рок у устья Сагеней, впадающей в реку Святого Лаврентия, и мы снова не поверили. Наконец, медлительным методом исключения, мы пришли к выводу: диафон, возможно, находится на острове Литл-Бёрин у западного берега залива Пласеншия.
        Таким образом, быть может, обнаружив остров Литл-Бёрин, мы перешли к следующей проблеме: как проникнуть в его гавань. «Ньюфаундлендская лоция» поставила нас в известность, что вход в гавань крайне сложен и опасен, а потому входить в нее следует, только взяв на борт лоцмана. Далее: в нее не следует входить даже днем без досконального знакомства с прибрежными водами. Лоция промолчала о том, чего не следует делать ночью в густом тумане тем, кто вовсе с этими водами не знаком. Выводы мы сделали сами.
        И решили, что лучше нам оставаться на месте до зари. Если шторм налетит раньше, ну что ж, придется повернуть в открытое море и отстояться на якоре. Если же шторм погодит до зари и если туман немного рассеется, у нас появится шанс подойти к берегу, избежав кораблекрушения. К тому же мы могли повстречать местное рыбачье судно и набраться от него сведений о «прибрежных водах».
        По моим часам заря занялась в шесть ноль-ноль, но зримых свидетельств этому практически не было. Правда, туман рассеялся настолько, что мы уже видели друг друга с расстояния в целых два шага. Какой-то кладбищенский полусвет позволил различать картушку компаса без помощи фонарика, что было к лучшему: батарейки в нем сели окончательно, а запасных у нас не было. Сначала мы заподозрили, что мои часы врут (нас бы это вполне устроило), но из мути внезапно выпорхнул рано проснувшийся тупик и, треща крыльями, еле избежал столкновения с нашей грот-мачтой, а потому мы поняли, что заря таки занялась всерьез.
        Мы подождали еще полчаса в надежде услышать разоренное биение рыбацкого двигателя. За часы дрейфа течение принесло нас ближе к берегу, диафон звучал отчетливо, и сомнений в том, что это Литл-Бёрин, не оставалось никаких. Однако бёринские рыбаки словно бы не торопились на лов. Мы проклинали их, как гнусных лентяев, но тут Джек припомнил, что, не говоря уж о штормовом предупреждении, утро-то было воскресное! И мы оставили надежду на спасителей-рыбаков. Будучи добрыми христианами, они все остались на берегу, занимаясь спасением собственных душ.
        Однако в семь часов мы услышали новый звук — первый посвист ветра в наших снастях. Первый вздох надвигающегося шторма.
        Шкипер «Джинни Барнс» подарил нам мелкомасштабную и сильно истертую карту залива Пласеншия. Хотя разобрать на ней что-нибудь оказалось трудно, но мы все-таки установили, что ни подводных рифов, ни скал у берегов Литл-Бёрина вроде бы нет, а потому решили держать курс прямо на диафон, а когда подойдем близко, повернуть на север и попытаться зайти за остров с подветренной стороны. А там бросить якорь в наиболее защищенном месте, какое удастся найти, и пережидать там, пока шторм не кончится или не рассеется туман, дав нам возможность поискать приют.
        Дальше начался кошмар. Чтобы расслышать диафон, мы каждые пятьдесят минут выключали двигатель, проверяя направление. После каждого выключения заводился он со все большим трудом. В восемь тридцать, когда до диафона оставалось четверть мили, обалдуйка наотрез отказалась снова заводиться. Я потел над ней, менял зажигатели, колдовал над проводками, а грохот прибоя, разбивающегося о двухсотфутовые обрывы острова Литл-Бёрин, все нарастал и нарастал, потому что прилив нес нас туда.
        На воскрешение обалдуйки ушел добрый час, и мы отдавали себе отчет, что уже не рискнем ее выключить, пока не доберемся до якорного места. Джек встал у бушприта, а я стоял у руля и еле различал взмахи его руки, когда он указывал направление диафона, который он теперь слышал и сквозь рев двигателя. Внезапно он вскинул обе руки. Растерявшись, я круто переложил руль. «Счастливое Дерзание» повернулась на каблуках, и мы поплыли назад в море.
        Джек, спотыкаясь, побежал на корму. На нем лица не было. Он сообщил, что серая стена тумана внезапно стала абсолютно черной, и не только по носу, но и по правому борту и по левому. Ему потребовалась лишь сотая доля секунды, чтобы осознать, что он видит окутанный туманом обрыв, вздымающийся перед ним на расстоянии каких-то ярдов. Поскольку гибель, казалось, грозила нам со всех сторон, куда бы мы ни повернули, он замахал мне, чтобы я выключил двигатель: пусть «Счастливое Дерзание» ударится о скалу с меньшей силой. Но удача улыбнулась нам. Мы вошли в мелкую бухту к югу от диафона, причем достаточно широкую, чтобы вовремя повернуться и благополучно выйти из нее.
        В первый момент мы было решили оставить попытки где-то укрыться от шторма и встретить его в открытом море. Но тут же одумались. «Счастливое Дерзание» текла так, что ненадежный насос еле-еле поддерживал воду в трюме на данном уровне. Двигатель явно находился при последнем издыхании. Ветер с юго-востока свежел. Мы знали, что нам не удастся отойти от берега против ветра и волн. Так или иначе, нам было суждено оказаться на берегу. Мы могли лишь выбирать, как именно это произойдет.
        Мы выбрали вторую попытку обойти Литл-Бёрин.
        Джек снова прошел на нос. Потом он признался мне, что порывался схватить отпорный крюк, выставить его перед собой и отталкиваться от утесов. И вовсе не такая безумная мысль, как может показаться. Несколько дней спустя смотритель маяка изложил нам свое впечатление от нашего прибытия:
        — Я, ребята, слышал вас там часы и часы. И не мог в толк взять, чего вы хотите. То слышу вашу машину, то она вроде замолкает. Ну, думаю, в море ушли, а может, на берег выскочили. И — бац!  — опять вы прете прямо на меня. И в последний-то раз, сэр, я уж думал, вы вылезете на обрыв, воткнетесь в мою дверь да и встанете на заднем дворе.
        Действительно, в последний раз мы шли прямо на диафон, я даже слышал его у себя на корме: бычье мычание, перекрывавшее тарахтение обалдуйки. Правая рука Джека вытянулась вперед, и я резко положил руль налево. На этот раз и я углядел нависающую черноту, когда мы пошли параллельно обрыву на длину корабля от него. Диафон внезапно взревел прямо у нас над головой. Я сильней навалился на румпель, чернота исчезла, и мы вновь потерялись в мире тумана.
        Вот так мы лавировали. Я очень медленно отпустил румпель. Чуть туман начинал чернеть, Джек махал мне рукой. Едва туман снова обретал скорость и остров исчезал из вида, мы вновь осторожно возвращались на прежний курс, пока он вновь не начинал маячить впереди, а тогда повторили тот же маневр. Несмотря на холод, я был весь в мыле, точно загнанная лошадь… И был настолько поглощен своим занятием, что не сразу осознал, что рев диафона отдаляется. Мы обогнули остров и шли теперь вдоль его северного берега.
        На колене у меня была разостлана карта, и я вперился в нее, пытаясь отыскать цифры промера глубин, и в конце концов углядел их. Двенадцать фатомов вплоть до самого подножья обрывов — а якорная цепь у нас ровнехонько пятнадцать фатомов.
        А Джек на носу уже вытравливал цепь на палубу, ожидая моей команды бросить якорь. Я крикнул ему, и он пришел на корму. Я показал ему цифры. Мы оба знали, что никоим образом нам не отстояться на якоре в шторм, имея в запасе всего три фатома цепи. И тут Джек оскалился в жуткой усмешке.
        — К черту!  — сказал он.  — Держи на север. Войдем в Бёринский залив. Будем идти впритирку к западному берегу и руководствоваться чернотой обрывов.
        Так мы и поступили. Взбодренные пьянящим чувством, то ли бесшабашности, то ли законной гордости — ведь уже было сделано невозможное,  — мы углубились в Бёринский залив почти на две мили, так ничего и не увидев. Руководствовались мы чернотой, маячившей по левому борту. Когда мы решили, что прошли достаточно, чтобы считать себя в безопасности — насколько это вообще было нам дано,  — то выключили двигатель.
        «Счастливое Дерзание» плавно заскользила сквозь серую похлебку по неподвижной воде. Где-то лаяла собака. Где-то звонил церковный колокол. Джек бросил лот за борт и получил четыре фатома и илистое дно. Якорь плюхнулся в воду, и звонко запела, разматываясь, цепь.
        Немного погодя мы спустились в нашу каютку и уснули.

        Глава одиннадцатая

        БЁРИНСКИЕ РЕБЯТА

        Я проснулся около полудня, проснулся внезапно с неясным ощущением тревоги. Мне снился сон: я командовал «Куин-Мэри» и должен был войти в порт Литл-Бёрина. Все стекла в рубке были замазаны черной краской. На мне были черные очки, а кругом стоял черный ночной мрак, туман и…
        Я проснулся. В каюту лился солнечный свет. «Счастливое Дерзание» приплясывала на якорной цепи, волны пошлепывали ее по носу, одаряя жизнью и движением. В снастях свистел ветер, а по мачте резко хлопал фал.
        Я сонно слез с койки, прошел на корму, час поработал с насосом, а потом, исполнив свой долг, выбрался на палубу.
        День был изумительный, сверкающий солнцем, полный кипучей энергией… Шторм урчал над окружающими холмами, гнал по лазурному небу клочья туч, но внизу, в длинном ответвлении искрящегося залива, дул только свежий бриз. Тумана не было и в помине. А вот о людях и бурлении жизни свидетельств хватало.
        Мы стояли с краю флотилии рыбацких судов, гребных лодок, баркасов, среди которых затесались две маленькие каботажные шхуны. Один большой баркас плясал на якоре всего в двадцати ярдах от нашей кормы. В четверти мили к востоку расположилась деревушка из ярко выкрашенных домиков с аккуратными сушилками для рыбы и помостами, с уютной деревянной церквушкой. Залитые белым солнечным светом, на конце маленького причала шестеро ребятишек терпеливо удили керчаков. Вереницы празднично одетых мужчин и женщин двигались по береговой дороге, ведущей от их домов к церкви. И ни единого рыбозавода в пределах видимости!
        Ко мне присоединился Джек — красноглазый, чумазый, с всклокоченными волосами (не знаю, какой вид был у меня, поскольку зеркала на борту не имелось), и мы вместе приветствовали нашего первого посетителя. Это был пожилой человек в лучшем своем костюме. Он неторопливо подгреб к нам на плоскодонке. Подойдя к борту, он повернул голову и обозрел нашу шхунку.
        — Доброго утречка, шкипер,  — сказал он наконец.  — В тумане, значит, шли?
        Я сознался в этом.
        — Ну-ну,  — сказал он и метко сплюнул в воду.  — В тумане, значит, э? И много раз прежде в заливе бывали?
        Я сказал, что мы никогда прежде в Бёринском заливе не бывали.
        И тогда он воздал нам высшую хвалу.
        — Пожалуй что, тумана-то черней и гуще я в жизни не видывал. Пожалуй что, не хотелось бы мне в такую темь в залив входить.
        Мы в благодарность за столь лестный отзыв пригласили его подняться на борт, но он отказался. И сам пригласил нас к себе на берег, заверив, что его хозяйка горда будет угостить нас своим воскресным обедом. Когда мы начали было отказываться, ссылаясь, что с ног до головы перемазаны, а чистой одежды у нас нет, он и слушать не захотел. Заверив нас, что вернется через часок, он погреб назад, ни разу не оглянувшись.
        Так нас приняли в Бёрин-Коуве, и это было началом теплейшего, чудеснейшего человеческого общения, какое мне только доводилось знавать. В этом нашем холодном мире обитателям Бёрин-Коува мало найдется равных.
        К несчастью, Джек не смог остаться, чтобы сполна насладиться их гостеприимством. В Бёрин-Коуве имелся телефон, и он по глупости воспользовался им, чтобы поговорить с Торонто. Немедленно по тонким проводам на него обрушился водопад срочнейших деловых проблем, и Джек, неукротимый в борьбе с морем, тут увял. Для него плавание кончилось. В лучшем случае временно. На следующий день он поднялся на борт дряхлой машины для долгого возвращения в Сент-Джонс по почти не существующему шоссе через Бёринский полуостров. Очень угнетенный и весьма обескураженный мыслью о его отъезде, я хотел отправиться с ним, но он сразу меня осадил.
        — Ты, черт побери, останешься на борту,  — сказал он мне своим военно-морским голосом.  — Я уговорю Майка Донована составить тебе компанию. Бедняга же не знает, что его ждет. А тогда вдвоем отгоните шхуну в Сен-Пьер. Там, если хочешь, можешь ее оставить, но в Сен-Пьер прийти она должна, чтобы я мог позднее вернуться на нее. Ты понял?
        Я понял и с неохотой согласился. Я чувствовал себя несколько виноватым. Плавание наше трудно было счесть приятным путешествием, которое предвкушал Джек. Тем не менее счесть его совсем уж полной неудачей было нельзя. Когда я, попрощавшись, вернулся на шхуну, выяснилось, что он оставил после себя кое-какую память. У носа, точно современный вариант баронского герба, красовался корсет Джека из стали и резины. Какую бы душевную травму ни причинила ему «Счастливое Дерзание», она, во всяком случае, заставила его забыть о болях в спине.
        Следующие дни были невероятно безмятежными и приятными. Я обзавелся свитой мальчишек, которые почти все носили фамилию Молтон и были, используя местное выражение, «сметливыми парнишками». Когда мне приходилось браться за какую-нибудь работу — красить ли палубу, менять снасти или уплотнять сальники, они всегда оказывались рядом, чтобы помочь. И нередко выяснялось, что они лучше меня знают, что и как следует сделать. И частенько они превращали меня в ленивого зрителя, которому оставалось только наблюдать, как они выполняют за меня мою работу.
        Когда я сталкивался с проблемами, которые были не по зубам ни мальчишкам, ни мне, на выручку приходили взрослые обитатели деревни. Один, например, потратил три часа, чтобы сплавать за сварочным аппаратом и всем необходимым, когда понадобилось водворить на место выхлопную трубу. Другой заметил, что у меня нет трубы цепного ящика и якорная цепь все глубже вгрызается в планширь. Этот человек, тоже Молтон, откопал эту трубу в чьих-то запасах, притащил ее на шхуну и водворил куда следовало с великим мастерством, причем сделал все это по собственному почину, без всяких просьб с моей стороны.
        На вторые сутки моего пребывания в Бёрин-Коуве шторм усилился и повернул, так что возникла опасность, как бы якорь «Счастливого Дерзания» не пополз. И тут на лодке подъехали двое мужчин, застенчиво поднялись на борт и предложили помочь мне перегнать шхуну через залив. В Спун-Коуве стоянка надежнее. А когда я перебрался туда, в тот же вечер десятилетний мальчуган один переплыл залив, выгребая против сильного волнения, дабы доставить мне мое белье, которое его мать по доброте душевной выстирала для меня в Бёрин-Коуве.
        Покидая Грязную Яму, «Счастливое Дерзание» выглядела неприлично грязной, скверно выкрашенной и вообще была в полном дезабилье. Бурное плавание не улучшило ее внешности, но после нескольких дней в Спун-Коуве она стала больше похожей на корабль. Поблескивала свежей краской. Каюта была вычищена и вымыта, выглядела чистенькой и перестала пахнуть, как заброшенная бойня.
        Даже обалдуйку покрасили, перед этим поручив ее умелым заботам старого дяди Джона Молтона, который знал о таких двигателях куда больше их конструктора. Дядя Джон заставил ее заработать, он улестил ее, чтобы она заводилась и для меня, причем только тогда, когда ее об этом попросят.
        В Спун-Коуве я растолстел. Все тамошние хозяйки, казалось, жаждали, чтобы я обязательно позавтракал у них, пообедал или поужинал, а когда я совсем разжирел и начал придумывать предлоги не покидать шхуны, это меня не спасло. Робкий стук в стенку каюты возвещал появление робеющей девочки с накрытым салфеткой блюдом, а на нем рыба, поджаренная с ломтиками хлеба, только что запеченная треска, моченые яблочки (ньюфаундлендское название морошки) или какой-нибудь другой шедевр кулинарии.
        По вечерам появлялись мужчины, чтобы поболтать. Двое-трое их усаживались в каюте, и начинался неторопливый, с долгими паузами, разговор об их жизни, об их будущем. До сих пор они жили хорошо. Преуспевающие рыбаки, они построили крепкие дома, которые их жены содержали в безукоризненной чистоте — дома с водопроводом, ванными и прочими современными удобствами. Им принадлежали большие, добротные рыбные склады с обширными чердаками для сетей, хорошие, крепкие помосты и отличные рыболовные суда — их они сами построили из бревен и досок, на которые пошли деревья, поваленные за долгую зиму «за городом».
        Однако в их голосах слышались обертоны недоумения и даже страха. Политика нового (после вхождения в Конфедерацию) ньюфаундлендского правительства, направленная на безуспешную попытку перевести экономику опоясанного морем острова на индустриальные рельсы по материковому типу, означала смертный приговор рыболовству, кормившему островитян на протяжении пяти веков. Зарабатывать на жизнь в море становилось все труднее. Мужчины в годах оставались ему верны, но молодежь, включая и пареньков, взявших меня под свою опеку, не имела тут будущего, ей оставалось только эмигрировать в материковую Канаду.
        Кто-то из собеседников вспомнил, что, едва придя к власти, тогдашний и вечный премьер Джозеф Смолвуд рекомендовал жителям Ньюфаундленда сжечь их помосты, вытащить на берег суда и лодки, выбросить сети и прочее снаряжение, «потому что вам уже никогда не надо будет ловить рыбу. На берегу найдется работа для каждого из вас!».
        — С тех пор десять лет прошло,  — задумчиво продолжал рыбак, чье лицо в смутном свете керосиновой лампы выглядело темным и напряженным.  — Десять лет, а работы, которую он нам обещал,  — один воздух да пена. Хорошо еще, что мы и слушать его не стали, не то сидеть бы нам на пособии, как тысячи ребят сидят теперь в маленьких портах. Мы-то на Бёрине и суда свои сберегли, и снаряжение, и рыбу ловим не хуже, чем прежде. Только вот теперь за рыбу-то мы всего ничего выручаем.
        — Да,  — добавил другой,  — рыбы тут по-прежнему хоть отбавляй. Да потрать Джои все миллионы, которые он повыбрасывал на каучуконосы да кондитерские фабрики, да помог бы нам построить траулеры, вот такие, как у норвежцев, мы сейчас сидели бы прочно.
        — Работа!  — сказал третий с горечью.  — Он нам только одну работу нашел — копать себе могилу.
        Тяжело было слушать их, видеть, до какого отчаяния и безнадежности их довели. Однако в Спун-Коуве жизнь маленьких портов еще не пришла к концу. Я испробовал, пока оставался там, вкус почти идиллического существования и смаковал каждую его минуту.
        Например, день, когда мы дубили паруса «Счастливого Дерзания».
        Дубление — старинный процесс, в течение которого сети вымачивают в кипящей смеси морской воды, жира тресковой печени, дегтя и живицы. Дубление предотвращает гниение сетей под водой и от плесени на суше. В прошлом тем же способом нередко обрабатывались паруса шхун. Правильный дубильный процесс придает парусине сочный темно-кирпичный цвет, и такие паруса без всякого вреда для себя выдерживают недели дождя и тумана, не требуя никаких дополнительных забот.
        За несколько дней до моего водворения в Спун-Коуве рыбаки собрались для общего дубления сетей, и «дубильная лоханка» — гигантский котел вместимостью в сто с лишним галлонов был еще полон малоблагоуханным дубильным составом, в просторечии «варевом». Меня пригласили воспользоваться им, и двое четырнадцатилетних парнишек, Аллан и Джеральд Молтоны, вызвались все для меня наладить.
        На следующей заре меня разбудил невероятно едкий запах, вливавшийся в каюту. Когда я вышел на палубу, кромку воды нельзя было рассмотреть за пологом черного дыма. Мальчики хлопотали на берегу. Они разожгли огромный костер под дубильным котлом и подкладывали в него свертки «выбракованных» просмоленных сетей. В сотне-другой футов над ними на склоне холма две багроволицые негодующие дамы поносили ребят пронзительными голосами. Они как раз устроили стирку, и их развешанное на веревках белье стремительно приобретало темно-серый оттенок. Мальчики не обращали на них ни малейшего внимания, и дамы (ньюфаундлендские дамы всегда знают, что им нанесли поражение) забрали белье и скрылись в дверях, чтобы дождаться более благоприятного часа.
        Пока варево разогревалось, отряд мальчишек лазал по шхуне, отвязывая паруса. Затем паруса перетащили к большой сушилке для рыбы (но без рыбы!) и расстелили их там под жарким летним солнцем.
        И тут началась потеха. Шесть парнишек, вооружившись ведрами, сновали взад-вперед между котлом и сушилкой. Ведра опорожнялись на паруса, и дымящееся варево втиралось в парусину березовыми вениками. Еще до истечения часа все вокруг стало темно-красным. Мальчишки словно перевоплотились в племя беотуков, индейцев, изначально населявших Ньюфаундленд. Даже море вдоль берега стало ржаво-коричневым. Я сидел в стороне сложа руки и с робким почтением следил, как ребята снуют в облаках пара, вопят, как души грешников, и трудятся, как красные дьяволы.
        День выдался очень жаркий, и к тому времени, когда котел опустел, ребята готовы были устроить перерыв. Один робко спросил, не хочу ли я искупаться с ними. Я захотел, и они повели меня вверх по склону за порт к своему любимому озерку. Это была очень долгая прогулка через ельники по каменным осыпям и вверх, почти к самому гребню самого высокого холма. Озерко было мелким, и солнце прогрело воду до вполне сносной температуры. Мы все разделись и некоторое время плавали, а потом Аллан и еще кто-то извлекли из тайника в траве ивовые удочки и принялись удить. Я подумал, что это просто погоня за мечтой — менее рыбного водоема трудно было бы придумать. Они, однако, немедленно начали вытаскивать гольцов вполне приличных размеров, которых называли «илистыми форельками». Но как бы там эти рыбы ни назывались, вкус у них, когда я вечером сел ужинать с ребятами, оказался очень недурным.
        Я уже почти решил, что с удовольствием проведу остальную часть лета — если не всю оставшуюся мне жизнь — в Спун-Коуве, как приехал Майк Донован, кипя энергией и энтузиазмом. Идиллии пришел конец. Вновь мне пришлось смириться с продолжением плавания по серым беспощадным волнам.
        И сразу возникли осложнения. Первым был Майк. Его никак нельзя было назвать опытным мореходом. Насколько ему удалось вспомнить, в плавание ему довелось отправляться три раза в жизни. Последние два он совершил во время войны на военном транспорте из Америки в Европу и обратно. Что касается первого, то в возрасте шести лет он на самодельном плотике вышел на простор пруда в одном из парков Торонто. С плотика он свалился, но был спасен конным полицейским, который въехал на лошади в пруд, чтобы извлечь Майка из ранней могилы. В остальном ни о море, ни о судах, больших и малых, он не знал ничего. Майка это ничуть не смущало — по оптимизму он бьет все мировые рекорды,  — но меня немножечко тревожило.
        В Спун-Коув Майк добрался из Сент-Джонса на «фольксвагене». Теперь он извлек из машины два самых больших чемодана, какие мне только приходилось видеть. Как он умудрился запихнуть их в свою малютку, я понятия не имею. Одного из них хватило бы, чтобы в каюте «Счастливого Дерзания» не осталось места для людей. Он весело зашвырнул этих гиппопотамов на палубу и прыгнул на нее следом за ними. Майк прирожденный прыгун — длинный, худой, долговязый — и непоседа.
        — На кой черт тебе эти чемоданы? Что в них?  — спросил я с ужасом.
        — Библиотечные фонды. Или, по-твоему, я директор библиотек только по названию? Я сумел выцыганить эту поездку, только убедив министра просвещения, что намерен открыть библиотечные филиалы на юго-западном берегу Ньюфаундленда. Не хочешь же ты выставить меня лжецом?
        — Нет,  — сказал я,  — не хочу, Майк. И потому считай, что ты уже открыл свой первый филиал в рыбном складе.
        Тома Молтона вон там. А теперь забирай эти чертовы сундуки с моей палубы, пока ты не утопил шхуну.
        Дружелюбие и покладистость — одна из лучших сторон в характере Майка. Бодро насвистывая, он уволок чемоданы в рыбный склад и поставил их за кучей соленой трески. Затем вернулся на борт, согнулся в три погибели и забрался в каюту, предварительно предъявив четыре бутылки рома «Биг диппер». Явно библиотечные фонды Ньюфаундленда включают кое-что получше, чем клей и формуляры.
        Я счел разумным ускоренно ознакомить Майка с принципами кораблевождения, прежде чем покинуть Бёрин, и результатом явился спектакль, какого в Спун-Коуве еще никогда не ставили.
        Занятия почти не продвинулись, но уже собрали толпу зрителей — множество маленьких мальчиков и девочек, десяток пожилых джентльменов и пестрые вкрапления рыбаков. Они выстроились на помостах справа и слева от нас и молча наблюдали, как я вожу Майка по шхуне, указывая на все более или менее важные снасти и называя их. Он бойко следовал за мной, кивал и повторял названия. Поскольку он изучал несколько языков и свободно владеет по крайней мере тремя, названия он запоминал с легкостью. Затем я обучил его таким процедурам первой необходимости, как ставить паруса, опускать паруса, выбирать шкоты, бросать якорь, спускать кранцы за борт. Все у него получалось отлично.
        Зрители, которые прежде даже не подозревали, что на свете бывают люди, которые понимают в судах так же мало, как Майк, начали проникаться к нему симпатией. Наконец я приказал ему пойти на корму и спустить плоскодонку на воду.
        Он выполнил команду почти безупречно. Почти. Допустил лишь одну ошибку — намотал фалинь плоскодонки на запястье, перед тем как столкнуть лодку за борт.
        Инерция увлекла плоскодонку в сторону от шхуны, и она увлекла за собой Майка на конце фалиня. На поверхность он вынырнул с несколько выпученными глазами, так как вода была ледяной, и стал водить ими из стороны в сторону, словно в поисках конного полицейского. Увы, нигде в Бёрине такого не нашлось бы. А потому он по-собачьи подплыл к плоскодонке, закинул на нее руку, ногу… и перевернул лодочку на себя.
        Мы слышали его голос изнутри ее — он, видимо, ухватился за скамью. Он выкрикивал, как ни грустно, слова, которые могли оказаться ирландскими ругательствами, но доносились они до нас так глухо, что мы их толком не разобрали. Он энергично брыкал ногами и медленно, но верно направлял перевернутую лодку в гавань. Смахивала лодка на громадную морскую черепаху, только звуки издавала совсем не черепашьи.
        Кто-то из парнишек успел несколько прийти в себя, сел в лодку и кинулся в погоню. Извлечь Майка на свет Божий он не сумел, а потому просто отбуксировал плоскодонку к берегу. В конце концов ноги Майка коснулись дна. Он поднырнул и, дрожащий, посинелый, воздвигся над водой.
        Если бы он тут же отказался от мысли о плавании, забрался бы в свой «фольксик» и покатил домой, это было бы вполне понятно. Но Майк не таков. Шлепая к берегу, он изобразил широчайшую свою улыбку и наиирландейший свой выговор.
        — Бегорра!  — произнес он на языке своих предков.  — Лучшего и не придумать, чтобы плавать под дождем, а?
        Он покорил сердца обитателей Спун-Коува и мое тоже.
        Неосведомленность Майка во всем, что касалось моря и судов, имела свою положительную сторону. Она обеспечивала ему душевное спокойствие. В его глазах «Счастливое Дерзание» была самой крепкой шхункой, какие только знавал мир. Он доверял ей безоговорочно. И продолжал доверять, даже когда она делала все, чтобы его разочаровать. Нет, не думайте, меры предосторожности он принимал. Когда он в этот вечер забрался на свою койку, то потратил минуту, чтобы прибить к доске в изголовье большую медаль с изображением святого Христофора, покровителя плавающих и путешествующих.
        Хотя я, в отличие от Майка, не католик, изображение это все еще остается там, где он его поместил. Ведь кто-то же да оберегал нас в последующие дни! Был то святой Христофор или Морской Старик, окутано мраком неизвестности. Сильно подозреваю, что потребовались их совместные усилия, чтобы вызволять нас то из того, то из этого.

