Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Маутнер Фриц: " Ксантиппа " - читать онлайн

Сохранить .
Ксантиппа Фриц Маутнер

        Ксантиппа — жена греческого философа Сократа, известная своим плохим характером. Её имя стало нарицательным для сварливых и дурных жён.
        Впрочем, в оправдание Ксантиппы, надо вспомнить и то, что этой женщине очень трудно было понять те цели, которые странный ее супруг преследовал в жизни. Он был, действительно, великий мудрец, но внешнее его поведение могло казаться сплошным сумасбродством.
        И хотя Ксантиппа мало извлекла для себя пользы от ясной мудрости своего знаменитого супруга, но всегда была ему верна и поддержала его в последние минуты его жизни.

        Фриц Маутнер
        Ксантиппа

        I

        После смерти своего знаменитого супруга Аспазия провела положенные шесть месяцев траура в полном уединении в доме, где умер великий Перикл. Окруженная лишь свитками и нотами, коротала время прекрасная Аспазия, но вот полугодовой срок миновал и она, удовлетворив требования приличий, готовилась снова появиться в свете. Хотя лишь немногие афинские богачи-подагрики помнили ее бурную молодость, однако она настолько сохранила свою красоту, что все добропорядочные женщины Афин питали к ней непримиримую ненависть.
        Мужчины, напротив, держались иного мнения. К чести Аспазии надо сказать, что к ней благоволила не одна золотая молодежь, но и вышеупомянутые богатенькие старцы. При взгляде на пленительную вдовушку, они тотчас же забывали свою болезнь. Со времени вдовства, у Аспазии не было недостатка в женихах.
        В числе прочих искателей ее руки был и один скульптор. Звали его Сократом. Всему свету, кроме самого Сократа, было известно, что Аспазия смеется над его любовью и терпит этого поклонника, давно перешагнувшего юношеский возраст, только ради его остроумной веселости. Этот человек обладал каким-то неодолимым очарованием; все невольно подчинялись ему, часто негодуя и возмущаясь против такого подчинения. Пока он был рядом, присутствующие платили мудрецу дань почтения, но стоило Сократу показать спину, как его поднимали на смех, потешаясь над неказистой внешностью и чудачествами бедного скульптора.
        В сорок лет Сократ облысел; только на затылке у него вились длинные темно-каштановые кудри. Очень низкий ростом и уже с порядочным брюшком, он не ходил, а как бы приплясывал на своих поджарых ногах с необыкновенно длинными ступнями. Большие блестящие глаза Сократа имели неприятное свойство выпучиваться в минуты волнения; это портило красоту его благородного лба; маленький вздернутый нос почти исчезал между толстыми щеками, а широкий рот и толстые губы довершали безобразие чудака. Аспазия держала у себя прехорошенькую служанку, в Афинах про нее ходил слух, что она перецеловалась со всеми горожанами, достигшими юношеского возраста; один безобразный скульптор не удостоился такой чести.
        И вот однажды Сократ явился к Аспазии. Стоял удушливо жаркий день. Усевшись возле хозяйки, гость сначала погрузился в созерцание своих довольно неопрятных ногтей, а потом сложил руки на толстом брюшке и сказал:
        — Вам уже давно известно, что я в вас влюблен. Положим, с моей стороны это очень неблагоразумно, но любовь и благоразумие — два таких понятия, которых и самому Гомеру не удалось бы сочетать в гекзаметре. Однажды мне пришло в голову сделать статую прелестной Афродиты в тот момент, когда она дает пощечину мудрости в образе Афины-Паллады. Однако вернемся к делу: итак я влюблен. Конечно, я пришел сюда не за тем, чтобы сделать любовное признание, потому что, во-первых, это вас не касается, а, во-вторых, мои чувства вам давно известны; но я, намерен на вас жениться, а это вы уж непременно должны узнать. Я долго размышлял над самим понятием брак и пришел к тому заключению, что супружество в том виде, как оно существует у нас, крайне тягостно и стеснительно для обеих сторон; по-моему, оно противно природе средних людей, к которым я причисляю и себя. Поэтому брак с молоденькой, неиспорченной девушкой, легкомысленно решившейся отдать мне свою руку, был бы для меня великим бедствием. Между тем вы уже успели пережить годы юношеских самообольщений: В обществе знатных друзей, художников и царственных особ, вы
познакомились со всеми радостями жизни и теперь наслаждаетесь спокойным существованием вполне удовлетворенного человека. Во время болезни моего друга Перикла, вы показали себя терпеливой сиделкой. Но самое главное то, что с вами можно перекинуться разумным словом. Сопоставив все это, я подумал: почему бы мне на вас не жениться?.. Вам, пожалуй, кажется странным, что я так колеблюсь принять решение, подсказанное только одной любовью. В сущности я хочу убедить более самого себя, чем вас, в благоразумии задуманного шага и сильно побаиваюсь, не ослепляет ли меня в данном случае моя страсть. Ведь она, порой, наталкивает на ложные выводы. Но дело в том, что я становлюсь нормальным человеком только рядом с вами и бываю печален, глуп, нездоров, когда вас нет. Итак, сделайте меня веселым, мудрым и здоровым: будьте моей женой!
        Стоило послушать, как дрожал голос мудреца во время его убедительной речи, чтобы понять, почему Аспазия не прервала этого признания в любви. Она молча сидела перед ним, удерживая дыхание, готовая разразиться гомерическим хохотом. Скульптор тем временем овладел ее рукой, и Аспазия почувствовала невольный прилив малодушия. Пожалуй, она склонилась бы даже в его объятия, чтобы утешить добряка в своем отказе, если бы в эту минуту не раздались чьи-то громкие шаги; и в комнату не вошел нежданный посетитель. Гость извинился за свое появление без доклада, но его самоуверенная мина говорила, что он считает себя вправе обойтись без этой условности и если извиняется, то лишь по привычке к тонкому обращению. Это был жрец храма Геры, Ликон, финикиянин родом. Ликон был еще и сватом. Видя его фамильярность с красавицей Аспазией, Сократ покраснел от гнева. Между тем хозяйка дома с живостью поднялась с места, ласково поздоровалась с гостем, посмотрела на него вопросительным взглядом и весело засмеялась, когда тот многозначительно кивнул ей головой, как будто говоря: «все устроилось отлично».
        Потом Аспазия повернулась к новому просителю ее руки и воскликнула:
        — Ваше предложение, любезный Сократ, делает мне большую честь, только вы опоздали. Но в знак моего доверия и дружбы я сообщаю вам первому новость, которая, может быть, уже с завтрашнего дня будет занимать все Афины. Я выхожу замуж за торговца шерстью Лизикла. Заранее приглашаю вас почтить своим присутствием свадебный пир. Нам следует оставаться друзьями. Кто знает, пожалуй, потом, сделавшись супругой Лизикла, я еще увлекусь вами не на шутку!
        Сократ тем временем успел овладеть собою. С насмешливой улыбкой пожал он протянутую ему руку и произнес:
        — Ах, как мне хотелось бы теперь узнать, сколько овец составляют эквивалент прелестной и умной женщины! Пускай мудрый Лизикл скажет откровенно, какое число этих кротких животных ему пришлось остричь, прежде чем он осмелился просить руки мудрой Аспазии. С моей стороны глупо презирать его. Кто нашел средство добиться вашей благосклонности, тот, конечно, достойнее вас. Теперь я опять заживу по-старому и попытаюсь приучить себя к мысли, что мне суждено скоротать век холостяком. Это будет не легко, потому что я целые месяцы мысленно готовился к браку. Прощайте и смейтесь, сколько душе угодно, за моей спиной.
        Однако Аспазия ни за что не хотела отпускать Сократа. Она так долго упрашивала его остаться, что он, наконец, уступил ее просьбам. Тогда хозяйка принялась расспрашивать Ликона, согласился ли торговец шерстью на все поставленные ею условия; затем прочитала проект брачного контракта и пожелала узнать мнение Сократа на этот счет. Но отвергнутый жених решительно отказывался рассуждать по этому вопросу, после чего Ликон заметил с некоторой обидой:
        — Оставьте его, госпожа. Философствующий скульптор считает недостойным себя снизойти до разговора с каким-то жалким брачным агентом. Я уверен, что он не уважает во мне даже духовное лицо.
        — Ошибаетесь!  — возразил Сократ.  — Вы справедливо попрекнули меня философским дилетантизмом. Сознаюсь, что мне приятнее быть хорошим философом, чем плохим скульптором. И ни одна профессия не касается так близко настоящего философа, как профессия устроителя брачных союзов. Ведь когда мы философствуем, вся наша работа клонится к сочетанию двух понятий, которые очень часто противятся этому. От сочетания понятий происходят новые понятия, как у людей являются плоды супружеских союзов, причем, однако, этот результат,  — как часто бывает и в браке между людьми,  — приносит пользу одним сватам и повивальным бабкам, вместо самих вступающих в брак. Поэтому я сочту за честь, если меня станут сравнивать со сватом или акушеркой.
        Жрец скорчил любезную улыбку; Аспазия засмеялась.
        — Ваша ирония, милейший Сократ, к сожалению, всегда имеет двоякий смысл,  — поспешно произнесла она.  — Но вам следует покороче познакомиться с Ликоном. Пускай он, не медля, отыщет для вас жену и притом безвозмездно; Лизикл заплатит ему такой большой гонорар, что он может оказать мне эту маленькую услугу.
        Ликон сделал протестующий жест.
        — Вы называете «маленькой» услугой хлопоты по отысканию жены для Сократа?!  — воскликнул он.  — Да любого афинянина несравненно легче женить, чем его. Какие у него достоинства? Физическая красота? Поднесите ему зеркало и спросите его самого… Затем, разве он богат или по меньшей мере обеспечен? Духовный сан позволяет мне быть откровенным, а как брачный агент, я тем более должен говорить прямо. Итак, скажем без околичностей, что у Сократа столько же таланта к скульптуре, сколько у совы — к игре на флейте. Правда, ему приходят порой счастливые идеи и он отлично умеет отзываться о чужих произведениях. Но стоит ему взять самому в руки резец, как он оказывается таким же профаном в искусстве, как простой рабочий, дробящий камни на мостовой. Чтобы сделаться простым каменотесом, этот господин чересчур важен, а для скульптора он слишком умен и сумасброден. Что же касается его обхождения, то вы сами знаете любезность Сократа лучше меня. Он еще может пригодиться в богатом доме, где хозяева держат прихлебателей, умеющих рассказывать смешные истории. Будет его терпеть и светская женщина, которая вечно любит
задавать вопросы, так что и десять человек не в состоянии ей ответить. Но ведь жена — совсем другое дело. Она ищет в муже трудолюбивого, скромного, добродетельного товарища жизни, способного сочувствовать ее мелким заботам и горестям. Этот же господин, со своею праздностью, чванством и парением в заоблачных сферах, обещает быть пренесносным в супружеской жизни. Люди моей профессии — поверьте — безошибочно угадывают все это заранее.
        Сократ, по-видимому, даже не слушал Ликона. Но когда тот закончил, он повернулся к нему и произнес:
        — Ну, не говорил ли я, что ремесло брачного агента имеет много общего с призванием философа? Если мне вздумается написать о браке, я предварительно поучусь у вас. Большое вам спасибо за меткую характеристику моей личности. Вы убедили меня в собственном ничтожестве. Прошу прощения у Аспазии и отказываюсь от всякой мысли о женитьбе.
        Однако хозяйка дома заспорила с Ликоном; она привела некоторые, забытые им, положительные черты Сократа: его непоколебимое спокойствие, физическую силу и еще многое другое, что пришло ей в голову. Жрец только снисходительно улыбался, но когда Аспазия польстила его тщеславию, назвав первым брачным агентом в Афинах, и прибавила, что он обязан, для поддержания своей громкой славы, отыскать жену такому несчастному человеку, как Сократ, он многозначительно подмигнул и умолк с самым таинственным видом. Очевидно, у него было что-то на уме. Аспазия принялась его расспрашивать, и тут Ликон заговорил, оглядывая покровительственно бедного скульптора:
        — Чтобы женить этого чудака, нужно подыскать ему редкую женщину. Во-первых, она должна быть одинока, иначе родные воспротивятся такому безрассудному браку. Она должна иметь состояние,  — чтобы им обоим не умереть с голоду; должна быть здорова и уравновешенна, потому что ей предстоит много неприятностей с подобным супругом. Она должна обладать умом. Ведь Сократу захочется порой с нею беседовать. А, сверх всего этого, от нее требуются миловидность, молодость, кроткий характер и хорошее воспитание. О, Боги, разве не жалко отдать такой редкий цветок этому человеку?! Но я знаю девушку со всеми вышеупомянутыми достоинствами и намерен осчастливить Сократа, сосватав их! Помните однако, о, высокочтимая Аспазия, что это делается из расположения к вам и при одном условии. Ее зовут Ксантиппа и она сирота. Отец ее был воином, имел состояние, но его убили три года назад, в самом начале войны. Девушка отлично воспитана и будет образцовой хозяйкой, если Сократ сумеет с нею обходиться. Говорю вам, что это настоящий драгоценный камень-самородок.
        — Следовательно, с моей стороны было бы глупо шлифовать его,  — флегматично заметил Сократ.  — Ведь для обладателя сокровища безразлично, блестит ли оно на солнце; любителей же привлекает именно искусная грань и игра драгоценных камней.
        — Итак, скажите: согласны вы или нет?  — воскликнул жрец.
        — Я должен сперва посоветоваться на этот счет со своим маленьким демоном,  — с невозмутимой серьезностью сказал Сократ.
        Ликон откланялся, предварительно получив несколько поручений Аспазии к ее жениху. Однако, в дверях он обернулся и крикнул еще раз: — Не раздумывайте долго, Сократ! Такую невесту, как Ксантиппа, легко могут у вас отбить, да и мне самому следовало бы требовать для нее большего.
        — Кстати,  — торопливо заметила Аспазия,  — в чем заключается ваше условие? Я должна взять на себя практическую сторону вопроса, потому что Сократ опять витает в облаках.
        — Ах, сущие пустяки! Я желаю получить за труды большой бюст Геры, стоящий в его мастерской.
        — Как, вы хотите приобрести работу Сократа? После столь резкой критики его художественного таланта?
        — Его Гера отдает седою древностью и мы выдадим ее за священное чудодейственное изваяние героических времен.
        И Ликон со смехом удалился.
        Оставшись снова с глазу на глаз с Сократом, Аспазия некоторое время молчала, посылая в его сторону кокетливые взгляды из-под полуопущенных ресниц. Однако, ей ничего не удалось прочесть на спокойном лице скульптора, и хозяйка задала вопрос:
        — Ну, что же советует вам ваш маленький демон, на которого вы постоянно ссылаетесь, когда хотите нас провести?
        — Этого я и сам еще не знаю. Только из моих последующих действий обнаружится, в чем заключался его совет. Если бы он был настолько добросовестен, чтобы высказывать прямо свое мнение, то этот малый, направляющий мою волю, не отличался бы демоническими свойствами. На этот раз я могу только надеяться, что он великодушно избавит меня от всяких помыслов о женитьбе. Сегодня я многому научился, дорогая Аспазия, а моя голова хорошо запоминает полезные уроки. Во-первых, я узнал нечто совершенно для меня неожиданное, а именно то, что мы сходимся в одном вопросе с торговцем шерстью Лизиклом — ведь и он, подобно мне, считает вас самой прелестной и привлекательной женщиной в Элладе. Во-вторых, я узнал из верного источника, что давно подозревал и сам: что в искусстве я — жалкий профан, а моя наружность внушает отвращение женщинам. Но так как я — я, то мне поневоле надо мириться со своей долей. Скульптуру я брошу, чтобы не уродовать мрамор, но тогда я еще глубже погружусь в свои умствования и от этого еще больше обнищаю, а для женщины окончательно стану пугалом. Что же касается моих любовных помыслов, то они
рассеялись, как дым. Второй Аспазии, сколько мне известно, не сыщешь, а, между тем, она одна подходила мне в силу контраста. Знайте, если бы что-нибудь могло сделать вас еще прекраснее, чем вы есть, так это маленькое сумасбродство в моем духе.
        Аспазия спокойно выслушивала похвалы Сократа. Потом она сделала попытку образумить своего друга. Предложение жреца, действительно, выгодно и слова Ликона, по крайней мере, следует серьезно обдумать.
        — Ваше намерение жениться на мне,  — заключила Аспазия,  — очевидно было промахом со стороны маленького демона. Мы, экзотические женщины, можем делать счастливыми только тщеславных мужчин. Перикл был тщеславен и гениален, поэтому я досталась ему. Лизикл тщеславен и глуп, пускай же ему достанется стареющая Аспазия. Но вы, милейший Сократ, к счастью, не сознаете своих высоких достоинств. Тщеславие вам совершенно чуждо. Поэтому предоставьте экзотическим растениям блистать в зимних садах у знатных людей и возьмите себе для домашнего обихода скромную фиалку, которая будет цвести у вашего семейного очага. Вам нужна жена, которая бы стряпала для вас, звала вас к столу, когда вы позабудете о еде, чинила ваше платье, и укладывала вас в постель, когда вы вздумаете созерцать звезды. Я непременно повидаю, ради вас, эту Ксантэ… или Ксантиппу? И, если она мне понравится, я вас на ней женю. Могу ли я быть вам — полезной еще чем-нибудь, любезный Сократ?
        — Может быть, почтенный Лизикл по вашей просьбе уступит мне шерстяную фуфайку по оптовой цене? Тогда я постараюсь с ним подружиться.
        После этого, чудаковатый скульптор окончательно отдался бездействию, слоняясь по театрам и кабачкам, и еще чаще поражая добрых людей своими неожиданными вопросами и загадочными ответами. Между тем Аспазия хлопотала за него с большим усердием. Ей пришлось еще не раз переговорить с Ликоном и эта добрая душа настояла, чтобы жрец познакомил ее с Ксантиппой.
        Невеста, которую прочили Сократу, жила в маленьком имении, разоренном во время войны, недалеко от города, и работала без устали, стараясь привести в порядок свое расстроенное наследственное хозяйство. Аспазия явилась к ней под предлогом аренды ее имения и была поражена статной фигурой, правильными чертами и ясными, умными глазами девушки, которая сумела рассказать ей все нужное насчет своего хозяйства очень толково и в немногих словах. Только в ту минуту, когда Ксантиппа собралась проводить посетительницу до ворот, Аспазия заметила, что та слегка прихрамывает на левую ногу.
        Вечером Аспазия в шутливом тоне напомнила жрецу об этом недостатке Ксантиппы.
        — А что же, вы хотели бы для вашего Сократа невесту без всякого изъяна?!  — почти с гневом воскликнул Ликон.  — Да он должен благодарить судьбу, что получит жену только с одним пороком.
        Сам же Сократ выслушал довольно равнодушно сообщение своей приятельницы, а когда Аспазия упомянула о маленьком недостатке Ксантиппы, он заметил:
        — Только из-за этого я, пожалуй, не прочь на ней жениться: хромая жена, по крайней мере, не сумеет всюду бегать за мужем.
        Хотя Сократ постоянно отшучивался, когда его спрашивали, намерен ли он в самом деле жениться на Ксантиппе, Аспазия продолжала дело сватовства, вполне уверенная, что предположенная женитьба составит счастье ее чудаковатого друга. Сократ бесспорно нуждался в близком существе, которое принимало бы на себя все материальные заботы о нем, тогда как он безо всякой нужды взвалил бы на свой плечи заботы об отвлеченных материях. Для этой цели годилась только одна женщина, и вдова Перикла считала своим долгом устроить их свадьбу в знак своей дружбы к отвергнутому поклоннику. К тому же, все собранные сведения о прежней жизни Ксантиппы были в ее пользу, и Аспазия решила, что Сократу, с его привычкой пускаться в отвлеченности, нельзя отыскать лучшей подруги жизни. Сирота Ксантиппа слыла рассудительной, трудолюбивой девушкой твердых правил, степенной и серьезной. Хотя ей минуло уже двадцать лет, ни один юноша не мог похвастаться ее благосклонностью; она, по-видимому, была даже совершенно равнодушна к мужчинам. Вдобавок ко всему, девушка отличалась щепетильной аккуратностью, а это служило порукой, что она
прекрасно устроит бестолковое хозяйство Сократа.
        Собрав о невесте все эти сведения, Аспазия решила познакомить Ксантиппу со своим другом. Самый удобный случай к их знакомству представлялся накануне ее собственной свадьбы на веселом пиру. В этот вечер в доме Аспазии должны были собраться почти все Афины, что давало возможность хозяйке дома, не возбуждая лишних толков, ввести в общество никому неизвестную молодую девушку. Ксантиппа была отчасти польщена таким вниманием афинской львицы. Само собой разумеется, что ни одна из знатных афинянок не присутствовала на этом вечере, зато здесь было много девиц более чем сомнительной репутации, в самых эксцентричных туалетах, а такой подбор дамского общества скорее содействовал всеобщему веселью, чем нарушал его. Собравшиеся мужчины и не ожидали ничего иного; они были очень довольны, что могут держать себя без стеснения, говорить что угодно. Почти каждый из них жил у себя дома в атмосфере показной добродетели и радовался возможности отбросить в сторону лицемерное ханжество. Впрочем, в числе гостей Аспазии находились и солидные люди; их присутствие поневоле удерживало остальных в известных границах, по
крайней мере, до полуночи. Крупные тузы с хлебной биржи втихомолку осуждали между собой свободу разговоров в салонах знаменитой куртизанки, но когда сами принимались шутить с какой-нибудь танцовщицей, то всякий раз заходили слишком далеко. Здесь не было недостатка и в богатых землевладельцах; те перебрали с самого начала пира; некоторые юноши из аристократов пробовали было фамильярно обращаться на празднике со своими подругами, но прекрасные глаза хозяйки дома строго следили за всем, не допуская лишних вольностей; со свойственным ей тактом, Аспазия выдвинула на первый план художников и ученых, составлявших большинство в мужском кругу, и эти люди сумели задать хороший тон веселому общему разговору.
        Впрочем, невесту нельзя было упрекнуть в излишней щепетильности. Когда скульпторы и живописцы оживляли свои толки об искусстве, выбирая для наглядных демонстраций то роскошный стан, то ручку или ножку одной из присутствующих дам; когда исполняли более чем игривую песенку, когда софисты выступали в защиту какой-нибудь новой теории, например, о свободе любви, горячо отстаивая свое мнение,  — глаза прелестной хозяйки вспыхивали и смеялись. Ее жених поневоле корчил кисло-сладкие улыбки, из боязни потерять перед самой свадьбой пленительную невесту.
        Между тем, никто из гостей не удостаивался стольких знаков ее внимания, как Сократ. Он явился на пир довольно поздно, в будничном платье и, не поднимая глаз на Аспазию, пожелал жениху такого же счастья, каким наслаждался великий Перикл. Никто не заметил на лице Сократа ни малейших следов печали о потере невесты. С самым спокойным видом расхаживал он по зале, толковал с учеными о науках, с художниками об искусстве, с танцовщицами о танцах, вставляя свои острые словечки. Оригинальные шутки этого невозмутимого философа отличались неожиданностью. В первую минуту они ошеломляли человека, но Сократ удалялся, прежде чем тот успевал опомниться, и только позднее осмеянный догадывался, что попал впросак.
        Завидев чудака, желчный драматург Аристофан крикнул ему издали:
        — А почему это, почтенный Сократ, вас не было сегодня на жертвоприношении Гере?