        Глава двенадцатая

        ГИГАНТСКАЯ АКУЛА И ГИГАНТСКАЯ БАСКСКАЯ ИДЕЯ

        Через два дня после прибытия Майка мы взяли курс на Сен-Пьер, который лежит в пятидесяти милях к западу от кончика сапогообразного завершения полуострова Бёрин. Я с надеждой предвкушал легкий переход. Ведь плавание предстояло каботажное — все время в виду суши, а потому я не думал, что причуды компаса что-нибудь испортят. Двигатель работал лучше, чем когда-либо прежде. Течи, казалось, угомонились. Во всяком случае, физических сил Майка хватало, чтобы держать их под контролем. Мы вдоволь запаслись съестными припасами и ромом. Даже прогноз погоды не оставлял желать ничего лучшего.
        Прогноз этот предсказывал «на рассвете ветер южный, легкий, усиливающийся, смещаясь на двадцать градусов к юго-востоку; видимость четыре мили, кроме как в тумане». Оговорка «кроме как в тумане» фигурировала в каждом прогнозе погоды во время каждого моего плавания в течение шести лет моего пребывания на южном берегу Ньюфаундленда. И в каждом же без тумана не обходилось, за одним исключением. Иногда он встречался «пятнами» шириной всего в несколько миль. Обычно же он бывал куда более внушительным, заволакивая сотни тысяч квадратных миль океанской поверхности. Хотя прогнозы погоды частенько оказывались ошибочными во многих частностях, тумана это, как правило, не касалось.
        В честь этого первого его плавания я угостил Майка особым завтраком. Он состоял из овсянки на сгущенном молоке, в которой купались поджаренные полоски бекона, и еще из вареных колечек. Колечки еще один ньюфаундлендский деликатес. Это — самая мелкая треска, провяленная на солнце «колечком», а не разрезанная вдоль, как более крупные рыбины. Вкусом и ароматом они напоминают хорошо выдержанный сыр «чеддер». Майк, не будучи уроженцем Ньюфаундленда, никогда их прежде не пробовал, но не ударил лицом в грязь и съел два колечка. Насчет аромата и вкуса он согласился, но только сказал, что смахивают они больше на овечий сыр.
        Мы покинули Спун-Коув в семь часов, едва поднялся бриз, способный наполнить наши паруса и придать нашему отплытию лихость. Час спустя мы обогнули остров Литл-Бёрин, вышли в открытые воды залива Пласеншия и принялись зарываться носом в медлительную, маслянистую зябь, накатывающуюся с юга. Едва «Счастливое Дерзание» начала то взбираться на пологие волны, то ухать между ними, я достал бутылку, сотворил обычное возлияние Морскому Старику и передал стакан Майку, вид у которого стал каким-то задумчивым.
        Майк поднес стакан ко рту, резко повернулся и совершил собственное жертвоприношение Старику. Не думаю, что оно было добровольным — языческие суеверия Майку чужды, но в любом случае совершил он его энергично и самозабвенно.
        После завершения обряда он томно обернулся ко мне и сказал, что, пожалуй, колечки ему не пришлись,  — во всяком случае, дважды за одно утро.
        Бриз крепчал, и вскоре мы уже, приплясывая, шли вдоль унылого бёринского берега со скоростью в пять узлов. Майк начал осваиваться и заметно повеселел. Я показал ему, как править по компасному курсу. Компас ему никаких хлопот не доставил, но править он наловчился не сразу. Дело в том, что, в отличие от штурвала, румпель надо поворачивать в сторону, противоположную той, куда требуется повернуть судно.
        еще до полудня мы обогнули Лаун-Хед и повернули почти прямо на запад. Ветер начал стихать, а небо все сильней затягивала дымка. Одним глазом я тревожно смотрел в море, не начнет ли приближаться черная стена тумана, а другим следил за угрюмым, окаймленным рифами берегом, вдоль которого мы шли.
        Майк, безмятежно стоя у румпеля, больше интересовался океаническим миром и его обитателями. Он пришел в дикий восторг, когда мы прошли через стаю гринд, глянцево-черных крупных дельфинов, длиной футов в пятнадцать и больше, которые так увлеклись, преследуя невидимые скопления кальмаров, что некоторые выскакивали на поверхность и шумно выпускали воздух на расстоянии броска камня от нас.
        Майк недавно перечел «Моби Дика» и сгорал от желания испытать страсти и волнения китобоев. Я пропустил мимо ушей его желание спустить плоскодонку, вооружиться нашим багром и собственноручно загарпунить гринду. Нет, в принципе я был не против, но меня тревожила нарастающая пасмурность и быстрое ухудшение видимости, вынуждавшее нас все ближе подходить к весьма негостеприимному берегу.
        Беда была в том, что я не мог просто проложить курс по карте и править, сверяясь с компасом, держась подальше от берега. Компас не желал мне этого позволить. Хотя в этот момент шли мы на запад, чуть отклоняясь к югу, компас упорно утверждал, будто мы идем норд-норд-вест.
        Так что нам оставался только один выход: сверяться с ориентирами на берегу, а ориентиры на берегах полуострова Бёрин и в лучшем случае не слишком четки.
        Около двух часов я повесил бинокль на шею и залез на фок-мачту, надеясь высмотреть Ламалин-Хед, за которым лежит внушительный барьер подводных рифов. Удача мне улыбнулась, и я различил далекий мыс. Почувствовав временную уверенность, я повернул бинокль: не видно ли где другого судна.
        В миле по левому борту я увидел нечто непонятное, покрутил бинокль, и оно оказалось гигантской блестящей черной спиной. Я решил, что это кто-то из больших китов — финвал или синий. Поскольку и меня давно приворожили гиганты морей, я крикнул Майку о том, что увидел, и скомандовал держать курс на великана.
        Пока мы к нему приближались, Майк был полон энтузиазма, точно ребенок, впервые попавший в зоопарк, и почти столь же неуправляем. Он то и дело бросал румпель и вспрыгивал на крышу каюты, чтобы получше видеть, и мне удавалось удерживать его на посту, только рявкая почище капитана Куига. Он возликовал еще больше, когда я сообщил ему, что это вовсе не кит, а акула — либо полярная, либо гигантская, но в любом случае одна из самых больших подлинных рыб океана.
        Она была колоссальна. Нежась на поверхности, выставив спинной плавник точно трисель, акула словно не замечала нашего приближения. Это характерно для обоих упомянутых видов — и та и другая отличаются вялой неторопливостью, и, по-видимому, сообразительность им не свойственна. Возможно, она им не требуется. Этот экземпляр был на добрых десять футов длиннее нашей шхуны, и трудно было представить себе врага, который мог бы угрожать великанше. То есть из жителей морских глубин.
        Я, безусловно, угрожать ей не собирался, а уж нападать на нее — тем более. Однако рассмотреть ее поближе мне хотелось, и я скомандовал Майку, чтобы он держался параллельно ей на расстоянии тридцати ярдов.
        Майк счел за благо услышать вместо ярдов футы, и когда мы оказались на траверзе гигантской рыбы, она — по причинам, известным лишь ей,  — с внушительной медлительностью повернула так, чтобы проплыть у нас под носом.
        — Круто на правый борт, Майк!  — заорал я.  — Круто!
        Задним числом я понимаю, что винить Майка не в чем. Он ведь только-только научился отличать правый борт от левого. Он ведь только-только научился управлять румпелем. Однако он сориентировался, какой борт правый, и круто повернул румпель вправо.
        Шли мы со скоростью примерно в четыре узла — большой скоростью это не назовешь, но акула была практически неподвижной, и когда мы ударились об нее как раз за спинным плавником, толчок получился пружинистый и чуть не сбросил меня с мачты. И наш выгнутый водорез взобрался ей на спину, так что бушприт указал чуть ли не в зенит, но тут чудовище нырнуло, и «Счастливое Дерзание» поплелась дальше.
        Майк был само раскаяние, но, поскольку его оплошность никому никакого вреда как будто не причинила, я милостиво его простил. Мы сели и принялись обсуждать эту встречу. На нас обоих она произвела неизгладимое впечатление: не так-то часто доводится современным людям увидеть колосса недоступных морских глубин так близко. А потом я решил спуститься в каюту и сварить кофе.
        Когда я сошел с последней ступеньки трапа, мои ноги по щиколотку погрузились в холодную воду.
        Даже в тот миг полного ошеломления я понял, что произошло. Столкновение с акулой проломило корпус ниже ватерлинии. Кинувшись к насосу, я крикнул Майку, что мы продырявились, что мы идем ко дну! Одолеваемый живейшими воспоминаниями о жуткой ночи, проведенной на траверзе Трепасси, набросился на насос с какой-то яростью. Опять! Опять то же самое! Это уж чересчур, черт побери!
        Ах, как я качал! Глаза мне залило потом. Даже насос разогрелся. Но я ничего не видел, ничего не чувствовал — только чернейшее всепоглощающее бешенство. На ругань у меня не хватало дыхания, но кощунства, которыми я мысленно осыпал «Счастливое Дерзание», Майка, Морского Старика и даже святого Христофора, обрекли бы меня на погибель, если уж это не удалось течи.
        Вдруг насос иссяк, ручка без сопротивления поддалась моему нажиму.
        Я заглянул в люк трюма рядом с двигателем. В трюме было совершенно сухо, если не считать обычной пленки маслянистой слизи. Вдоль кильсона к корме не устремлялся поток холодной зеленой воды.
        Я не поверил. Я оставался в каюте почти час, глядя в трюм, и за этот срок шхуна набрала ровно столько воды (и отнюдь не мало!), сколько набирала всегда. Нет, новой течи не возникло.
        Недоумевая, но с бесконечным облегчением я поднялся на палубу, сменил Майка у руля, и мы продолжили свой путь в Сен-Пьер.
        Вскоре Майк спустился в каюту сварить кофе. Через несколько секунд его голова возникла над люком.
        — Фарли,  — сказал он,  — в цистерне нет пресной воды. Я ни капли не накачал.
        Новая тайна! Перед отплытием из Спун-Коува мы наполнили цистерну по самый верх. Для такого суденышка цистерна была огромной: ведь мы с Джеком хотели, чтобы нам хватило воды, если мы вздумаем переплыть океан. А теперь Майк утверждает, что она пуста. Оставив «Счастливое Дерзание» самой о себе заботиться, я спустился к Майку, и со временем кое-какие ответы на загадки мы нашли.
        От толчка об акулу уже плохо закрепленный шланг, подсоединенный ко дну цистерны, отвалился — и весь наш запас пресной воды вылился.
        К тому времени, когда мы разобрались, что произошло, Ламалин остался далеко позади. Видимость немножко улучшилась, и мне удалось смутно различить серый прыщик на дальнем горизонте и узнать в нем остров Коломбьер, расположенный совсем рядом с Сен-Пьером. Я снова взялся за румпель, принеся извинения Майку, «Счастливому Дерзанию», акуле, святому Христофору и Морскому Старику. Майк тихонько возился внизу. Некоторое время спустя он вылез на палубу с двумя дымящимися кружками.
        — Вот, шкипер,  — сказал он.  — Выпей-ка. И, бегорра, бьюсь об заклад, ты еще никогда не пробовал такого ирландского кофе.
        Правда его — не пробовал. И вряд ли когда-нибудь еще попробую. Но готов подтвердить: черный кофе, в котором воду заменяет ром,  — напиток просто сногсшибательный.
        Примерно в шесть тридцать ветер стих окончательно. К этому моменту мы находились всего в нескольких милях от Северного пролива, ведущего к Сен-Пьеру, а потому мы убрали паруса и включили обалдуйку для завершения перехода. Мы приближались подобно триумфаторам: вспенивая воду носом, развевая черным вымпелом дыма за кормой, шхунка устремлялась к серому безлесью французских островов.
        Мы разошлись с ржавым португальским сухогрузом, покинувшим порт. Подстрекаемые верой в морское братство, мы весело приветствовали его тремя слабосильными воплями нашей ручной туманной сирены. После недолгой паузы, во время которой его капитан пытался обнаружить источник этих звуков, потому что по сравнению с его судном мы казались почти невидимыми, он трижды взревел нам в ответ. Какое гордое мгновение! Но не без последствий.
        Сухогруз лишь несколько минут назад высадил сен-пьерского лоцмана, и тот в большом катере направлялся назад в порт, как вдруг услышал хриплые сигналы. Он решил, что какому-то судну, идущему в порт, понадобились его услуги. И когда мы обогнули Иль-о-Ванкер, чтобы войти в Северный пролив, мы встретили возвращающийся лоцманский катер.
        Он был вдвое больше нас и двигался вдвое быстрее. Игнорируя нас, катер промчался мимо, а затем, не обнаружив на горизонте ничего, кроме удаляющегося португальца, принялся описывать недоуменные круги. Затем он решительно повернул и, вздымая пенные буруны, устремился к «Счастливому Дерзанию».
        В нескольких ярдах от нас он убавил ход, и лоцман окликнул нас по-французски. Я не понял, чего он хочет, так как мои познания в этом языке довольно-таки несовершенны. Но Майк свободно говорит по-французски. И на вопрос лоцмана, не видели ли мы другого судна, направляющегося в порт, Майк ответил, что как же — видели.
        — Так где же оно?  — осведомился лоцман.
        — Погрузилась,  — ответил Майк, выразительно ткнув большим пальцем вниз.
        — Погрузилось? Mon Dieu! (Боже мой! (фр.)) Вы хотите сказать, что оно утонуло?
        — Oui, (Да (фр.))  — добродушно согласился Майк.  — Но, пожалуй, «ушла под воду» будет точнее. Это была подводная лодка, месье. Очень большая. С очень большим орудием на носу. С ярко-красными серпом и молотом на боевой рубке.
        Лицо лоцмана заметно побледнело. Глаза лихорадочно обшарили горизонт. По-моему, он был уже готов умчаться, спасая свою жизнь, но тут в нем словно бы пробудилось смутное подозрение. Лицо у него начало багроветь. Он перевел взгляд на нас и узрел ухмылку на губах Майка.
        — Черт побери! Я думаю, вы очень большой лжец. Bien. (Отлично (фр.)) Подводная лодка ушла, но вы тут. Вам нужно в Сен-Пьер, а? Так берите лоцмана. Приготовьтесь, я поднимаюсь на борт.
        Майк мне перевел только вот эту часть разговора.
        — Ничего не выйдет!  — сказал я.  — Втолкуй ему, что нам лоцман не нужен, что мы не намерены его брать и, уж конечно, не намерены ему платить.
        Майк перевел, лоцман пожал плечами, улыбнулся совсем невесело, включил двигатель и без дальнейших околичностей принялся на большой скорости описывать круги вокруг «Счастливого Дерзания», поднимая высокую волну и проскакивая так близко к нашему носу и корме, что я каждый раз видел, как у него на щеках играют желваки.
        Шхунка была шокирована таким поведением и ясно это показала: принялась гарцевать, прыгать, встряхиваться, кокетливо покачивая бортами, всякий раз, когда на нее налетала новая волна. Ну а я понятия не имел, почему лоцман ведет себя столь возмутительно, и негодовал. Кроме того, я был под воздействием ирландского кофе, а это заведомо воинственный напиток.
        Надо сказать, что среди наших спасательных средств имелась ракетница военных лет. Я прыгнул в люк и вернулся с ней. Когда лоцман в следующий раз оказался у кормы, я выпустил ракету в двух футах над крышей его каюты. Он отвернул с такой поспешностью, что черпнул правым бортом воды. И не вернулся, а на пределе скорости понесся ко входу в порт, где исчез за молом.
        Это, бесспорно, был один из самых упоительных подвигов моей морской карьеры, но нельзя не признать, не самый благоразумный. Когда полчаса спустя мы протарахтели между молами и вошли в порт, первое, что мы увидели, был отряд жандармов на государственном причале.
        Майкл высказал мнение, что их вызвали, чтобы оказать нам официальный прием. Но влияние ирландского кофе сходило на нет, и меня одолевали сомнения. А потому, вместо того чтобы гордо подойти к пристани и пришвартоваться, я остался в ста ярдах от пирса, застенчиво описывая круги, а жандармы, таможенники, представители службы иммиграции и все возрастающее число прочих граждан настоятельными жестами приглашали нас причалить.
        И тут Майк привлек мое внимание к двум портовым катерам, буксирчику и лоцманскому катеру, которые все поспешнее брали на борт жандармов. Выяснилось, раз мы не слишком торопились встретиться с ними, они заторопились встретиться с нами. Я показал им спину, и «Счастливое Дерзание» обратилась в бегство. Нет, вовсе не в трусливое бегство. Думается, при таком перевесе сил даже Нельсон не пожелал бы вступать в бой.
        Результаты этого досадного недоразумения могли бы оказаться неприятными, если бы удача не улыбнулась нам. Мы медленно, с достоинством трюхали по проливу, и туг нам повстречался возвращающийся в порт баркас. Внушительная надпись на носу «Орегон» была мне знакома, как и шкипер. Теофиль Дечеверри был потомком баскских рыбаков, обосновавшихся на острове триста лет назад. Тео был могучим жизнерадостным человеком с оглушительным басом, влиятельной персоной на острове и, слава Тебе, Господи, мой добрый друг со времени моего предыдущего посещения Сен-Пьера.
        Тео тоже меня узнал. Его приветственный рев перекрыл грохот обоих наших двигателей. Он прижал «Орегон» к нашему борту с таким самозабвенным восторгом, что «Счастливое Дерзание» по сей день хранит рубцы от этой встречи.
        — Фар-р-рли! Чер-р-рт возьми! Наконец-то ты снова в Сен-Пьере. C'est bon! C'est magnifique! (Это хорошо! Это великолепно! (фр.)). И на собственном bateau (судно (фр.)) ты приплыл!
        — Oui, Теофиль,  — ответил я, когда мне удалось вставить словечко.  — Я тут, но je ne pense pas (Я не думаю (фр.)), что останусь тут долго. Regardez-vous (Посмотри-ка (фр.)) вон туда!  — И я указал на быстро нагоняющую нас флотилию.
        Тут за дело взялся Майк. Он толково объяснил, что произошло. Тео принялся хохотать, как взбесившийся морж, а отхохотавшись, прыгнул к нам и велел мне застопорить двигатель. Вскоре нас окружила Оборонная эскадра Сен-Пьера, и некоторое время царила оглушительная неразбериха.
        Когда все более или менее уладилось, «Счастливое Дерзание» с Тео у руля вернулась в порт под дружеским эскортом флотилии. Прекрасное качество сен-пьерцев: хотя они легко вспыхивают, но и прощают столь же быстро.
        Они показывали себя с лучшей стороны и когда речь шла о всяких других мелочах, о которых я позабыл позаботиться перед отплытием из Грязной Ямы. Например, я не озаботился получить официальное разрешение заходить в иностранные порты. Не побеспокоился я и зарегистрировать шхуну, так что никаких документов у меня не было. Ни документов. Ни флага. Ни порта приписки, и даже названия на носу и корме.
        Не успели мы причалить, как Тео спустился вниз вместе с начальником таможни и еще двумя-тремя официальными лицами в форме. Начальник оказался не слишком покладистым. В одном из зубов у него было большое дупло, и он пессимистически его посасывал, пока Тео убежденно заявлял, что в нашем случае никакие документы не требуются. Начальник отказывался этому верить, и все они долго и горячо препирались без всякого толка, пока на Тео вдруг не снизошло озарение. Вот что он поведал нам позже:
        — Понимаете, я сказал им, что раз ваша шхуна не принадлежит ни одной стране, ее нужно удочерить. Я напомнил им, что по крови мы все баски и что некогда баски были самыми великими мореходами в мире, хотя теперь, оккупированные Францией и Испанией, мы не имеем ни единого судна, плавающего под нашим флагом. Так почему же, спросил я их, нам не удочерить эту отличную маленькую шхуну? Мы поднимем на ней флаг Семи баскских провинций. Да, и порт приписки, и документы — все на баскском языке! И тогда по океанам будет плавать одно судно под флагом нашей древней родины! Что они могли ответить!
        Естественно, они ответили «да», и с таким энтузиазмом, что моего мнения никто не спросил. Вот так «Счастливое Дерзание» перестала быть ньюфаундлендским судном и стала флагманом торгового флота басков.

        Глава тринадцатая

        С ДУШОЙ СТОЛЬ ЧИСТОЙ

        Как-нибудь утром, до того, как я стану согбенным старцем, я вновь проснусь под ласковое похлопывание воды о корпус шхунки, дремлющей у сен-пьерского причала. Я лениво сползу с койки, вдохну смешанный запах трески, угольного дыма и вереска, а потом побреду через широкую площадь, примыкающую к порту, в кафе «Л'Эскаль».
        Мадам Элла Жирарден увидит меня в окно, и на стойке меня уже будут ждать чашка кофе и булочки. А если Элла уловит некоторую неуверенность в моей походке, рядом с чашкой будет стоять рюмочка коньяку.
        Кое-кто из тихих клиентов за столиками поздоровается со мной небрежным «бонжур». Другие, возможно, поприветствуют меня по-португальски или по-испански. Я буду наслаждаться завтраком и слушать замечания о видах на улов и о событиях в океаническом мире.
        Утро — время для разговоров, но затем я выйду на мощенные булыжником улочки, которые убегают вверх по склону между теснящих друг друга узких домов маленького городка. Если день солнечный, я могу отправиться гарпунить омаров в бухте Равенель. Или напрошусь в баркас моего приятеля с островка Иль-о-Марене и уйду в море на пятнадцать миль выудить треску или палтуса на завтрашний обед. Однако скорее всего я неторопливо спущусь в порт навестить моряков одного из двух десятков испанских и португальских малых траулеров, стоящих у пристани.
        Днем я, возможно, не спеша поднимусь по длинным, поросшим кустарником склонам за городом и пройдусь по каменистому безлесью, по душистым, голубеющим люпинами травам до скалистого гребня над Кап-о-Дьяблом. Оттуда я погляжу на юго-восток над аккуратными квадратиками города, над широкой двойной бухтой за мыс Галантри-Хед, на дальний полумесяц пены, кипящей на зловещем рифе, который носит название Лез-Анфан-Пердю — Погибшие Дети, и еще дальше — на берег Канады, то есть Ньюфаундленда.
        Вскоре с моря начнет надвигаться туман, и надо будет спуститься с холма и идти по улочкам, погружающимся в призрачную дымку, до «Ла-Жуанвиля», где за длинной стойкой Жан нальет мне стаканчик горячего пунша, «чтобы просушить ваши косточки», и примется рассказывать фантастические истории об эпохе «ле-виски», когда Сен-Пьер был средоточием интересов, а порой и огнестрельного оружия умученных жаждой миллионов граждан США — умученных «сухим законом». Жан снова расскажет мне, как ряды ныне заброшенных пустых складов на берегу когда-то были под потолочные балки заставлены сотнями тысяч ящиков с виски, коньяком, ромом и разными винами; и опять заговорит о неуловимых людях с непроницаемыми лицами, командах быстроходных, частенько безымянных судов, приходивших и уходивших по ночам, отправлявшихся на тайные рандеву с выкрашенными черной краской катерами у берегов всех штатов Новой Англии.
        Я повторю все, что делал тогда, но одно не повторится. С наступлением вечера Теофиль Дечеверри не будет ждать меня в своем старом доме с многочисленными пристройками, и мне уже не придется сидеть до утренней зари, следя за сменой выражений на его смуглом орлином лице и слушая, как гулким басом он повествует на смеси чудесного французского и жуткого английского об островах, которые он знал так хорошо и любил так глубоко. Тео умер. Но я всегда буду его помнить, ибо он более кого-либо другого помог мне узнать опутанный мифами крошечный архипелаг, расположенный всего в двенадцати милях от побережья Канады — загадочный край Сен-Пьера и Микелона.
        Поскольку приготовления для претворения «Счастливого Дерзания» в даму баскского происхождения требовали нескольких дней, Тео предложил поставить ее на слип на верфи. Он не сомневался, что местные умельцы отыщут места течи и надежно их заделают, а пока она будет стоять в сухом доке, у нас будет время перекрасить ее и вообще сделать ее покрасивее для церемонии крещения.
        Я не слишком-то верил, что кому-либо когда-либо удастся найти и устранить причины ее течи, но мысль о том, что день-другой можно будет не стоять у насоса, была настолько соблазнительна, что я тут же отправился на верфь договориться о ремонте.
        Верфь оказалась ветхой, обширной и невероятно загроможденной. Один из двух ее слипов занимала ньюфаундлендская шхуна «Сэнди-Пойнт», на другом покоился истерзанный морем малый испанский траулер. Там стоял смешанный запах трухлявой древесины, нагретого солнцем железа, вара, машинного масла и вонючего угольного дыма, валившего из скособочившегося здания, в котором помещались массивная допотопная паровая машина и лебедка — с ее помощью суда втаскивались на слипы.
        В трансбордере с траулером трое-четверо рабочих забивали большие деревянные клинья, чтобы они удерживали судно во время спуска, который, видимо, должен был начаться с минуты на минуту.
        Полный краснолицый молодой человек с монашеской челкой взамен шевелюры на мгновение возник из машинной, крикнул что-то бригаде, возившейся у траулера, и метнулся назад в свою адскую геенну, откуда доносилось пронзительное шипение. Я направился к его логову и, перешагивая через рельс, чуть не шлепнулся на собаку.
        Она спала. Она спала на спине, раскинув лапы без намека на стыдливость, повернув голову под неловким углом, так что ее нос покоился на подушке из железного лома. Была она большой, черной, с белой грудью, и громко храпела.
        Когда моя ступня опустилась в дюйме от ее морды, она открыла желтый глаз и просверлила меня долгим холодным взглядом, продолжая храпеть. Волоски у меня на шее вздыбились, и я поторопился уйти от этого чудовища, как будто способного во сне одним бдительным глазом следить за окружающим миром.
        Я не сделал и трех шагов, когда гудок машинной испустил ужасающий вопль. Меня он парализовал, но в собаку вдохнул бешеную энергию. Она взвилась и кинулась вперед расхлябанным галопом, пересекла верфь и скрылась в лабиринте улочек за воротами.
        Гудок смолк, и пузатенький херувим вновь возник из своего пекла, утирая лоб краем рубашки. Он увидел меня и поманил к себе. Очень властным жестом.
        — Привет-привет,  — сказал он, когда я подошел.  — Пауло. Вам нравится Наполеон?
        Наполеон не принадлежит к числу моих любимых исторических персонажей, но я находился на французской территории, я был иностранцем, и я заюлил.
        — Je его aime beaucoup. Mais je panse (Я… очень люблю. Но думаю… (фр.)), де Голль лучше,  — сказал я тактично.
        Легкая тень недоумения скользнула по розовому челу Пауло и исчезла.
        — Eh, bien! (Ну прекрасно! (фр.))  — вскричал он.  — Так пейте!
        И он сунул мне бутылку. Коньяк «Наполеон». Теплый, но отличный.
        Между возлияниями (Пауло не принадлежал к любителям пить в одиночку) я затронул тему водворения «Счастливого Дерзания» на слип.
        — Pas de difficile! (Никаких затруднений! (фр.)) Мы в восторге. Через час спустим траулер и втащим вас. Но, месье, почему вы не выпьете еще?
        Ну, я выпил, а потом, все еще под впечатлением от встречи с большой черной собакой, я осведомился:
        — Эта chien, то есть собака, она ваша? Ведет себя, будто она fou — свихнутая.
        Пауло испустил громовой, сдобренный «Наполеоном» хохот.
        — Свихнутая? Эта собака? Эта Бланш? Non, старина. Она, как вы это говорите? Она смышленей, чем я. Вот подождите, поглядите.
        — Ладно. Je погляжу. Mais qui это vous называете ее Бланш — Белянкой, quand elle est noir, как кусок de carbon? (Я… но почему… вы… когда она черна, как… угля? (фр.))
        — Но почему нет?  — с некоторым раздражением ответил Пауло.  — Сколько вы знаете людей с фамилиями-красками? А кожа у них какого цвета? А эта собака в любом случае очень чистая душа, белая. Бланш, так?
        Неопровержимая логика. Мы сидели рядышком на штабельке досок и ждали. Я предполагал, будто мы ждем, когда бригада на слипе подаст сигнал, что все готово к спуску. Но когда несколько минут спустя они крикнули: «Порядок!» — Пауло только просиял на них улыбкой, помахал бутылкой и остался сидеть.
        — Ждете vous развести une gross tete de пары? (…вы… большие… (фр.))
        — Non, non,  — сказал Пауло.  — Мы ждем Бланш.
        И тут из-за угла обращенного к городу главного здания верфи появилась компания разнообразнейших собак. Было их пять, начиная от огромного, неуклюжего, пыхтящего квазисенбернара до крохотной, коротконогой тявкалки, «хрустячки» по-ньюфаундлендски. Они стремительно вылетели из-за угла. Замыкала процессию Бланш.
        Пауло вскочил и скрылся в своем пекле. Гудок издал три коротких вопля, и люди попрыгали с трансбордера. И тут же на него вскарабкались собаки. Без особой охоты — одна-две даже робко попытались улизнуть в сторону города. Куда там! Словно черный дьявол, загоняющий грешные души в ад, Бланш предвосхищала эти попытки: рычание, щелканье зубов — и дух сопротивления покидал дезертиров.
        Лебедка взревела. Большой барабан начал вращаться, вытравливая канат. Трансбордер дернулся и заскользил по наклону к воде. Собаки безмолвствовали, только квазисенбернар зажмурил глаза и тихо поскуливал.
        Вскоре все собаки уже барахтались среди пены. Трансбордер погрузился почти весь. Траулер включил двигатели и вышел в гавань. Спуск завершился.
        А впрочем, не совсем. На воде теперь плавало множество всякой всячины. В большинстве — деревянные клинья, а среди них пять собачьих голов. Тут мне стал ясен скрытый смысл разыгравшейся передо мной сыгранной сцены.
        Каждая собака подплывала к клину. Каждая собака в зависимости от своих размеров, способностей и силы либо хватала клин зубами, либо начинала толкать его грудью, трудолюбиво буксируя тяжелый кусок дерева к берегу.
        Рядом со мной возник Пауло, ухмыляясь до ушей.
        — Не очень свихнутая, э? Бланш, она заставляет всех этих чертовых собак работать. Ils ne l'aiment pas, (Им это не нравится (фр.)) это так, но, черт возьми, что они могут? Работают или получают укус. Бланш, она хорошо с ними справляется.
        Бланш выбралась на берег последней. Встряхнулась, взыскательно оглядела воду, проверяя, не надо ли вытащить еще что-нибудь, и, даже не взглянув на своих помощников, чинно прошествовала к своему любимому ложу. Только когда она блаженно разлеглась на солнышке, остальные собаки начали робко покидать верфь. Им дали отбой.
        У меня было несколько вопросов к Пауло. Мы отправились в «Л'Эскаль», и тут он мне все объяснил.
        Бланш, сообщил он, не его собака и вообще ничья. Родом она была из маленького портового селения Гран-Бруи на южном берегу Ньюфаундленда в ста милях к западу от Сен-Пьера.
        Гран-Бруи славится своими черными водолазами — не следует путать этих собак с лабрадорами, породой, созданной в питомниках, или с гигантскими ньюфаундлендами. Обе эти породы восходят к местной собаке-водолазу, появившейся, видимо, благодаря естественному отбору на Ньюфаундленде или на Сен-Пьере. Предками ее была в настоящее время исчезнувшая европейская порода, завезенная в эти края баскскими рыбаками сотни лет назад. Эти собаки, действительно феноменальные пловцы, до последнего времени уходили в море почти на всех рыболовных судах. Обязанности у них были двоякие: служить спасателями, если человек падал за борт, и хватать треску, которой удавалось выскользнуть из сети, когда она поднималась на поверхность.
        Несколько лет Бланш выходила в море со своим хозяином, шкипером маленькой шхуны в Гран-Бруи. Затем в бурную февральскую ночь шхуну выбросило на камни у мыса Галантри-Хед на Сен-Пьере. Команда и собака благополучно выбрались на берег, где люди нашли приют в ожидании возможности вернуться домой.
        Первая такая возможность представилась, когда их взяли на борт большой шхуны, отправлявшейся на Банки. Хозяин Бланш оставил ее на попечение Пауло, пока он за ней не вернется, однако шхуна пропала без вести. Никаких следов ее команды найти не удалось, и ее судьба так и осталась тайной.
        Бланш поселилась на верфи. Прежде после спуска очередного судна рабочие отправлялись на лодке подбирать плавающие клинья. Но в одно прекрасное утро Бланш решила поработать за них. И проделала это так успешно, что ее зачислили в платежную ведомость верфи.
        Хотя она была исполнена женственности, Бланш презрительно отвергала ухаживания городских дворняг. Они были не в ее вкусе. Затем как-то весной на ньюфаундлендской шхуне прибыл черный красавец одних с ней кровей. Стремительный роман, а затем возлюбленный Бланш снова ушел в море, оставив ее беременной.
        Она продолжала выполнять свои обязанности, пока Пауло и другие рабочие не начали за нее тревожиться. Они чувствовали, что даме в положении не следует трудиться столь усердно в столь холодной воде. И попытались уговорить ее уйти в отпуск. Но Бланш не пожелала. Она нашла собственный выход из дилеммы.
        Как-то днем, когда она была уже на втором месяце, Пауло дал сигнал к спуску. Бланш, вместо того чтобы помчаться к слипу, вылетела за ворота и исчезла. Пауло удивился, но он удивился еще больше, когда несколько минут спустя она вернулась, слегка цапая за задние ноги большого спаниеля, принадлежавшего губернатору Сен-Пьера.
        Она безжалостно загнала беднягу в трансбордер и не выпускала, пока спуск не завершился. А тогда принудила его собирать клинья с ней вместе.
        — Она всего раз поучила этого пса,  — сказал Пауло,  — и с тех пор он знал, что от него требуется. Ему это не нравится. Mon Dieu, в первый раз он визжал как черт, но ничего не мог сделать. А потом, чуть я дам гудок, Бланш бежит за ним. Один раз он спрятался, но на другой день она изловила его на улице и почти оторвала ему ухо. И с тех пор он слушается.
        До родов Бланш пополнила ряды своей бригады и так хорошо обучила подневольных помощников, что они справлялись с работой и без нее. Когда ее щенки подросли и отправились в море на разных судах, Бланш сохранила свою бригаду, не потому что так уж нуждалась в помощниках, а, остается предположить, ради удовольствия превращать в честных рабочих псов компанию «городских» бездельников.
        — Иногда она обучает новичка,  — продолжал Пауло.  — Доберман, он совсем новый. И плавает плохо. Надеюсь, он не утонет. А то его хозяин — новый начальник жандармов, еще один чертов французик из Парижа…
        В тот же день «Счастливое Дерзание» забралась на трансбордер, освободившийся от траулера, и в мгновение ока вознеслась на берег. Среди всех этих машин она выглядела совсем игрушечной, жалким ничтожеством в сравнении с «Сэнди-Пойнтом» на соседнем слипе. Как неизящно выразился Майк:
        — Вид такой, будто «Сэнди-Пойнт» родила заморыша. Остается надеяться, что он выживет.
        И правда, «Счастливое Дерзание» смахивала на больного ребенка. Не только цвет ее корпуса был жутким, но и общее состояние ее здоровья оставляло желать лучшего. Когда конопатчики собрались, чтобы обследовать ее мокрое днище, они только прищелкивали языками, покачивали головами и выразительно закатывали глаза.
        Тем не менее они взялись за дело, и взялись с великим усердием. Невероятные количества смольной пакли исчезали в ее зияющих швах. Целый брус, до того прогнивший, что нож входил в него, как в масло, был заменен новым. Все деревянные уплотнители были высверлены и на их место поставлены другие; устранены были и многие другие ее недомогания.
        Тео подробно проинструктировал нас, как ее следует выкрасить заново.
        — Будьте так любезны, месье, удалите эту зелень!  — наставлял он нас.  — Корпус должен быть черным, накрашенная ватерлиния будет белой. Днище будет красным. Под планширем любезно проведите желтую линию. Палубы будут светло-коричневыми. Ее мачты вы отчистите, проолифите и клотики выкрасите белой краской. Когда вы кончите, она уже не будет выглядеть как выуженная из моря старая дохлятина, она будет выглядеть как хороший баскский корабль!
        В ближайшие дни приготовления к крещению закончились. Ими занимался зять Тео Мартин Дютен, взявший на себя роль церемониймейстера. Мартину предстояло заручиться согласием доминиканского монаха официально окрестить шхуну, заказать баскский морской флаг, которому предназначалось развеваться на нашей мачте, решить филологическую задачу перевода названия «Счастливое Дерзание» на баскский, спланировать обряд крещения и в заключение подготовить великолепный банкет в честь возрождения баскского торгового флота.
        Наш спуск на воду тоже сам по себе стал праздником. Пока Бланш собирала своих подручных на трансбордере, на борту у нас столпились почти все рабочие с верфи, а также испанские моряки, нагруженные дарами в честь знаменательного события — в основном жидкого типа. Трансбордер плавно ушел под воду, и «Счастливое Дерзание» вновь оказалась на плаву. Множество услужливых рук принялись отвязывать удерживавшие ее канаты. И трансбордер с трудящимися собаками остался позади. Майк завел обалдуйку, и мы подошли к главной правительственной пристани. Спуск прошел отлично, а лечение, которому она подверглась на верфи, казалось, избавило «Счастливое Дерзание» от течи. Это был законный повод для дальнейшего празднования, и мы все отправились в кафе «Л'Эскаль».
        Мы с Майком покинули «Л'Эскаль» в очень поздний час этого темного и туманного вечера. Захватить с собой Фонарик мы не позаботились, так что единственным источником освещения было мягкое сияние, словно исходившее от нас обоих, такое блаженное тепло нас переполняло. На то, чтобы отыскать порт, у нас ушло черт знает сколько времени. А когда мы его отыскали, то не могли решить, в какой именно его части находимся. Еще час мы ощупью брели вдоль стенки набережной, больно ушибая голени о швартовы траулеров.
        «Счастливое Дерзание» словно сквозь землю провалилась. И я решил, что нам лучше отложить поиски, вернуться в «Л'Эскаль», разбудить Эллу и попроситься переночевать. Однако Майком овладело ирландское упрямство, упрямее которого нет ничего. Ворча себе под нос, он тащил меня за собой, пока мы не споткнулись о еще один швартов.
        Только к «Счастливому Дерзанию» он никакого отношения не имел, а привел нас на осклизлую палубу поистине допотопной шхуны, которая с незапамятных времен покоилась у дальнего конца стенки.
        Много-много лет назад «Алмазная», как звалась эта шхуна, перестала цепляться за жизнь и полузатонула у причала. Однако в ее проплесневевшей каюте проживал моряк, столь же древний, как она сама. Видели его очень редко, когда он выскакивал из кормового люка и торопливо пересекал Плас в направлении наиболее дешевого бара.
        Обнаружив нечто знакомое, Майк осторожно забрался на борт «Алмазной» с твердым намерением разбудить ее шкипера и навести у него справки относительно местонахождения нашей собственной шхуны.
        Крышка люка сдвинулась, и из него высунулась голова здешнего гнома. Свет керосинового фонаря в его руке озарял морщинистое лицо с запавшими щеками в седой щетине. Он, казалось, знал, что нам нужно, и взмахом фонаря пригласил нас перелезть на палубу катера, который находился при последнем издыхании и принадлежал нашему доброму другу Пауло. А бок о бок с катером уютно устроилась наша беглянка.
        В порт прибыли задержанные туманом два иностранных траулера, для них потребовалось место, и «Счастливое Дерзание» перегнали сюда, а перегонявшие ее матросы не сочли нужным поставить нас в известность о случившемся.
        Наш проводник удалился, унося фонарь и предоставив нам ощупью забираться на нашу шхуну и спускаться в ее черные недра — у нас даже спички не было посветить себе.
        К этому времени я настолько к ней привык и столько раз приходил в болезненное соприкосновение с выступающими частями корпуса, рангоута, двигателя и другими препятствиями, что сумел бы благополучно пройти между ними с завязанными глазами. А потому я спустился в каюту первым — с самыми плачевными результатами. Под моей ногой что-то хрустнуло, я потерял равновесие и сжал в объятиях холодный торс двигателя. Я не выругался, потому что насмерть перепугался. Я был в каюте не один! Вокруг меня повсюду слышался невнятный шепот, шелест, царапанье, и что-то шевелилось под моим распростертым телом, что-то ползало по моим раздвинутым ногам. Я кое-как встал, нашел лампу в жилой части каюты и трясущимися руками умудрился ее зажечь. Майк начал было спускаться по трапу и вдруг замер. В неярком свете лампы мы оба увидели, чем нарушено наше одиночество.
        В начале вечера Пауло принес нам в подарок большую картонку, доверху наполненную крабами. Никого не застав дома, он поставил картонку у нижней ступеньки трапа, чтобы мы наверняка ее нашли, когда вернемся.
        И были эти крабы не какими-то замухрышками, которые снуют по пляжам, а здоровенными, мощными и энергичными глубоководными крабами с панцирями шести с лишним дюймов в поперечнике и крайне внушительными клешнями. Десятки и десятки их. Пауло хотел, чтобы мы устроили обильное пиршество, но крабы придерживались другого мнения. Нам удалось загнать в угол и посадить в ведро пяток-другой, но остальные оказались слишком уж прыткими или слишком уж хорошо вооруженными и нам явно не по зубам. В подавляющем большинстве они благополучно укрылись в трюме, спрятавшись под настилом.
        Заверяя друг друга, что сен-пьерские крабы, в отличие от тихоокеанских пальмовых воров, не умеют лазить по вертикали, мы устало забрались на койки, намереваясь продолжить ловлю крабов завтра при дневном свете и в резиновых сапогах.
        Это был очень долгий, очень утомительный день.