        Сократ приблизился к нему и сказал:
        — Позвольте мне присесть возле вас; я не хочу громко разговаривать о вещах, которые удобнее повторить двадцать раз наедине одному лицу, чем высказать однажды в присутствии двадцати свидетелей. Я не был сегодня на жертвоприношении Гере потому, что эта богиня не импонирует мне ни в каком отношении. Как самостоятельное божество, она состоит лишь покровительницей браков. Я же холост и не признаю ничего священного в этом сомнительном установлении; следовательно, мне нечего бояться мщения Геры. Положим, следовало бы почитать ее, как супругу отца богов, Зевса. Но тут опять у меня возникает сомнение. Если Зевс, как утверждают, действительно взял себе в жены эту сварливую женщину, то в данном случае он обнаружил всякое отсутствие не только свойственной богам премудрости, но, по нашим человеческим понятиям, даже и здравого смысла. Уже за один такой поступок Зевс не достоин почитания. Когда же мне приходится любезничать с дамой ради ее мужа, а этот муж кажется человеком подозрительным, я обыкновенно не обращаю внимания на жену, и вот вам причина моего сегодняшнего отсутствия. Вы же, любезный Аристофан, в
сущности должны смертельно ненавидеть эту богиню. Ведь если бы все супружества, как она того желает, были счастливы, драматургам пришлось бы умереть с голоду.
        — Вас следовало бы предать суду за богохульство!  — со смехом воскликнул Аристофан.
        — Может быть, так и случится,  — хладнокровно возразил Сократ,  — но это, все-таки, не изменит сути вопроса.
        В эту минуту, в комнате раздался какой-то шум. Гости бросились туда и увидали перед собою юного Алкивиада, кумира всех танцовщиц, только что поправившегося от полученной в бою раны. Чуть не плача от досады, он приступил к хозяйке, требуя удовлетворения за полученную обиду. Левая щека его пылала, как зарево, на ней был ясно виден отпечаток пальцев. Какая-то молоденькая девушка, одетая не лучше служанки, оказалась виновницей неприятного происшествия. Она ударила Алкивиада за то, что тот позволил себе маленькую вольность с нею. Дерзкая девчонка! Аспазия должна тотчас рассчитать ее; тогда великодушный Алкивиад, пожалуй, смилостивится над дурочкой и найдет ей место получше — в своем собственном доме.
        Сократ выступил в качестве примирителя.
        — Но почему же вы не ударили девчонку в свою очередь?  — спросил он с большим участием.
        — Подобный вопрос может задать только мой учитель! Да разве мужчине прилично бить слабую женщину?
        — Отчего же нет? Разве мужчине с женщиной нельзя затеять обоюдной драки? Ведь у вас обоих есть кулаки?
        — Видите ли, почтенный Сократ, люди дерутся ради чести, а какой же чести можно ожидать от женщины?
        — Тогда нельзя получить от нее и оскорбления; ведь как то, так и другое черпается из одного источника. На мой взгляд, эта девушка сильно дорожит своею честью, раз она защищала ее от неотразимого Алкивиада. Если же она умеет постоять за свою честь и вовсе не отличается слабостью,  — доказательством чему служит герб, запечатленный на ланите героя, значит,  — поединок с нею, пожалуй, имел бы не меньше смысла, чем поединок с мужчиною.
        — Делайте с ней, что хотите — воскликнул Алкивиад,  — хоть женитесь на ней, если есть охота. Я ошибся в этой злючке, но теперь рассмотрел, что она хромая.
        Тем временем, несколько молодых женщин окружили странную гостью, которая так резко возмутилась ухаживанием мужчины; это было вовсе не в нравах здешнего общества. Приятельницы хозяйки восторгались благородным негодованием незнакомки, которая без устали рассказывала, как нахальный молодой человек сначала без церемонии рассматривал ее в упор, потом дерзко подмигнул, и наконец обнял ее. На такую наглость последовал быстрый и внушительный ответ.
        Слушая деревенскую невинность, говорившую почти простонародным языком, дамы посмеивались втихомолку и в то же время не без зависти посматривали на ее прелестную шейку, соблазнившую Алкивиада. Особенно горячилась по поводу случившегося долговязая Таргелия.
        В молодости ей удалось с грехом пополам подкупить только очень немногих мужчин своей претензией на ученость, потому что ее внешние свойства не пленяли никого; в старости она сделалась святошей и теперь потешала общество своим лицемерным негодованием.
        — Эти молодые аристократы воображают, что им все позволено! Отец Алкивиада поступал со мною еще хуже, чем сын поступил сегодня с вами. Но, конечно, я охотнее допускала, чтобы он в таких случаях касался меня самой, а не моей одежды, потому что «стыд остается в одеждах», по выражению Феано.
        Молодая девушка покраснела и в замешательстве осмотрелась вокруг. Тут Сократ подошел к долговязой Таргелии, лукаво грозя ей пальцем.
        — Вы забываете, милейшая,  — сказал он,  — что Феано говорила об отношениях супругов, когда произнесла это изречение; смысл же его таков, что и жене необходимо постоянно ограждать свою женскую стыдливость одеждами. Но, если уж вы заговорили о стыде, мне хотелось бы расспросить вас о сущности этого чувства, проявляемого все реже и реже нашими женщинами. Достаточно ли у вас твердая память, чтоб вы могли сообщить мне что-нибудь о нем?
        Смеясь и браня Сократа, женщины понемногу разошлись. Скульптор остался наедине с противницей Алкивиада.
        — Могу ли я присесть возле вас?  — начал он.  — Вы должны мне объяснить причину своего гнева. Сознайтесь откровенно: из какого побуждения оскорбили вы моего легкомысленного юного друга? Руководила ли вами смешанная с завистью досада, что он своей бесцеремонностью как бы поставил вас ниже остальных, роскошно разодетых дам? Или вас взбесило его волокитство, к которому вы не привыкли и которого поэтому не сумели оценить по достоинству?
        — У меня не было времени соображать,  — отвечала девушка,  — к тому же я слишком глупа для таких рассуждений. Он забылся, и я его ударила. У нас в деревне всегда так делают.
        — Прекрасно; однако, если вы желаете играть видную роль в афинских салонах, а по своей наружности вы имеете полное право рассчитывать на успех — вам необходимо брать пример с других дам. Кто хочет сделать карьеру на этом пути, тот не должен выходить из себя и драться при первом поползновении на любезность со стороны мужчины. Немножко сдержанности, время от времени веселый отпор на словах — это другое дело. Мужчины даже любят своенравных красавиц, и неподатливость в женщине только сильнее привлекает их. Но при этом надо подавать им надежду, что в конце концов они восторжествуют над вашей женской слабостью; в противном случае, ухаживатели отвернутся и скажут: «зелен виноград!» Если же вы не наделены от природы гибкостью характера и не умеете притворяться когда нужно, то сердитой, то ласковой и влюбленной, вам ни за что не сделать себе карьеры. По крайней мере, таково мнение, преуспевающих в здешнем кругу.
        — В чем же это они преуспевают?  — простодушно спросила девушка, с удивлением взглянув на скульптора своими серьезными серыми глазами.
        Сократ, которого трудно было сбить с толку, долго мерил фигуру своей соседки недоумевающим взглядом, прежде чем ответить. Наконец он спросил:
        — Как же вы сюда попали, если вам неизвестна главная цель прекрасных подруг Аспазии?
        Девушка сообщила ему, что зовут ее Ксантиппой, что Аспазия хотела арендовать у нее маленькое именьице и привезла ее сюда, чтоб она повеселилась. Но Ксантиппа нашла очень мало удовольствия в гостях: в комнатах страшная духота и все присутствующие до того учтивы между собою, что их обращение не может быть приятным. Она же не умеет лгать, а потому сейчас накинет свой платок и уйдет домой. Ей нечего бояться: привязываются же здесь к женщинам пьяные мужчины, а хуже этого не может случиться и на большой дороге в ночную пору.
        Сократ с минуту помолчал, затем задумчиво прибавил:
        — В таком случае, милая Ксантиппа, мы совершенно с вами сходимся. Я также чувствую себя чужим в этом обществе, где каждый старается быть или казаться не тем, что он есть; я же не в силах найти под этими личинами истину, которую постоянно ищу. Между тем, для меня нет большего удовольствия, как искание истины. Но до сих пор мне также мало удалось найти ее, как и другим; следовательно, я не знаю, заключается ли в ней приятное или неприятное; тем не менее, поиски ее приносят мне наслаждение; вероятно, в них-то и заключается главная прелесть. Однако, все же они тяжелы для человека, и только любовь к правде поддерживает его в этих трудах. Может быть, для вас искание истины и не составляет величайшего счастья жизни, но вы должны любить правду также сильно, как я, потому что ложь вам ненавистна. Значит, мы созданы друг для друга, так как любим одно и то же. Согласны ли вы сделаться моей женой?
        Хотя Сократ говорил это очень серьезно, Ксантиппа, смеясь, окинула взглядом его неуклюжую фигуру и воскликнула:
        — Для того чтобы жениться, не нужно любить одно и то же, а как раз наоборот!  — как говорят добрые люди. Прощайте. Пропустите меня, пожалуйста; вы также назойливо пристали ко мне, как и ваш красивый молодой друг; только ваши приемы деликатнее.
        И она выскользнула из комнаты.
        Желая пройти в большую залу, Сократ наткнулся на хозяйку дома, которая только что успокоила Алквиада и теперь собиралась сделать выговор молоденькой гостье, нарушительнице всеобщего веселья. Она спросила Сократа, куда девалась девушка, виновница скандала.
        — Если вы говорите о хорошенькой Ксантиппе,  — сказал он,  — то, по-моему, она лучше и честнее большинства присутствующих здесь ваших приятельниц.
        Аспазия попросила скульптора пойти с нею, чтобы остановить беглянку.
        Они нашли Ксантиппу у выхода, где она закутывала платком плечи и голову, собираясь уходить.
        Аспазия загородила ей дорогу и воскликнула:
        — Вы должны немедленно узнать, что я пригласила вас к себе в дом с добрыми намерениями. Вот это мой друг, скульптор Сократ, знаменитый человек у нас в Афинах. Он желает на вас жениться.
        Ксантиппа, вероятно, приняла сделанное ей раньше предложение за шутку, потому что теперь, встретив вопросительный взгляд Сократа, почувствовала внезапную робость. Девушку бросило в дрожь при мысли, что этот малорослый толстяк будет ее мужем. И все-таки у нее не хватило духу сказать: «нет». В первый раз со смерти отца, она осознала весь ужас одиночества и робко, почти с мольбою прошептала, обращаясь к Аспазии:
        — Ведь я сирота!
        — Потому-то вы и должны сами решить свою судьбу,  — жестко заметила Аспазия. Потом она попросила скульптора дать ей завтра ответ и, оставив их вдвоем, вернулась к своим гостям.
        Сократ предложил девушке проводить ее домой, говоря, что дорогой легче разговориться; к тому же он считал своей обязанностью защищать девушку, которая, может быть, в скором времени сделается его женой.
        Они прошли уже довольно большое расстояние от дома Аспазии, как Ксантиппа заметила, что ее спутник забыл свой плащ и шляпу.
        — Из этого одного вы можете видеть, что я за человек!  — весело воскликнул Сократ.
        Он сказал ей, что здоров душой и телом и не обращает никакого внимания на мелкие неудобства жизни. Поэтому из него должен выйти самый непритязательный, терпеливый муж. Но зато он непрактичен, не понимает иногда самых простых вещей, рассеян, любит погружаться в размышления и только в этом обнаруживает примерное прилежание! Нимало не смущаясь, он начертил невесте свой портрет, руководствуясь беспощадными суждениями Ликона о его особе. Они уже дошли до имения Ксантиппы, а Сократ все еще не закончил говорить о своих недостатках.
        У молодой девушки проступили даже слезы при мысли о том, что ее сватают за такого ужасного человека. Но вместе с тем она почувствовала невольное благоговение к нему за его редкий дар слова. «Как хорошо сделаться женою такого мудреца!» — мелькнуло у нее в голове. Ксантиппа распрощалась со своим провожатым, пожелав ему спокойной ночи, однако не дала никакого ответа на его предложение.
        Сократ два раза смерил расстояние от города до имения и обратно, не придя ни к какому решению относительно затеянной им женитьбы. Утро так и застало его на большой дороге. Тогда он повернул к своему жилищу, бормоча про себя.