        Глава четырнадцатая

        «ЗАДНИЦА САЛЛИ»

        Мы с Майком и крабы уснули примерно в четыре утра, когда сильный дождь забарабанил по крыше каюты. И были разбужены в семь, когда по крыше каюты забарабанила тяжелая рука.
        В не слишком солнечном настроении я открыл люк и увидел, что дождь все еще льет, а туман густ, как обычно. На палубе катера Пауло толпилась заметно промокшая кучка людей, состоявшая из молодого патера, двух мальчуганов (служек, решил я), Теофиля Дечеверри, его сына Жоржа и Мартина Дютена. В призрачном свете зари они смахивали на дюреровскую гравюру, изображающую плакальщиков, явившихся за покойником.
        Однако явились они для совершения обряда крещения «Счастливого Дерзания». Чтобы, так сказать, смыть ее протестантские грехи и сделать ее честной женщиной.
        Когда они сгрудились в неприбранной каюте, Мартин шепотом извинился за столь ранний визит, но у святого отца другого свободного времени не нашлось. Он добавил, что святой отец мучается свирепым насморком, с трудом говорит и хотел бы кончить все побыстрее.
        Я ничего против не имел. Стоять в нижнем белье было зябко, и меня тянуло поскорее вернуться в теплый уют моего спального мешка. Майк, на котором даже нижнего белья не было, оставался в своем мешке и не изъявлял никакого желания его покидать.
        Служба, к счастью, оказалась несложной. Пока мальчики тянули псалом, патер достал бутылку со святой водой, откупорил ее и поднял над центром стола.
        Все мы, кроме Майка, старались стоять прямо, а в каюте «Счастливого Дерзания» это недостижимо. А потому наши головы волей-неволей согнулись — как и наши колени и наши спины. Ну а Майк поегозил, пока не сумел принять полуколенопреклоненную позу, так и не покинув спальника, только вид у него был не слишком благоговейный. Скорее он походил на погонщика верблюдов, разбуженного ни свет ни заря в лютом холоде пустыни, чтобы он мог поутру поболтать с Магометом.
        Негромко посапывая, патер произнес одну-две молитвы, а затем приготовился дать шхунке ее новое имя. И в тот миг, когда он произнес его и перевернул бутылку, святого отца сотряс оглушительный чих.
        Святая вода брызнула во все стороны. Бутылка, описав сверкающую параболу над столом, приземлилась на койке Майка. Капли рикошетом оросили сосредоточенные лица всех нас. В крайнем смущении патер торопливо пробормотал благословение и спешно ретировался.
        Теофиль с сыном и Мартин тоже ушли, а мы с Майком и крабы остались в одиночестве размышлять над свершившимся таинством. Майк испытывал к злополучному священнослужителю более глубокое сочувствие, чем я.
        — Не хихикай, Моуэт!  — сказал он, стряхивая святую воду со спальника.  — Вот попробуй произнеси вслух название этой дурацкой лоханки и посмотри, что получится!
        Я попробовал и понял, на что он намекал. Но почему бы, любезный читатель, тебе самому не попробовать?
        «Итшатшазале Алай».
        Хотя мы с Майком потратили немало времени, тренируясь в произношении этого имечка, но так и не преуспели ни тогда, ни потом. Майк со временем создал упрощенный вариант, от которого как будто пришел в восторг, но я — от имени моей шхунки — счел его неприемлемым.
        «Задница Салли»… нет, это не звучало.
        У ньюфаундлендцев есть присловье, что плохо начавшееся плавание завершится удачно. То же можно отнести и к нашему крещению. Пока мы еще пытались овладеть новым названием, вернулись Тео и Мартин с бутылкой жидкости странного зеленого цвета.
        Не обращая внимания на дождь, Тео забрался в плоскодонку и принялся выводить золотом новое название шхуны слева и справа от бушприта. Тем временем Мартин гордо развернул новый флаг, специально изготовленный для нас,  — великолепное изделие из шелка, с вышивкой золотыми нитями. На алом фоне красовался зелено-белый крест и герб Семи провинций страны басков до того, как французы захватили четыре из них, а испанцы остальные три.
        Официально презентовав мне флаг, Мартин откупорил бутылку с зеленой жидкостью.
        — Это,  — просветил он нас,  — изаро, Национальный напиток басков. Мы выпьем за здоровье «Итшатшазале Алай» ее родное зелье!
        Мы выпили, и тотчас день посветлел. Отведав изаро, я перестал удивляться, почему испанцам и французам понадобилось восемьсот лет, чтобы одолеть басков, и почему по сей день им не удалось усмирить их.
        К одиннадцати часам, когда, собственно, должно было состояться крещение, дождь перестал, а туман заметно рассеялся. На пристани собралась огромная толпа, а катер Пауло заполнили приглашенные на церемонию.
        Капитан и команда испанско-баскского траулера не устрашились ужасов возмездия, угрожавшего им со стороны Франко, и бесшабашно разукрасили свое ржавое судно всеми флагами и вымпелами, какие сумели найти.
        Пауло «позаимствовал» с газона губернаторского дома медную пушечку далеких времен, и установил ее на носу своего заслуженного катера, и теперь вместе с приятелем колдовал над ней, вооружившись металлическим ящиком с черным порохом и клочьями ваты.
        Точно в назначенный час Мартин в своей роли церемониймейстера взобрался на крышу каюты Пауло. Местная баскская музыкальная группа протрубила в фанфары. Мартин произнес небольшую чудесную речь по-французски и по-баскски. Кончив, он обернулся к мадам Дечеверри, которую избрали крестной матерью шхунки, и попросил ее исполнить свою обязанность.
        И она взялась за дело со всем усердием, размахнувшись привязанной на ленте бутылкой изаро с такой бурностью, что бутылка пролетела мимо носа, оборвала ленту, описала дугу над нашей палубой и разбилась вдребезги о грот-мачту. Вот так Сен-Пьер воздал честь нашему кораблику. Над портом раскатился рев гудков и сирен стоявших там судов. И с некоторым запозданием из-за возни с фитилем Пауло выстрелил из пушки.
        Эффект не оставил желать ничего лучшего. Тяжелая медная труба изрыгнула пятифутовый язык пламени сквозь гигантское облако черного дыма и рявкнула так, будто столкнулись две планеты. К счастью, никто не стоял позади пушки. Она разорвала веревки, которыми Пауло прикрутил ее к своей лебедке, отлетела назад со скоростью ракеты, пробила рулевую рубку насквозь и улеглась на корме совсем обессиленная, испуская легкий дымок.
        До вечера «Итшатшазале Алай» принимала многочисленных гостей, заглядывавших пожелать ей счастья, а вечером Элла Жирарден устроила торжественный прием в «Л'Эскаль» в честь нашей шхуны.
        Вечер этот имел два важнейших последствия. Во-первых, мы решили отправиться на «Ишь, ты!» (это уменьшительное имя она получила в тот же вечер, когда даже ораторы-баски начали спотыкаться при попытке выговорить ее название) в церемониальное плавание до Микелона, этого оплота басков. А во-вторых, мы взяли еще одного члена команды — золотоволосую юную беглянку из Торонто по имени Клэр, которая решила провести месяц на островах, чтобы усовершенствоваться во французском языке. Но я вскоре убедил ее ввести в расписание своих занятий еще и курс полировки ее английского со мной в роли преподавателя.
        Блистая свежей окраской, сверкая золотом букв своего названия, гордо неся на грот-мачте весело развевающийся флаг, с приведенным в порядок компасом, с двигателем, временно доступным доводам рассудка, «Ишь, ты!» выглядела и вела себя как совершенно новый корабль. Я чувствовал, что начинаю исподтишка гордиться ею, и даже начал немножко ей доверять. В таком-то вот настроении мы через трое суток после крещения приготовились отплыть на Микелон.
        Собравшиеся гости, которые отправлялись с нами в плавание, включали пятнадцать человек и двух собак. Гости явились с невообразимым разнообразием всяческого багажа: охотничьи ружья, огромные корзины с едой, сверхогромные корзины с бутылками всяких вин и более крепких напитков, а также подзорная труба, несколько шезлонгов и заводящийся ручкой патефон.
        Мы попытались найти место для всех и вся, но потерпели неудачу. Просто не хватило свободного пространства. Неукротимый Мартин помчался куда-то вдоль стенки и десять минут спустя вернулся, налегая на весла, в лодке, Длиной почти не уступавшей «Ишь, ты!». Мы накрепко привязали это чудовище к нашей корме и загрузили его «предметами не первой необходимости», включая собак, шезлонги и трех наименее привлекательных дам. Ни одна из этих несчастных не совершала морские переходы в лодке, а потому они положились на мои заверения, что им уступлен аналог каюты-люкс, а все прочие будут терпеть прямо-таки трюмные муки на борту набитой пассажирами шхуны.
        Отплыли мы не слишком лихо. Неуклюжая посудина на буксире за кормой не прибавляла маневренности «Ишь, ты!». Хотя двигатель орал на полную мощность, и были поставлены все паруса, и ветер был попутный, из гавани мы выползли на скорости в три узла.
        Само плавание обошлось без крупных происшествий, хотя о мелких нельзя сказать того же. Когда мы шли поперек большой бухты между Ланглейдом и Микелоном, буксир лопнул и лодка закачалась на волнах. К спасательной операции приступили не сразу, так как часть нашей команды, заметив, насколько увеличилась наша скорость с этой потерей, решила, что пассажиркам лодки следует добраться до Микелона своим ходом на веслах. В конце концов это предложение было забаллотировано из соображений гуманности. Мы подавляющим большинством постановили, что было бы зверством обречь двух собак на тяготы ночи в море.
        Затем две из самых очаровательных наших дам спустились вниз распаковать корзину с едой (корзины с напитками уже распаковались сами собой). Почти сразу же обе вновь оказались на палубе, и им стало очень-очень плохо — главным образом за борт,  — однако хватило и на них самих, и на тех, кто сгрудился в кокпите.
        Несколько придя в себя, они обрушили на нас с Майком гневные слова. Сказали, что в каюте стоит такая вонь, что и дохлую лошадь стошнило бы. Впрочем, будучи француженками, они имели привычку преувеличивать. Даже не вонь, а так, запашок. Правду сказать, мы с Майком привыкли к нему и перестали замечать вовсе. Исходил он от нескольких десятков крабов, которые забрались под трюмный настил и там, отравленные трюмной водицей, обрели вечный покой в таких щелях, откуда извлечь их бренные тела не было никакой возможности.
        Присутствие крабов привело к весьма оригинальной ситуации. Один из наших гостей страшно перепугался мысли, что плавает в такой хрупкой скорлупке по такому огромному океану, и не смог оставаться на палубе. Но из-за крабов не мог он оставаться и в каюте. Однако он нашел выход из этой дилеммы, проведя все плавание, скорчившись в каюте и высунув голову в иллюминатор. С палубы его голова напоминала украшающую жилище охотника голову лося, только безрогого.
        Через восемь-девять часов, когда начинало смеркаться, мы вошли в широкую, окаймленную галечными пляжами микелонскую бухту. Известие о нашем прибытии опередило нас, и, едва мы обогнули Чэт-Рок, за которым открывался огромный полумесяц пляжа, десяток больших, ярко раскрашенных микелонских плоскодонок (каждая с маленькой каюткой на середине, придававшей лодке странное сходство с венецианской гондолой) соскользнули с катков в воду и двинулись нам навстречу.
        Население Микелона состоит почти исключительно из басков, и они приветствовали «Ишь, ты!» так, будто она действительно была их корабликом, наконец-то вернувшимся в родной порт по сумеречным морям времени. Под эскортом этих лодок мы понеслись к растянутому селению, а наш баскский флаг гордо хлопал на клотике.
        В окружении ликующей толпы мы побрели вверх по берегу к селению Бурж-де-Микелон — мимо серой массивной церкви к песчаной дороге, она же единственная улица. Ночью эта улица превращалась в спальню для множества маленьких черных пони и больших черных собак. Они по-всякому укладывались поперек дороги, и отличить их, одинаково черных, друг от друга возможности никакой не было.
        Попозже Майк пробирался по дороге и споткнулся о черное животное. Будучи человеком вежливым, он пустился в извинения.
        — Хорошая собачка. Умная собачка. Милый ты песик!  — сказал он умиротворяюще.
        Песик ответил ему пронзительным злобным ржанием. Майк от неожиданности попятился и наступил на другое спящее тело.
        — Извини, лошадка,  — торопливо сказал он, пятясь в другую сторону.
        Я наткнулся на него несколько минут спустя, и он был в полном смятении.
        — Слушай!  — зашептал он тревожно.  — Надо выбираться отсюда! Мало того, что на тебя ржет чертов пес. Но когда лошади начинают рычать, значит, пора отчаливать!
        Гостеприимство басков оказалось именно таким, каким нам его описывали. К полуночи всякая официальность нашла свой конец в крепких растворителях, и веселье поднялось такое, что собакам и лошадям спать больше не пришлось. Они угрюмо побрели на футбольное поле, чтобы переночевать там, но я вернулся на мою шхунку.
        С востока подул легкий бриз, и хотя это был всего лишь нежнейший зефир, я опасался, что «Ишь, ты!» пришвартовалась не слишком надежно. Я сварил себе кофе и расположился на палубе, втягивая носом сгущающийся туман и слушая неторопливые вздохи длинной океанской зыби, облизывающей сваи. Мало-помалу я осознал, что с невидимого океанского простора доносятся новые звуки. Приглушенный стук, медленные биения сердца, производить которые был способен только одноцилиндровый двигатель. Кто-то поздно ночью пробирался в микелонскую бухту на небольшом суденышке. Оставалось только надеяться, что эти кто-то знают, куда направляются, потому что видимость теперь ограничивалась двумя-тремя ярдами.
        Несколько минут спустя шум двигателя сменился тишиной. Затем раздалось шипение разрезаемой носом воды и что-то мягко стукнулось о борт «Ишь, ты!».
        — Эй, там, бросайте фалинь, и я вас пришвартую!  — крикнул я во тьму.
        Несколько мгновений длилось молчание — молчание, чуть нарушаемое тяжелыми свистящими вздохами, а затем дрожащий голос нерешительно осведомился:
        — А вы кто?
        — «Итшатшазале Алай» из Сен-Пьера.
        — Господи Иисусе, приятно слышать! Мы-то думали, вы сторожевой катер и сцапаете нас. Думали, нам конец!
        Кто-то бросил мне трос, я закрепил его, и на палубу «Ишь, ты!» вскарабкались две фигуры в клеенчатых плащах. Братья Мануэль, представились они.
        Это вот Алмон, а это вот Хондас. Алмону, старшему, было под пятьдесят — плотный коренастый мужчина с красным лицом в тяжелых складках и с сумасшедшими голубыми глазами. Хондас, моложе его года на два, был даже еще более плотного сложения, но с темными волосами, темными глазами и кожей. Однако они были похожи в том, как улыбались не только тому, что говорили им, но и тому, что говорили сами. Жизнерадостная парочка!
        И парочка, испытывавшая неимоверное облегчение, как я узнал, когда они спустились за мной в каюту согреться ромом и кофе. Они сообщили, что следуют из Солбис-Коува в бухте Хермитидж на ньюфаундлендском берегу в сорока милях от Микелона.
        — Нам капелюшка-другая требуется,  — объяснил Алмон.  — И, мил человек, как мы к тебе приткнулись, то и подумали, не иначе нас полиция поджидает. И тут уж добра не жди!  — Против обыкновения, его улыбка по-угасла.
        — Ara!  — подхватил Хондас.  — Забери они нас, Солбис-Коуву туго пришлось бы: на той неделе свадьба, а выпить и глотка не найдется!
        После того как братья согрелись, я отправился с ними в селение познакомиться с их поставщиком, местным рыбаком, который подрабатывал «экспортом» и который принял их с распростертыми объятиями. После общих заверений, что ветер не посвежеет, я уступил их настояниям, остался посидеть с ними на кухне, пока они толковали об «игре».
        Сто сорок с лишним лет назад английское правительство по настоянию алчных торговцев Сент-Джонса решило положить конец свободной торговле между мелкими рыболовными портами южного берега Ньюфаундленда с Сен-Пьером и Микелоном. И началась борьба, продолжающаяся по сей день. Власти называют это войной с контрабандой, а участники — просто «игрой».
        В течение жизни семи-восьми поколений в туманные ночи из маленьких ньюфаундлендских бухт выходили рыбачьи суденышки и пробирались в непроницаемом мраке по бурным волнам к Микелону или Сен-Пьеру. В старину они меняли наживку, лососей, дрова, мясо карибу и меха на сахар, муку, одежду, чай и ром.
        В последнее время положение изменилось. На южном побережье Ньюфаундленда больше нет нехватки ни в чем, кроме как в алкогольных напитках,  — тут ничего не изменилось. Ночные гости Микелона теперь платят наличными, но не за ром, а за чистый спирт. «Алки», как его называют, поставляется без налогового сбора в пятилитровых банках (по две банки в ящике) или в двадцатилитровых металлических канистрах примерно по пятьдесят центов за литр. Литр алки, разведенный водой в надлежащей пропорции, крепостью равен трем-четырем квартам нормального виски.
        До объединения с Канадой ньюфаундлендские власти располагали для войны с контрабандой только старыми таможенными катерами, команды которых, все уроженцы Ньюфаундленда, сочувствовали рыбакам. Однако после объединения превентивные обязанности были возложены на Королевскую канадскую конную полицию — заведомо компетентную и черствую организацию.
        КККП всерьез взялась за прекращение «игры», используя быстроходные суда вроде «Комиссара Вуда», настоящей канонерки в пол-эсминца величиной с командой из двадцати — тридцати полицейских, обеспеченной скорострельным орудием, радарами, специальными радиопередатчиками и еще множеством современнейших приспособлений для поддержания закона и порядка. По всем практическим расчетам, КККП должна была бы выиграть «игру» с завязанными глазами. И то, что она победы не одержала и все еще не одерживает, является неопровержимым доказательством всей силы духа независимости, сметки, сноровки, закаленности и жажды рыбаков Южного Ньюфаундленда.
        Когда братья Мануэль вернулись на свое суденышко, я помог им его нагрузить. Груз состоял из шести ящиков спирта — итого двенадцать банок. Пока мы устанавливали ящики, я заметил в трюме какие-то мешки. Хондас обвязывал каждый ящик тросом, а к другому концу привязывал мешок. В мешках была соль. Солью ничего не подозревающее канадское правительство снабжало рыбаков бесплатно — восхитительная ирония! Братья объяснили мне, что соль — их «страховка».
        — Если катер заметит нас, мы выкидываем ящики с мешками за борт. Соль тяжелая и утягивает ящики под воду, и они там остаются, пока соль не растворится в воде. А за сколько времени, это зависит от того, сколько соли и в каком она мешке. Пятьдесят фунтов в простом мешке растворятся за пятнадцать часов, а в мучном — так почти через сутки. Рассчитать можно точно. И как подойдет время ящикам всплыть, то поблизости парочка шхун будет треску ловить чин-чинарем. Ребята с них ящики в трюм опустят, треской укроют, и дело в шляпе, а полицейским и невдомек.
        Братья нашли во мне благодарного слушателя, потому что я готов приветствовать все, что оставляет в дураках власть предержащих, когда власти эти покушаются на свободу личности. И еще я всегда готов приветствовать недорогую выпивку.
        Когда погрузка закончилась, Алмон долго и задумчиво меня рассматривал. Видимо, он принимал какое-то решение. Наконец он нарушил молчание.
        — Шкипер,  — сказал он медленно,  — шхуна у тебя что надо. Думаю, груз она возьмет большой. Что скажете насчет прогулки в бухту Хермитидж?
        Я поколебался добрую десятую долю секунды.
        — Скажу «да».
        Мы все обменялись рукопожатиями и выпили еще по глоточку. Братья спустились в свою скорлупку, и она, заурчав, скрылась, перегруженная, в черноте тумана и ночи.
        Сразу принять предложение братьев нам было не суждено. На следующий день на обратном пути в Сен-Пьер благонравию обалдуйки пришел конец и в ней проснулся ее гнусный характер. Она изволила работать, только если я садился на корточки над ее вертящимся маховиком, прижимая палец к запальной свече. Свеча была очень горячей. От выхлопных газов можно было задохнуться. А поза, которую я вынужден был сохранять, чтобы меня не кастрировало, была такой скрюченной, что по прибытии в Сен-Пьер я несколько часов не мог выпрямиться.
        В этот вечер, когда наши гости удалились, я торжественно поклялся, что «Ишь, ты!» снова в море не выйдет до тех пор, пока обалдуйку не укротят и раз и навсегда не перевоспитают. Слишком много будет поставлено на карту во время ее следующего плавания, чтобы мы могли рисковать.

        Глава пятнадцатая

        ПЛАВАНИЕ «ОРЕГОНА»

        Я поговорил о закидонах обалдуйки с Пауло, и он устроил так, что ею занялся самый талантливый механик Сен-Пьера.
        Этот человек, Жан-Пьер, широкоплечий, коренастый, чернобородый, ходил в засаленном берете, натянутом на уши точно шлем, и мог собрать или отремонтировать что угодно. Во время войны он собрал самолет, чтобы защищать родные острова в случае, если немецкие бомбардировщики посмеют им угрожать. Впервые поднявшись в воздух с луга к югу от города, самолет задел прогуливавшуюся корову, и, хотя корова была убита, Жан-Пьер не пострадал. «Tres fort! Cet aeroplane!» (Очень крепкий! Этот самолет! (фр.))  — сказал он мне с гордостью истинного мастера.
        Жан-Пьер решил, что на переборку обалдуйки потребуется три дня, и Тео пригласил Клэр и меня совершить плавание на его замечательном баркасе «Орегон».
        Баркас этот заимствовал свое название не у штата США, а у теплохода. Исходный «Орегон» был большим пассажирским лайнером. Во время войны на пути из Европы в Галифакс с беженцами на борту — главным образом женщинами и детьми — случилась поломка в машине, и он отстал от конвоя.
        В тот момент он находился невдалеке от французских островов, и капитан решил зайти в Сен-Пьер для починки. Он никогда прежде в этих водах не плавал, а его карты несколько устарели. Из-за войны маяки и ревуны сигналов не подавали. Тем не менее «Орегон» попытался войти в Северный пролив без радара и без лоцмана.
        В ту ночь Тео возвращался на баркасе с Микелона, нащупывая путь сквозь туман с помощью особых чувств, развившихся у поколений его предков. Он услышал теплоход до того, как его увидел, и изменил курс, чтобы посмотреть, какое судно пытается войти в пролив в подобную ночь.
        Внезапно перед ним вырос гигантский черный силуэт, который он сперва принял за немецкий линейный корабль «Шарнхорст», направляющийся громить Сен-Пьер. Однако, двигаясь вдоль черного обрыва его борта, он понял, что это пассажирское судно.
        И еще он понял, что лайнеру угрожает страшная опасность. Он направлялся прямо на Сен-Пьер-Рок — скалу в середине пролива менее чем в полумиле впереди.
        Не так-то просто человеку на баркасе в почти полной тьме и без огней привлечь внимание рубки большого судна. Но Тео сумел и это. Потом он утверждал, что в результате навсегда потерял голос, но те, кто слышал его громовой бас, не принимают это утверждение всерьез. Во всяком случае, он заставил услышать себя и убедил капитана остановить судно. Затем он поднялся на борт, вывел лайнер задним ходом за пределы опасной зоны и благополучно привел его в порт.
        Тео отказался принять вознаграждение за спасение не только лайнера, но и, почти наверное, жизни большинства пассажиров. Он только попросил разрешения назвать свой баркас «Орегоном» в честь этого события.
        Собственно, Тео должен был отвезти Мартина Дютена, молодого учителя по имени Бернар и их жен в Гран-Барашуа у Микелона, где они собирались провести несколько дней, охотясь и ловя рыбу, но Клэр и мне предстоял чудесный круиз с посещением тех мест у побережья острова, которые Тео особенно любил и хотел показать нам. Бедняга Майк оставался в качестве дуэньи при «Ишь, ты!».
        Рано-рано в солнечное утро мы с Клэр отправились к галечному пляжу, где нас ожидал «Орегон». Баркас сох на берегу, окруженный таким уж знакомым запахом протухших тресковых печеней. Длиной в двадцать пять футов, с плоским днищем и без единой надстройки, он выглядел неказистым и неуклюжим на сухой земле.
        Остальная компания уже собралась, притащив неизбежные корзины с разной лакомой едой и напитками. Тео приветствовал нас, облаченный в комбинезон и тропический пробковый шлем. У Тео было много любимых героев, и он частенько одевался на их манер. На этот раз он воздал честь не слишком сочетающейся паре — Уинстону Черчиллю и фельдмаршалу Роммелю.
        Кабестан вытравил трос, и «Орегон» тяжело соскользнул по деревянным каткам в море. Мы взяли курс к выходу из гавани по неподвижной воде, осененные непривычной благодатью восходящего солнца. Клочья тумана все еще льнули к вершинам холмов, но на этот раз стена тумана не заслоняла от нас окружающий мир. Дамы, закутавшись в пледы, уютно устроились на носу, а мы, мужчины, собрались на корме у большого румпеля — и пустили бутылку вкруговую.
        В середине баркаса дробно бормотал аналог моей обалдуйки мощностью в четыре лошадиные силы. Умелые руки Тео все время находились поблизости от чего, поскольку капризен он был не меньше всех своих родичей. Тео поддерживал его в рабочем состоянии тридцать лет, унаследовав старичка от своего отца. Он представлял собой конгломерат припаянных, приваренных, привинченных и подогнанных частей, но все еще на свой лад работал. И увлекал вперед четырехтонный корпус «Орегона» с вполне пристойной скоростью, так что баркас с шипением рассекал вечную зыбь и проваливался в ложбины с лихостью и резвостью викинговского драккара.
        Выйдя из Северного пролива, мы повернули к тени Большого Коломбьера — крохотного островка, который вздымается над морем вертикально на высоту более шестисот футов. При нашем приближении с обрывов взметнулись стайки тупиков, а кипящая вода у их подножья алела от света, отражаемого багряными скалами. Зрелище и грозное и манящее, так что мы с Бернаром решили совершить высадку и взять штурмом эти высоты.
        Конечно, никто, кроме Тео, не смог бы подвести «Орегон» к обрыву, окаймленному пеной прибоя. А он с неподражаемым мастерством осуществил это. Баркас поднялся на волне, мы спрыгнули с носа на скользкие камни, а Тео тут же дал задний ход и отвел баркас на безопасное расстояние.
        Подъем оказался долгим, тяжелым и врезался в мою память еще и потому, что скалы были продырявлены брошенными норами тупиков, а также норами, в которых обитали мириады рыжих крыс. Прежде островок находился в единоличном владении тупиков, но много лет назад о скалы разбилось какое-то судно, и спастись удалось лишь нескольким крысам. Они уютно там обосновались и со временем образовали с тупиками своего рода симбиоз. По словам Тео, крысы выживали, питаясь почти только дохлыми тупиками, пометом тупиков, птенцами тупиков в брачный сезон и не насиженными тупиковыми яйцами. Тупики же обнаружили, что могут по утрам не совершать долгие утомительные полеты к морской поверхности для ловли рыбы, а вместо этого залезать в крысиные норы и завтракать крысятами.
        Когда мы оказались на острове, гнездовой период тупиков уже завершился, зато крысы присутствовали во внушительных количествах. Мы им словно бы не понравились, и они нас не боялись, так что я несколько раз сталкивался нос к носу с крысой, как будто готовой всеми средствами защищать свою территорию — и весьма крупные это были крысы.
        Добравшись до вершины, мы обнаружили удивительнейший миниатюрный мирок. Вершина Коломбьера представляет собой ровную площадку площадью акра три-четыре, окруженную скалистым парапетом, высотой в десять-пятнадцать футов. Эта природная чаша густо заросла мхами, лишайниками, карликовыми кустами и всякими цветущими растениями, окружавшими ультрамариновое озерцо в центре. Кустики и растения были просто усыпаны ягодами.
        Когда я взобрался на естественный парапет, укрывавший этот крохотный райский уголок, то увидел за проливами острова Сен-Пьер и Ланглейд, которые казались обезглавленными великанами, стоящими по плечи в зеленой воде. Море было так далеко внизу, что я принял проплывавшую лодку за плавник акулы. Небо ласкало глаз эфирной голубизной, но на востоке полыхало туманное пламя, и казалось, будто какие-то колоссальные допотопные идолы вздымаются над мертвым морем.
        Мы спустились между жилищами негодующих крыс и прыгнули в поджидавший баркас. «Орегон» пересек широкий пролив, носящий название Да Байе, без малейших затруднений, несмотря на бешеное приливное течение. Затем мы оказались с подветренной стороны могучих утесов Ланглейда. Пуская бутылку вкруговую, поднимая лица к теплым лучам восходящего солнца, мы прошли под бурчание двигателя под обрывом большого острова до мыса Персе и скалы Персе, то есть Просверленной. Скала Персе — это бастион, образованный высокими утесами, в которых море пробило туннель. Баркас вошел в него, подняв раскатистое эхо, так что в воздух, точно гигантские бабочки, взмыли буревестники.
        Мы отправились дальше, к Анс-о-Сольда, где маленький галечный пляж ограждали суровые утесы и где жили две семьи, обеспечивавшие себе хлеб насущный на целый год за несколько коротеньких дней сезонного хода мойвы.
        К этому крохотному пляжу загадочные рыбешки, которых назвали мойвами, в начале июля приплывают влюбленными миллионами. Они с волнами заплывают далеко на пляж; сверкающие зеленые самцы и не столь яркие самки — бок о бок. Волна откатывается, и они остаются лежать на гальке искрящимся живым ковром, мерцая в экстазе, пока самки мечут икру, а самцы обливают ее молоками. Следующая волна уносит их назад в темное море.
        За это короткое время нереста рыбок загребают в огромных количествах и вялят под солнцем на гальке или на проволоках сушилен. Тонны вяленых рыбок отправляются во Францию, где их продают как деликатес. Чуть поджаренные, если их съедать целиком, запивая добрым красным вином,  — это мечта гурмана.
        Ловцы мойвы, веселые, дружелюбные люди, спустились на берег поздороваться с нами: крепкие мужчины, сильные женщины сыпали шутками, заразительно смеялись. А маленький мальчуган подплыл к нам на миниатюрной плоскодонке величиной с лохань. В этом тыквенном семечке он смело качался на волнах прибоя, занимаясь ловлей омаров среди зубастых рифов.
        Мы бы с наслаждением задержались там, но распорядитель нашего сафари погнал нас назад на «Орегон», и мы отправились дальше, миновали зловещий массив Кап-о-Мор — Мыса Мертвых — и увидели широченную бухту, за которой на горизонте лучи солнца преломлялись в узкую полосу шафранового света на Дюне — песчаном семимильном перешейке, условно соединяющем Ланглейд с Грейт-Микелоном.
        Этот изгибающийся желтый ятаган был едва виден даже в этот ясный, прозрачный, без намека на туман день. Было нетрудно понять, почему он превращается в зловещего убийцу людей и судов в те дни, когда туман заволакивает все, или в черные ночи, когда бешеные ветры гонят волны пенными гривами через скрытые мели. Никто точно не знает, сколько судов погубила Дюна, но существует карта, на которую нанесены могилы более ста из них, загнанных в этот капкан смерти. Их кости все еще усеивают пустынные пески.
        Наша цель Гран-Барашуа — это огромная соленая лагуна внутри перешейка там, где он соединяется с гористым Микелоном. Узкий вход в Барашуа доступен только в момент высшей точки прилива, так как приливные и отливные течения в нем слишком уж стремительны и яростны, а потому нам пришлось немножко подождать. Ожидание оказалось очень приятным. Мы вытащили «Орегон» на сверкающий песок перешейка и отправились его осматривать.
        Прямо у нас из-под ног вспархивали стайки зуйков, там, где у кромки берега лиловели и золотились огромные медузы. От берега волнами поднимались дюны, совершенно безжизненные, если не считать чахлых кустиков песколюбки да табунка низкорослых лошадок, давно одичавших, которые при виде нас вскинули головы, свирепо зафыркали и ускакали в подернутую маревом даль. Признаков жизни было мало, но свидетельств смерти хватало. Меньше чем за час мы насчитали останки по крайней мере двенадцати судов, главным образом деревянных и по большей части старинных. В средней части перещейка, в двухстах ярдах от берега, по обеим сторонам гигантские волны воздвигли огромный вал из корабельных обломков и многого другого.
        Среди костей человеческих изделий виднелись кости самых больших из всех живущих на Земле существ — черепа, ребра, челюсти, позвонки синих китов и финвалов. Череп синего кита, полузанесенный песком, был настолько огромен, что даже самый высокий из нас оказался заметно его ниже, и на нем хватило места, чтобы шестеро человек могли рассесться с удобством и почтительно выпить за упокой погибшего гиганта.
        Тео лишь с большим трудом удалось вернуть нас на «Орегон». И мы запоздали: когда мы подошли через мели к узкому входу в Барашуа, уже начался отлив.
        Место это поистине волшебное. Хотя солнце пылало над нами ничем не заслоненное, все словно окутывала почти незримая дымка. Отдаленные предметы колебались, становились нереальными в жарком мареве, превращались в миражи. Широкая лагуна мерцала, словно заполненная ртутью, по поверхности разбегались фантастические узоры, и мы не сразу поняли, в чем была причина. Только когда «Орегон» прорвался туда через буруны отлива, точно лосось вверх по речной быстрине, мы различили и узнали сотни глянцевитых черных голов, которые качались на волнах, создавая собственные космические спирали серебристой ряби.
        Большая лагуна Микелона принадлежит тюленям — крупным, кротким серым тюленям. Их лежбища некогда оживляли тысячи прибрежных островков и рифов от Лабрадора до мыса Гаттерас на юге. Но серые тюлени были легкой добычей для человека — не потому, что они глупы, а потому, что сочетают удивительное добродушие с жадным любопытством. Более пятидесяти лет единственным оставшимся их приютом был Гран-Барашуа. Теперь, когда они взяты под охрану, небольшие колонии перебираются оттуда на прежние лежбища. А в Барашуа их обитает целых три тысячи — и старых и молодых.
        Глубина Барашуа при отливе нигде не превышает трех футов, и дно лагуны служит приютом миллионам двустворчатых моллюсков, которые обеспечивают неиссякаемый источник пищи для тюленей и тресковой приманки для рыбаков Сен-Пьера. Пирамиды ракушек высотой до тридцати футов, белеющие в неясной дали, свидетельствуют о богатстве лагуны.
        При отливе две трети Барашуа обнажаются в прихотливом узоре песка, ила и узеньких проток с быстро струящейся водой. Когда мы вошли в лагуну, гребни отмелей как раз начинали подниматься из воды, так что Тео понадобилось все его искусство, все его знания, чтобы находить протоки и держаться их.
        А мы, остальные, могли вволю разглядывать бесчисленных тюленей, которые всплывали повсюду вокруг и тоже принимались нас разглядывать. Они были всех возрастов и всех размеров, от годовичков, которые высовывали свои морщинистые мордашки и близоруко щурились на нас с расстояния двух-трех ярдов, и до старых самцов весом эдак четыреста фунтов, которые вставали на хвост и наполовину выставляли туловище из воды, глядя на нас с явным вызовом.
        Пока баркас лавировал, тюлени подплывали к нему из дальних концов лагуны, и вскоре мы оказались в живом кольце. Волны щетинились подергивающимися усами, из них выглядывали выпуклые глаза. Мы прошли мимо полуобнажившейся мели, на которую уже выбралась погреться на солнце сотня тюленей. Они как по команде повернули головы, следя за нами, но день навевал сонливость, и они не бросились провожать нас.
        Тео понадобился час, чтобы пролавировать до северного берега, к твердыне микелонских гор, где у Мартина был маленький охотничий домик. Тут наши пассажиры высадились, но нам, троим членам команды, было некогда сходить на берег. Отлив продолжался, и мы знали, что либо немедленно выберемся из лагуны, либо простоим посреди водного пустыря десять часов, если не дольше. И мы устремились к выходу из нее.
        Поскольку плоскодонные баркасы Сен-Пьера и Микелона каждый вечер должны извлекаться на берег, их владельцы изобрели замечательный способ оберегать вал и винт. Вал снабжен универсальным шарниром в том месте, где он пропущен сквозь днище судна; а ближе к корме имеется колодец с деревянными стенками. При приближении к мелководью торчащую из этого колодца ручку вытягивают вверх, винт с валом поднимаются в колодец, и днище освобождается от каких-либо выступов.
        Вынюхивая проход там, где, казалось, не было ничего, кроме мелей, Тео приказал мне встать рядом с ручкой и по его команде поднимать винт прежде, чем он заденет дно. Несколько раз нас сносило на глубину трех-четырех дюймов, но мы умудрялись находить протоку достаточно глубокую, чтобы можно было опустить винт и вновь включить двигатель.
        Но на полпути к выходу я чуточку запоздал выполнить свою обязанность, когда Тео рявкнул в очередной раз. Толчок — двигатель смолк, мы потерпели аварию.
        Правда, нам оставались весла — массивные, длиной в пятнадцать футов, сильный мужчина мог еле-еле управиться с одним. Но до Сен-Пьера было пятнадцать миль, и я решил, что мы погребем назад к домику Мартина и кто-нибудь из нас отправится пешком в Микелон, до которого десять миль, и договорится о буксире или найдет необходимые запасные части.
        Но я плохо знал Теофиля Дечеверри. Мы погребли — если такой глагол подходит для описания манипуляций с этими бревнами в деревянных уключинах,  — погребли в противоположную сторону. Мы гребли, гребли, часто садясь на мель, пока не достигли выхода, а там бросили якорь в глубокой воде, чтобы установить характер и размер повреждений.
        Поскольку нам троим было не под силу вытащить «Орегон» на песок, а Тео не умел плавать, мне же галантность не позволяла возложить эту миссию на Клэр, то я был вынужден раздеться и нырнуть за борт. Вода была ледяной, но зато абсолютно прозрачной. Нырнув в первый раз, я обнаружил, что гребной вал безнадежно погнут. Исправить это сами мы никак не могли, не говоря уж о других повреждениях. Единственное, что мне оставалось,  — попытаться высвободить вал, чтобы можно было убрать винт в колодец.
        Это потребовало времени и привлекло зрителей. Нырнув в третий раз, я увидел с расстояния в три фута крупную серую тюлениху. То есть я предположил, что это была именно тюлениха, поскольку она, казалось, испытывала ко мне сильнейший и бесцеремонный интерес, придвинув любопытствующую морду так близко, что я, при полной моей наготе, покраснел бы от смущения, если бы мог. Но поскольку покраснеть я никак не мог (так как посинел от холода), то поплыл к берегу, где встал на ноги, содрогаясь от озноба и негодования, и попытался объяснить Клэр и Тео двусмысленность моего положения. Но сочувствия у них не нашел. Тео заверил меня, что в моем замороженном состоянии я абсолютно гарантирован от сексуальных посягательств. Клэр же только хихикнула.
        Я вновь взялся за работу. И теперь уже три тюленя примеривались мне подсобить — или что еще там было у них на уме. Повернувшись к ним спиной, я наконец высвободил винт, вынырнул и влез на борт.
        — Вот видишь,  — сказал мне Тео (с некоторым разочарованием, как мне показалось),  — ничего же не случилось, а?
        Я не представлял себе, что Тео планирует делать дальше, но он скоро меня просветил.
        — Maintenant (А теперь (фр.)),  — сказал он твердо,  — мы поплывем домой под парусом.
        Я не знал, что у нас есть парус… и какой же это оказался парус! По-моему, свою жизнь он начал на греческой триреме, ибо древности был неописуемой. Косой, бермудский по форме, он был таким тонким, истертым, что ветер, веявший легчайшим зефиром, продувал его насквозь.
        С помощью весел-бревен мы преодолели дикую толчею, где накатывающаяся зыбь встречалась с отливным течением, и вновь оказались в открытом океане.
        Теперь береговая дымка, такая прелестная в Барашуа, превратилась в коварного врага, так как маскировала низкую линию дюн и смазывала силуэты Микелона и Ланглейда. Вскоре мы оказались в полном одиночестве в пустом океане, где не было видно ни клочка суши.
        Впрочем, оснований опасаться, что мы заблудимся, никаких не было. На «Орегоне» имелся компас. Тео с гордостью извлек его из-под скамьи и небрежно водворил на машинный люк — то есть на триста с лишним фунтов железа. Компас, по-моему, был китайским, века, на глазок, двенадцатого. Песок настолько отшлифовал стекло, что картушка стала неразличимой. Впрочем, поскольку стрелка заржавела и приросла к картушке, особого значения это не имело. Но главное, у нас был компас! Тео никогда на него не глядел, что, пожалуй, было и к лучшему.
        А «Орегон» плыл себе и плыл. Парус то и дело падал, когда лопались его подгнившие фалы. А затем начали рваться гик-шкоты. Этот парус чаше чинился, чем ловил ветер. Пустяки. Мы понемножку двигались примерно в южном направлении, все больше погружаясь в ощущение нереальности и, как ни странно, тихой безмятежности Нам бы следовало с ума сходить от тревоги, а мы ничуть не сходили. Полеживали на настиле под лучами предвечернего солнца, пили вино, ели гусиный паштет, болтали, задремывали и коротали время с беззаботностью, которую задним числом трудно понять. Мы так бы и коротали время до скончания века, если бы ветер не начал менять направление. Таинственным образом он менял его и менял, пока не задул с юго-востока.
        Мы с Тео переглянулись, хотя ничего вслух не сказали. Делиться нашими мыслями с Клэр не имело смысла, но мы оба знали, что такая перемена в такое время года и при такой погоде, которая баловала нас весь день, означает приближение шторма.
        Я не встревожился даже тогда. Что-то в несокрушимой уверенности Тео и в выносливости «Орегона» делало всякий страх смешным. Ну попадем мы в ураган, так что? Я не сомневался, что «Орегон» выдержит. И все-таки я обрадовался, когда береговой туман рассеялся и оказалось, что мы находимся милях в пяти от Ланглейда.
        Ближе к берегу мы подойти не могли, поскольку «Орегон» не имел киля, а потому не мог идти бейдевинд. Ветер теперь заметно посвежел и дул нам в правый борт, и парус, в результате бесчисленных починок уменьшившийся до размеров приличной тряпки, увлекал нас вперед со скоростью в два-три узла. Двигались мы, в общем, в направлении Сен-Пьера и были вполне довольны своим ходом, пока Тео не мотнул головой в сторону кормы и я не поглядел туда. С холмов Ланглейда неумолимо сползала стена серо-черного тумана, и сползала она в нашу сторону.
        И тут сгнившая мачта переломилась. Мы могли бы водрузить на ее место одно из весел. Но Тео не согласился. Весла нам понадобятся. Теперь, сказал он, мы будем грести на восток, пока не укроемся от приближающейся бури с подветренной стороны обрывов Ланглейда.
        Ну а мы начали грести, почти не продвигаясь вперед, так как начался отлив. Тут мы увидели моторный баркас, который шел вдоль берега Анс-о-Сольда, изо всей мочи устремляясь к пляжу Гранд-Ривьеры. Клэр тотчас же забралась на крышку люка и принялась размахивать желтой клеенчатой курткой Тео, привязанной к багру. Махала она очень решительно, но то ли с такого расстояния ее на баркасе не заметили, то ли он так торопился добраться до безопасного приюта, что ему было не до нашего спасения.
        Туман полился вниз с обрывов Ланглейда, и вскоре остров полностью исчез из вида. Мыс Тео гребли. Господи, как мы гребли! Туман подбирался все ближе: нас разделяли какие-то две мили, и мы поняли, что до берега нам не добраться. Затем Клэр вновь вскочила на ноги и с таким исступлением замахала своим флагом, что, казалось, вот-вот слетит за борт. Она уловила дальний шум еще одного двигателя. Мы на миг опустили весла и тоже прислушались. Затем разглядели смутный силуэт судна у края тумана. Оно быстро шло к Сен-Пьеру.
        Тут уж замахали все мы, а Тео ревел во всю глотку. Я принялся дуть в большую раковину, обычно применяемую, чтобы подавать сигналы в тумане. Судно продолжало идти тем же курсом, погрузилось в туман, исчезло, а затем чудом вновь возникло, держа курс прямо на нас.
        Это был «Сент-Эжен», большой мощный катер, принадлежащий муниципалитету Сен-Пьера и совершающий пассажирские рейсы между этим городом и Микелоном. Когда он подошел и взял нас на буксир, его шкипер сообщил, что ни он и никто из команды нас не увидел и не услышал. Однако старуха пассажирка (вдова рыбака, много лет назад погибшего на банке Плейт), которая, закутавшись в одеяло, сидела на корме, сказала, что вроде бы видела баркас далеко в море. Ее не слушали, но она так настаивала, что шкипер, хотя ему не терпелось добраться до порта, повернул из тумана, чтобы ее успокоить.
        И еще он сказал, что было дано первое в этом году предупреждение об урагане и всем судам рекомендовалось незамедлительно где-нибудь укрыться.
        Сказать, что мы с Клэр были счастливы, оказавшись на буксире — значит ничего не сказать, но Тео совсем этому не радовался. Я взял румпель, а он стоял на середине, скрестив руки, понурив голову, не слушая добродушные шутки команды «Сент-Эжена» и словно вообще не замечая ничего вокруг. Для него ведь это было невыносимым унижением. Впервые за десятки лет в море он был вынужден просить, чтобы его взяли на буксир.
        Когда мы огибали Коломбьер, ветер и море уже вовсю разыгрались. Его обрывов мы не увидели, так как к этому времени туман заволок все. Когда мы вошли в пролив, «Сент-Эжен» замедлил ход так, что едва полз, и тут мы обнаружили, что черный туман вокруг кишит судами. Их сирены и раковины надрывались по носу, за кормой и по обоим бортам от нас, и создавалось впечатление, что мы попали в опасную давку. Это испанские траулеры, числом шестьдесят, нащупывали радарами дорогу от Большой банки, подстегиваемые предупреждением об урагане.
        Тео с двумя своими сыновьями втащил «Орегон» на берег повыше, а мы с Клэр отправились есть, пить и веселиться, радуясь под свист и вой урагана между печными трубами Сен-Пьера, что мы на твердой земле.
        Теофиль к нам не присоединился. Всю ночь он провел под открытым небом, ремонтируя свой любимый баркас, несмотря на ветер и хлещущий дождь. Вот какой это был человек — Черчилль и Роммель вместе.

        Глава шестнадцатая

        МЫ ИГРАЕМ В ИГРУ

        Во время нашей микелонской встречи братья Мануэль внушили нам, что Сен-Пьер кишит полицейскими осведомителями. Эти шпики с помощью коротковолновых передатчиков сообщали о всех подозрительных судах канадским полицейским катерам, рыщущим у пределов французских территориальных вод. Поэтому почти все ньюфаундлендские суда, принимающие участие в игре, предпочитали совершать свои рейсы на Микелон и от Микелона, однако по причинам, о которых ниже, «Ишь, ты!» должна была отплыть из Сен-Пьера.
        Хранить наше намерение в тайне было не так-то легко. Большинство сен-пьерцев не только словно были осведомлены о наших планах с самого начала, но многие из них пытались принять личное участие в их исполнении.
        И вот как-то в глухую полдневную мглу Жан Мартин, Фредерико Франсуа и еще несколько наших знакомых осторожно пересекли Плас, притаились, пропуская отряд жандармов (они тренировались в маршировке), а затем пробрались к нам на борт, не замеченные никем, кроме примерно трети обитателей города.
        Каждый нес что-то. Фредерико — ящик крепчайшего рома «Лимон Харт», условно замаскированный газетами. У Мартина были две бутыли красного вина, обернутые старинной нижней юбкой. С плеча Жана свисала холщовая сумка, в которой с легкостью опознавались двенадцать бутылок коньяка.
        Майк, встретив их на палубе, чуть не хлопнулся в обморок. Грот был поднят для просушки, и у него достало сообразительности отпустить фалы, так что гафель с парусом рухнул вниз, и наши посетители были укрыты вместе со своими ношами под колышущимся парусиновым бугром.
        Ноши эти не имели отношения к нашему грузу. Это были дары, которые дарители собирались вручить нам для доставки их друзьям в разных маленьких портах Ньюфаундленда.
        Кое-какие необходимые операции были произведены над нашей шхуной на заброшенной верфи по ту сторону гавани. С помощью Пауло и Тео мы сколотили деревянные желоба двадцати дюймов шириной и двадцати дюймов высотой вдоль внешних стен каюты. Каждый желоб был разделен перегородками, чтобы удерживать наш груз на месте, если начнется качка. Полосы парусины, накрывавшие желоба, должны были защищать груз от брызг и дождя.
        Груз размещался на палубе по очевидной причине — чтобы его было проще выкинуть за борт, если нас начнет преследовать полицейский катер. И вот тут гений Пауло проявился сполна. Он сконструировал систему шарниров, так что нам стоило нажать на деревянный рычаг, и оба желоба перевернулись бы, каждый над своим планширем, и мы бы избавились от всего нашего груза за считанные секунды.
        Отплыть из Сен-Пьера нам предстояло в четыре утра, за два часа до зари, в назначенный день. Идти мы должны были почти прямо на север, пока не окажемся на траверзе Микелона и в международных водах, где сможем прохлаждаться до вечера, никого не опасаясь. А с наступлением сумерек мы направимся к границе канадских территориальных вод в трех милях от острова Пасс, который сторожит восточный вход в бухту Хермитидж. Там нас будут ждать три-четыре плоскодонки из Солбис-Коува, весь день перед этим занимаясь ловом трески вблизи от места нашего рандеву. В случае, если мы попадем в туман, нам надо будет ориентироваться на выстрелы дробовика десятого калибра, которые будут раздаваться через неравные интервалы.
        На заре накануне дня нашего отплытия Тео отправился в море ловить рыбу. Ни единой рыбешки он не поймал, зато навестил друга в бухте Солджер, у которого приобрел четырнадцать мешков «страховки» для нашего груза. А сам груз — все четырнадцать ящиков — Тео еще раньше припрятал в пещере вблизи мыса Персе. Незадолго до темноты он завернул в эту пещеру, извлек из нее ящики, а потом, соблюдая крайнюю осторожность, вернулся в Сен-Пьер. Еще бы он ее не соблюдал! «Орегон» был настолько перегружен, что вздумай Тео наклониться, чтобы сплюнуть за борт, баркас неминуемо перевернулся бы.
        Ночь, естественно, была туманной. На туман мы, в отличие от всего остального, могли рассчитывать безоговорочно.
        Кроме того, накрапывал дождик, и погода была достаточно мерзкой, чтобы даже бесстрашные сен-пьерцы предпочли оставаться дома или в тепле баров. Последний гость покинул пристань, у которой мы стояли, незадолго до полуночи.
        В три ноль-ноль Майк, Пауло и я сидели в каюте, нервно прихлебывая оставшееся спиртное, как вдруг о борт что-то мягко ударилось. Мы выбрались на палубу и встретили ухмыляющегося, потеющего Тео. Он выключил двигатель напротив Харда (как сделал бы любой возвращающийся домой рыбак), а затем на веслах провел перегруженный баркас в порт, туда, где мы стояли.
        Впереди предстояло еще грести и грести, но сперва мы забрали груз, расположили его в желобах и закрепили под парусиновыми покровами. Затем бесшумно отдали швартовы и сбросили буксир на «Орегон». Майк с Пауло спустились туда же, чтобы помочь Тео, а я остался управлять «Ишь, ты!».
        Уж не знаю, как Тео сумел пересечь бухту, найти вход в Северный пролив и пройти по нему, однако час спустя буксир провис, и «Ишь, ты!» заскользила борт о борт с «Орегоном». Хриплым шепотом Тео сообщил нам, что мы находимся у выхода из Северного пролива и впереди — лишь открытое море. Было четыре ноль-ноль, нам настало время расстаться. Но почему-то расставаться мне не хотелось. Я сослался на то, что нам всем следует выпить на дорожку. И мы повторили бы, если бы из тумана в нескольких футах от нас зычный голос не прогремел:
        — Вы еще долго, ребята, будете дурака валять? Ждете, чтобы солнце взошло?
        Голос принадлежал нашему старому другу, старшему лоцману Сен-Пьера. Он с двумя-тремя приятелями вышел из порта, чтобы проверить, не напортачит ли Тео, и в нужный момент пожелать нам удачи.
        Майк поднял паруса. Южный зефир наполнил их невидимые полотнища, и шхуна двинулась вперед. «Орегон» сбросил наш буксир и исчез. Мы остались одни — почти. Из стигийского мрака донеслось последнее лоцманское наставление:
        — Не забудьте, когда пройдете Плейт-Рок, держать полрумба к норду. Отлив из Хермитиджа будет сносить вас на восток.
        Да уж, секретность в Сен-Пьере не оставляла желать ничего лучшего!
        Мы шли под парусами час, прежде чем запустили обалдуйку в надежде, что уж оттуда-то ее, с островов, не услышат. Жан-Пьер отлично над ней потрудился, но ее громового голосища не приглушил.
        Плавание на север от Микелона было ничем не примечательным, а правду сказать, так попросту нудным. Время от времени мы отключали обалдуйку, вытаскивали лаг, проверяя, какое расстояние прошли, а затем несколько минут напряженно вслушивались. Но ничего не слышали, если не считать единственного крика невидимой чайки. Занялась заря, туман посветлел, становясь из угольно-черного перламутрово-серым. Наш мир вновь сводился к ограниченному куполу из тумана радиусом футов в сто, внутри которого мы словно бы и не двигались вовсе. Тем не менее к десяти часам мы, если верить лагу, прошли тридцать морских миль, и до нашего рандеву их оставалось всего двадцать.
        Теперь мы были в международных водах, где могли не опасаться разборки с канадской полицией. Строго блюдя букву закона, они не захотели бы оказаться повинными в пиратстве, взойдя к нам на борт за пределами территориальных вод. Однако мы прекрасно знали, что у них есть радар — мощнейший военный радар, с помощью которого они могут обнаружить нас и следить за нами с расстояния нескольких миль, тогда как мы обнаружим их, только когда они подойдут к нам почти вплотную.
        Мы решили выключить двигатель и лежать в дрейфе, пока не настанет время полным ходом направиться к месту рандеву. Но тут возникла непредвиденная проблема. Путь мы исчисляли только по компасу и показаниям лага. Другого способа установить, где мы находимся, у нас не было. Стоит нам лечь в дрейф, как мы станем игрушкой течений у южных берегов Ньюфаундленда и у нас не будет способа определить, как далеко и в каком направлении нас снесло. И, заведя двигатель, мы должны будем держать курс из неизвестной точки, понятия не имея, в каком направлении и какое расстояние отделяет нас от искомой точки.
        Когда я сообщил об этой проблеме Майку, он ответил предложением, указывавшим, что он еще не вполне готов сдать экзамен на штурмана.
        — Если, Фарли, тебя беспокоит только снос, так почему бы нам не сбросить за борт какую-нибудь деревяшку и следить, в каком направлении она движется. Это ведь будет и наше направление.
        Это был один из длиннейших дней, какие только мне доводилось проводить в море. Мы болтались где-то в Атлантическом океане с десяти часов дня почти до пяти вечера. Море чудом оставалось спокойным. Даже зыби не было, чтобы создать иллюзию движения в мертвом мире. Мы не видели и не слышали ничего живого. Тишина стала настолько угнетающей, что мы вытащили на палубу транзисторный приемничек и прямо-таки с наслаждением слушали визгливые подражания ковбойским песням. Но время все равно еле ползло. Секунды превращались в минуты, минуты — в часы. Меня терзало желание запустить двигатель и направиться туда, где, как я слабо надеялся, мог находиться остров Пасс.
        Без четверти пять я не выдержал.
        — Заводи!  — скомандовал я Майку.  — Пойдем медленно. Если придем раньше, всегда можно будет снова лечь в дрейф.
        Когда мы вновь задвигались, это было невероятным облегчением, хотя я вовсе не был уверен, что двигаемся мы в нужном направлении. Каждые полчаса мы выключали двигатель и принимались вслушиваться, в чаянии услышать мощный диафон острова Пасс. Но мощности этой оказалось мало — мы так ничего и не услышали.
        В шесть часов пятьдесят две минуты мы выключили двигатель в четвертый раз. А в шесть часов пятьдесят две минуты одну секунду мы услышали урчание мощных дизелей слева по носу.
        Хотя мы старательно готовились к подобному обороту событий, нашей психологической натренированности оказалось мало. Урчание длилось еще несколько секунд и резко оборвалось; ни я, ни Майк словно целую вечность были не в силах шевельнуть пальцем. Сколько времени длился наш паралич, не могу сказать, но когда мы оба уже решили, что стали жертвами самовнушения, дьявольски могучая сирена взвыла над самым моим ухом.
        Более оглушительного и жуткого звука я в жизни не слышал. Это был не звук, а такой агонизирующий, разрывающий барабанные перепонки вопль, какого не сумели бы произвести все нью-йоркские таксисты, собравшись вместе и разом нажав на клаксоны своих такси. Он был абсолютно невыносимым, но, с другой стороны, можно было не сомневаться, чья сирена его издает.
        У нас с Майком сработал чисто павловский рефлекс. Я метнулся к желобу у правого борта, Майк — у левого. Мы сорвали парусину, точно папиросную бумагу, откинули запирающие скобы и нажали на рычаги. Мешки с ящиками полетели в воду с единым оглушительным всплеском. Мы столкнулись на трапе, торопясь выбросить в иллюминатор шесть бутылок более или менее законного рома вместе с двумя штопорами и одной открывалкой.
        Исполнив свой долг, мы сели и принялись ждать. Добрых десять минут не слышалось ни единого звука, затем заурчали включенные дизели. Звук их приблизился и перешел в глухое бормотание.
        — Эй, на шхуне! Есть тут кто?  — вопросил хриплый голос.
        У нашего борта, высоко вздымая над нами свой нос, возник катер канадской полиции «Голубой Ирис». Возле его пулемета столпились пять-шесть полицейских, замаскированных под матросов. Они ухмылялись.
        Их вожак, капитан, инспектор, или как там еще Королевская канадская конная полиция называет шкиперов, ухмылялся шире всех.
        — А я уж думал, что наткнулся на вторую «Мари Селесту» (Название судна, обнаруженного в 1872 году у берегов Северной Африки, брошенного командой, судьба которой так и осталась неизвестной.)  — весело заявил он.  — Вы что, ребята, не знаете, что в тумане подают сигналы? Вы бы могли нас пропороть, если бы мы не следили за вами несколько часов по радару. Ну, так куда путь держите?
        Я уже упоминал, что Майк отличается редкой сообразительностью. И он тут же разразился бурной речью по-испански, бешено размахивая руками, закатывая глаза и указывая на неудобопроизносимое название, выведенное внушительными буквами на нашем носу, а также на яркий баскский флаг, уныло свисавший с клотика грот-мачты.
        Я тут же поддержал его на смеси испанских и французских слов:
        — Это баска шихун амигос, хаста ла виста, адьос, уи, уи, си, си, си!
        На мгновение полицейские словно бы обалдели, затем, с чисто англосаксонской надменностью заключив, что их язык для нас непостижим, заговорили между собой.
        — Елки зеленые! Только послушать их, лягушатников,  — сказал один.
        — Ну, в штаны они у нас наложили,  — добавил другой.
        — Угу. Груз сбросили, ничего не соображая. Ну и перекосит же их, когда они узнают, что находятся в шести милях от Пасса и в трех от территориальных вод.
        До этой секунды я не питал личной неприязни к этим служакам. Но тут я взбесился. Бросил разыгрывать испанца и выплеснул на них весь накопившийся у меня яд:
        — Ах вы ночные горшки в красных мундирах, помидорники трусливые!  — начал я.  — Ах вы…  — Но что, если меня слышали дети?
        Полицейские зримо побелели. Затем их вожак обрел дар речи.
        — Ты это брось!  — взвыл он.  — Думай, что говоришь, приятель! Мы все про ваши штучки с соляными мешками знаем. Если ты думаешь, что твои дружки там (он яростно махнул рукой на левый борт) хоть каплю получат из того, что ты за борт кинул, фиг тебе! Мы останемся тут, пока все не всплывет, а тогда утопим все чертовы ящики до последнего! Ладно, Джонс! Задний ход! Хватит стоять рядом с этой вонючкой!
        «Голубой Ирис» загрохотал мощными дизелями, двинулся кормой вперед и почти сразу же растворился в тумане.
        Едва катер скрылся из вида, Майк повернулся ко мне, я повернулся к нему — и мы расплылись в улыбках, как пара идиотов.
        Нет, с ума мы не сошли. Но улыбаться у нас хватало причин. Начать с того, что теперь мы примерно знали, где находимся, где ждут нас братья. А во-вторых… но погодите минутку.
        Мы включили обалдуйку и час осторожно шли на восток. А когда снова остановились и прислушались, то очень скоро услышали глухое «бум!» тяжелого дробовика. Пятнадцать минут спустя мы увидели силуэт судна. Это был большой рыбачий баркас братьев Мануэль. Он и еще три такие же стояли на якорях на банке острова Пасс. Все четверо подняли якоря и подошли к нам.
        Первым на борт поднялся Алмон. Я потряс его мозолистую лапу, а его блестящие голубые глаза обвели взглядом нашу пустую палубу. Объяснять ему, что произошло, нужды не было.
        — Не повезло, шкипер!  — сказал он и захохотал.
        — Поймали нас, сукины дети!  — ответил я мужественно.  — Милях в шести на юго-запад отсюда. Пришлось все вышвырнуть. И они собираются торчать там, пока груз не всплывет.
        К этому времени на палубу уже забрались другие дюжие рыбаки. Они выслушали мою горестную повесть и не сумели совладать со своими чувствами.
        Начали хихикать, покатываться со смеху, хлопать друг друга по спине с силой, какая могла бы свалить быка.
        — Зря смеетесь,  — сказал я, когда мне удалось вставить слово.  — Мы немного перегнули палку и выкинули собственный запас.
        — Сынок, мил человек,  — сказал Хондас сквозь струившиеся по его щекам слезы смеха,  — вот что значит с душой дело делать. Но вы, ребята, не горюйте. Сегодня вечером вам будет чем глотку промочить.
        И было. Оставив наш потопленный груз на милость цепких парней с «Голубого Ириса», мы двинулись дальше. С включенной обалдуйкой мы вошли в бухту Хермитидж с Алмоном у румпеля. Три часа спустя «Ишь, ты!» уже уютно стояла на якоре у Солбис-Коува, а мы с Майком наслаждались гостеприимством маленького селения.
        И, как предсказал Хондас, промочить глотку было более чем. Мы переходили из дома в дом, в каждом должны были снова рассказывать свою повесть, и в каждом нас утешали стаканчиком алки с горячей водой.
        Около двух ночи, когда праздновало уже все селение, в дом Хондаса Мануэля влетел молодой парень вне себя от возбуждения.
        — Подходят!  — закричал он.  — Я их слышал!
        Все жители повалили к общей пристани у ближнего края маленькой бухты. Увлекли с собой они и Майка, и меня. В темноте ночи даже приглушенное бормотание двигателей было слышно хорошо. В тумане мелькнул свет, и один за другим три больших баркаса, которые мы повстречали днем на банке острова Пасс, возникли из черного тумана и подошли к пристани.
        Они были нагружены по самые борта. На них ведь разместились сорок ящиков и дюжина бочонков.
        Груз был любовно вынесен на берег — настоящий груз, тогда как мы забрали из Сен-Пьера четырнадцать деревянных ящиков, набитых камнями и скрепленных с четырнадцатью мешками из-под соли, полных песка. Братья Мануэль отвели нам роль подсадной утки, чтобы отвлечь и занять ищеек закона, а тем временем баркасы, поджидавшие нас у Пасса, без помех и незаметно сплавали на Микелон и обратно, не опасаясь вмешательства «Голубого Ириса».
        Как сказал Хондас, поблагодарив нас от имени всего истомленного жаждой населения берегов бухты Хермитидж:
        — Есть много способов ловить треску… или подлавливать полицию. И мы знаем их все.