        — Нам, мужчинам,  — бормотал Сократ,  — никогда не удастся основательно изучить женщин. Возьмите хоть самых сумасбродных из наших лириков: без женщин они не могут ступить шагу, а также расходятся между собою в мнениях по вопросу: следует ли жениться, или нет. В лучшем случае, брак — это игра в неподтасованные кости. Тут не поможет никакая осмотрительность — все решается жребием. Проще всего было бы погадать на пуговицах — жениться мне или нет. Жаль, что на моем плаще их нет, да если бы и были, то давно бы оторвались. Вот будь у меня жена, и пуговицы, которые могли быть на моем плаще, были бы целы. Вывод отсюда ясен: надо взять себе жену.

        II

        Бедняжка Ксантиппа горько плакала в ту ночь и торжественно клялась не выходить за придурковатого скульптора; тем не менее, четыре недели спустя, она стала его невестой. Молодая девушка долго не могла преодолеть своего отвращения к нему, а он все раздумывал, затягивая сватовство. Однако его приятельница Аспазия не дремала. Она так красноречиво описывала Сократу преимущества брачной жизни вообще и достоинства Ксантиппы в частности, а невесте говорила с таким увлечением о знаменитости, редком уме и детской беспомощности Сократа, что ей удалось выманить согласие у обеих сторон, прежде чем и жених, и невеста успели окончательно проверить свои собственные чувства.
        Таким образом, вскоре была отпразднована и эта свадьба. Брачный пир, устроенный в доме Аспазии, хотя и не отличался пышностью, но прошел крайне весело. Лизикл произнес премилую речь, сочиненную для него супругой. Только под конец, когда торговец шерстью назвал себя «преданной сестрою» молодых — Аспазия в спешке позабыла, что речь готовится для мужа — торжественное настроение растроганных гостей перешло в бурную веселость. Гости хохотали и во время курьезной пантомимы; поставленной учениками Сократа. В ней было символически изображено могущество любви. Бедняжку Эрота преследовала брачными предложениями коренастая крестьянская девица, сыпавшая направо и налево полновесные пощечины. Чтобы избавиться от нее, шаловливый божок надел на себя маску ночной совы и вращал по сторонам чудовищными круглыми глазами, отворачиваясь только от своей преследовательницы. Та сначала испугалась, но потом самыми ласковыми жестами дала понять, что она узнала победителя сердец даже и под этой безобразной оболочкой. Тут Эрот сбросил с себя совиную голову и явился в маске Сократа. Девушка удвоила комические проявления
нежных чувств. Тогда бог сбросил с себя и вторую личину, и зрители увидели перед собою лучезарного Эрота. Влюбленная крестьянка застыла в восторженной позе. Наконец и одежда олимпийца полетела на пол, а перед публикой предстал смеющийся Алкивиад.
        Пир закончился непродолжительным возлиянием, во время которого Сократ без труда победил всех как в питье, так и в разговорах. Ксантиппа, в первый раз выпившая один стаканчик сладкого вина, к своему удивлению, заметила, какое магическое действие производят на слушателей смелые суждения и тонкость доводов Сократа. Тут она поняла, какая для нее честь праздновать свою свадьбу в доме знаменитой афинянки и как ей следует гордиться своим мужем,  — несомненно умнейшим человеком в этом избранном кругу.
        Все Афины чтили его, как мудреца, и молодая женщина мысленно дала обет признать Сократа с этого дня своим безусловным господином, быть ему доброй женой и мириться даже с его капризами, если они за ним водятся. Неказистая внешность мужа не отталкивала ее более: Ксантиппа никогда и не заглядывалась на красивых юношей; кроме-того, Сократ не был уродом, когда говорил. Например, когда он объяснял за свадебным пиром сущность любви, подзадоривая Алкивиада лукавыми замечаниями, что его Эрот бежал от женщины. Надо было видеть, как светились при этом его глаза умом, лукавством и добродушием! Каждая девушка могла потерять голову при взгляде на мужа Ксантиппы.
        Но вот наступило время подумать о возвращении домой. Сократ спокойно поднялся с ложа и взял под руку жену. Хозяйка шепнула что-то на ухо Ксантиппе. Лизикл выразил Сократу надежду часто видеть его с женой в доме Аспазии. Новобрачные отправились к себе; молодежь, пировавшая на свадьбе, провожала их. Сначала супруги молча шли впереди, прислушиваясь к шутливым песням веселых спутников. Но вот Сократ обернулся, выпустил руку Ксантиппы и бросил какое-то замечание насчет действия вина. Один из провожатых ответил ему необдуманной, задорной фразой. Философ тотчас воспользовался его оплошностью, чтобы вывести из этого поучение, и между мужчинами завязался громкий спор. Сократ овладел нитью разговора и принялся доказывать, что как позволительно много пить только тому, кто не скоро хмелеет, так и высшие задачи жизни может ставить себе лишь художник, писатель и государственный муж, потому что он сумеет с трезвой правдой и настойчивостью воспроизвести или осуществить то, что было воспринято им в бурный момент вдохновения. Увлекшись беседой, Сократ незаметно смешался с толпой гостей; Ксантиппа шла немного
впереди, совершенно одна, понурив голову и стыдясь, что идущая сзади молодежь заметит ее легкую хромоту.
        Дойдя до скромного жилища скульптора, она остановилась в нерешительности и взглянула с умоляющим видом на мужа. Только один Алкивиад обращал на нее внимание во время пути и теперь заметил, что щеки молодой женщины были влажны от слез.
        — Учитель,  — сказал он Сократу,  — вы заставляете дожидаться свою супругу.
        Сократ с улыбкой, кивнул головой, договорил до конца начатую фразу и повел молодую жену в свой убогий домик. На улице гости затянули песню, перещеголявшую своею бесцеремонностью все предыдущие. Один Алкивиад молча пошел своей дорогой.
        Проснувшись на следующее утро, Ксантиппа удивилась, видя, что она одна. Прежде всего новобрачная стала осматриваться в своем новом жилище. Результат этого осмотра был неутешителен. В комнате не оказалось ни одного цельного сидения, на кухне ни одного не растрескавшегося горшка. К счастью, домашняя утварь в имении, сданном в аренду, осталась в ее распоряжении. Ксантиппа решила сегодня же перевезти оттуда все необходимое.
        Весело принялась она за перевозку своего имущества. Даже при помощи служанки ей понадобилось несколько недель, чтобы привести в порядок запущенное хозяйство. Обе женщины возились с утра и до вечера: мыли скоблили, чинили. Наконец, все в доме было прибрано и блестело чистотой, к удовольствию молодой хозяйки.
        Только одно огорчало неутомимую Ксантиппу: Сократ, уходивший с утра из дому, возвращаясь по вечерам, не удостаивал ни одним одобрительным взглядом этих постепенных улучшений, превращавших заброшенную лачугу в благоустроенное и даже красивое жилище. Однажды жена, потеряв терпенье, насильно потащила его на кухню, чтобы Сократ полюбовался медной посудой, расставленной на полках и блестевшей, как золото. Но это зрелище нисколько не заинтересовало философа и он сухо заметил:
        — Медная ярь — один из самых сильных ядов. Причиняя жестокие боли, он даже не всегда убивает, что во всяком случае было бы маленьким удовлетворением за перенесенные мучения.
        — Но ведь эта медная посуда здесь только для красоты, а не для того чтобы готовить в ней кушанья!  — сердито воскликнула Ксантиппа.
        — Ах, вот как — для красоты! Скажи мне, милая Ксантиппа, разве кухня — храм, что ее следует украшать?
        — Скажи, по крайней мере, что тебя радует новое устройство нашего дома.
        — Да оно меня вовсе не радует,  — равнодушно возразил Сократ.
        Сначала Ксантиппу сердили такие разговоры, но потом она привыкла к неизменному правилу мужа — отвечать на все правдиво и серьезно даже в том случае, когда вежливость требовала от него только самой незначительной снисходительности. Целый день Сократ предоставлял ей хлопотать по хозяйству и распоряжаться домашними делами, а перед отходом ко сну затевал с ней поучительные беседы, во время которых жена часто сердилась, потому что Сократ вечно оказывался правым и настаивал на правоте своих мнений с беспощадною логикой, терпеливо развивая поднятый вопрос во всех подробностях. Но если споры с мужем и раздражали молодую женщину, зато на другой день ей было о чем размышлять. Порою она заводила разговор о том же предмете со своею служанкой, превращаясь таким образом в учительницу. Служанка слушала ее и только дивилась. Мало-помалу Ксантиппа стала сознавать, что в обществе Сократа она приобрела кое-какие познания, они были ей очень полезны, когда она изредка присутствовала на вечерних пирах Аспазии, невольно робея и теряясь среди многолюдного собрания. И если ей до сих пор не удалось усвоить царившего здесь
легкого тона, зато она прислушивалась к серьезным беседам, которые стали для нее теперь гораздо понятнее.
        Таким образом, Ксантиппа постепенно признала превосходство мужа, испытывая почти благоговение перед не вполне сознаваемым ею величием этого гения. Она даже находила, что, строго говоря, ей выпал на долю счастливый жребий. Только с практической точки зрения Сократ никуда не годился, как хозяин. Прошло полгода со дня их свадьбы, а он не принес ей ни единого обола на домашние потребности и к тому же она получила довольно внушительный счет от виноторговца. Благоразумная, бережливая Ксантиппа пришла в ужас. В тот же вечер она спросила своего благоверного, куда уходят его заработки. Сократ улыбнулся, заметив ее озабоченность, и сообщил, что вот уже несколько месяцев ему не удается ничего заработать. С тех пор как началась война, а в особенности после смерти Перикла, в Афинах не производится почти никаких построек; спрос на скульптурную работу сильно упал; немногие заказы, какие еще можно получить, достаются, конечно, в руки знаменитых, опытных мастеров, а так как он не особенно искусен в своем деле, то и не имеет права жаловаться. Ведь он еще до помолвки добросовестно сознался Ксантиппе в своей
бедности. К счастью, она получает с имения достаточный доход, которого хватит на них обоих, а поэтому не все ли равно, есть у него работа или нет?
        Ксантиппа долго не знала, как ей воспринимать подобные речи. Шутит ее муж или говорить серьезно? Не смотря на его чудачества, она была готова считать Сократа умнейшим человеком и относиться к нему снисходительно. Но теперь оказывалось, что он не придает никакого значения самым важным вопросам практической жизни. Такое открытие поразило ее. Бедной женщине стало опять также страшно за себя, как и в тот день, когда Сократ просил ее руки.
        Неужели он действительно одержим демоном, как часто уверял ее в шутку, и потому не хочет знать обязанностей, налагаемых на каждого порядочного человека? Ведь всякий должен трудиться для поддержания собственной жизни. Чем же и отличаются блаженные боги от смертных, как не своею праздностью? Но между смертными не стыдятся жить без труда одни проходимцы, воры да нищие. Кто же такой Сократ: проходимец или бог?.. Бог?! Стоило только взглянуть на расплывшуюся фигуру этого человека, чтобы отбросить подобную мысль, как преступное богохульство! В таком случае, проходимец? Страшно допустить, что муж честной Ксантиппы, дочери почтенных людей — какой-то уличный бродяча; но, кажется, на деле выходит так.
        Где же проводил этот лентяй целые дни, если не в своей мастерской у новых, ворот? Жена сердитым тоном задала ему последний вопрос, но Сократ заметил:
        — Ты хочешь со мной побраниться, как я заключаю по твоему тону. Спорить об отвлеченных вещах я всегда готов; для этого можешь будить меня хоть среди ночи. Но если ты намерена оспаривать мое право распоряжаться собою, то тебе предстоит делать это одной. Споров о «моем» и «твоем» нельзя вести, не горячась; я же давно отвык от горячности и мне будет трудно привыкать к ней снова, разве уж ты сама, милая Ксантиппа, хлопочешь об этом.
        С такими словами Сократ улегся спать и вскоре заснул, не слыша доброжелательных, но довольно резких наставлений своей дражайшей половины.
        Жена всю ночь не смыкала глаз. Заботы о будущем удручали ее и она решилась серьезно усовестить мужа, доказав ему необходимость более разумной жизни. С тех пор, когда Сократ весело возвращался по вечерам в свой уютный домик после отлучек, продолжавшихся почти полсуток, Ксантиппа ловко выспрашивала его, с кем он сегодня разговаривал, что видел и слышал. Он охотно отвечал на ласковые расспросы, и она мало-помалу узнала о муже самые неутешительные вещи.
        Сократ на самом деле забросил работу, после того как Ликон открыл ему глаза на его неспособность к искусству. Каждое утро этот беззаботный человек отправлялся прежде всего на рынок, где ни разу не купил для себя даже луковицы, что не мешало ему однако осведомляться о цене всевозможных продуктов. Тут, во время разговоров с продавцами, он мимоходом узнавал много любопытных, поучительных вещей: например, знакомился со способом выращивать какие-нибудь редкие плоды, или с особенностями той или другой породы жив’отных, употребляемых в пищу. У Сократа было много знакомых между слугами и служанками, приходившими сюда за провизией для господ. Они хотя и осмеивали его, но также нередко прибегали к нему за советом, попадая в беду по собственной оплошности. Всесветному другу порою удавалось мирить между собой рассорившихся слуг или выпрашивать у их господ прощенье провинившимся. В таких невинных занятиях обыкновенно проходило время до полудня. Затем Сократ посещал постройки, мастерские живописцев и скульпторов, где часто приводил в восторг художников своими суждениями о их работах, но еще чаще сердил их и
сбивал с толку.
        Нет ничего удивительного, что Сократа осыпали приглашениями на обеды. Он принимал их также просто, как и в то время, когда был холостяком; поэтому афинские мужи нимало не беспокоились о супруге философа, точно ее вовсе не существовало, и только дразнили порою Сократа его супружеским счастьем. Сократ же, со своей стороны, по-прежнему относился скептически к преимуществам брачной жизни и довольно небрежно отзывался об умственных способностях женщин. Отсюда у людей, не знавших Ксантиппы, сложилось на ее счет не особенно лестное мнение.
        Таким образом, философ почти ежедневно обедал у кого-нибудь из своих почитателей, а так как во всяком доме, куда его приглашали, непременно собиралось по этому поводу еще человек двенадцать гостей, напросившихся к хозяину ради интересного посетителя, то Сократу приходилось пировать чуть не каждый вечер. За тонкими блюдами и редкими напитками велись живые беседы, которыми обыкновенно руководил он сам, неутомимый в спорах, неистощимый в красноречии.
        Узнав о таком печальном для нее положении вещей, бедная жена впала в мучительное беспокойство. До своего замужества, Ксантиппа работала без устали целые дни, а по ночам спала, как убитая. Теперь же, несмотря на усталость, сон бежал от ее глаз и в тревожных сновидениях она часто видела мужа — причину своих горьких забот. Иногда ей снилось, что он с трудом плетется домой, преследуемый насмешками озорников — уличных мальчишек; другой раз она видала Сократа мертвым у своих ног, между тем как его душа уносилась на небо в виде прекрасного лучезарного бога.
        У Ксантиппы не было ни одного близкого человека, с кем она могла бы поговорить по душе. Служанка, слыша ее жалобы на судьбу, неизменно рассказывала ей в утешение одну и ту же историю про своего прежнего господина, который женился из-за денег, а потом тиранил жену. Аспазия, на робкое замечание Ксантиппы о непрактичности Сократа, прочитала ей длинную лекцию об общности имуществ в браке, раскрепощении женщины и положении необразованной жены, которой не остается ничего другого, как принести себя в жертву, чтобы доставить необходимый досуг гениальному мужу. Ксантиппа очень колко возразила на это, что Аспазия, по-видимому, доставляет также мало досуга чужим мужьям, как и своему собственному. Приятельницы даже слегка побранились между собою, и жена Сократа с тех пор перестала верить доброжелательству Аспазии.
        Чем больше Сократ погружался в свою праздную жизнь, тем сильнее чувствовала Ксантиппа холод одиночества в своем покинутом жилище. Прошел целый год, а ее муж и не думал изменять своих привычек. Наконец, однажды она собралась с духом и настоятельно потребовала от него, чтоб он перестал гневить бога своею леностью.
        — Ну, что бы ты стала делать на моем месте?  — спросил тогда Сократ.  — Ведь если ты от меня чего-нибудь требуешь, значит можешь подать мне совет, как выполнить требование.
        — Я стала бы делать статуи, не ожидая заказов, а потом продавать их по сходной цене.
        — Прекрасно. Но мрамор, к несчастью, так дорог, что не окупается при плохой работе. В руках художника он приобретет громадную цену, а под моим неумелым резцом потеряет ее. Что ты на это скажешь?
        — Ну, тогда твоя забава будет нам убыточна. Однако, мне не верится, чтобы такой умный человек, как ты, не мог выучиться искусству, которым занимаются сотни других. Тогда копируй чужие статуи; это легко и приносит хорошие деньги.
        — Милая Ксантиппа, между скульпторами и живописцами есть три сорта людей. Одни не подмечают сами ничего, но способны подражать тому, что другие подметили раньше их. Такие художники всегда сыты. Затем другой сорт людей все подмечает сам и умеет воспроизвести подмеченное. Эти люди имеют не только хлеба вдоволь, но и побольше того, если впрочем не умрут с голода раньше, пока выучатся работать. Третьи же сами отлично видят и подмечают все, что есть наиболее прекрасного в мире, но не умеют воплотить этого в материи. Такие несчастные прямо обречены на голодную смерть и им следовало бы умирать, но их часто не допускают до этого.
        Никогда еще Ксантиппа не слыхала таких печальных речей от своего мужа. Она справедливо догадывалась, что сегодня он недоволен собою, и заговорила опять:
        — Ну, если ты не можешь делать статуй для храмов, то примись за другое, на что есть постоянный спрос. Возьмем к примеру хоть надгробные памятники.
        — Отлично придумано! Кто занимается этим делом, тот всегда найдет заказы, до тех пор пока будут отправляться к праотцам бережливые люди, оставляющие после себя благодарных наследников. Но скажи-ка ты мне, разве заказчики надгробных памятников не вправе требовать от скульптора, чтобы статуя покойника отличалась сходством, а сам памятник был исполнен художественно и красиво?
        — Разумеется! Ведь недаром же они платят такие хорошие деньги. Памятник моего покойного отца обошелся мне дороже ста оболов, а работавший у меня скульптор был далеко не такой умница, как ты.
        — Оставим это побочное обстоятельство. Итак, ты согласна с тем, что люди, платящие хорошие деньги, желают иметь такое изображение умершего, которое бы льстило ему? Но я не умею льстить живым и не хочу делать того же самого относительно мертвых. Затем надгробные памятники украшаются, кроме статуй, еще и надписями, свидетельствующими о безупречной жизни покойника. Между тем, о людях, незнакомых мне, я не могу заявлять по совести, что они отличались непоколебимой честностью, а о тех, которых знаю, еще того менее. Вот видишь: при моих правилах я не нажил бы себе состояния, даже сделавшись фабрикантом надгробных памятников.
        Ксантиппа побледнела от гнева, сознавая, что ей никогда не переспорить своего упрямца..
        — С твоими правилами тебя следовало идти по духовной линии, а не в художники.
        — Да я так и хотел поступить, когда был еще молод. Только меня не согласились принять ни в один храм, именно из-за моих правил.
        — Тогда возьмись за работу, соответствующую твоему характеру!  — воскликнула Ксантиппа.  — Если ты считаешь себя слишком неумелым для искусства и слишком честным для ремесла, то примись прилежно, по крайней мере, за простую работу. Обрати свою мастерскую в каменотесное заведение, найми рабочих и поставляй архитекторам мраморные плиты. Тогда ты не будешь праздным, станешь приносить какую-нибудь пользу, и накупленный тобою понапрасну мрамор пойдет в дело.
        — А ты сама поступила бы таким образом, дорогая Ксантиппа?
        — Конечно!
        — И я сделал бы тоже, будь я Ксантиппой. Но, к сожалению, я Сократ, а потому не могу принять твоего благого совета.
        Подобные разговоры между мужем и женою, после некоторых наставлений со стороны Сократа, вызванных недостатком логики в суждениях Ксантиппы, неизменно кончались для нее поражением. Наконец, бедная женщина потеряла всякую надежду называться женою уважаемого человека. Конечно, она не соглашалась со взглядами Сократа и хотя не могла его переспорить, но не признавала и правым. Странности мужа мало-помалу ожесточали ее. Чем ласковее настаивал Сократ на том, чтобы она посещала дом Аспазии и ближе познакомилась там с его друзьями, тем больше Ксантиппа чуралась этого круга, где все превосходили ее богатством и светским лоском. Она не была завистливой от природы, но все-таки ей было обидно появляться здесь, одетой хуже служанок. И это чувство обиды не могло смягчиться тем, что молодые люди, ухаживавшие за нарядными дамами, казались вдвое изящнее и привлекательнее рядом с ее Сократом. Ксантиппа не была и нелюдимкой, однако пустое веселье этих пиров нагоняло на нее уныние. Бедняжка утратила даже свою безыскусственную природную грацию, убедившись, что ей никогда не усвоить светских манер. Словно протестуя
против этих заученных движений и жестов, она даже нарочно выставляла напоказ свою неловкость и прихрамывала заметнее прежнего, когда Аспазия со своею царственной осанкой вела ее по зале мимо Сократа.
        Быстрее всего изменилось выражение лица у Ксантиппы с тех пор, как она стала вращаться в непривычном для нее обществе. Из хорошенькой веселой девушки вышла чересчур серьезная женщина. При первом взгляде на ее внешность, жену Сократа можно было счесть на десять лет старше, чем она была на самом деле. Но о том, что ее черты сделались холодные, но выиграли в красоте, она узнала не скоро. Муж не обращал на нее особенного внимания, а его собутыльники, превращавшиеся уже из ветреных юношей в солидных, положительных мужчин, сторонились Ксантиппы, одни из уважения к учителю, другие из благоразумной осторожности: энергичная расправа с Алкивиадом была еще у всех в памяти. Правда, старая служанка часто подсаживалась к одинокому ложу Ксантиппы, когда та, подпирая ладонями голову, погружалась в свои грустные заботы, придумывая средство получше устроить домашнюю жизнь. Старуха принималась жалеть свою госпожу, приглаживала ей рукою блестящие, мягкие волосы, называла ее самыми ласковыми именами, какими называл бы Ксантиппу молодой любящий муж, и обиняками заводила речь о том, как хорошо было бы отомстить
жестокому Сократу. Сделать это не трудно, а когда у Ксантиппы будут деньги и она станет щеголять не хуже лицемерной, гадкой Аспазии. Молодая женщина в терпеливом молчании выслушивала эту болтовню, и только когда служанка принималась расхваливать ловкие манеры и веселую жизнь блестящего Алкивиада, ее щеки вспыхивали мимолетным румянцем.
        Алкивиад давно уже перестал быть сумасбродным юношей, каким она знала его раньше. Он принимал деятельное участие в политической жизни города и считался одним из самых горячих ораторов на народных собраниях. На бывшего кумира посматривали теперь довольно косо, неодобрительно называя его радикалом за насмешки над религией и демагогом за речи против сильного, консервативного государства.
        Наступила продолжительная пауза в великой войне; в общественном настроении обнаруживались резкие симптомы тревоги и недоверия. Алкивиада, заодно с его почтенным другом и учителем, по сто раз в день обвиняли в посягательствах революционного характера. Особенно усердствовал драматург Аристофан, защищавший со свойственным ему неизменным остроумием дело умеренной партии, которая все еще продолжала считать себя народной и либеральной. Этот неумолимый противник ежедневно выставлял безобидного философа наемным бунтовщиком, состоящим на службе тайного общества и подстрекавшим народ к восстанию. Даже дом Аспазии, где велись вольные речи, прослыл в благонамеренных кружках притоном мятежников.