        Глава семнадцатая

        ДЕРЖАТЬ НА ЗАПАД! КАК БЫ НЕ ТАК!

        Мы не задержались в Солбис-Коуве: отплыли задолго до полудня и обошли банки острова Пасс далеко стороной. «Голубого Ириса» мы не повстречали. Предположительно он все еще бдел над утопленным грузом, точно наседка, ревниво оберегающая гнездо, в котором все яйца — болтуны.
        Поведение «Ишь, ты!» во время этого плавания было образцовым. Она выполняла все, чего мы у нее просили, и не устраивала никаких сомнительных сюрпризов. Конечно, она по-прежнему текла, но мы уже к этому привыкли, а часы у насоса настолько вошли нам в кровь, что мы могли бы качать и во сне. Наконец-то она вроде бы приготовилась к настоящему плаванию — но слишком поздно. Майк и так задержался и, открыв столько библиотечных филиалов на ньюфаундлендском побережье, сколько позволили обстоятельства, должен был с неохотой попрощаться и вернуться в Сент-Джонс.
        Я провел еще неделю в Сен-Пьере, играя с мыслью взять в помощники Пауло или Тео и сплавать в Карибское море, но начался сезон ураганов, и когда в следующем шторме на банке Сен-Пьера погибли два больших рыболовных судна, меня удалось убедить, что океанское плавание следует отложить до следующего года.
        Решив, что «Ишь, ты!» разумнее всего будет перезимовать в Сен-Пьере, я договорился с Тео, Пауло и Мартином, что они будут за ней присматривать — мне казалось, что трое крестных отцов будут заботиться о ней втрое лучше одного. Я поручил им втащить ее повыше на слип и принять все нужные меры, чтобы ее можно было без хлопот спустить на воду весной. После чего я вернулся на материк к обычной зимней рутине, поддерживаемый мечтами о будущем лете.
        Но теперь Джек Макклелланд не разделял мои мечты. Слухи о закидонах «Ишь, ты!» достигли ушей его деловых партнеров, а также членов его семьи, а ни те ни другие не считали, что способны без него обойтись.
        — Если бы мне было по карману учетверить мою страховку,  — печально объяснил Джек,  — думаю, никто не стал бы особенно возражать против того, чтобы я отправился с тобой. Но взноса, которого требует мой агент, мне взять неоткуда. Он говорит, что взнос был бы много меньше, если бы я собрался слетать на Луну в ракете янки.
        Я не был так уж огорчен. Как ни восхищался я Джеком, мое восхищение девушкой, которая недолгое время была членом моей команды в Сен-Пьере, было еще больше. Открытие, что Клэр сможет — и хочет!  — отправиться в плавание со мной следующим летом, заметно смягчило разочарование, вызванное дезертирством Джека.
        Зимой я не получал никаких известий об «Ишь, ты!», но это меня не тревожило, так как никто из моих сен-пьерских друзей не был любителем писать письма. Однако в мае я получил каблограмму от Мартина, довольно-таки неясную. Из нее вроде бы следовало, что случилось небольшое происшествие, и «Ишь, ты!» в результате «проткнулась», но «пострадала не очень», и, насколько я понял, отремонтировать ее труда не составит. Я догадался, что при спуске на воду произошла небольшая поломка. Полностью полагаясь на своих трех друзей, я в ответной каблограмме распорядился немедленно произвести необходимую починку и — какая непростительная глупость!  — заверил Мартина, что шхуна прилично застрахована.
        В середине июня я отправился на восток. Постанывающий старый самолет высадил меня после толчка, перебалтывающего все внутренности, на коровьем пастбище под Сен-Пьером.
        К моему изумлению (я заранее телеграфировал о моем приезде), никто из моих друзей меня не встретил. Когда же я отправился на их поиски, то много легче было бы отыскать кусочек урана без счетчика Гейгера. Все, с кем бы я ни говорил, отвечали крайне уклончиво и словно бы хотели поскорей покинуть мое общество. В полнейшем недоумении я отправился в «Л'Эскаль» к несравненной Элле Жирарден и из разговора с ней наконец понял, что с моей шхункой далеко не все в порядке. Услышанного от нее было достаточно, чтобы я молнией понесся на верфь.
        Моя бедная шхунка все еще покоилась высоко на слипе. По виду она смахивала на допотопное чудовище, которое только что извлекли из смоляного озера. От клотиков до днища она была вымазана какой-то черной дрянью, благоухавшей как поля орошения. Ее палубы покрывал толстый слой неведомого вещества, а каюта больше походила на внутренность канализационного отстойника, чем на человеческое обиталище. Но ужаснее всего было состояние ее кормы — добрых шесть футов ее были словно откушены, и бедняжка выглядела такой же жалкой, как утка, которая попятилась и ненароком угодила хвостом в вентилятор.
        Я стоял как пришибленный под ее развороченной кормой, а мимо прошел один из рабочих верфи. Он не остановился, однако кивнул в сторону искалеченного, вымазанного суденышка и выразительно зажал нос двумя пальцами. И тут в глазах у меня побагровело. Я отправился искать Пауло, или Тео, или Мартина с целеустремленностью малайского крестьянина, впавшего в амок.
        Тео я не нашел — кажется, он был на Микелоне. Мартина я не нашел — видимо, он поселился в палатке где-то на Ланглейде. Пауло я не нашел — по слухам, он завербовался на грузовое судно, шедшее в Вест-Индию. Однако после трех дней пребывания в бессильной ярости мне удалось по клочкам и кусочкам восстановить достаточно ясную картину того, что произошло.
        В каком-то смысле произошло это по моей вине. Попросив трех человек позаботиться об «Ишь, ты!», я проявил потрясающую неосведомленность об особенностях галльского темперамента. Каждый чувствовал, что имел право быть главным опекуном, а в результате ни один пальцем о палец не ударил. Шхуна была брошена зимовать на якоре в гавани, нелюбимая, отверженная, пока мои друзья воевали между собой. Никто эту войну не выиграл, но «Ишь, ты!» и я, безусловно, ее проиграли.
        Каким-то образом осенние и зимние шторма она выдержала. А потом в начале марта арктический дрейфующий лед осадил острова. Несколько дней спустя западный ветер загнал льдины в гавань. Якорные цепи «Ишь, ты!» не выдержали нажима и лопнули, а ее понесло кормой вперед на торчащие бревна пристани, давно заброшенной. Одно бревно пробило ее кормовой подзор, и она погрузилась в три фатома вонючей грязи, так как внутренняя гавань Сен-Пьера — не более и не менее как канализационный отстойник всех сен-пьерцев.
        Мартин, Тео и Пауло пришли в отчаяние, но бесплодно тратили свою энергию на взаимные обвинения. «Ишь, ты!» оставалась на дне, уходя все глубже и глубже в мерзкий ил, пока в Сен-Пьер не пришла моя каблограмма с волшебным словом «застрахована».
        Сент-Джонс на Ньюфаундленде не обладает монополией на коммерческое пиратство. Сен-Пьер, хотя я нежно люблю этот остров, имеет свою разновидность разбойников, которые приступили к действиям, едва до них дошло известие, что «Ишь, ты!» застрахована. Шайка их подняла шхуну со дна (использовав пустые металлические бочки, привязанные к бортам с накачанным в них воздухом) и предъявила на нее права как спасатели. Они втащили ее на слип якобы для ремонта, но когда обнаружили, что ее необходимо только отмыть и заменить одну доску в подзоре, то прибегли к простому средству, чтобы увеличить сумму ремонта, взяв ломы и оторвав шесть футов кормы.
        К ремонту не приступили сразу, как я распорядился, поскольку на верфи хватало работы и без «Ишь, ты!», и ее предпочли сохранять до спада заказов. И, когда я приехал, она все еще сохранялась.
        Я не слишком горжусь моим поведением в последующие недели, но то, как вели себя сен-пьерцы, тоже особой гордости не внушает. Мы дрались. Мы дрались ожесточенно, непрерывно, прибегая к хитростям, а иногда буквально вцепляясь друг другу в горло. У меня ушло шесть недель на то, чтобы шхуну подготовили к выходу в море. Это был черный период обструкции, тоски, почти безумия, пока я боролся с разбоем и корыстью, с донной грязью и небрежностью напополам с ленью на верфи.
        Мне вспоминаются только два светлых момента. Один — когда в припадке слепого бешенства я ворвался в кабинет губернатора островов и имел удовольствие назвать его превосходительство сукиным сыном. (Он не распорядился о моем аресте, хотя вполне мог бы это сделать, а удовлетворился тем, что меня вывели вон.) Второй светлый момент наступил, когда пираты предъявили мне счета за подъем шхуны и ее ремонт, а я не только отказался подписать их для страховой компании, но в присутствии свидетелей рекомендовал им — с соответствующим жестом,  — чтобы они использовали эти счета для снижения дефицита туалетной бумаги, временно причинявшего неудобства жителям островов.
        Эта черная интермедия закончилась в последнюю неделю июля, когда приехала Клэр. Внезапно засияло солнце (в буквальном смысле слова: со дня моего приезда все время стоял туман). «Ишь, ты!» была относительно чистой (хотя мы еще несколько месяцев натыкались на отложения сен-пьерской грязи в разных укромных уголках); шхуна получила новый и надежный дизель, замену жуткой обалдуйки; койки ее были расширены, и она не текла настолько, насколько это вообще было для нее возможно. Присутствие Клэр рассеяло горечь в моей душе, я разыскал моих былых сен-пьерских друзей и помирился с ними.
        Мартин, Тео и Пауло (который на самом деле ни в какую Вест-Индию не уплывал) до того обрадовались восстановлению наших отношений, что устроили для нас вечеринку. Она удалась на славу, и когда мы с Клэр отправились назад на «Ишь, ты!» — уже спущенную на воду и вновь пришвартованную рядом с судном Пауло,  — то были в очень веселом настроении.
        Прежде я все забывал упомянуть, что мест общего пользования на «Ишь, ты!» не было. Правду сказать, я не счел нужным ими обзаводиться, ведь до появления Клэр ничего такого не требовалось. Ватерштаг на носу, боканец на корме обеспечивали достаточные удобства на свежем воздухе. Для мужчин.
        Поднявшись на борт, я спустился в каюту зажечь лампы, а Клэр оставил в уединении темной и скользкой палубы. Вскоре я услышал громовой всплеск, вылетел с фонариком наверх и обнаружил, что ее бледное личико болтается в маслянистой воде у борта. И не в одиночестве. Совсем рядом луч моего фонарика высветил оскаленные зубы кошки, которая погибла тяжкой смертью, и погибла очень-очень давно. К счастью, у Клэр достало сообразительности рта не раскрывать. Проглоти она хоть чуточку воды внутренней гавани, и скорее всего моя повесть завершилась бы трагически.
        Спасение ее оказалось не простой задачей, поскольку, как указала она, когда наконец я втащил ее на палубу, промокшую насквозь и в полном бешенстве, «со спущенными по лодыжки брюками не поплаваешь!».
        Безусловно, для нее это было жутким переживанием, но, когда она была доставлена к Пауло, где ее ублажили горячей ванной и подкрепили коньяком, а также снабдили чистой одеждой, ее чудесная натура тут же вступила в свои права. Правду сказать, она меня до того обрадовала, что я перепланировал форпик шхуны так, что там образовалось немножко места для кабиночки «исключительно для дам».
        Хотя общая ситуация в Сен-Пьере стала относительно безоблачной, ее омрачала одна тень, которая все сгущалась и сгущалась, пока не начала угрожать серьезными неприятностями. Местные пираты требовали немедленной и полной уплаты и упрямо отказывались пойти на какие-либо уступки. Я со своей стороны не менее твердо решил не допустить уплаты хотя бы единого су, пока они не умерят своих требований. Нарыв лопнул, когда на борт поднялся avocat (Адвокат (фр.)) и поставил меня в известность, что либо я уплачу все, и немедленно, либо он накроет шхуну одеялом. Это морское выражение, подразумевающее арест судна и передачу его в руки судебного исполнителя.
        Нетрудно представить, как это на меня подействовало. Я уже потерял почти два месяца, которые мог бы провести в море, если бы не махинации сен-пьерцев, и не собирался терять больше ни единого дня, черт бы меня побрал! Или пять чертей. Не собирался я уплачивать и грабительский выкуп за свободу «Ишь, ты!». И решил ответить ударом на удар.
        Под предлогом проверки нового двигателя я объявил, что испытаю его в Северном проливе. Чтобы усыпить возможные подозрения (пираты были отчаянно подозрительными и держали «Ишь, ты!» под неусыпным наблюдением), я не запросил в таможне разрешения на отплытие. Зато пригласил прокатиться со мной нескольких друзей. Их присутствие должно было гарантировать, что я не попытаюсь прорваться к далеким горизонтам.
        Лишь один сен-пьерец знал о моих истинных намерениях — не то чтобы я не доверял умению других моих друзей хранить молчание (я ему не доверял), просто в их осознанной помощи я не нуждался. Человек, без чьего пособничества я обойтись не мог (и, чтобы оградить виновного, он останется безымянным), был стольким мне обязан, что я мог на него положиться.
        Рано поутру мы отдали швартовы, и дизель бодро повлек нас вон из гавани. Полчаса спустя за Коломбьером нам повстречался баркас, у которого, видимо, отказал двигатель. Я подвел к нему «Ишь, ты!» и поставил моих изумленных гостей в известность, что им лучше сойти на баркас, если им не хочется отправиться в Новую Шотландию, куда я держу путь. Они были настолько ошеломлены, что расстались со мной, поупиравшись лишь для видимости.
        «Ишь, ты!» оставалось пройти всего три мили, чтобы покинуть французские территориальные воды, так что не миновало и часа, как мы оказались в международных. Жалел я только о том, что своими глазами не увижу, как до разбойничьей шайки дойдет, что мы ускользнули из ее лап.
        Вопрос о счетах был в конце концов улажен — после двух лет препирательств. Моя страховая компания уплатила примерно треть запрошенной суммы. Может показаться, что больше я носа не смел показать в Сен-Пьере. Ничего подобного. Когда три года спустя после моего бегства я вернулся туда снимать фильм об островах, первым, кто пригласил меня выпить с ним, был чуть ли не самый кровожадный из пиратов. Эти господа не только не затаили зла против меня, но, наоборот, открыли мне свои объятия, точно блудному сыну. Будучи и по крови и по воспитанию англосаксом, полагаю, я так никогда и не сумею постичь галльского взгляда на вещи.
        В результате весенних треволнений планы на плавание в этом году пришлось коренным образом изменить. Для океанского путеществия времени не осталось. Ну и Клэр при всем ее уме и способностях пребывала пока в «салагах» и не набралась достаточно опыта, чтобы сразиться с океаном. А потому я предложил потратить остаток лета на морскую прогулку вдоль южных берегов Ньюфаундленда на запад — с Кейп-Бретон в Новой Шотландии в качестве нашей конечной цели. Кейп-Бретон, насквозь шотландский, казался идеальным местом для зимовки «Ишь, ты!», а также идеальным отправным пунктом для настоящего плавания в следующем году.
        За угрюмыми рифами, носящими название Погибшие Дети, если перевести его с французского, мы поставили паруса, очень мило пересекли залив Форчен, обогнули остров Пасс и держали путь на запад, пока не оставили далеко позади места, где имел обыкновение рыскать «Голубой Ирис». Полицейские злопамятны, и не стоит особенно полагаться на их чувство юмора.
        Вероятно, потому, что я забыл совершить обычное возлияние Морскому Старику, погода подложила нам свинью, и юго-западный шторм вынудил нас искать приют в маленьком порту Пропихнули у западного входа в лабиринт огромных фиордов, именующийся заливом Д'Эспуар.
        Это оказалось роковым для наших планов. Густой туман и (или) юго-западные штормы в сочетании с проливными дождями не позволяли нам покинуть пристань Пропихнули. Многие местные жители побывали в гостях у нас на борту, и один из них рассказал нам, как их селение получило свое название.
        Его делит пополам узкий проливчик. И вот как-то ночью в давние-давние времена гигантский синий кит, вероятно думая сократить путь, заплыл в проливчик да и застрял в нем. Ничего приятного ему это, конечно, не сулило, но и местным жителям тоже. Они понимали, что, если он сдохнет и его туша начнет разлагаться, селение на много лет станет необитаемым. Либо он должен был покинуть проливчик, либо люди — свои дома. После нескольких бесплодных попыток отбуксировать его назад за хвост на гребных лодках (ни моторов, ни двигателей тогда еще и в помине не было) все население вошло в воду позади гиганта и пропихнуло его в открытую воду.
        В Пропихнули Клэр на опыте узнала, что значит вести хозяйство на маленькой шхуне в неблагоприятной обстановке. Палубы «Ишь, ты!» по водопроницаемости почти не уступали ее корпусу, а потому каюта была вскоре насыщена сыростью, которая продолжала властвовать в ней следующие семь дней почти непрерывного дождя и туманов. Поразительное разнообразие плесени и других грибков заполонило каюту. Выражения, к которым вполголоса прибегала Клэр, соскабливая дюйм зеленой поросли с бекона, хлеба или масла, указывали, что образование, полученное ею в частной школе, было куда более широким, чем я мог предположить.
        В тот день, когда она обнаружила густой слой желеобразной плесени в своих туфлях после того, как сунула в них босые ступни, все предыдущие рекорды были побиты. Я лежал на своей мокрой койке и фыркал, пока она не накинулась на меня.
        — Давай-давай!  — огрызнулась она.  — Хохочи во весь свой дурацкий рот, а когда кончишь, посмотрись в зеркало.
        Заинтригованный, я стер с зеркала мутные капли и поглядел в него. Увы! Моя рыжеватая борода обрела явно зеленый оттенок.
        Испугавшись, что плесень окончательно нас съест, мы бежали из Пропихнули в свободные от туманов и штормов внутренние фиорды Д'Эспуар в поисках тепла и солнечных лучей. И то и другое мы обрели, а проникая все глубже и глубже в таинственные уголки залива, мы настолько влюбились в его бесчисленные проливчики, укрытые бухточки, узкие фиорды между обрывами и в величавые пейзажи, что до конца августа и не думали продолжать наше плавание на запад.
        Залив называется Д'Эспуар — заливом Надежды — только на современных картах, но для тех, кто живет в его окрестностях, это залив Отчаяния. Однако название, которое ему дали четыреста лет назад поселившиеся там французские рыбаки, было залив Д'Эспри — залив Духов. Вот оно-то и самое верное, ибо это обиталище духов былого — воспоминаний о прошлом, когда чуть ли не в каждой из его бесчисленных бухточек жило по нескольку семей, потомков французов, жителей острова Джерси, англичан или индейцев племени микмак. И еще там бродят неприкаянные тени беотуков — индейцев, вырезанных до последних мужчины, женщины и ребенка английскими поселенцами.
        А когда мы бороздили его темные воды, огромный залив уже почти совсем обезлюдел. Остров Пасс-Май-Кэн, гавань Галле, Грейт-Джерве, Роти-Бей, Барасвей-де-Серф, Локер, Снукс-Коув, Джек-Дэмп-Коув, Лампидос-Пэссидж — все, все опустели. Предзнаменование политически предопределенного будущего, в котором подавляющее большинство еще оставшихся жителей Ньюфаундленда сосредоточится в нескольких десятках «промышленных» городов, расположенных в основном во внутренних областях острова и повторяющих модели современной урбанизации!
        Только в глубине залива, в сорока милях от открытого моря, когда-то их кормившего, еще оставались люди. Да, там это был истинный залив Отчаяния. Там в унылых городках Мидлтаун, Сент-Олбенс, Морристаун проживали потомки мореходов, десятки лет назад заманенных в эти грустные места вербовщиками рабочей силы для международной компании по производству бумаги, которой требовались дешевые рабочие руки в лесах. Когда источники хорошей древесины иссякли, компания свернула производство, ни на секунду не задумавшись о людях, которых она оторвала от привычного существования, а затем бросила на произвол судьбы. Старая история, повторявшаяся столько раз! Повторяющаяся и сейчас. История о том, как лишенные совести хищники обводят вокруг пальца простодушных людей и превращают в пустыню их край.
        На исходе сентября, когда мы все-таки заставили себя предпринять новую попытку отправиться на запад, в Кейп-Бретон, «Ишь, ты!» наотрез отказалась сотрудничать с нами.
        С тех самых пор, когда она обогнула мыс Рейс в самом первом своем плавании, она постоянно демонстрировала упорное нежелание плыть на запад. Мне кажется, она, едва я стал ее владельцем, догадалась, что моим конечным намерением было разлучить ее с родимыми берегами, и она решила, что этому не бывать. Единственное объяснение! Как можно иначе истолковать ее поведение, стоило нам повернуть ее бушприт на запад или хотя бы собраться сделать такую пакость.
        В тот день, когда мы вознамерились выйти из залива, «Ишь, ты!» отказалась включить скорость (новый двигатель был снабжен трехступенчатой коробкой передач). Мы разобрали коробку — титанический труд!  — и не нашли ничего. А когда собрали заново, скорость включилась, однако «Ишь, ты!» тем временем ослабила килевые крепления и дала такую течь, что мы были вынуждены вытащить ее на берег в Мидлтауне.
        И оставить ее там зимовать.
        На следующее лето мы предприняли еще одну попытку заставить ее плыть на запад. Вопреки ее отчаянному сопротивлению мы благодаря исключительному своему упорству заставили ее проплыть на запад до архипелага Берджо на полпути вдоль южного берега и милях в восьмидесяти от залива Д'Эспуар. Эта борьба истощила меня и телесно и духовно, так что, когда она на траверзе Берджо буквально разошлась по швам и снова начала тонуть, я в угрюмом бешенстве направил ее к ближайшей суше.
        В Берджо не имелось приспособлений, чтобы вытащить ее на берег, а потому мы без толку возились целые дни, стараясь устранить течи изнутри и не продвигаясь в этом занятии ни на йоту. Как-то утром мы проснулись и поняли, что сезон навигации подошел к концу и что в этом году нам не удастся увести «Ишь, ты!» от берегов Берджо хотя бы на дюйм.
        Бывало, меня обвиняли в ослином упрямстве, но совершенно незаслуженно. Если на то пошло, так я уравновешенный, спокойный и разумный человек. Вот почему я сказал Клэр:
        — Чтобы чертова шхуна взяла надо мной верх? Да никогда! Если она останется тут на зиму, так и мы останемся. Глаз с нее не спустим. А когда наступит весна, я доведу ее до такого совершенства, что ей придется оставить свои чертовы штучки. Во всяком случае, пока мы не доберемся до Новой Шотландии.
        — А почему бы и нет?  — сказала Клэр. Она ведь из тех женщин, кому все нипочем.
        Я занялся устройством шхуны на зиму, а Клэр отправилась на поиски дома для нас и нашла его в Мессерс-Коуве, расположенном на западном краю Берджо.
        Дом, который она нашла, был маленьким, уютным и прилепился на скалистом выступе над открытым морем, так что во время юго-западных штормов на него обрушивались ливни брызг. И еще Клэр нашла нам нового члена нашей семьи. Это был Альберт, молодой черный водолаз с Гран-Бруи, из того же рода, что и Бланш, собака на верфи в Сен-Пьере.
        Некоторые следствия нашего решения оказались поразительными. «Ишь, ты!» тут же перестала течь (ну, почти). Поскольку вытащить ее на берег было негде, нам пришлось пришвартовать ее в бухте, где движение льда было практически постоянным. Тем не менее она перезимовала без единого повреждения и встретила весну в полном рабочем порядке. Из нашей неумолимой, кровожадной противницы она превратилась в кроткую любящую шхунку — пока в один прекрасный июньский день мы вновь не попробовали поплыть на запад.
        Несмотря на мои щедрые возлияния Морскому Старику, «Счастливое Дерзание» (она вернулась к прежнему имени) имела на него больше влияния, чем я. И бессовестно этим влиянием злоупотребляла. Каждый раз, когда мы отплывали с Берджо, мы натыкались на западные штормы, непроницаемый туман, сильнейшее волнение — или на комбинацию всего этого. Далее: стоило нам взять курс на запад, как что-нибудь случалось с двигателем, такелажем, корпусом или же возобновлялась течь и вода била гейзерами.
        После трех недель непрерывных поражений мы с Клэр почувствовали, что нам необходимо устроить передышку, и решили сплавать в соседнее селение Джерт-Коув, ютившееся под массивными обрывами фиорда Грей-Ривер. Мы намеревались несколько дней погостить у жившего там нашего друга, дав телу восстановить силы, а духу обрести крепость, прежде чем снова предпринять путешествие на запад.
        Грей-Ривер лежит к востоку от Берджо, и «Счастливое Дерзание» понеслась на восток, точно быстрая ласточка. Но когда мы попытались вернуться в Берджо, то угодили в сильный шторм. «Счастливое Дерзание» потеряла фок-штаг, форсунки засорились, и дизель отказал, так что мы были вынуждены повернуть и бежать по ветру, уходя от волн. И кончили мы в Ричардс-Харбор, в шестидесяти милях восточнее Берджо.
        Была уже середина июля, и я начинал сознавать, что в этой схватке двух воль моя куда слабее. Когда мы вышли из Ричардс-Харбор и тут же заблудились в густом тумане (компас вдруг обезумел), я смирился и позволил моей упрямой шхунке плыть, куда ей захочется. И она доставила нас в залив Д'Эспуар. Мы склонились перед судьбой и прекратили неравную битву до следующего года.
        Есть много жребиев похуже необходимости провести лето в этом чудесном заливе. Все больше осваиваясь с лабиринтом его островков и бухт, мы пожинали нежданные радости. Например, когда мы проникли в Конн-Ривер и обнаружили последнее сохранившееся на Ньюфаундленде селение индейцев микмаков. Супружеская пара — Майкл Джон и его слепая жена приняли нас как родных детей. Майкл, которому тогда было под восемьдесят, хотя он оставался крепче гранита, рассказывал нам бесчисленные истории о своем племени и других индейцах — истории, которых, вероятно, до нас не слышал ни один белый. Он подарил нам яркое, но надрывающее сердце видение иного, более старого мира, который, быть может, был лучше нашего.
        Еще мы познакомились с двумя силачами братьями из залива Хермитидж — пожалуй, только они одни по-на — стоящему занимались рыболовством в заливе Д'Эспуар. Всякий раз, когда мы с ними встречались — а случалось это часто,  — они подходили к нашему борту, нагружали нас неркой, омарами, лососями, треской и крупными арктическими гольцами. И они же покончили с затруднением, возникшим из-за отсутствия в окрестностях приличной винной лавки.
        Залив Д'Эспуар кормил нас на удивление хорошо. В Харбор-ле-Галле во время отлива мы раздевались и бродили по отмелям, собирая мидии, морские финики, песчаные ракушки и изящные морские гребешки, или заимствовали у кого-нибудь вершу для омаров и с ее помощью ловили на обед крабов.
        И совсем уж незабываемый случай, когда мы стояли в чудесной бухточке у мыса Реймонд. Поздно вечером мы с Клэр читали при свете керосиновых ламп, уютно устроившись на койках. Альберт убежал на берег и, сопя, вынюхивал что-то у кромки воды. Внезапно мы услышали громкий всплеск, и несколько секунд спустя его когти простучали по палубе. Он уронил что-то дряблое в кокпит, снова убежал на берег, и снова мы услышали всплеск.
        Мне стало любопытно, и я поднялся с фонариком по трапу, как раз вовремя: он поднимался на борт, а в пасти у него извивался двухфутовый кальмар, размахивая щупальцами в бессильном протесте и слабо обвивая ими забрызганную чернилами собачью морду.
        В залив как раз зашли большие стаи кальмаров, и Альберт, собака-рыболов без глупых предрассудков, решил наловить их побольше. Метод он избрал такой: садился на краю заброшенной пристани поблизости и высматривал фосфорический блеск, когда кальмар всплывал неподалеку от него. Тогда он прыгал так, чтобы нырнуть поглубже. Нет, не всякая его попытка увенчивалась кальмаром, но, прежде чем я лег спать, он поймал семь этих причудливых пучеглазых головоногих моллюсков.
        Не пропадать же им было зря! И на следующее утро Клэр состряпала обед, достойный залива Духов. Голец на рашпере, жареные кальмары с начинкой из рубленых мидий и гарниром из крохотного дикого горошка. А на десерт — глубокие миски лесной малины. По берегам залива Д'Эспуар супермаркетов в заводе не было, но это нас мало трогало.
        В сентябре встал вопрос, где нам зимовать. Клэр, которая в неколебимости вполне может потягаться со «Счастливым Дерзанием», и слушать не хотела о том, чтобы перезимовать в заливе. Не то чтобы эти места ей не нравились, но, как она сказала:
        — Если мы каждый год будем пятиться, то кончим в Грязной Яме, а тебе этого вряд ли хочется.
        Она попала в точку. К тому же и Клэр и я полюбили наш домик в Берджо, как и обитателей Мессерс-Коува, а потому ничего не имели против того, чтобы провести там еще год. Я изложил все это «Счастливому Дерзанию», предлагая взаимные уступки. Я объяснил ей, что мы не попытаемся пройти на ней западнее Берджо (в этом году, шепнул я себе под нос), если она соблаговолит вернуться в Мессерс-Коув.
        Но она продолжала подозревать меня в коварных намерениях и сотрудничать явно отказывалась. После двух фальстартов (мы не добрались даже до Пропихнули), я посадил Клэр на каботажный пароход до Берджо, а сам послал отчаянный SOS Джеку Макклелланду. Джек, вернейший из друзей, прилетел в Гандер, где арендовал гидросамолет, и добрался до меня. После чего принялся дрессировать «Счастливое Дерзание». Джек, когда его хорошенько проймет, умеет настоять на своем, пусть с риском для жизни. Он растолковал шхунке, что она либо отправится в Берджо, либо на дно морское в глубокую, глубокую воду, из чьих ледяных объятий ей никогда не вырваться. Не знаю, как на нее подействовал этот ультиматум «сделай или умри!», но меня он перепугал насмерть. Мы то и дело шли на такой риск, что и вспоминать об этом не желаю, и в конце концов добрались-таки до Мессерс-Коува — все трое, но вид у нас был такой, будто мы принимали участие в битве века.
        Маленькая победа, из которой нельзя было делать никаких выводов о будущем. Затем четыре лета подряд «Счастливое Дерзание» держала меня в патовом положении. Мой клич был: «Держать на запад!», она отвечала: «Как бы не так!» На восток она плыла тихой овечкой, но на запад не поворачивала ни при каких обстоятельствах. К третьему лету мы почти перестали пытаться. Мало-помалу мы свыклись с образом жизни на Берджо и волей-неволей превратились в настоящих жителей маленького порта. Воспоминания о материке начинали стираться. Мы забыли, как и почему очутились на Берджо. Мы втроем плавали на «Счастливом Дерзании» вдоль берегов — на восток!  — исследуя великолепные фиорды, раскалывающие каменные стены, выходящие на океан. Я дошел даже до того, что построил в Мессерсе слип, чтобы было куда втаскивать шхуну на зиму. Она — и мы — пустила там корни. И все эти годы она почти не доставляла нам хлопот. Ни единого раза не пошла ко дну, ее течи и прочие причуды не переходили пределов. Она словно была довольна жизнью, как, следует признаться, и мы — до весны 1967 года.