        Сократ хохотал от души, когда его честное стремление к истине и чистосердечно высказываемые мнения по всем вопросам ставились в зависимость от политики. В день рождения Аспазии философ опять завел речь о публичных нападках на его кружок, присовокупив, что в одном из политических клубов города он даже получил прозвище нигилиста. Но этот курьез лишь позабавил юных последователей Сократа, между тем как Аспазия, озабоченная чем-то, до того строго взглянула в эту минуту на своего торговца шерстью, сиявшего по праздничному, что тот струсил, мысленно спрашивая себя, не сказал ли он невзначай опять какой-нибудь нелепости. Лизикл как раз ораторствовал перед группой гостей и только что торжественно изрек, что величайшим драматургом Греции следует бесспорно считать Эврипида. Теперь же он поспешил поправиться и прибавил: «но Софокл все-таки выше его».
        Потом хозяин дома, со свойственной ему ловкостью, перевел общий разговор с серьезных вопросов на более легкие, и вскоре гости весело заспорили о том, как им достойно отпраздновать день рождения хозяйки. Наконец, побуждаемый сердитыми знаками Аспазии, торговец шерстью объявил присутствующим о своем намерении совершить великий патриотический подвиг. Условия рынка в Греции таковы — говорил он — что цены на нем подвержены сильным колебаниям; чтоб удержать их в равновесии, необходимо на время войны сосредоточить в Афинах всю торговлю скотом. Это должно обеспечить в кратчайший срок приток крупных капиталов. И Лизикл, доброжелательствуя своим друзьям, предлагает им участие в этой выгодной финансовой операции. Тут Аспазия, для примера другим первая подписала ничтожную сумму, скопленную, по ее словам, бережливостью в хозяйстве; добряк Сократ — Ксантиппа отсутствовала — взял и на свою долю пай на крупную сумму, которую хозяин любезно согласился ему одолжить; а вслед за ними богатые сыновья патрициев принялись подписываться за себя и своих подруг, так что предприятие Лизикла было сразу обеспечено солидным
капиталом.
        Надежда на большие барыши, способствовали оживлению собравшихся. Вино полилось рекою; разговоры сделались громче; все начали горячо обсуждать шансы успеха и заранее радовались обещанной прибыли.
        Однако женщинам вскоре надоело слушать деловые разговоры мужчин; самые молоденькие из них собирались уже домой, как вдруг прекрасная хозяйка перевела разговор в другое русло. Всем было известно, что в древней обители муз, Дельфах, был объявлен конкурс и обещана почетная награда за решение вопроса, какая философия приносит наибольшую пользу человечеству? Немало соискателей почетной награды собралось сегодня и в салоне Аспазии. И вот она подала мысль, чтобы присутствующие мужчины высказали свои мнения насчет различных философских систем, предоставив женщинам тут же, присудить награду достойнейшему. Это предложение было встречено криками восторга. Хозяйку дома тотчас выбрали председательницей суда, а ее помощницами: танцовщицу, отличавшуюся замечательной красотой, и певицу из малой Азии.
        Шуточный конкурс послужил поводом к шумному веселью. Каждый старался как можно убедительнее превознести излюбленную им философскую систему, но присутствие хорошеньких женщин и улыбки тактичной Аспазии вовремя умеряли излишнюю горячность ораторов, придавая прениям мягкий и веселый характер. Даже пожилые мужчины, закоренелые систематики, в угоду хозяйке дома, пересыпали свои объяснения игривыми шуточками, чтобы сделать доступнее собравшемуся здесь смешанному обществу поднятые ими серьезные философские вопросы.
        Аспазия ловко умела поддержать интерес затеянной ею забавы. После старцев, высказывавших по большей части отжившие, полузабытые философские взгляды, наступила очередь молодых. В числе их было несколько радикалов из кружка Сократа, которые с замечательной находчивостью развивали перед обществом смелые, парадоксальные идеи. Один из них принялся отрицать самое существование высших наслаждений; он уверял, что человеку вовсе не трудно отказаться ото всех человеческих радостей и жить по примеру четвероногих, соперничая с ними в тупом животном довольстве. Второй оратор, возражая первому, выразил сожаление, что наслаждений, напротив, чересчур много; они осаждают со всех сторон чуждого философии простого смертного, вследствие чего мудрец должен быть умерен, именно благодаря разумно понимаемой любви к наслаждениям. Третий пошел еще дальше, указывая, что людям не стоит обращать внимания ни на благо, ни на зло, насколько они касаются телесных потребностей и отправлений; по его словам, только человеческий дух может наслаждаться или страдать, и он заключил свою речь похвалой присутствующим дамам, проявившим
сегодня хотя некоторую охоту — за это выражение его призвали к порядку — чему-нибудь научиться.
        К концу заседания слово было предоставлено двоим великим соперникам: Софоклу и Эврипиду. Первый из них, красивый, статный мужчина, несмотря на свой пятидесятилетний возраст, очаровывал всех своей наружностью и обращением. Его приятная речь была проникнута спокойным юмором.
        Согласно теории Софокла, человеку было бы лучше совсем не родиться; но он тут же прибавил, что делает исключение для самого себя, так как ему живется прекрасно, и его собственное «Путешествие в погоню за счастьем» можно считать веселой поездкой в обратном направлении. Малорослый, толстенький Эврипид, живой и словоохотливый, назвал счастливейшим смертным того, кто ограничивает свои помыслы настоящим и осязаемым. Высшим благом и наилучшим даром богов — если это действительно от них зависит — он считал для человека цветущее здоровье и добрую жену, хотя на самом деле и совершенное здоровье, и совершенные жены немыслимы в нашем мире несовершенств.
        За окнами уже забрезжило утро, когда судьи приступили к совещанию, между тем как соискатели почетной награды забыли о своем соперничестве за чашей вина и веселой песней. По прошествии нескольких минут, судьи однако заявили, что они не в состоянии сделать выбора между столькими достойными, а потому просят совета у какого-нибудь беспристрастного судьи из посторонних слушателей. И тотчас же все единодушно обратились к Сократу.
        Тот не заставил долго себя упрашивать. С веселым, разрумянившимся от вина, лицом поднялся он со своего места и попросил только, чтоб ему позволили предварительно задать вопросы участникам конкурса. Получив на это разрешение, он весело рассмеялся и начал спрашивать то одного, то другого. Сначала его вопросы касались самых обыкновенных предметов, но потом стали все труднее, пока, наконец, Сократ не загнал в угол всех ораторов. Вслед затем он заявил, что знает теперь достаточно, чтобы представить судьям свое решение. И он, шутя, переспорил одного за другим всех участников состязания, побивая каждого его же собственными аргументами. С несокрушимой логикой доказал философ несостоятельность всех приведенных систем, всех высказанных взглядов на вещи и непригодность житейских правил. Когда он, посреди возрастающей веселости собрания, дошел, наконец, до конца своего критического разбора, то вывел из него следующее заключение:
        На вопрос, какая философская система полезнее всех для человечества, следует ответить: никакая. Только человек, сознающий, что он ничего не знает, действует в жизни скромно и осмотрительно. Тот же, кто верит в ту или другую философию, воображает о себе, что он знает нечто, и становится через это заносчивым, ограниченным и глупым. Что касается избранных, которые сами вырабатывают новые философские системы, то они никогда не полагают предела своей умственной работе; для них не существует окаменелого учения найденной ими истины, но есть только искание последней. Для них философское умствование не есть собственно наука, а удовольствие; поэтому философия полезна одним философам, а не всему человечеству.
        Во время речи Сократа, Алкивиад внимательно записывал каждое слово.
        Аспазия обменялась со своими помощницами несколькими словами, и когда оратор закончил, председательница поднялась для произнесения приговора. По заявлению судей, самым мудрым оказывался Сократ. Общество разошлось в необыкновенно веселом настроении. Несколько преданных учеников с триумфом провожали победителя домой. Ксантиппа сидела у окна, поджидая мужа. Заметив ее суровую мину, Сократ попросил своих провожатых сообщить жене о высокой чести, выпавшей на его долю, в надежде, что она смягчится и не станет бранить его. Алкивиад, никогда не упускавший случая загладить перед Ксантиппой свою грубую выходку при первом знакомстве с нею, приблизился с заискивающей улыбкой к рассерженной женщине и откровенно рассказал ей, как они провели целую ночь за поучительными разговорами, а при наступлении утра ее муж был торжественно провозглашен величайшим мудрецом Греции.
        Ксантиппа невольно покраснела, когда с нею заговорил прекрасный Алкивиад. Но она тотчас овладела собою и холодно обратилась к мужу, торопя его домой, причем прибавила небрежным тоном:
        — Хорошо хоть то, что ты оказался самым умным на пиру твоей приятельницы Аспазии!
        Ученики, остановившиеся перед домом, долго еще слышали сердитый женский голос; Ксантиппа бранилась, стараясь говорить потише. Ее слов нельзя было разобрать, и они услышали только возражение Сократа:
        — Если бы я спокойно проспал до утра, то имел бы охоту тебе отвечать, а так как я обратил ночь в день, то мне надо поспать часика два!
        Когда же он проснулся несколько часов спустя и с ним опять можно было разговаривать, Ксантиппа скромно спросила, не может ли он извлечь материальной пользы из того почтения, которым его окружает знатное общество. Сократ обрадовался возможности сообщить жене что-нибудь приятное и рассказал о подписке, устроенной Лизиклом. Однако практичная женщина недоверчиво покачала головой и озабоченно принялась расспрашивать Сократа, кто еще подписался. Узнав, что в новом предприятии приняли участие и солидные люди, она немного успокоилась, прибавив не без некоторой язвительности:
        — Пора уж, наконец, чтоб из знакомства с Аспазией вышел для нас хоть какой-нибудь прок.
        С того дня, в течение нескольких месяцев она была гораздо ласковее и всякий раз, когда муж возвращался от Аспазии, осведомлялась, как идет предприятие Лизикла. Однако из Азии, где производилась закупка многочисленных стад, не получали пока никаких известий.
        Тем временем Сократ имел случай убедиться, что его победа на философском состязании прогремела далеко за стенами дома прекрасной Аспазии, а его слава упрочилась во всем афинском обществе. Впрочем, при отсутствии тщеславия, это вызывало у него только лукавую улыбку.
        С тех пор и в других кружках вошло в моду приглашать на обеды и ужины остроумного философа, неистощимого на веселые выходки и забавные шутки. Ксантиппа давно уже махнула рукой на то, что он появлялся в обществе без нее. Сократ же, не умевший скучать ни при каких обстоятельствах, охотно бывал в гостях. По своей словоохотливости, он имел способность всюду находить поучительный материал для наблюдений, хотя бы даже в сфере человеческой глупости, и ежедневно был готов без устали высказывать свои убеждения о ничтожестве существующих философов и тщете догматов перед всяким, кто только хотел его слушать.
        Так прошло несколько месяцев, как вдруг в одно утро Ксантиппа, запыхавшись, вернулась домой, бросилась к постели мужа и, тряся сонного Сократа за плечо, принялась кричать ему в самое ухо: «Наши деньги! Наши деньги! Лизикл — мошенник!». Сократ, разбуженный так внезапно, прежде всего спросил, не горит ли дом. Потом он принялся, не спеша, одеваться, выслушивая в то же время принесенное Ксантиппой неприятное известие с непоколебимым хладнокровием, еще сильнее раздражавшим ее. Она только что узнала из насмешливых замечаний соседки, что предприятие Лизикла лопнуло и все пайщики потеряли свои деньги.
        Скульптор старался успокоить жену, обещая навести самые верные справки. Он еще долго слышал упреки Ксантиппы, направляясь к гавани, где была биржа. Здесь был ужасный переполох. Весть о крахе разнеслась по городу ранним утром, а теперь стало вдруг известно, что городские власти намерены сами заняться этим пока не удавшимся делом. Деньги первых подписчиков, таким образом, открыли дорогу новому предприятию, во главе которого, опять-таки, стоял никто иной, как торговец шерстью Лизикл. Буря негодования против хитрого афериста поднялась между потерпевшими, и только один Сократ, не знавший, откуда взять денег на уплату долга, замолвил слово в его защиту:
        — Ведь нам было известно про то, что он торгует шерстью, и, все-таки, мы попались к нему на удочку. Поделом! А почтенный Лизикл достоин уважения, потому что он поступил умно со своей точки зрения.
        Дошел ли до Лизикла слух о заступничестве Сократа, или совесть упрекала его, или, наконец, Аспазия пожалела своего друга, ничего не смыслившего в финансовых операциях, только Лизикл, не смущавшийся выпадами, поднятыми против него на бирже, отвел скульптора в сторону и обещал простить его долг. Только после этого Сократ должен стать его неизменным другом. Торговец шерстью даже хотел выхлопотать для него доходное казенное местечко, когда сам добьется важного поста.
        Сократ задумался.
        — Если вы потребуете от меня денег,  — произнес он после размышления,  — тогда я становлюсь нищим, а нищему не стыдно брать милостыню. Если же вы простите мне долг, я в ту же минуту становлюсь зажиточным человеком, и тогда мне неприлично принимать подачки от других. Вот я и не знаю, что делать.
        Он вернулся домой в задумчивости. Жена едва могла дождаться его прихода. Каждое слово мужа встречала она жалобой или упреком. Когда же он, понизив голос, сообщил ей о предложении Лизикла, Ксантиппа гордо выпрямилась, мотнула головой, так что ее волосы рассыпались в разные стороны, и воскликнула:
        — Ни единого обола не приму я от противной Аспазии! Тебя она обошла, как и все наше общество, потому что вы служите для нее только ступенями к славе, но я, Ксантиппа, покажу этой презренной женщине, каковы порядочные афинские гражданки! Хотя бы мне пришлось идти в судомойки и продать свое хорошенькое именьице, надменная Аспазия не будет хвастаться, что оказала мне какую-нибудь милость.
        И в первый раз с тех пор, как Сократ женился, она залилась слезами. Он похвалил ее благородную гордость и готов был со своей стороны скорее продать имение, чем принять благодеяние. Ксантиппа торопливо вытерла слезы и в немом ужасе уставилась глазами на мужа.
        — А что же потом?  — гневно воскликнула, наконец, она.  — На что же нам жить? Если мы после продажи имения не станем принимать милостыни, то нам придется жрать камни.
        Сократ немедленно указал ей на неправильность такого выражения, которое по законам языка применимо только к животным; относительно же людей никогда не употребляется. Кроме того, камни неудобоваримы для желудка и потому в ее предложении питаться ими нет ничего разумного.
        Но Ксантиппа не слышала его разглагольствований, продолжая ходить взад и вперед. Наконец, она остановилась напротив мужа; ее грудь высоко поднималась, глаза сверкали.
        — Пусть будет так!  — с трудом выговорила она.  — Я продам свою землицу, чтобы ты мог заплатить свой долг Аспазии. Но обещай предоставить мне с нынешнего дня все наши домашние дела, чтобы тебя опять как-нибудь не облапошили добрые люди. Я постараюсь поправить наше состояние. Во время моих бессонных ночей, мне пришла в голову одна мысль. Сначала я колебалась приступить к этому плану из боязни уронить твое достоинство. Теперь же у нас нет другого выхода. В твоей старой заброшенной мастерской, лежит еще большой запас мрамора; его можно продать. Если ты укажешь мне людей, с которыми ты прежде вел дела, я постараюсь начать торговлю камнями.
        — Ты у меня славная женщина!  — отвечал Сократ, с благодарностью взглянув на жену.  — Постой, я тебя поцелую! Ты редко видишь от меня ласку, а твоя красота и молодость заслуживают большего внимания.
        Гнев Ксантиппы стал проходить, и она почти с материнской нежностью наклонилась к мужу, чтобы поцеловать своего взрослого ребенка в толстые губы, как вдруг дверь быстро распахнулась. В дом Сократа вбежало несколько молодых людей, а с улицы доносились громкие крики возбужденной толпы.
        Ксантиппа, в изумлении, попятилась назад.
        Тогда из толпы выступил с торжественным видом слегка сконфуженный Алкивиад.
        — Учитель!  — проговорил он,  — первая академия Греции подтвердила то, что было недавно заявлено всеми нами в доме Аспазии, именно, что вы самый мудрый из греков. Вам досталась первая награда. Эврипид с Софоклом получили только почетный отзыв. Их немало удивило, почитаемый наставник, получение вами приза, которого вы и не думали добиваться. Сердитесь на меня, если угодно, виноват во всем я. Мы записали ваши речи на пиру у Аспазии, а потом мне вздумалось послать их в Дельфы от вашего имени. Простите меня, пожалуйста! Никогда больше не буду!
        Алкивиад с комическим раскаянием поднял глаза на своего почтенного друга, что заставило Сократа громко рассмеяться и протянуть ему руку в знак прощения.
        — Неужели это правда и мои разглагольствования удостоились первой награды?  — спросил философ.  — Теперь вы видите, что человек стоит на высокой ступени мудрости, когда сознает, что он ничего не знает. Если бы добрые люди, собравшиеся там на улице, ожидали от меня чего-нибудь большего, то я не получил бы никакого поощрения на конкурсе.
        Ксантиппа спокойно прислушивалась к происходившему, занимаясь в то же время вытиранием пыли. При последних словах мужа она крикнула:
        — А в чем же состоит награда, присужденная тебе? Хватит ли ее на уплату долга мошеннику Лизиклу?
        Алкивиад молчал, но один из юношей ответил за него:
        — Победитель получает почетный диплом на папирусе и свежий лавровый венок.
        Тут Ксантиппа швырнула об пол горшок, который собиралась поставить на полку, и принялась пронзительным голосом отчитывать посетителей.
        — Можете разделить листья осоки между собою, а лавровым венком украсить Лизикла. Сами же убирайтесь вон! Вон, говорю вам! Если угодно, можете прихватить с собою и мудрейшего из греков, который, при всей своей высокой мудрости, позволил проходимцу Лизиклу одурачить себя и, несмотря на весь свой ум, не заработал себе ни куска хлеба. Пускай хоть вся Ойкумена провозгласит его мудрейшим из мудрых, вы все можете рассказывать кому угодно, что я считаю его дураком, который отличается от вас только тем, что вы сами еще глупее его.
        Под градом этой брани посетители попятились к дверям. Когда же они высыпали гурьбою из дома, толпа истолковала их появление превратно и разразилась новыми восторженными криками. Взбешенная Ксантиппа швырнула через дверь черепки разбитого горшка прямо в крикунов, стоявших к ней ближе, и закричала оглушительным голосом:
        — Кричите, покуда не лопнете! Только делайте это в другом месте, а не перед моим домом!
        Уличная толпа стала с хохотом расходиться.
        — Ты попала в самую точку милая Ксантиппа,  — сказал Сократ,  — когда назвала меня только меньшим дураком, чем они сами: если моя победа имеет какой-нибудь разумный смысл, то он именно таков. Плохо, плохо, что самый заурядный человек, как я, вдруг прослыл величайшим мудрецом между греками!
        Ксантиппа с минуту молча смотрела на мужа. Ее гнев понемногу утих. И вдруг она бросилась к ногам философа, схватила его руки и заговорила умоляющим тоном:
        — Мудрейший ли ты изо всех, Сократ, этого я не знаю. Но что ты самый добрый, самый необыкновенный человек под солнцем Эллады, в этом я могу поклясться. Имей снисхождение к моему горячему характеру: я постараюсь исправиться. Но пойми, как больно выслушивать пустую болтовню о лавровых венках и дипломах, когда нам приходится взять в руки нищенский посох!
        — Ну, какой еще там нищенский посох?  — рассеянно спросил Сократ.
        — Нет, я так… ничего!  — с горькой улыбкой отвечала Ксантиппа.  — Не надо падать духом: у нас не будет недостатка ни в чем. Я примусь за работу. Пускай твои ученики с Алкивиадом во главе, смеются надо мною и называют меня мужчиной в юбке. Мне все равно! Хорошо еще, что у нас нет такой обузы, как дети. Я могу переносить лишения, и ты — единственный человек, ради которого мне легка всякая жертва. Но вот, если бы у нас были дети… тогда я сошла бы с ума.

        III

        В чем собственно состоит мудрость великих философов? Определить это гораздо труднее, чем кажется, именно потому, что в данном случае рискуешь подвести под одно правило с мудрецами и массу глупцов.
        Так, нам представляется мудрым тот, кто не поддается настолько заботам, чтобы терять сон, аппетит, забывать сладкие мечты и серьезные размышления. Первой части этой программы придерживается большинство баловней судьбы, вовсе не считающих себя философами: они не портят себе аппетита излишними заботами о материальном благосостоянии. Таким уравновешенным натурам ничего не стоит сладко спать, несмотря ни на что. Но чтобы предаваться мечтам, а тем более серьезным размышлениям, когда у вас в соседней комнате судебный пристав, для этого нужно обладать необыкновенной силой духа. Сократ невозмутимо спал или углублялся в свои думы, пока бедная Ксантиппа проводила добрую половину ночи без сна, бродя но дому своей нервной походкой, изнемогая за непривычной для нее работой: подведением итогов и различными вычислениями. Измученная усталостью и душевной тревогой, она бросала по временам го печальные, то полные сострадания взгляды на постель, где покоился сном невинности невозможный человек, не думавший огорчаться собственным несчастьем. Но порою в ее глазах вспыхивал сдержанный гнев.
        Она не успокоилась, пока не привела всего в порядок. Наконец, маленькое именьице было продано; долг заплачен.
        Ксантиппа, однако, не переставала напоминать Сократу о его безрассудстве и принесенной ею жертве. Положим, она не бранилась и ее упреки часто казались нежностью матери к своему избалованному ребенку; но Сократу, не принимавшему ни малейшего участия в продаже имения, вероятно, наскучили бы ежедневно повторявшиеся выговоры., если бы он, к величайшей досаде жены, не думал постоянно о посторонних вещах. Между тем, заботливая хозяйка не дожидалась, пока кончатся последние деньги, оставшиеся у нее от уплаты долга. По ее настоянию, муж, сильно недовольный затеей Ксантиппы, отправился однажды с нею в мастерскую, где она хотела составить опись и заняться для начала продажей мрамора.
        На окраине города, в одной из улиц с полуразвалившимися лачугами и незастроенными пустырями, находилась мастерская Сократа; скульптор не переступал ее порога с того памятного дня, когда он просил руки Аспазии. Дощатый забор был наполовину растаскан, под навесом гнездились куры; материал для работ, сложенный в углу, походил на кучу мусора, под слоем покрывавшей его пыли. Ксантиппа внимательно осматривала, не найдется ли тут чего-нибудь ценного. Сократ был угрюм, точно его привели на кладбище. Жена требовала от него деловых объяснений, но не добилась ничего путного. Когда она осведомлялась о цене того или другого камня, он пускался объяснять особенности, место нахождения и эстетический эффект данной породы мрамора, брал в руки заржавевший резец и старался наглядно показать степень его твердости. Оказалось, что он еще не забыл технических приемов.
        Во время осмотра, Сократ и Ксантиппа подошли к почти оконченной мраморной группе, последней работе художника. Это было изображение трех граций. Сократ положил на него немало труда, изучая эффекты драпировки, к потехе своих сотоварищей. Теперь скульптор старался объяснить жене, каким образом он, желая избежать однообразия, придал каждой из трех сестер особую, оригинальную прелесть, причем их характер должен был отразиться и в одежде.
        — Хорошо,  — сказала на это жена,  — мы можем выгодно продать твою группу в провинции, назвав ее «судом Париса». Ведь там всегда изображаются три женщины, а мужчина при них совсем лишний.
        Но Сократ схватил самый тяжелый молот и одним ударом раздробил голову средней фигуре, после чего покинул мастерскую, даже не оглянувшись.