        Глава восемнадцатая

        ПРОЩАЙ, МЕССЕРС!

        На исходе зимы 1967 года Берджо начали будоражить слухи, что Канада намерена отпраздновать свой столетний юбилей — годовщину Закона о Конфедерации, который превратил в единую страну английские колонии на севере Северной Америки. Почти всех обитателей Берджо эти слухи ставили в тупик. Конфедерация, насколько она касалась их, датировалась 1949 годом, когда Канаде наконец-то было дозволено вступить в союз с Ньюфаундлендом. Как однажды днем дядюшка Дорман Кольер, один из старейшин городка, объяснил компании мужчин, собравшейся в его рыбной лавке:
        — Раз столетний, значит, сто лет прошло, а меж тысяча девятьсот сорок девятым и шестьдесят седьмым еле шестнадцать лет наберется. А уж чтоб сотня — и говорить нечего. Они там, на материке, считать, что ли, не умеют?
        Столетний юбилей никого особенно не заинтересовал. Но совсем иной эффект произвело дошедшее до Берджо известие о «Экспо-67», мероприятии, если верить слухам, какого Канада еще не видывала. В выставке собирались участвовать решительно все. Павильоны там открыть намеревались все ведущие страны мира. И страны вроде Новой Англии, Кубы, Техаса, Квебека и Мали тоже собирались обзавестись собственными павильонами. Вот эти-то павильоны и заинтересовали берджосцев.
        Что такое павильон, не знал никто, и Дорман взял на себя задачу выяснить, что и как. Он поискал этот термин в роскошном, переплетенном в телячью кожу словаре, который привез в Берджо капитан Элиша Фалдж в 1867 году, вернувшись из Португалии, куда доставил груз соленой трески. Дорман унаследовал этот словарь и постоянно им пользовался, хотя напечатан он был по-португальски, а португальского Дорман ни в зуб не знал.
        Из этого затруднения он нашел следующий выход: составлял список всех слов, смысл которых хотел узнать, а затем ждал прибытия португальского траулера, благо два-три каждый год пополняли на Берджо свои запасы. Дорман являлся на борт такого траулера со своим списком и словарем и подыскивал среди матросов переводчика.
        Первый португальский траулер в этом году зашел на Берджо 27 мая. Когда Дорман явился на борт со словарем и бутылкой контрабандного алки, его приняли по-королевски.
        Несколько дней спустя я встретился с ним в больнице. Он сказал, что про павильон узнал, но тут объяснить не может, потому как это «не годится для ушей» медсестер. Он обещал написать мне объяснение и прислать его в Мессерс в запечатанном конверте.
        И обещание свое исполнил.
        «Дорогой шкипер Моуэт. Павильон — это вроде шатра, ну, как палатка, только побольше. Чаще всего он бывает из холста или шелка, разрисованных картинами. Его воздвигали короли в уединенных местах, чтобы никто не знал, что деется внутри. А что — я вам не скажу, думается, вы сами догадаетесь. Ха. Ха. Ха. С уважением ваш Дорман».
        Когда это истолкование сути павильона распространилось по городку, оно породило массовый порыв побывать на «Экспо». Два священнослужителя были решительно против, как и большинство женщин. Мадж Кирли была «за». Мадж была чем-то вроде трудолюбивой старой девы. Она прилежно трудилась всю жизнь, но единственными плодами ее трудов были тринадцать детей. Мадж сказала, что десяток-другой королей будут поприятней португальских матросов, пятнадцать недель как из Лиссабона. Мадж сказала, что доберется до «Экспо» хоть вплавь и если пропустит хоть один павильон, то не по своей вине.
        Волнения по поводу «Экспо» выбили из колеи почти всех на Берджо. Не остались исключением и мы с Клэр и Альбертом. Мы говорили о ней и говорили, а потом как-то вечером Клэр предложила попробовать добраться до «Экспо» на «Счастливом Дерзании». В ответ на мой горький смех она сказала:
        — Нет, Фарли, я серьезно. Лучшего времени выбраться отсюда нам не найти.
        Я понимал, о чем она.
        В феврале нежданное происшествие нарушило тихую размеренность нашего существования там. Вблизи городка беременная самка финвала весом около восьмидесяти тонн заплыла в бухту, откуда затем не сумела найти выхода. И послужила соблазнительной мишенью для некоторых его жителей, пока я не вмешался и не прекратил стрельбу. К несчастью, слишком поздно. Китиха умерла от ран, и по всей Северной Америке пресса, радио и телевидение принялись позорить Берджо. Растерявшиеся местные жители вначале были ошеломлены подобным вниманием мира, им неизвестного, а затем жестоко возмутились. Как и следовало ожидать, объектом их возмущения оказался в основном я, что было продемонстрировано совершенно недвусмысленно: разлагающуюся тушу китихи отбуксировали в бухточку возле моего дома (как тут было не вспомнить Пропихнули!) и оставили там, видимо, в качестве намека, чтобы в будущем я не возникал.
        К концу мая мертвая китиха отравляла воздух только над бухточкой, но я знал, чего следует ожидать в жаркие летние месяцы, когда восемьдесят тонн мяса и жира начнут разлагаться уже всерьез.
        Действительно, самое время покинуть Берджо.
        Задача заключалась в том, как добиться согласия «Счастливого Дерзания». И вот я получил сообщение для прессы с описанием того, что копия новошотландской знаменитой шхуны «Блюноуз» будет представлять на выставке славное морское прошлое атлантических провинций. А шхуны Ньюфаундленда и Новой Шотландии всегда были ожесточенными соперницами. И я отправился с сообщением на слип, где мирно дремала «Счастливое Дерзание», и прочел его ей — и не один, а три раза, причем медленно, внятно, чтобы она наверняка все поняла. После чего принялся рассуждать вслух о невыносимом оскорблении, нанесенном всем ньюфаундлендским судам. И в заключение намекнул, что положение можно исправить, если мы сами отправимся на выставку.
        — Мы им покажем!  — сказал я бодро, шлепнув ее по выпуклостям кормы.  — Верно, а, старушка?
        Если она меня поняла, то ничем этого не выдала. Мне оставалось лишь надеяться, что до нее все-таки дошло.
        Мы держали ее на слипе, пока готовили для плавания чуть длиннее тысячи четырехсот морских миль. Я нанял Дольфа Мултона, надежного кораблестроителя, чтобы он помог мне привести ее в форму, и мы вдвоем при содействии чуть ли не всех мужчин Мессерса трудились над ней, починяя ее, как никто еще никогда не трудился ни над одной другой шхуной.
        Мы ни в чем не полагались на случай. Мы проконопатили заново все ее швы. Отодрали и заменили все доски, внушавшие хоть какое-то подозрение. Затем покрыли весь корпус эпоксидной смолой космической эры, наложили на нее парусину, наложили еще слой эпоксидки и обшили его новехонькими однодюймовыми сосновыми досками. Проконопатили эту новую обшивку и ниже ватерлинии покрасили в три слоя суриком, а выше — черной краской в четыре слоя. Когда мы кончили, корпус обрел толщину в три дюйма и стал таким крепким, что, наверное, шхунка могла бы сорваться с подъемного крана, не повредив ни единого шпангоута.
        Ну никак она не могла дать течь. Тем не менее я перестраховался.
        Как-то в субботу я нанял десятка два мальчишек, снабдил их ведрами и поручил наполнить ее морской водой прямо на слипе. На это у них ушел весь день. Вечером мы с Дольфом, и дядюшка Джош, и дядюшка Арт, и еще десяток добровольных помощников расположились под ее корпусом, высматривая, не закапает ли где-нибудь. Нигде не упало ни одной капельки.
        Наше общее удовлетворение прекрасно выразил Дольф:
        — Рюмочку-другую, может, и пропустила бы, а чтоб воду — да никогда!
        Да, вроде бы, но меня столько раз водили за нос, что я выписал и мы установили два новехоньких насоса. К чему рисковать? Один был наисовременнейший центробежный — сказочной мощности, с приводом к двигателю. Даже если каким-то дьявольским способом она умудрилась бы дать течь, я без труда положу конец ее стремлению к самоубийству.
        Мы спустили ее на воду во время вечернего прилива. Она все проделала изящно и, покачиваясь, направилась к своему причалу, где расположилась со всеми удобствами, очаровательная, словно черножопка (местное название одной из чаек). Когда в десять часов я отправился ее проверить, воды в ее трюме набралось бы не больше ведра. В эту ночь я сладко уснул, зная, что «Счастливое Дерзание» больше тонуть не будет.
        Рано утром я был разбужен. Хорошенькая дочка Дормана Кольера старательно откашливалась у нас на кухне. Я сонно натянул брюки и вышел к ней узнать, что ей понадобилось ни свет ни заря.
        — Ах, мистер Моуэт,  — сказала она дрожащим голосом, словно удерживая слезы.  — Папа говорит, чтобы вы быстрей пришли. «Дерзание» идет ко дну.
        Из кухонного окна я увидел мою шхунку, увидел ее мачты, выкрашенную красной краской каюту — и примерно шесть дюймов ее корпуса. Ее окружали плоскодонки, а палуба кишела мужчинами и мальчиками с ведрами, отплясывающими безумное фанданго. Выплескиваемая из ведер вода образовывала подобие серебристой вуали над ее бортами.
        К полудню мы откачали ее до подножия двигателя, который высушили и заново заправили маслом. Это был хороший английский дизель и завелся безропотно, так что заработал центробежный насос, выбрасывая в бухту мощную струю. «Счастливое Дерзание» вновь осталась в дурочках — но недолго. Теперь стало более чем ясно, каким был ее ответ на мое оптимистическое предположение, что она захочет посетить «Экспо-67».
        Мы снова втащили ее на слип и осмотрели с такой тщательностью, что, по-моему, не пропустили ни одной шляпки гвоздя. И не нашли ни единого намека, откуда могла взяться вода. Дольф в полной растерянности предложил снова спустить ее на воду, установить круглосуточное дежурство и выждать, пока она не возьмет свое. При этих словах у меня в мозгу вспыхнуло воспоминание: Енос Коффин стоит у конца помоста в Грязной Яме и говорит: «Суда Южного берега все маленько текут, как их на воду спустят. А поплавают денек-другой, так и берут свое…»
        Мы спустили ее на воду, и за период в десять дней она взяла свое — практически всю воду бухты Мессерс, а мы выкачивали и выкачивали. К концу двух недель мы ее поизмотали: течи слабели, и к концу месяца, потребовавшегося на подготовку плавания, она брала лишь свои нормальные пятьдесят галлонов в сутки.
        Отношение к намеченному нами плаванию сильно варьировалось. Ньюфаундлендские власть предержащие (и на столичном, и на провинциальном уровне), для которых я был вроде занозы под ногтем, слали мне подбодряющие телеграммы вот в таком роде:
        «ВОСТОРГЕ УЗНАВ ВАШИ ПЛАНЫ, МОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ГОТОВО ОКАЗАТЬ ВСЯЧЕСКОЕ СОДЕЙСТВИЕ УСКОРЕНИЯ ВАШЕГО ОТЪЕЗДА. ЕДИНСТВЕННЫЙ ЖИВОЙ ОТЕЦ».
        Подпись игриво намекала на то, что из-за позднего присоединения Ньюфаундленда к Канаде губернатор Джои Смолвуд, бесспорно, был единственным живым отцом Конфедерации. Остальные, включая моего собственного двоюродного прапрадеда Оливера Моуэта, мирно покоились в могилах вот уже семьдесят лет и более.
        С другой стороны, моих истинных друзей мои намерения привели в ужас. Джек Макклелланд, который давно уже пришел к выводу, что «Счастливое Дерзание» попросту гроб плавучий, послал мне такую телеграмму (хотя я узнал об этом лишь несколько месяцев спустя):
        «НЕ БУДЬ ОСЛОМ, ДУРАК ТЫ ЧЕРТОВ», а я получил такую: «НЕ БУДЬ АСПИДОМ, СУРОК ТЫ ЧЕРНЫЙ».
        Телеграмма эта дала мне много пищи для размышлений, но все мои попытки понять, почему Джека так волнует, что из сурка неведомого зоологии вида я могу стать ядовитой египетской змеей, оставались тщетными.
        Когда Джек понял, что отговорить меня ему не удастся, он решился на героический поступок. Следующий же теплоход доставил мне от него контейнер, содержавший:
        4 надувных спасательных жилета, снабженных пакетами порошка для отпугивания акул; 1 коротковолновый герметизированный радиопередатчик без ламп; 1 ящик сигнальных ракет; 1 надувную резиновую спасательную лодку, согласно гарантии Английской торговой палаты поднимающую двадцать пять человек.
        Этот контейнер сопровождался письмом, в котором Джек извещал меня, что он намерен защитить свои капиталовложения в шхуну и в меня, лично сопровождая «Счастливое Дерзание» на наиболее опасных участках пути между Берджо и Монреалем.
        Даже мысль об этом преисполнила меня ужасом. Шансы выжить у нас и так, Бог свидетель, были минимальными. Клэр и Альберт разделяли мои опасения и дали ясно понять, что минута, когда Джек поднимется на борт, станет минутой, когда они сойдут на берег.
        К тому времени, когда мы поднялись на борт «Счастливого Дерзания» первого августа, моя вера в успех нашего предприятия была очень и очень подорвана. То, что два месяца назад представлялось приятной морской прогулкой, заключением которой будет посещение Всемирной выставки, теперь мерещилось испытанием, из которого вряд ли хоть кто-то из нас выйдет целым и невредимым. Мне оставалась только надежда, что погода, омерзительная с конца мая, останется такой до октября, обеспечив мне полузаконный предлог продолжать уютно стоять на причале в мессерской бухте, пока эта идиотская затея не будет забыта. Учитывая характер, присущий погоде на юго-восточном побережье, я, почувствовав, что ничем не рискую, объявил публично, что мы отплывем в первый же ясный день.
        В среду, второго августа, солнце взошло в ясном небе. Впервые за три недели туман полностью рассеялся, хотя пелена, постоянно прописанная у юго-восточного побережья, все еще висела в нескольких милях дальше в море. В семь ноль-ноль, когда я, полный дурных предчувствий, высунул голову из люка (тщетно надеясь увидеть низкие тучи, гонимые штормовым ветром), то узрел по меньшей мере пятьдесят человек всех возрастов, расположившихся на холмах вокруг мессерской бухты.
        Ньюфаундлендцы Южного берега, как правило, не демонстративны. И зрители, почти окружившие бухту, вели себя спокойно и тихо. Тем не менее я всей кожей ощущал их взгляды и чувствовал: они чего-то ждут! Клэр встала на трапе рядом со мной и, быстро оглядевшись, сказала:
        — Ну, полагаю, придется отплыть. Нельзя же разочаровать публику.
        — Да,  — сказал я.  — Ну что же, видимо, придется. Но, по-моему, следует проверить болты крепления двигателя еще раз… ну, и я должен проложить курс по карте… и вообще мне следует пойти с Альбертом на берег прогуляться… когда еще ему представится случай… и…
        Я все это сделал и еще много чего, но без толку. Ветер не переменился. Туман не надвинулся, чтобы надежно скрыть мой зеленый ужас. Терпеливые зрители на берегу не разошлись заняться собственными делами.
        В четырнадцать ноль-ноль я тайком отхлебнул из бутылки, которую держу под рукой в машинном отделении, плеснул капелюшку за борт (вознеся про себя прочувствованную молитву) и попытался включить двигатель. Подлюга заработал сразу же. И не оставил мне предлогов тянуть время.
        — Ну ладно!  — пронзительным фальцетом закричал я своей команде.  — Швартовы отдать!
        Клэр прорысила вперед, сняла бридель с буксирных кнехтов и сбросила его за борт. Я поставил скорость. Двигатель загрохотал, большой винт вздыбил огромный водяной бугор под кормой. «Счастливое Дерзание» двинулась в путь. Люди на берегу повскакали на ноги, те, кто помоложе, принялись махать нам вслед. Фрэнк Харви на краю своего помоста протрубил в раковину жутковатый туш.
        Тридцать секунд я испытывал восторг, который охватывает всякого моряка, даже самого робкого, когда он наконец избавляется от пуповины, связывавшей его с сушей.
        На тридцать первой секунде — адский толчок! Он сбросил Альберта с носа в воду. Он чуть не переломал мне голени о комингс кокпита. Он шмякнул Клэр о грот-мачту. И он разом остановил «Счастливое Дерзание».
        Двигатель заглох, и мы стали частью исполненного неподвижности табло, какой-то всеобщей, беззвучной, вневременной парализованности. Будто невидимая гигантская рука протянулась и остановила нас. Впрочем, была это не рука, а упоминавшаяся выше пуповина.
        Наша постоянная стоянка была рассчитана на то, чтобы удерживать на месте океанский лайнер в ураган. Тысячефунтовый бетонный блок, погруженный в донный ил, был соединен со швартовной бочкой массивной цепью. К бочке был присоединен бридель из нейлонового троса трехдюймового диаметра. А я совсем забыл, что нейлон всплывает на поверхность, и повел «Счастливое Дерзание» прямо через плавающий бридель. Винт зацепил его и намотал на гребной вал. Туго намотал.
        Сим Спенсер, мой самый близкий друг на Берджо, погреб к нам в своей плоскодонке. Вместе мы перевесились через борт плоскодонки и уставились вниз, на черный канат, обвивший вал, будто боа-констриктор. Сим покачал головой.
        — Придется отцепить бочку и поднять шхуну на слип, шкипер,  — сказал он скорбно.
        Еще полчаса назад мне показалось бы, что слаще этих слов я в жизни не слышал. Но не теперь. Возможно, из-за стыда и ярости, а быть может, из-за чего-то более глубокого, чего-то, что даже самые робкие моряки порой удостаиваются чести ощутить,  — из-за осознания, что ни один живой, а не выдуманный моряк никогда по-настоящему не избавляется от страха, он только осваивается с ним.
        — Разрази меня гром, если я на это пойду!  — заорал я, разделся, зажал в зубах нож в ножнах и нырнул за борт.
        Возможно, это не покажется чем-то особенным, но на зрителей мой поступок подействовал, как удар электрического тока. Они там не умеют плавать. Какой смысл постигать это искусство, раз море вокруг редко нагревается выше трех-четырех градусов, а такую температуру воды человек способен выдерживать лишь несколько минут. Увидев, как я погрузился в чем мать родила в царство этого холода, зрители решили, что я уже не вынырну.
        Так чуть было и не произошло. От шока у меня перехватило дыхание. Я всплыл, и по-настоящему перепугавшийся Сим втащил меня в лодку, умоляя больше этого не делать.
        Поскольку все тело у меня успело онеметь, второе погружение такого шока уже не вызвало: я добрался до винта и принялся кромсать толстый трос, и тут ко мне присоединился Альберт. Он отпихнул меня носом и начал грызть трос зубами. Я вынырнул и был снова втащен в лодку. И готов был сдаться, но тут Клэр перегнулась через корму «Счастливого Дерзания», а в руке у нее был полный стакан рома.
        — Если уж ты решил покончить с собой,  — сказала она нежно,  — так хотя бы умри счастливым.
        Я нырял еще три раза, прежде чем трос удалось разрезать. Альберт нырял минимум вдвое больше, и кто покончил с тросом, я или он, так и останется неизвестным. Он пес скромный и никогда свои заслуги не выпячивает.
        «Счастливое Дерзание» высвободилась — и быстро дрейфовала теперь к острову Мессерс, до которого оставалось каких-то пятьдесят ярдов. Не тратя времени на одевание, я прыгнул к двигателю, завел его и поставил задний ход. Ничего не произошло, мы продолжали приближаться к скалам. Пробежав на нос, будто обезьяна в костюме Адама, я отдал главный якорь. Шхуна остановилась, развернулась и замерла в такой близости от скал, что Альберт, который все еще весело барахтался в воде, влез на большой камень и прыгнул с него на борт. Возможно, он решил, что весь маневр был произведен исключительно ради его удобства.
        Тут уж зрители забыли обычную невозмутимость. Полагаю, что, взятые вместе, они наблюдали тысяч десять отплытий — но ни одного, подобного этому. Все, у кого были лодки, попрыгали в них, и несколько минут спустя бухта уже кишела плоскодонками, яликами, рыбачьими судами. Они сгрудились вокруг «Счастливого Дерзания», точно жуки-могильщики возле предполагаемого трупа.
        Несколько человек принялись хором объяснять мне, что произошло. От толчка при внезапной остановке гребной вал вырвался из муфты, соединявшей его с двигателем. Уж теперь-то, гласил общий приговор, шхуну придется вытащить на слип для ремонта.
        Они не учли той бесшабашности, которая все еще владела мной. Облаченный только в трусы (и я не был бы облачен даже в них, если бы не настояла Клэр), я спрыгнул в плоскодонку Сима, ухватил весло, всунул его между ахтерштевнем и винтом и налег на него изо всех сил, как на рычаг.
        Весло с треском переломилось, и я свирепо ухватил второе. Окружающие нас лодки начали отплывать, и воцарилось тревожное молчание. Лопасть второго весла лопнула посередине, и ее обломки начали выныривать на поверхность. Дядюшка Берт Хан в ближайшей плоскодонке, видимо, сообразил, что случится теперь, и отчаянно попытался отплыть. Однако я перегнулся через борт Сима и выхватил весло прямо из рук бедняги. Весло оказалось отличное — он сам его сделал, и пока Сим удерживал плоскодонку на месте, я медленно приподнял вал и загнал его назад в муфту. Потребовалось всего несколько минут, чтобы накрепко завернуть установочные винты, завести двигатель и проверить скорости. На этот раз винт завертелся, как ему положено.
        — Поднять чертов якорь!  — завизжал я на мою команду.
        И он еще толком не оторвался ото дна, а я уже поставил «полный вперед», сделал поворот («Счастливое Дерзание» завертелась, как легкомысленная девчонка), и мы с урчанием направились к выходу из гавани, а лодки перед нами шарахались во все стороны, точно селедки.
        Я не оглянулся назад. Когда человек показал себя законченным аспидом, ему ни в коем случае — ну ни в коем — нельзя оглядываться назад.

        Глава девятнадцатая

        У ЧУЖДЫХ БЕРЕГОВ

        Хотя небо было ясным, задувал крепкий западный ветер и нас начало сильно качать еще до того, как мы вышли из-под прикрытия островов Берджо. Ветер и волны разыгрывались все больше, и «Счастливое Дерзание» начала течь. Вскоре она вбирала уже по двадцать галлонов в час и, видимо, намеревалась удержать их в себе все, так как насосы тут же засорились всякими трюмными осадками, которые шхунка взбалтывала, атлетически прыгая по волнам. Пока Клэр стояла у румпеля, я возился с насосами, но не успевал их прочищать. Возникало впечатление, что победа вновь останется за «Счастливым Дерзанием».
        Впрочем, мы еще могли бы поджать хвост и позорно вернуться назад на Берджо. Вблизи и под защитой берега среди лабиринта был проход, который сулил некоторую защиту от волн, хотя и угрожал разломать любое судно, посмевшее искать сомнительный приют между его бурунами.
        Не натвори я столько глупостей при отплытии, то, возможно, внял бы голосу благоразумия и вернулся бы, но теперь я не мог на это решиться. Уж лучше рифы — и надводные и подводные. Я направился искать укрытия с подветренной стороны берега.
        Клэр и Альберт были слишком неискушенными в тонкостях мореходства, чтобы понять, какому риску я их подвергаю, когда мы начали лавировать в лабиринте пенящейся воды и голых скал. Альберт с наслаждением ловил носом запахи суши, а Клэр впала в поэтическое настроение.
        — Это надо же!  — сказала она с восхищением.  — До чего красивые буруны. И брызги висят над скалами, будто каждая из них — невеста под фатой!
        Уж эта мне женская точка зрения! На мой взгляд, пенные фонтаны, взметавшиеся повсюду вокруг нас, больше смахивали на саваны.
        И тут «Счастливое Дерзание» пошла со своего главного козыря. Двигатель лихорадочно застучал, а шхуна перестала слушаться руля. Когда я скатился вниз, то увидел, что гребной вал снова выскользнул из муфты. В уплотнительной коробке еще виднелась лишь четверть вала. Только-только чтобы я мог наложить гаечный ключ и медленно ввинчивать его внутрь шхуны, пока не сумел подсоединить к муфте. К тому времени, когда я опять поднялся на палубу, нас несло на особенно обворожительный подводный риф, окутанный не одной фатой, но множеством их.
        Пока мы выписывали зигзаги с подветренной стороны гостеприимных рифов, я сумел прочистить насосы, но к тому времени, когда мы оказались на траверзе Гран-Бруи, первого населенного клочка суши к западу от Берджо, я всеми фибрами чувствовал, что с меня хватит. И мы повернули туда.
        Настроение у меня было самое мрачное и угнетенное, потому что я уныло представлял себе завтрашний день и все последующие завтрашние дни, уходящие на запад, к Монреалю. Клэр и Альберт, наоборот, были очень веселы. Гран-Бруи — крохотный островок, но необычайно красивый. Кроме того, горстка его обитателей — самые гостеприимные люди, какие только есть на Ньюфаундленде. Половина из них высыпала на берег принять наши концы, а вторая половина вскоре появилась с дарами, варьировавшимися от только что пойманного лосося до банки джема из митчеллы, нашей северной ягоды. Клэр была очарована.
        Как и Альберт. Это же была его родина и почти последнее место в мире, где его древняя порода еще сохранилась. Свое возвращение он отпраздновал, спрыгнув на пристань и нахамив пятерке своих братьев и сестер (некоторые, возможно, доводились ему дядями и тетями), чем спровоцировал собачью драку, которая завершилась, только когда полдесятка мужчин, вооружившись лопатами, столкнули весь завывающий, сплетающийся клубок в воду. Из воды собаки выбрались добрыми друзьями, забыв вражду и распри.
        Хотя я тайно пришел к выводу, что здесь наше путешествие на выставку и завершится, я промолчал об этом. Мне требовалось время, чтобы подготовить мою команду к известию, что ближайшие годы им предстоит провести на Гран-Бруи. Почти всю ночь я провел, юстируя и закрепляя муфту, а затем перебрал уплотнительную коробку, главную виновницу течи. Когда наконец я забрался на свою койку, предрассветное небо затянули тучи. Ветер переменился, задул с юга, и я понял, что лето (два его остававшихся дня) на юго-западном берегу, слава Богу, кончилось. Утром заштормит, сомкнётся непроницаемый туман. Я сладко уснул, убаюканный мыслью, что продолжить это злополучное плавание никакой возможности нет.
        Объяснения тому, что произошло на следующий день, я никакого предложить не могу. Необъяснимые факты таковы: проснувшись в девять утра, я обнаружил безоблачное небо, полное отсутствие ветра, идеальную видимость и море, спокойное, как декоративный пруд. А «Счастливое Дерзание» не дала течи. Вначале я попросту не поверил, но, когда к полудню все таким и осталось, мне пришлось смириться со скорбным выводом, что избежать плавания я сумею, только если испорчу двигатель или нанесу шхуне телесное повреждение. Я явно оказался жертвой отвратительной шутки, но мне оставалось лишь смириться с неизбежным. Подавляющая часть населения Гран-Бруи собралась на пристани, чтобы пожелать нам доброго пути (и терпеливо недоумевала, что могло нас так задержать), а потому я был вынужден выйти в море вопреки тому, что все мое существо отчаянно протестовало.
        И последовал один из худших дней в моей жизни. Фантастическая погода упрямо не менялась (на юго-западном берегу такие дни выпадают раз в десятилетие). Двигатель работал безупречно. Нигде не текло. Мы плыли вдоль залитого солнцем улыбающегося берега по искрящемуся морю. И все это время я знал, что неминуемо произойдет нечто ужасное и мне следует быть начеку. Я был до того взвинчен уверенностью, что нас откармливают как ягнят на заклание, что огрызался на Клэр, проклинал мою бедную шхунку, рычал на Альберта и вообще вел себя гнусно.
        Много лет спустя, когда я рассказал про этот день одному моему приятелю в Сент-Джонсе, он выдвинул довольно-таки оригинальное объяснение.
        — Фарли,  — сказал он,  — по-моему, ты понятия не имеешь, до чего Джои Смолвуду хотелось убрать тебя со своего острова. И если Единственный Живой Отец в течение двадцати лет успешно водил за нос полмиллиона людей, значит, у него был доступ к силам, которых мы и вообразить не в состоянии.
        Поздно вечером мы вошли в гавань Порт-о-Баска после абсолютно ничем не омраченного плавания. Мы прибыли в пункт нашего расставания с островом Ньюфаундленд.
        Легкость, с какой мы добрались до Порт-о-Баска, не рассеяла моих опасений относительно будущего. Наоборот. Я все больше проникался убеждением, что «Счастливое Дерзание» только выжидает удобной минуты, а пока старается усыпить мою бдительность. Я не мог поверить, что после стольких лет успешного предотвращения моих усилий поплыть с ней на запад она вдруг покорно сдалась.
        Ширина пролива Кабота, отделяющего Ньюфаундленд от Новой Шотландии, равна девяноста милям. Он знаменит рождающимися в нем штормами и сильнейшими течениями, которые вкупе с постоянной зыбью обеспечивают свистопляску волн. Я знал, что Клэр и Альберт еще недостаточно закалены для подобного испытания, а потому договорился с капитаном Джоном Паркером, имеющим право вождения как парусных, так и дизельных судов, в то время — старшим лоцманом Норт-Сидни,  — что он присоединится к нам в Порт-о-Баске. Джон приехал на следующее утро на большом пароме «Уильям Карсон». Я взял с собой на «Карсона» Клэр с Альбертом и поручил их заботам его шкипера, доброжелательного широкоплечего капитана Чарли Брауна.
        Чарли уступил им собственную комфортабельную каюту, а потом повел нас всех на мостик послушать последний прогноз погоды. Не слишком обнадеживающий. Сильный юго-западный ветер, плохая видимость, грозовые шквалы и проливной дождь.
        — Хм!  — сказал Чарли.  — «Карсону» достанется. Ну, да вам-то, ребята, хорошо: переждете спокойненько тут. Дня через два погодка улучшится, и вы быстренько пересечете пролив.
        В полдень гудок возвестил отплытие парома. Мы с Джоном попрощались с отплывающими и сошли на берег. Пока мы шли к нашему причалу, Джон огорошил меня ужасными словами:
        — Ну, думается, нам лучше отчалить в два. Тогда мы доберемся до Кейп-Бретона с рассветом завтра.
        — Господи помилуй, Джон! Ты шутишь. Разве ты не слышал прогноза и того, что сказал Чарли?
        Джон худощав, невысок, взведен точно пружина и словно бы ничего на свете не боится. Он пожал плечами.
        — А, это-то! Что ж, Фарли, если ты будешь дожидаться хорошей погоды в проливе, прождешь всю жизнь. Лучше не привередничать, а исходить из того, что есть.
        Кто я такой, чтобы спорить с человеком, который был шкипером трехмачтовой шхуны и плавал в Южную Америку, когда я еще только гонял на каноэ по лесным речкам Онтарио?
        Мы поднялись на борт, и Джон осмотрел «Счастливое Дерзание». Шхуна не вызвала у него никаких нареканий… кроме одного.
        — А где твой радарный отражатель?
        Я сознался, что не обзавелся этой треугольной металлической штучкой, которая обеспечивает усиленное отражение радиоволн, так что снабженные радарами суда обнаруживают вас на своих экранах и обходят стороной.
        — Лучше установить отражатель,  — сказал он.  — Сейчас в проливе большое движение. Много океанских лайнеров. В тумане мы будем все время попадаться им на пути.
        Я согласился с энтузиазмом, но во всем Порт-о-Баске такого зверя не удалось найти ни за какие деньги. В конце концов мы привязали к вантам над правым бортом десятигаллонное ведро. Вид был несколько странный, но Джон, казалось, считал, что отражать оно будет.
        Отчалили мы точно по расписанию в четырнадцать ноль-ноль, и ситуация мне очень не понравилась. С юго-запада накатывалась сильная маслянистая зыбь — верный предвестник шторма. Небо затянули тучи, и свет был зловеще пасмурным. Напиши кто-нибудь тысячефутовыми буквами «ШТОРМ» поперек клубящихся туч — такое предупреждение оказалось бы совершенно излишним. И без него все было понятно. Я покосился на Джона, но он хранил безмятежное спокойствие, стоя у румпеля и посасывая трубку,  — наверное, его мысли были заняты книгой, которую он писал про эпоху шхун. Я как мог незаметнее ускользнул в машинное отделение.
        Мы держали курс поперек пролива, и вершины Лонг-Рейнджа мало-помалу исчезли за кормой. Зыбь все усиливалась, и «Счастливое Дерзание» зарывалась носом и задирала его к небу, словно обезумев. Течи не упустили свой шанс, и снова взболтанная трюмная муть начала засорять насосы.
        К десяти часам сомкнулся непроницаемый мрак. Ветер крепчал, следуя прогнозу, и поднимаемое им волнение в сочетании с сильной зыбью заставляло шхуну двигаться совершенно неописуемым образом. Надеюсь, Джон извинит меня, но воздать должное этой пляске я могу, лишь сообщив, что Джон спустился вниз, чтобы немного вздремнуть, и его тут же стошнило. И еще как! А ведь он ходил в море более тридцати лет, начав еще мальчишкой. Я не последовал его примеру только потому, что был слишком уж перепуган.
        К этому времени мы уже не пытались идти к Норт-Сидни, а легли на другой галс и взяли направление на одинокий островок Сен-Поль, рассчитывая укрыться за его скалистыми обрывами, если шторм разбушуется еще больше.
        Шторм разбушевался еще больше. Паром «Лейф Эйриксон» водоизмещением в шесть тысяч тонн прошел мимо нас по левому борту, направляясь в Порт-о-Баск, и мы получили наглядное представление о собственном положении, глядя, как он зарывается в волны, совсем скрывающие его массивный нос. К полуночи мы потеряли всякое представление о том, где находимся. Волны перекатывались через всю шхуну, так что работать с картами было невозможно. Наши керосиновые ходовые огни ветер погасил, но нам не удавалось добраться до них, чтобы снова их зажечь. Мы были крохотным черным суденышком среди черных морских валов в черную ночь — неразличимые для человеческого глаза. Оставалось только уповать на десятигаллонное ведро, привязанное к вантам. И уповали мы не напрасно. Хотя мы-то его так и не увидели, но «Патрик Моррис», железнодорожный паром, увидел нас на своем радаре за десять миль. Разбирать, кто мы и зачем тут околачиваемся, капитан не стал. Не желая рисковать, он повернул свое огромное судно в сторону, чтобы обеспечить нам достаточно свободного пространства. Предположительно так же поступали другие суда, поскольку до
рассвета мы не видели никого и ничего.
        Рассвет никак не желал наступать. Ветер задувал порывами со скоростью пятьдесят миль в час. Фал кливера лопнул, оставив нас с одним фоком. Выхлопная труба обломилась у выхода за наружную обшивку, а в результате не только машинное отделение заполнилось выхлопными газами, но и пролив Кабота обрел возможность блевать внутрь шхуны через дыру двухдюймового диаметра всякий раз, когда нас клало на левый борт. В результате нам пришлось лечь на правый галс и уповать, что мы не наткнемся носом на девятисотфутовый обрыв Кейп-Норта.
        Мы оставили всякую надежду отыскать Сен-Поль и просто старались остаться в живых где-то посреди пролива и как-нибудь переждать шторм. Волнение было таким бешеным, что с носа сорвало доски, провозглашавшие название шхуны, а валы прокатывались от бушприта до кормы. Течь неуклонно усиливалась, заставляя работать ручным насосом по сорок минут каждый час, а насос, работавший от двигателя, не останавливался ни на секунду. К счастью, муть, видимо, смыло за борт, и наносы не очень засорялись.
        На рассвете под проливным дождем и среди грозовых шквалов ветер изменил направление, задув с вест-зюйд-веста, и вдали замаячила земля. Видимо, высоты Кейп-Норта, а потому мы решили пройти под обрывами и укрыться в маленьком порту Дингуолл или, может быть, Ингонише. Но когда мы подползли ближе к берегу, то увидели, что у входа в обе бухты кипят чудовищные буруны, надежно преграждая путь в них.
        Оставалось только двигаться на юг вдоль грохочущего берега в надежде войти в Бра-д'Ор — цепь соленых озер, занимающих середину острова Кейп-Бретон. Джон стоял У румпеля, а я качал, качал, качал… Когда мы вытащили лаг, я установил, что мы прошли сто двадцать миль, по большей части не в том направлении.
        Но всему наступает конец. Когда солнце взошло и пробилось сквозь бешено мчащиеся тучи, ветер начал стихать. К полудню шторм кончился. Волнение улеглось, и мне даже удалось выкроить время, чтобы, оторвавшись от насосов, состряпать нам кое-какую еду — за все время плавания у нас крошки во рту не было. Небо прояснилось, стало совсем тепло, и в шесть часов вечера мы обогнули остров Бэрд и вошли в длинный узкий пролив, по-летнему сонный, уводящий в самое сердце обширного острова Кейп-Бретон. И вскоре мы причалили к пристани ловцов омаров. После тридцати часов борьбы «Счастливое Дерзание» все-таки наконец рассталась с родиной и стала чужестранкой у чужих берегов.
        Клэр с Альбертом очень удивились, увидев нас, когда ловец омаров поздно вечером доставил нас в Норт-Сидни. Как и предсказывалось, «Карсона» немного потрепало, и Чарли Браун заверил их, что мы выйдем из Порт-о-Баска не раньше чем через неделю. Но Чарли Браун не знал Джона Паркера так, как теперь узнал его я. Не уверен, что мне так уж захочется совершить с Джоном веселый круиз, но, если мне когда-либо вновь надо будет совершить опасный переход, в товарищи себе я сразу выбрал бы его.
        На следующий день мы с Клэр и Альбертом отправились дальше по лабиринту внутренних озер на «Счастливом Дерзании» к мирному селеньицу Беддек, где у семьи Пино была маленькая верфь. Там мы собирались вытащить «Счастливое Дерзание» на берег и вытаскивать и вытаскивать до тех пор, пока раз и навсегда не отучим ее течь.
        По дороге туда она не доставила нам никаких хлопот. Возможно, из-за переутомления, но, думается, причиной был культурный шок. Контраст между ее родными краями и этими зелеными чарующими берегами, где ухоженные земли процветающих ферм спускались к сонным водам, летняя жара, бестуманье и бесштормовность — все это, взятое вместе, ошеломило ее настолько, что она стала ласковой, точно кошечка с обстриженными когтями.
        Когда мы вошли в живописную, словно сошедшую с красочной иллюстрации, гавань Беддека, ее заполняли роскошные яхты, щеголявшие латунью и хромом, а также последние крики моды как женского, так и мужского пола. В окружении этих сливок общества потребления даже мы с Клэр почувствовали себя не в своей тарелке, а на «Счастливое Дерзание» они должны были произвести сокрушающее впечатление. Не могла же она не понять, какой неказистой и неуклюжей выглядит в сравнении с этими плавучими дворцами наслаждений, и, конечно, подобно любой деревенской девушке, внезапно ставшей мишенью презрительных взглядов светского общества, она готова была провалиться сквозь землю.
        И едва мы подошли к пристани, как шхуна начала погружаться, словно у нее отвалилось днище. Только быстрота, с какой Фред и Ральф Пино кинулись на помощь, таща набор электронасосов, помешала ей скрыть свой стыд в донном иле.
        Альберта, наоборот, этот новый мир ничуть не вывел из равновесия. Он отпраздновал свое прибытие, сбежав на берег и отделав огромного тусклоглазого голубого пуделя с одной из яхт. В простодушном высокомерии пудель попытался оспорить у него право прохода. Альберт не снизошел до драки, а просто ухватил пуделя за болтающееся ухо и одним толчком могучего плеча сбросил в воду, а потом затрусил дальше, даже не оглянувшись. Своим поступком он завоевал любовь всех рабочих верфи, и они всячески его баловали, пока мы оставались там…
        На следующее утро Пино вытащили шхуну на слип, и мы вчетвером весь день трудились над ней. Как обычно, явную причину течи нам найти не удалось, а потому мы заново ее проконопатили, проложили полосы свинца под углом между ее килем и штевнями, наложили толстые слои краски и спустили на воду.
        Она тотчас протекла почти также сильно, как прежде. Братья Пино взбесились и вытащили ее на берег. Теперь шестеро человек прочесали ее точно частым гребнем. И ничего нового не обнаружили. В отчаянии они сменили все пробки. И тогда мы во второй раз спустили ее на воду.
        Вечер она простояла у пристани — и не потекла. Это требовалось отметить, но мы поторопились. В полночь, прощаясь с нами, Ральф Пино случайно заглянул в трюм моей шхунки. Думаю, его яростный рев был слышен по всему Кейп-Бретону. Трюм был полон. Вода уже просачивалась сквозь настил машинного отделения.
        Мы включили электрические насосы и легли спать.
        Утром Ральф вернулся на борт.
        — Еще раз вытаскивать эту тра-та-та, тра-та-та посудину смысла нет,  — заявил он нам.  — Для нее осталась только одна надежда. Одна-единственная. Видите илистую отмель в том конце бухты? Да? Ну так поставьте свой двигатель на «полный назад» и загоните эту вашу тра-та-та корзинку на отмель, да покрепче!
        — И оставить ее там, до «Экспо» добираться поездом?  — спросил я с надеждой.
        — Нет уж, сэр! У меня тут вы ее не оставите! Когда она засядет, двигатель пусть работает. Пусть винт взболтает весь ил, какой сможет. Оставайтесь там шесть часов, а тогда мы вас стащим оттуда… и поглядим.
        Я не собирался спорить с Ральфом — у него был вид человека, доведенного до исступления. Покорно я выполнил его указания. Мы задним ходом загнали «Счастливое Дерзание» на отмель, и там она провела весь день, работая винтом и мало-помалу уходя задом в мягкий ил, точно копающая гнездо черепаха.
        Под вечер в гавань вошла невероятно элегантная яхта, затмив все остальные. Звалась она (нет, я не сочиняю!) «Патрицианка». На ее команде и владельце были свитера с этим названием, вышитым золотыми буквами. Прибыла она из Огайо, и было ясно по ее поведению, что она чувствует себя среди простонародья. Маневрируя, чтобы подойти к пристани, она приблизилась к нам, и ее дородный владелец (язык не поворачивается назвать его шкипером) окликнул меня и снисходительно спросил, не взять ли меня на буксир.
        Нет, спасибо, ответил я. И объяснил, что моя шхуна стоит на отмели, потому что меня это устраивает. Я спросил его, доводилось ли ему слышать, что женщины Огайо накладывают на лицо косметические маски из целебной грязи? Когда он кивнул, я объяснил, что мы в Новой Шотландии таким же способом обрабатываем наши шхуны — чтобы придать им стройности. А затем я заметил, что он персонально мог бы извлечь пользу из такой процедуры. Когда он затем подошел к причалу, получилось это у него как-то неуклюже, но, возможно, что-то отвлекало его мысли.
        После обеда мы стащили «Счастливое Дерзание» с ее илистого ложа и подвели назад к пристани. Фред и Ральф оставались с нами до ночи, то и дело заглядывая в трюм. И — чудо из чудес!  — она не протекла! Ни тогда, ни ночью, ни на следующий день.
        — Она ил в себя всосала,  — объяснил Ральф.  — Все свои поры им забила. И уж теперь не протечет, как бы ни старалась… то есть пока не вымоет из себя ил. Ну а тогда постарайтесь найти другую илистую отмель, да побыстрее!

        Глава двадцатая

        ПРИВЕТ, «ЭКСПО»!

        Август уже почти перевалил за половину, когда «Счастливое Дерзание» была наконец готова выйти в море. К этому времени мы уже досыта насмотрелись на яхты богачей. Хотя, конечно, в Бедцеке были не только они. Проклятие раззолоченной флотилии отчасти компенсировалось присутствием нескольких настоящих моряков. Доктор Пол Шелдон из Нью-Йорка, разменявший тогда восьмой десяток, каждый год огибал Ньюфаундленд на своем крепком старом шлюпе, а иногда добирался и до Лабрадора. Или Боб Крапп, построивший точную копию знаменитой «Спрей» капитана Джошуа Слокума, а затем сплававший на ней до Вест-Индии и назад. И еще Рори, ирландец гинеколог, собиравшийся пересечь Атлантический океан на своей яхте, чтобы на несколько месяцев забыть о женских горестях.
        Беддок был не так уж плох, когда подбиралась приятная компания, но мы с Клэр тревожно поглядывали на календарь и спрашивали себя, не оборвется ли и это плавание вдалеке от намеченной цели? Время мчалось, а мы оставались на месте.
        Беддок мы покинули двенадцатого в полдень, миновали призрачную нереальность цепи озер Бра-д'Ор, через канал Сент-Питере вышли в пролив Леннокса, который отделяет островок Иль-Мадам от собственно Кейп-Бретона, и повернули на запад.
        В давние времена Иль-Мадам заселили франкоязычные акадцы (Французская колония на Новой Шотландии носила название Акадия), и с Кейп-Бретоном его соединяет дамба со старинным разводным мостом для прохода судов. Разводится мост с помощью одной конской силы. А коняга проживает на Иль-Мадам, и это акадский коняга. Современный мир с его спешкой и суетой ему очень не по вкусу.
        Про конягу мне рассказал Пол Шелдон и предупредил, что понукать его ни в коем случае нельзя. «Будьте с ним обходительны,  — сказал Пол,  — и запаситесь терпением».
        Мы последовали совету Пола. Выйдя на траверз фермы, где проживал коняга (находилась она в миле к востоку от моста), мы подали три коротких сигнала нашей туманной сиреной и встали на якорь, а Клэр принялась готовить обед. Был чудесный солнечный день, мы сидели, подремывая, за бутылкой вина и иногда поглядывали в сторону фермы.
        Когда мы просигналили, коняги не было дома — он помогал свозить урожай с поля соседней фермы, однако часа в три он явился и неторопливо побрел к мосту. И был уже на полпути туда, когда его двуногий партнер, номинальный смотритель моста, вышел из дома и зашагал за ним.
        В этот момент с востока донесся нарастающий рев, и несколько минут спустя появилась большая яхта с мощными двигателями, приближаясь со скоростью двадцать узлов. Она прошла мимо нас, не сбавляя хода, и поднятые ею буруны не только расплескали мое вино, но всколыхнули во мне волну ярости. Мой словесный залп в ее корму был заглушён тремя долгими завываниями ее клаксонов. Она желала, чтобы мост перед ней развели, и развели НЕМЕДЛЕННО! Она не сбросила скорости, и во мне вспыхнула надежда, что она врежется в мостовые опоры и пойдет ко дну. Однако в последний миг она дала задний ход, взметывая фонтаны брызг и извергая голубые клубы выхлопных газов. Под рев двигателей она пятилась, заполняя разводной пролет, явно бесясь из-за задержки.
        Клэр как раз собиралась поднять якорь, когда на сцене появился этот левиафан.
        — Забудь про якорь!  — крикнул я ей.  — Смотри на лошадь!
        Коняга остановился как вкопанный ярдах в трехстах от моста. Прижимая уши, он следил за истерикой супер-яхты, а потом чинно повернулся и направился обратно на ферму. Он разминулся со смотрителем моста, но, насколько я мог судить, не обменялся с ним ни единым словом или знаком. Смотритель продолжал шагать к мосту, а яхта сотрясла тишину второй, а затем и третьей серией клаксонных завываний, полных гнева.
        Затем она принялась злобно метаться взад-вперед параллельно мосту, но остановилась, когда смотритель перегнулся через перила. Мы находились слишком далеко и не слышали последовавшей беседы, но позднее смотритель изложил нам суть сказанного.
        — Что же, месье, этот тип говорит мне, что он-де президент какой-то большой компании. Он говорит, чтобы я развел чертов мост вит-вит (Побыстрее (фр.)), потому что он торопится. Я выслушал, а когда он кончил, рассказал ему про моего коня. Видите ли, конь, он не любит громкого шума. Когда он слышит громкий шум, он уходит в конюшню, заходит в стойло и не выходит оттуда, пока тот, кто поднял громкий шум, не уберется прочь. Я говорю президенту, что очень сожалею, но конь, он не придет разводить мост, пока эта большая яхта будет в проливе Леннокса. Я говорю ему, что он должен выйти из пролива и обогнуть Иль-Мадам с той стороны, и, черт побери, он так и сделал, после того как сказал несколько слов, каких я никогда еще не слышал.
        Мы увидели, как яхта повернулась вокруг своей оси, дала полный вперед и взревела, устремляясь теперь на нас. Но на этот раз я приготовился: крепко зажал стакан в руке и не пролил ни капли. На мостике я увидел мясистое лицо под фуражкой с золотым шнуром. Руки этого типа вцеплялись в штурвал так, словно он собирался сорвать колесо с оси, а лицо до того налилось кровью, что будь я кардиологом, так немедленно погнался б за ним на «Счастливом Дерзании» в уверенности, что без моих услуг ему не обойтись.
        Когда замерли последние отголоски рева дизелей, коняга вышел из сарая, взыскательно оглядел пролив, а затем неторопливо направился туда, где смотритель покуривал трубку и любовался небом. Они вместе впряглись в деревянное бревно и начали вращать его по кругу, пока не открыли проход для нас. В пролете мы задержались немного поболтать. Коняга подошел к перилам и уставился вниз, на нас. Они с Альбертом словно бы прониклись взаимной симпатией, и я догадывался об источнике такой душевной гармонии. Думается, двух других настолько независимых четвероногих мне встречать не доводилось.
        В следующие дни боги были к нам благосклонны. Грязевая ванна, которую приняла «Счастливое Дерзание», сделала свое дело, и шхунка оставалась кроткой. Возможно, ей стала интересна новизна ее нового мира. Мы миновали узкий пролив Кансо и вошли в пролив Нортумберленд, который, изгибаясь, как ятаган, отделяет Новую Шотландию от острова Принца Эдуарда. Если не считать короткой схватки с фронтальным шквалом, который положил шхунку на борт и чуть не сбросил Клэр с Альбертом в воду, плавание до Пикту, нашего следующего порта назначения, прошло без особых происшествий.
        В Пикту к нам присоединился Джек Макклелланд, и верные своему слову Клэр и Альберт тут же сошли на берег.
        Я смотрел им вслед с грустной завистью, тайно жалея, что не мог уйти с ними. Не то чтобы я имел что-нибудь против Джека как товарища по плаванию — просто я знал, что он не успокоится, пока не подвергнет себя, меня и «Счастливое Дерзание» какому-нибудь жуткому риску.
        Прогноз погоды на вторую половину дня был скверный, и я полагал, что нам следует отложить отплытие до следующего утра. Джек и слушать не захотел.
        — Вот что,  — заявил он с обычным напором,  — я сумел выкроить только неделю, чтобы помочь тебе добраться до «Экспо» на этой лохани. Значит, семь дней на тысячу двести миль. Мы будем плыть ночью и днем. Понятно?
        — Да, Джек,  — ответил я покорно.
        И сошел на берег, чтобы отдать швартовы, где меня перехватил пожилой шкипер буксира, внимательно прислушивавшийся к нашему разговору.
        — Ого-го-го!  — сказал он с восхищением.  — Этому вашему дружку пальца в рот не клади!
        Мы отплыли в сумерках, двигаясь прямо посередине пролива Нортумберленд. Дул умеренный бриз, когда мы угодили в толчею, нас покачали сшибающиеся волны, но в целом все шло неплохо, пока перед рассветом ветер не стих и все не заволокло густым туманом. Несколько часов мы шли по компасу курсом, который гарантировал, что мы не окажемся вблизи суши. Но в восемь ноль-ноль, когда я внизу стряпал завтрак, меня, точно током, ударил крик Джека:
        — Земля! Прямо по носу!
        И действительно, прямо впереди сквозь туман смутно виднелся низкий берег, от которого нас отделяла новая толчея, бурлившая пенными волнами.
        Джек заявил, что берег этот, несомненно, принадлежит Новой Шотландии и что мыс Торментин за ночь, видимо, вдался в середину пролива. На самом же деле мы заблудились. Пока мы обсуждали этот вопрос, я еще раз взглянул на «толчею» и вдруг с ужасом понял, что это вовсе не толчея, рожденная приливными течениями, а мель. Посмотрев на карту, мы пришли к выводу, что это могут быть только дурно прославленные Тайонские мели, тянущиеся вдоль берегов острова Принца Эдуарда. Мы отклонились от своего законного курса на много миль, и было очень много шансов, что наше плавание вот сейчас и завершится.
        Мы кое-как выбрались, и я проложил новый курс, однако без особой уверенности. Наш компас совершенно очевидно загулял, и на него уже нельзя было полагаться. Он врал минимум на десять градусов, и остается только удивляться, что так незначительно,  — когда я произвел осмотр, то увидел, что к самому боку компаса нежно прижимается большая стальная отвертка.
        Я так и не установил, откуда она там взялась. Джек пробурчал что-то о непорядке в регуляторе двигателя среди ночи, а ведь компас совсем-совсем рядом. Вот и все, что он сказал. Ну да ладно.
        За ночь слой беддекской грязи на корпусе «Счастливого Дерзания» опасно истончился. Так что мы зашли в Борден на острове Принца Эдуарда, там нашли чудесную отмель липкой красной островной глины и убедили шхуну сунуть в нее задницу на несколько часов. Когда мы вышли из Бордена, ее снова абсолютно закупорило, однако, медленно двигаясь на запад, она оставляла за собой след, темной кровью расходившийся в воде. Казалось, она вскрыла себе вены.
        Мы продолжали идти по проливу и на следующий День зашли в акадинский порт Ричибакто на Нью-Браунсуике, чтобы взять топлива. С точки зрения Джека, лучше бы мы зашли куда-нибудь еще. У него страшная аллергия на всех ракообразных, а на омаров — особенно, и от их близости у него в буквальном смысле слова перехватывает дыхание, а по всему телу высыпает огненная, жутко зудящая сыпь. Ричибакто же один из мировых центров ловли омаров, а сезон был в разгаре.
        Когда мы причалили, в порт начали возвращаться ловцы омаров. День у них выдался удачный. А поскольку мы были чужестранцами, то нам следовало оказать традиционное франко-акадийское радушие, и многие ловцы, проходя мимо нас, бросали в наш кокпит образчики своей добычи.
        Под градом омаров Джек начал хрипло кашлять и бегать по палубе, точно собака, слишком долго разлученная с уличным фонарем. Обстрел не прекращался, и он начал чесаться, а его лицо становилось все более пунцовым. Глухо застонав, он спрыгнул на причал и замер, оглядываясь, точно его преследовали невидимые демоны. Но там ему спасения не было: повсюду грузовики с омарами, ящики с омарами и просто тысячи и тысячи омаров.
        Он кинулся бежать по пристани мимо удивленных рыбаков и остановился, только когда добрался до пляжа. Но и там не нашел избавления: его догнал мальчик и предложил ему купить корзинку омаровых клешней. Наконец он обрел убежище в зеленой низинке в четверти мили дальше по берегу, где и сидел, прихлопывая комаров, пока я неторопливо завершал необходимые дела, упрятав наших омаров в металлический ящик из-под инструментов.
        Надеюсь, радушные рыбаки Ричибакто простят меня — ведь едва мы отдалились от берега, я вернул омаров в их родную стихию. Другого выхода у меня не было. Как мы могли продолжать плавание, если мой помощник тратил все свое время и использовал обе руки, пытаясь хоть немного облегчить невыносимый зуд.
        Мы плыли всю ночь, миновали Эскуминак и начали лавировать, пересекая широкий и коварный вход в залив Шалёр. Когда мы оказались вне видимости суши, Джек отпраздновал это событие припадком рассеянности.
        Я приказал ему бросить лаг — медный цилиндр на конце лаглиня, очень длинного, чтобы определять пройденное расстояние. Бросить-то он его бросил, но забыл привязать другой конец лаглиня. Я еще долго буду лелеять воспоминание о выражении его лица, когда он стоял на корме и с недоумением взирал на свои пальцы, сквозь которые только что проскользнули последние дюймы незакрепленного лаглиня. Несмотря на потерю лага, завоевавшего мое сердце своей старинностью, я не смог не засмеяться — и допустил большую глупость. Когда час спустя мы начали штормовать и я решил вернуться и провести ночь в гавани острова Миску, Джек взбунтовался:
        — Вернуться? Боже Великий! Ты только и умеешь, что возвращаться! Да будь у тебя храбрости хоть на канарейку, ты бы не изменил курса! Погибнуть боишься, а? Трус бесхребетный!
        Я очень боялся погибнуть, но еще больше боялся того, чего натерплюсь от Джека в грядущие годы, если не поддамся на его подначку.
        Переход через залив Шалёр оказался тем еще! Всю ночь мы боролись со штормом, какие мне редко доводилось переживать. Даже замечательная глина острова Принца Эдуарда не выдержала пляски свирепых валов, швырявших нас туда-сюда, будто кубик льда в шейкере. Глину вымыло из швов «Счастливого Дерзания», и вскоре в полупогруженном состоянии мы уже отчаянно высматривали признаки суши.
        В конце концов мы обрели приют в Гранд-Ривьер, селеньице на северном берегу залива, куда добрались, работая насосами на полную мощность.
        Гранд-Ривьер оказалась первой на нашем пути деревушкой, не привечавшей владельцев малых судов. Ни единой илистой отмели, достойной такого названия!
        Единственным, что хоть отдаленно подходило для нашей цели, оказался торфяник, примыкавший к капустному огороду. Мы подвели «Счастливое Дерзание» кормой к нему так, что подзор навис над первым рядом кочанов. Никакого вреда кочанам мы не причиняли, но хозяйка огорода, озлобленная старая ведьма с пронзительным голосиной, так не думала. Она стояла на краю берега и всячески нас поносила, пока Джек не потерял терпения. Нахмурившись как мог зловещее, он пронзил ее людоедским взглядом и с жутким акцентом сообщил ей, что мы офицеры советского морского флота и плывем на нашей маленькой шхуне из Ленинграда на «Экспо-67».
        — В Раси старий баб, которые поднимай шум, ми усыпляй!  — заявил он и сделал движение, словно собирался прыгнуть на берег.
        Она сбежала, и мы все еще посмеивались, когда полчаса спустя увидели, что на шоссе в четверти мили от нас затормозили две машины квебекской полиции и из них выпрыгнули вооруженные до зубов блюстители порядка.
        — Чтоб тебе и твоим шуточкам!  — сказал я с горечью, скатываясь в машинное отделение. Джек не сказал ничего, изо всех сил помогая двигателю стащить нас с мелководья.
        Продолжая течь, «Счастливое Дерзание» унеслась в залив Шалёр на поиски более гостеприимного убежища. День выдался ясный, солнечный, и вскоре стало так жарко, что мы мало-помалу разделись донага, пока откачивали свой путь за мыс Д'Эспуар, где открывался потрясающий вид на остров Бонавантюр, Персе-Рок и гигантские обрывы Гаспе вдали. Почти впервые за плавание по заливу мы поймали попутный ветер и, приближаясь к Персе-Рок под всеми надутыми парусами, конечно, вносили свою лепту в живописность картины. Во всяком случае, мы привлекли внимание большого прогулочного теплохода, груженного туристами.

        Капитан теплохода изменил курс, чтобы подвезти свое стадо зевак к борту «Счастливого Дерзания», и, когда защелкали десятки фотоаппаратов, Джек, который в первую очередь всегда и во всем джентльмен, медленно поднялся со своего места в кокпите, выпрямился во весь рост и церемонно поклонился в сторону батареи поблескивающих объективов.
        Увы, эта изысканная вежливость не была оценена по достоинству. Капитан высунул из рубки разъяренную физиономию и принялся поносить нас на пикантном французском. Несколько пассажиров замахали на нас кулаками. Другие угрожающе трясли фотоаппаратами. Одна могучего сложения матрона встала с большим риском для себя и проорала что-то по адресу «грязных нудистов». Теплоход поставил «полный вперед» и быстро и негодующе удалился, а мы остались в полном недоумении, чувствуя себя незаслуженно оскорбленными.
        — А, ладно!  — вздохнул Джек, снова опуская свое опаленное солнцем туловище в кокпит.  — Пытаешься быть любезным с людьми, и вот как тебя благодарят! Пусть это послужит уроком тебе, Моуэт.
        Когда мыс Гаспе остался позади и мы оказались в эстуарии могучей реки Святого Лаврентия, наше продвижение замедлилось — теперь мы ползли не просто как улитка, но как сильно покалеченная улитка. Вина была не только ее — мы заглядывали во все маленькие порты в поисках подходящей илистой отмели, что неизбежно приводило к некоторой задержке.
        Главной же трудностью было то обстоятельство, что теперь мы, так сказать, лезли в гору. Пока длился отлив, то есть двенадцать часов в сутки, он объединял силы с течением великой реки, и они тащили нас назад в залив со скоростью пяти узлов. А поскольку наша максимальная скорость если и превышала пять узлов, то лишь чуть-чуть, то выпадали периоды, когда мы буквально час за часом оставались на одном месте. Что давало нам свободу наслаждаться чудесными видами, но плохо действовало на настроение Джека. Его первоначальная оценка времени, которое нам должно было потребоваться, чтобы добраться до Монреаля, вероятно, подсознательно опиралась на данные торпедного катера, способного развить скорость до сорока узлов. И уж, во всяком случае, он не учел встречные ветры, встречные отливы, встречные течения и встречные же волны.
        Однажды мы все утро провели в созерцании неизменных очертаний Фейм-Пойнта, маячивших в нескольких милях по носу, и к полудню Джек уже кипел.
        — Боже Великий!  — взорвался он.  — Да мы бы вплавь добрались до Монреаля куда быстрее!
        Он несколько преувеличивал, но не настолько, чтобы вступать с ним в спор. И еще я промолчал потому, что мы — хотя он этого еще не заметил — понемножку меняли свое положение по отношению к Фейм-Пойнту. Во всяком случае, мыс отступал и отступал вдаль!
        Было простым невезением, что в этот момент нас нагнало грузовое судно, направлявшееся в Монреаль со скоростью не менее пятнадцати узлов. Но не само оно явилось последней каплей в чаше терзаний Джека, а зрелище красивой спортивной яхты, уютно расположившейся на его палубе, а также троих бездельников, несомненно команды этой яхты, которые нежились в шезлонгах возле своей красавицы.
        Вечером, когда мы припарковали «Счастливое Дерзание» на илистой отмели в крохотном порту Л'Анс-а-Валло несколько восточнее Фейм-Пойнта, мы оказались на пять миль восточнее, чем утром.
        И еще мы оказались без Джека Макклелланда. Второй раз за время знакомства с нашей шхункой он должен был ее покинуть, несколько не достигнув порта назначения. На этот раз не достигнув его миль на девятьсот.
        Джек чувствовал себя скверно, что вот так бросает меня у этого пустынного побережья, но он, как и в прошлый раз, поклялся найти мне нового помощника. Я ему не поверил, поскольку в радиусе сотен миль от Л'Анс-а-Валло у нас не было ни единой знакомой души. Джек, взяв напрокат машину, отправился за сорок миль в Гаспе, оставив меня одного в глубоком унынии с жуткой перспективой впереди плыть дальше в одиночку — если я вообще поплыву.
        Через три часа от тягостных размышлений в каюте меня отвлек оклик с пристани:
        — Эй! Это, что ли, шхуна «Несчастное Решето»?
        Ну, я иногда позволяю себе делать нелестные замечания по адресу моего корабля, но никто другой не смеет позволять себе подобное и оставаться непокаранным. Уязвленный до глубины души, я взлетел вверх по трапу.
        — А кого, черт дери, это интересует?
        Высоко-высоко надо мною (был отлив, и шхуна находилась в двадцати футах ниже пристани) на фоне неба возникла голова с всклокоченной шевелюрой. Под шевелюрой находилось молодое загорелое лицо, с которого на меня с некоторой робостью смотрели простодушные голубые глаза.
        — Извините, сэр, но мистер Макланон сказал, чтоб я искал шхуну с таким названием. Я на ней вроде бы в помощники требуюсь.
        Я пригласил владельца лица и шевелюры на борт, и все шесть футов и шесть дюймов его долговязой фигуры неуклюже спустились по прутьям железной лестницы. Он представился: Глен Уилсон, двадцать два года, прежде военнослужащий вооруженных сил США, а теперь свободный скиталец по лику Земли. Расставшись с армией США несколько внезапно по причине разногласий относительно войны во Вьетнаме, Глен ловко перебрался через границу в Британскую Колумбию и на попутном транспорте добирался до Ньюфаундленда. Он стоял на мосту в Гаспе, и тут рядом остановилась машина и, как он описал происходившее:
        — Вылез шикарный тип, белобрысый такой, и спросил, ходил ли я когда-нибудь на морских судах. Я говорю: нет. И на речных тоже никогда. Он спрашивает, а не хочу я попробовать. Черт, думаю, а что? Ну, я оглянуться не успел, уже сижу в машине, а он чего-то говорит французу за рулем. Потом пожал мне руку, сказал, что я поплыву на шхуне «Несчастное Решето», а идет она в Монреаль. Вот я и тут. Может, вы не против?
        Сначала мне стало смешно, потом я призадумался. Казалось маловероятным, что этот молодой пехотинец сумеет хоть в чем-нибудь мне помочь, но я хоть не буду в одиночестве. Однако я в нем ошибся. Глен оказался прирожденным моряком и впервые обрел свое истинное призвание.
        Л'Анс-а-Валло подарил мне не только помощника, но еще и добрый совет. В тот же вечер дородный, исполненный достоинства французский джентльмен явился на пристань и представился ушедшим на покой капитаном гоелетты — суда эти плавают только по реке Святого Лаврентия. Я поведал ему о некоторых моих незадачах в попытке лезть вверх по склону, и он объяснил, как их избегать.
        Нам, сказал он, следует плыть главным образом по ночам, когда задувает западный ветер; и, насколько возможно, в часы прилива; и еще нам следует держаться в миле от берега, чтобы воспользоваться контртечениями, которые устремляются вверх, а не вниз по реке.
        В эту же ночь мы подвергли новый рецепт практической проверке и получили великолепные результаты. К рассвету мы оказались в шестидесяти милях западнее Фейм-Пойнта. Это так меня ободрило, что мы плыли весь этот день и всю следующую ночь, и могли бы плыть так до бесконечности, если бы нам не пришлось искать еще одну илистую отмель.
        Однако мы теперь находились у берега, где илистых отмелей вообще нет в заводи. Заглянув в два-три маленьких порта, мы были вынуждены удовлетвориться кучей опилок — отходов лесопильни, которые сбрасывались в мелкой заводи и образовали искусственную косу. Хотя обработка опилками оказалась удачной, они все-таки ни в какое сравнение не шли с глиной острова Принца Эдуарда. Как большой знаток илистых отмелей, авторитетно утверждаю, что для определенных корабельных целей красная глина этого острова остается непревзойденной.
        С момента выхода из озерного лабиринта Бра-д'Ор «Счастливое Дерзание» в целом вела себя вполне пристойно, если, конечно, не считать течи, но это был хронический недуг. Казалось, она не только смирилась с этим плаванием, но оно доставляло ей удовольствие. Однако после того как в устье реки мы оказались среди многочисленных судов, этому ее настроению вскоре пришел конец.
        Если не считать двух-трех грузовиков, которых мы видели в заливе, по-настоящему больших судов ей еще встречать не доводилось. И когда за одну ночь мы повстречали три лайнера, авианосец, рудовоз водоизмещением в пятьдесят тысяч тонн и десятки других судов, которые все полностью нас игнорировали и заставляли шарахаться на манер обезумевших водомерок, чтобы нас не потопили, «Счастливое Дерзание» взбунтовалась.
        Проделала она это в своем неподражаемом стиле. Мы шли на дизеле и были примерно в десяти милях от Римуски, когда из машинного отделения донесся оглушительный визг. Секунду спустя двигатель отказал.
        Найти причину оказалось просто. Коробка передач до того накалилась, что начала светиться. Когда она поостыла, я обнаружил, что все подшипники и шестеренки в ней либо расплавились, либо развалились. Из нее таинственным образом исчезло масло. Хотя этого, казалось, никак быть не могло, потому что я только накануне проверил уровень масла и подлил его в коробку. Но выяснилось, что ничего невозможного тут не было. На дне коробки имелась сливная пробка, о существовании которой я даже не подозревал. Но «Счастливое Дерзание» все про нее знала. Пробку я нашел пару дней спустя: она валялась в трюме на расстоянии нескольких шагов от коробки.
        Мы поплыли назад в Римуски и пробыли там десять нескончаемых дней, дожидаясь запасных частей, которые, видимо, везли из Внешней Монголии, причем на верблюдах.
        Впрочем, долгое ожидание в Римуски имело и свою положительную сторону. Вблизи нас стояла истрепанная бурями, всеми брошенная шхунка откуда-то из Новой Шотландии. Однажды ветер с берега заставил нас перебраться в другое место, и мы оказались борт о борт с этой шхункой. Ее история была очень печальной, но содержала полезную мораль. Несколько лет назад ее купила молодая супружеская пара из Торонто и попыталась подняться на ней вверх по реке. После примерно месяца борьбы с ней владельцы махнули на нее рукой, поставили у причала в Римуски, ушли и не вернулись.
        Возможно, я поступил не слишком красиво, но я договорился с человеком, от которого услышал эту грустную повесть, что он вечерком навестит меня на борту «Счастливого Дерзания» и еще раз расскажет про судьбу ее соседки. Когда он кончил, я спросил, а что будет дальше с бедной брошенной шхункой.
        — Власти ее конфискуют в уплату за стоянку,  — объявил он беспощадно.  — Продадут ее по дешевке кому-нибудь в городе. А зимой он ее вытащит и распилит на дрова. Туда ей и дорога!
        Ночью «Счастливое Дерзание» не протекла ни на каплю. А когда первого сентября мы отплыли в Квебек, она вела себя так примерно, что мы плыли и днем и ночью.
        Глен делал такие успехи в морском деле, что я уже мог оставлять его на короткое время у руля, чтобы вздремнуть в каюте. В безлунную облачную ночь, темную, хоть глаз выколи, мы проходили Муррей-Бей. Примерно в час ночи сон совсем меня сморил, а потому я приказал Глену держать на дальний маяк Гуз-Кейпа, распорядившись, чтобы он вызвал меня на палубу, когда приблизится к маяку.
        Он меня не позвал, и в половине четвертого я проснулся сам со смутным ощущением, что не все в порядке. Протирая глаза, я вылез на палубу и осмотрелся. Далеко впереди я увидел свет — на том же расстоянии, на каком видел его, перед тем как уйти спать.
        — Какого черта?  — осведомился я у Глена, который невозмутимо сидел у румпеля.  — Нам уж давным-давно пора быть на траверзе маяка Гуз-Кейпа. Что, черт дери, происходит?
        — Да не знаю, капитан.  — Он называл меня только капитаном, возможно, отрыжка его армейских дней.  — Сначала он вроде приближался, а теперь — вот так.
        Я взглянул на компас, и мне открылась страшная истина. Каким-то образом взгляд Глена перескочил с маяка на Гуз-Кейпе на яркий топовый огонь большого судна, шедшего на восток по южному фарватеру. «Счастливое Дерзание» со скоростью в семь узлов решительно устремлялась с отливом к соленой воде и родному дому. Однако на этот раз ее вины тут не было.
        Мы повернули назад и вновь начали подниматься в гору. Несмотря на множество судов и внезапно наступившую отвратительную погоду, мы четвертого сентября в сумерках пришли в Ситадел-Сити. До Монреаля и «Экспо-67», казалось, было рукой подать. В Квебеке «Счастливое Дерзание» в последний раз сменила команду. Если в течение своей пестрой карьеры у нее не было иных заслуг, во всяком случае, теперь она могла похвастать тем, что помогла хотя бы одному человеку начать новую жизнь. Глен Уилсон покинул нас и поступил матросом на норвежское грузовое судно, направлявшееся в Пернамбуку. Море его завоевало.
        Клэр с Альбертом вернулись на шхуну, и я был рад снова увидеть их, не меньше, чем они — своему возвращению. В этот вечер мы отплыли в Монреаль.
        Плавание вверх по реке оказалось пресным в сравнении со всем предыдущим. Все еще содрогаясь при мысли о судьбе, выпавшей на долю ее новошотландской сестры в Римуски, «Счастливое Дерзание» вела себя ну совсем как ангел, каким она сроду не была. Погода стояла континентально-летней — жаркой, мутной, почти безветренной. Сама река коварных ловушек не ставила, так как в Квебеке я познакомился со шкипером гоелетты и он обучил меня приемам, необходимым, чтобы одолеть оставшиеся склоны. Мы следовали примеру гоелетт: двигались с приливной волной против течения и бросали якорь в какой-нибудь уютной заводи, когда течение с отливом пытались тащить нас назад.
        Единственной трудностью было теперь слишком уж оживленное движение на реке. По мере того как судоходные фарватеры сужались, большие суда становились все многочисленнее. В узкой излучине сразу за протокой озера Сен-Пьер мы столкнулись нос к носу с танкером в двадцать тысяч тонн водоизмещением, двигавшимся вниз по течению, а сзади на нас надвигался такой же гигантский сухогруз с зерном, направлявшийся вверх по течению. Хотя ни тот ни другой левиафан не покушался на нас, они попросту не могли изменить курс, чтобы дать нам проскользнуть между ними. Наше спасение зависело только от нас самих. Мы обрели его, выскочив из фарватера на мелководье, где поднятые танкером волны, будто прилив, подхватили нас и почти вынесли на насыпной берег. Несколько секунд спустя волны, поднятые сухогрузом, отразились от берега, подхватили нас и унесли назад в фарватер. Альберта это очень позабавило, а мы с Клэр тоскливо вздохнули по широким, серым, пустынным водам Северной Атлантики.
        За Труа-Ривьер, где мы окончательно расстались с приливной волной, мы оказались опять-таки в новом мире. Просто жутком. В мире прогулочных катеров и моторных яхт. Мощные, наглые, они превращали в ад жизнь судов вроде нашей шхунки — неторопливых, с большой осадкой. Мчась со скоростью в двадцать узлов, гоня перед собой половину реки, а вторую засасывая позади, они поднимали шум и устраивали кавардак много хлеще танкеров и сухогрузов, а подавляющее большинство их владельцев были не только лишены малейших понятий о вежливости, но, казалось, ничего не знали о правилах навигации, да и знать не хотели.
        Бешеный поток этих хриплоголосых бесцеремонных игрушек превратил наш последний день на реке в тяжкое испытание. Жара стояла страшная. После Труа-Ривьер мы нигде не останавливались и страшно измотались. Час за часом, то и дело ныряя в волнах, поднятых очередной моторкой, число которых все возрастало, мы все больше теряли голову. И к тому времени, когда впереди возникли безобразные силуэты нефтеперерабатывающих заводов на восточной окраине Монреаля и мы вошли в желтую воняющую завесу, которая по их милости висела над рекой, мы были уже на пределе.
        Разгоряченный, липкий от пота, грязный и дико усталый, я вдруг подумал: а зачем, собственно, мы ценой стольких усилий тащили нашу шхунку из мира прохлады и мирной тишины в этот адский, кипящий серой котел? Я продолжал размышлять над этим, когда мы добрались до сердца Монреаля и начали высматривать сказочную цель у конца этой третьесортной радуги.
        Движение в порту было точно на главной городской магистрали. Перед носом и за кормой у нас проскакивали паромы. Огромные суда ревели и гудели со всех сторон.
        Клэр у румпеля почти довел до слез буксир с тяжелой баржей. Мне были видны башни, минареты и купола «Экспо», но я не понимал, как до них добраться. И в этот момент еще один катер устремился прямо на нас, точно гиена к злосчастному трубкозубу.
        Только… это был не прогулочный катер. Голубой корпус среди взбитой им пены выглядел знакомым. На носу красовалась огромная надпись «МР-43», и внезапно я узнал «Голубую Цаплю», сторожевой катер того же типа, что и «Голубой Ирис».
        — О Господи!  — крикнул я Клэр в отчаянии.  — Голубая Фемида занесла над нами меч!
        — В конце концов нам никому не уйти от длинного когтя Морского Кота,  — бессердечно ответила Клэр.
        Дело в том, что мы по уши увязли в беззаконии. На носу нашей шхуны не было не только ее названия, как того требуют международные морские правила, но и ее регистрационного номера, как того сурово требуют канадские законы. В довершение всего на нашей грот-мачте не развевался канадский морской флаг, как требовали те же правила. Мы несли флаг Баскских провинций, а под ним в знак уважения к Квебеку — французские лилии. Оставалось только уповать, что «МР-43» не знает, кто мы такие на самом деле, и нам удастся заговорить им зубы и вырваться на свободу.
        «Голубая Цапля» сбросила ход и приблизилась к нашему борту. Полицейский в щегольской форме с микрофоном вышел на мостик.
        — Эй! На «Счастливом Дерзании»! Будьте добры, следуйте за мной!
        Полицейский катер обошел нас с кормы и занял позицию перед нашим носом.
        На миг мне нестерпимо захотелось нырнуть вниз, открыть кингстоны и пустить на дно мою злополучную шхуну. Однако дух предприимчивости оставил меня. Я потерпел поражение и знал это.
        «Голубая Цапля» вела нас по гавани с похоронной скоростью, пока мы не приблизились к мощному волнолому перед островами, на которых расположились павильоны «Экспо». К нам навстречу устремились четыре быстроходных катера. У рулевых в незнакомой мне экзотической форме были портативные рации.
        «Голубая Цапля» сделала крутой поворот и умчалась, а катера — два впереди, два за кормой — неумолимо повели «Счастливое Дерзание» ко входу за волнолом.
        Когда мы вошли в узкий проход, по обеим его сторонам заклубился голубой дым. Неимоверный треск оглушил нас.
        — Ложись! Бога ради!  — завопил я Клэр и Альберту.  — В нас стреляют!
        Однако Клэр, доблестная женщина, и бровью не повела. Гордо выпрямившись, она стояла на носу, смотрела прямо вперед и бросала вызов судьбе. Альберт стоял рядом с ней, могучий, неукротимый. Сердце какого мужчины при взгляде на них не преисполнилось бы гордостью?
        Когда эхо залпов стихло, Клэр нарушила наступившую тишину.
        — О-о-о-о-о, Фарли!  — вскричала она в экстазе.  — Нам устроили торжественную встречу!.. Замечательно, правда?
        Ее слова еще не отзвучали, как нас вновь оглушили. На этот раз жуткой какофонией трубных воплей, гудков и свистков — такой, что я бросил румпель и заткнул уши ладонями.
        Мы миновали проход, и впереди открылась искусственная гавань, где выстроилось столько сверкающих дорогих яхт, сколько, пожалуй, еще никогда не скапливалось одновременно в одном месте. И все они дружно жали на свои звуковые сигнальные устройства. Люди на их палубах размахивали стаканами, бутылками и флагами. Шум стоял неописуемый. Я посмотрел через плечо, ожидая увидеть в проходе за нами королевскую яхту, не иначе. Но он был пуст. И до меня начало медленно доходить, что — каким бы невероятным это ни казалось — вся эта заварушка адресовалась нам.
        Катера проводили нас к причалу номер один, прямо напротив главных зданий этой элитарной гавани, и там четверо ловких молодых людей пришвартовали нас между двумя плавучими дворцами, общая стоимость которых могла быть только сказочной. Боцман просигналил нам на своей дудке сойти на пристань, где замерла в ожидании группа официальных лиц. Стоявший впереди произнес небольшую речь: добро пожаловать в Монреаль и на «Экспо-67», а затем от группы отделилось знакомое лицо. Оно принадлежало одному из директоров «Экспо» и моему давнему другу.
        Я ухватил его за плечо:
        — Что за черт? В жизни я так не пугался!
        Ухмыляясь, он объяснил. В нашем уединении на далеком Берджо нам и в голову не приходило, что внешний мир может узнать про наше плавание и уж тем более принять его к сердцу. Мы ошибались. «Экспо» узнала. «Экспо» приняла к сердцу. С того момента, когда мы миновали лоцманскую станцию на Эскаминак-Пойнте в устье реки, «Экспо» получала регулярные сообщения о нашем прихотливом продвижении вперед. Все время мы находились под наблюдением.
        — Учтите,  — сообщил нам мой друг,  — никто не верил, что вы дотянете сюда. Ставки были двадцать пять против одного. Я и сам потерял небольшую сумму. Думал, вы окончательно утонете еще до Квебека. Шхуна, которая не желала плавать! Как вам это удалось? Загрузили ее мячиками для пинг-понга?
        — Ш-ш-ш!  — прошипел я еле слышно.  — Не говорите таких вещей! Во всяком случае, поблизости от нее.
        Но, боюсь, она его услышала.
        Вечером мы отпраздновали завершение растянувшейся на тысячу четыреста миль борьбы со всеми бедами, какие только могут подстерегать человека в море. Отпраздновали надлежащим образом.
        Проснулись мы на следующее утро довольно-таки поздно. В каюту через большой носовой иллюминатор лились солнечные лучи. Я еще понежился на койке, размышляя о нашем плавании. Потом посмотрел на койку Клэр.
        — Что же, дорогая, все позади. Хочешь кофе? Сейчас поставлю чайник.
        Я свесил ноги с койки… и они погрузились в двенадцать дюймов холодной воды. Она опять взялась за свое.

        ЗАКЛЮЧЕНИЕ

        В следующие пять дней «Экспо» раскаялась в теплом приеме, который оказала шхуне, не желающей плавать. «Счастливое Дерзание» текла так энергично, что кое-как удерживать ее на плаву нам удавалось, только заставляя непрерывно работать несколько электрических насосов, и не слишком благоуханные струи, обдававшие яхты миллионеров справа и слева от нас, большой благодарности не вызывали. Распорядители «Экспо» перегоняли нас все дальше и дальше в отдаленные уголки гавани. Нашего друга-директора мы больше не видели, и, полагаю, он был бы рад никогда нас не видеть. Все наши усилия избавиться от течи терпели неудачу, и под конец, полностью отчаявшись, мы уплыли оттуда на нашей тонущей шхунке и повернули на запад в чаянии отыскать либо илистую отмель, либо верфь, пока еще не поздно.
        Но нам они не понадобились. Через два часа после расставания с «Экспо» «Счастливое Дерзание» перестала течь столь же внезапно и необъяснимо, как и начала.
        Неделю спустя она (и мы) прибыла в маленький городок Порт-Хоуп на озере Онтарио, где мы с Клэр купили дом. Средств вытащить ее на берег там не было, и ей пришлось остаться в воде на зиму. Отнеслась она к этому очень скверно.
        В январе, когда ее окружал лед, слишком тонкий, чтобы выдержать тяжесть человека, она снова потекла. Мы спасли ее — в последнюю минуту, но мне пришлось совершить два достопамятных заплыва против своей воли среди льдин, пока я пытался добраться до нее.
        Это явилось почти последней каплей. Весной я вытащил ее на берег в Дезаронто в бухте Квинт, и почти весь 1968 год она провела на суше — приезжали специалисты, осматривали ее, и прощупывали, и пробовали то да се, и признавались, что ничего не понимают. Время от времени мы спускали ее на воду. Она тотчас принималась течь, как решето, и мы снова ее вытаскивали. К концу лета я окончательно потерял всякую надежду и сказал Дону Даусону, владельцу верфи, чтобы он вырвал из нее двигатель, снял с нее все на что-либо годное и оставил ее умирать.
        Дон странный человек. Он не мирится с поражениями. Не предупредив меня, он предпринял последнюю попытку обнаружить роковой дефект «Счастливого Дерзания». Как-то в октябре он позвонил мне:
        — Фарли? Послушай. На прошлой неделе я спустил твою шхуну на воду. И с той минуты она не пропустила ни единой капли воды. По-моему, я понял, в чем было дело.
        Естественно, я ему не поверил, но как отпетый оптимист согласился отменить ее смертный приговор.
        За несколько дней до того, как весной 1969 года ее вновь должны были спустить на воду, я повидался с ней. Как всегда, она на слипе выглядела довольно-таки несуразной и к тому же совсем чужой среди щеголеватых катеров и фибергласовых яхт. Такое грустное одинокое суденышко! И внезапно я почувствовал себя виноватым.
        И подумал, что по-своему она была доброй ко мне. И верной. И еще я подумал, какой подлостью было обречь ее на изгнание в этом краю пресных (и загрязненных!) вод, игрушечных и прогулочных судов, а затем бросить ее тут гнить от тоски. Подчиняясь внезапному порыву, я сказал:
        — Ладно, старушка. Вот что: летом, если ты останешься на плаву и будешь вести себя хорошо, я отведу тебя на твою родину. Что скажешь?
        Тогда она не сказала ничего, но я пишу эти строки месяц спустя, и она уже месяц на воде, никаких течей, и я еще никогда не видел ее настолько пышущей здоровьем. Таков ее ответ. Так что на днях Клэр, я, Альберт и «Счастливое Дерзание» повернем на восток, поплывем по длинной-длинной реке к соленому, полному жизни морю, к безмолвию и туманам — в тот мир, где родилась моя шхунка. «Счастливое Дерзание» поплывет домой.

        СЛОВАРЬ МОРСКИХ ТЕРМИНОВ

        Анемометр — прибор для измерения скорости движения воздуха.

        Ахтерштевень — кормовая часть судна (продолжение киля)  — опора для руля или для кормового конца гребного вала.

        Бейдевинд — курс парусного корабля по отношению к направлению ветра.

        Битенг — стальная или чугунная тумба для удержания буксирного троса или якорного каната.

        Брашпиль — судовая лебедка для швартовки или буксирования.

        Бушприт — горизонтальный или наклонный брус, выступающий за форштевень парусного судна. Служит главным образом для крепления носовых парусов.

        Гак — крюк.

        Гирокомпас — гироскопический прибор для определения курса судна. Используют как составную часть авторулевого.

        Грейферы — приспособления для захвата грузов.

        Грот-мачта — следует за носовой мачтой, у многомачтовых судов отличаются порядковым номером.

        Клипер — быстроходное парусное или парусно-паровое судно.

        Клюз — отверстие в палубе для пропуска якорной цепи.

        Кокпит — на корме специально огороженное место для размещения пассажиров и хранения грузов.

        Комингс — окаймление отверстия в палубе судна, например грузового или сходного люка. Выполняется из стальных листов или деревянных брусьев.

        Линь — судовой трос для такелажных работ.

        Нактоуз — место установки компаса.

        Оверштаг — поворот парусного судна на другой галс носом против встречного ветра.

        Перлинь — трос кабельной работы толщиной от 4 до 6 дюймов.

        Релинги — горизонтальные стальные прутья круглого сечения, идущие в 3 -4 ряда у леерного ограждения.

        Рол-трейлер — грузовая платформа на колесах для погрузки и транспортировки груза.

        Спарки — прозвище радиста на английских судах.

        Твидек — межпалубное пространство во внутренней части корпуса сухогрузного судна (ниже верхней палубы).

        Фальшборт — продолжение бортовой обшивки выше палубы.

        Фальшкиль — дополнительный киль у яхты.

        Фок-стаксель — косой парус на фок-мачте.

        Фок-мачта — носовая мачта.

        Шпигаты — отверстия в палубе для удаления воды за борт.

        Повесть современного канадского писателя Ф. Моуэта «Шхуна, которая не желала плавать» рассказывает о веселых и печальных приключениях экипажа шхуны «Счастливое Дерзание» в канадских территориальных водах. Тонкое описание природы островов, покоряющая сердце отвага путешественников, крепкий морской юмор не оставят читателя равнодушным.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к