        Ксантиппе, между тем, посчастливилось встретить поддержку и добрый совет у каменотеса, жившего рядом с заброшенной мастерской. По его словам, ему было очень приятно, что по соседству опять закипит жизнь. Этот человек так хорошо знал мастерскую Сократа, как будто привык в ней хозяйничать в отсутствие владельца. При внимательном осмотре, валявшийся здесь камень оказался гораздо ценнее, чем думала Ксантиппа. Сократ был, вероятно, любителем и знатоком редчайших пород мрамора; то, что теперь походило на кучу мусора под слоем пыли и грязи, вскоре предстало перед ее глазами в виде благороднейшего материала для резца ваятеля. Кроме того, тут же нашлись несколько старинных статуй значительной ценности и куча красивых, полосатых полудрагоценных камней, приобретенных Сократом, вероятно, в го время, когда он собирался заняться вырезкою гемм или камей.
        Деятельная хозяйка тотчас обратила в деньги все лишнее, что понапрасну загромождало мастерскую, мешая торговле камнями, за которую Ксантиппа принялась с большим усердием. Ради выгоды она оставила за собой только половину помещения, лучшую же часть уступила за небольшую плату каменотесу, оказавшему ей столько услуг. В первые дни Ксантиппа вынесла немало насмешек от соседей; немногочисленные покупатели также докучали ей своею требовательностью. Каждый вечер бедная женщина возвращалась домой не в духе и громко сожалела о продаже своего имения.
        И вот однажды, когда Ксантиппа перечисляла все прелести проданного имения, с тоскою изгнанника, вспоминающего далекую отчизну, Сократ принес какой-то свиток и объяснил жене, что чертеж на нем представляет собой карту земной поверхности. Потом он указал место на карте, занимаемое Грецией, потом, где находится Аттика, и предложил ей поискать Афины. Под его руководством Ксантиппа нашла точку, а рядом с нею название знаменитой столицы.
        — Ну, а теперь найди-ка, ты на карте Аттики свою землицу!  — заключил Сократ.
        Раздосадованная жена возразила ему, что если уж Афины обозначены одной точкой, то о принадлежавшей ей земле тут не может быть и помину.
        Тогда муж взял ее за руку и сказал внушительным тоном.
        — Если бы кто-нибудь из нас мог увидеть издали земной диск, то Афины были бы на ней в виде едва заметной точки, а твое имение окончательно бы стушевалось. И о такой-то мелочи ты не перестаешь ныть вот уже сколько времени!
        Подобные доводы, несправедливость которых она понимала, хотя и не умела опровергнуть их на основании логики, не убеждали Ксантиппу; однако заботы о торговле и соединенные с нею хлопоты постепенно отвлекли ее мысли от бесполезных сожалений. Жена Сократа скоро поняла, что ей нужно обратить все свое внимание на будущее, если она хочет спасти от нищеты себя и беззаботного человека, которому доверила свою судьбу. Она поняла, что прошлое может иметь цену только для людей, располагающих досугом, а в памяти того, кто борется за существование, оно неминуемо должно быть предано забвению.
        Последние события принесли бедняжке еще больше забот. С тех пор как триумф на большом философском состязании сделал Сократа предметом городских толков, он неожиданно обратился в самое популярное лицо в Афинах. Хотя многие знали его давно и по-своему ценили, но не подозревали, что известность бедного скульптора столь велика. Теперь же все рыночные торговки и носильщики толковали между собою, что чудаковатый господин, который заводит со всяким встречным потешные разговоры, состоит в большом почете у знатных людей и слывет мудрецом. Заинтригованная чернь старалась после этого вовлечь Сократа еще более в смешные разглагольствования. Художники, которые втихомолку следовали советам философа, а на публике смеялись над «курносым», начали находить этот нос крайне выразительным и старались открыть глубокий смысл в самых невинных словах Сократа. Наконец, весь круг Аспазии, а более всех сама честолюбивая куртизанка, стали гордиться знаменитым мужем. Каждый из этого общества, разумеется, хвалился дружбой с прославленным мудрецом, стараясь еще более распространить его славу. Между тем, бывший скульптор,
окруженный почитателями, продолжал вести прежний образ жизни, не изменяя своей беззаботной веселости. Он болтал одинаково и со знатным человеком и поденщиком, разузнавая обо всем, что ему приходило в голову: о секретах ремесла, о тайнах культа, о значении памятников и достоинстве философских идей. И когда, после продолжительной беседы, чудак шел дальше своей дорогой, на лице его отражалось добродушное лукавство, точно не он выслушал сию минуту лекцию, а сам прочел ее.
        Никто из близких ему людей не подозревал, как глубоко волновала умы его манера расспрашивать о самых обыденных предметах и какой чудовищный переворот могли произвести в головах благонамеренных афинян его замечания. Сам же, Сократ, находивший наслаждение в неутомимых поисках истины, менее всех подозревал, как отражается на окружающих его невинное препровождение времени.
        Всеобщий почет, которым пользовался теперь Сократ, приносил только лишнее горе бедной Ксантиппе. О ней сложилось мнение, что она держит под башмаком своего мудрого супруга, и хотя Ксантиппа всякий раз встречала горьким смехом подобные намеки, люди стали докучать ей своим приторным заискиванием. Сама она отлично понимала, что муж подчиняется ей только в вопросах еды и питья, да безответно переносит домашние бури, но никакая земная или небесная сила, не сможет переломить его упрямой настойчивости во всем остальном. Однако все ее уверения на этот счет не приводили ни к чему.
        В домике Ксантиппы появлялись: то огородница с просьбою о том, чтоб знаменитый Сократ вызвал для нее обильный дождь, то приходили скотоводы за чудодейственной мазью для заболевших телят; старые девы приносили собак, прося приготовить им лекарство от глазной боли. Каждый из них знал наперед, что неисправимый чудак отошлет их с насмешками прочь, и потому обращался к хозяйке дома. И чем больше росла его слава, и чем меньше Сократ оказывал помощи суеверному простонародью, тем сильнее возрастали всеобщее удивление и недовольство.
        Как старинные приятельницы, так и новые знакомые Ксантиппы, даже те, которые до сих пор смотрели на нее свысока, мешали ей теперь заниматься делом, осаждая несчастную женщину расспросами и зловещими предсказаниями. По их словам, Сократ то оскорбил парод публичной похвалой образованию, то задел весь город, превознося чужеземные порядки, наконец,  — и это предостережение повторялось чаще всего — он богохульствовал, насмехаясь над жрецами. Хотя Ксантиппа значительно утратила свою набожность со времени замужества, однако резкие выходки мужа против религии пугали ее.
        Даже сама великолепная Аспазия однажды посетила ее лавку и, без церемонии усевшись на полуоконченную мраморную ступень, рядом с хозяйкой, завела с ней такой разговор, будто бы Ксантиппа была по меньшей мере женою архонта и могла карать или миловать кого ей угодно.
        Супруга Лизикла заговорила о том, что Сократ сделался теперь героем дня, и поэтому должен примкнуть к какой-нибудь политической партии, если не хочет в конце концов сесть между двух стульев. Муж Аспазии и красавец Алкивиад — при этом имени куртизанка так дерзко заглянула в глаза Ксантиппы, что та покраснела и принялась торопливо обтирать перепачканную пылью ладонь о мраморную ступеньку; — итак Лизикл с Алкивиадом, предводители благонамеренных патриотов, были бы не прочь помочь Сократу занять высокое положение в государстве, если бы он захотел вступить на политическое поприще. Она — Аспазия — слишком мало разбирается в подобных вещах, но завтра к Ксантиппе зайдет сам Алкивиад и научит, как взяться за дело.
        Когда Ксантиппа с тяжелым сердцем вернулась в тот вечер домой, Сократ был вовсе не расположен беседовать с нею. Чем больше людей ежедневно встречал он теперь, тем больше нерешенных вопросов вставало перед ним; поэтому он стал уходить в дальнюю комнату, чтобы предаваться там без помехи своим думам. Нередко случалось, что ни запах кушанья, приготовленного на ужин, ни зов жены не могли вызвать его оттуда. На следующее утро Ксантиппа, которой было неприятно посредничество Алкивиада, опять-таки напрасно пыталась исполнить поручение Аспазии. Сократ позвал к себе служанку и расспрашивал ее о том, как курица высиживает цыплят. Этот вопрос до того поглотил философа, что он, по обыкновению, сделался глух ко всему остальному. Наконец жена сердито крикнула ему:
        — Заработай прежде столько, чтобы купить себе хоть одно яйцо, а потом уже раздумывай, что из него может выйти.
        И она в самом дурном расположении духа отправилась в предместье, где находилась ее лавочка.
        Алкивиад был уже тут и болтал о чем-то с одним из рабочих; сосед-каменотес с любопытством посматривал через забор на знаменитого человека. Увидав Ксантиппу, он развязно пошел к ней навстречу. Она в замешательстве провела его в сарайчик, где обыкновенно заключались сделки с покупателями и заказчиками, и предложила посетителю единственный табурет. Но Алкивиад с почтительным поклоном уступил его хозяйке, а сам, весело смеясь, сел на кусок мрамора. Болтая ногами и счищая ладонью приставшую к его платью пыль, он сказал ей, что она стала еще прекраснее и пленительнее.
        Покраснев до ушей, Ксантиппа попросила его говорить о деле. Алкивиад, точно избалованный актер, слегка прикрыл ладонью рот, как будто подавляя зевоту, и произнес:
        — Ах, да, дела! Они мне надоели до смерти!
        Потом, не спуская своих сиявших счастьем, глаз с лица молодой женщины, он принялся развивать перед ней программу своей политики. Бедная Ксантиппа с трудом понимала его. Продолжительное перемирие, по словам Алкивиада, обещало скоро подойти к концу. На этот раз афинское ’войско под его предводительством станет сражаться за преобладание Афин во всей Элладе. Славная столица Аттики должна вернуть свое прежнее господство. Но было бы глупо рисковать жизнью ради выгод среднего сословия и афинского плебса. Нет, блестящая победа должна привести совсем к иному результату: афинскую демократию нужно укротить при помощи религии, а аристократии вернуть ее прежнее привилегированное положение.
        — Отправляясь в поход, моя дорогая Ксантиппа,  — заключил Алкивиад,  — я не оставлю здесь ни единого человека, на которого могу положиться; несколько влюбленных женщин, конечно, не идут в счет. Кроме того, независимо от предстоящего отъезда, мне необходимо посоветоваться с моим мудрым наставником и попросить его поддержки. Ему, право, следует перейти на мою сторону! Теперь он сделался силой и мог бы даже быть нам опасен, если бы сознавал свое могущество. Мне никак не обойтись без него! Пускай почтенный Сократ смеется над моим честолюбием сколько ему угодно, только бы он не отказался способствовать моим планам. Без поддержки Сократа, я буду зависим от малейшей прихоти черни. Нет, он должен ко мне примкнуть.
        Алкивиад в пылу разговора давно уже спрыгнул с куска мрамора и прохаживался по тесному сарайчику. Ксантиппа в замешательстве следила за каждым движением гостя, не спуская с него пристальных, широко раскрытых глаз. Когда он умолк, молодая женщина нерешительно заметила:
        — Но каким образом эти важные дела могут касаться нас, простых людей, меня и моего Сократа? Что нам до государства! Муж не в состоянии заплатить в казну даже государственных налогов. Как же ему вмешиваться в дела, касающиеся, насколько я понимаю, самого правительства?
        Бедно одетая, с неприглаженной головой и загрубелыми руками, опущенными на колени, Ксантиппа не всякому показалась бы привлекательной. Между тем кровь ударила в лицо Алкивиаду при мысли о том, что перед ним единственная женщина, не поддающаяся его неодолимым чарам. Он снова заговорил с ней вкрадчивым дрожащим голосом, которым так умел завоевывать женские сердца, к немалому ужасу старых ревнивцев. Алкивиад проклинал судьбу, горько сожалея, что он не может довольствоваться обыкновенными радостями жизни и по роковому влечению ищет счастья в славе и могуществе. Там же, где его сердце могло бы найти успокоение, он наталкивается на неумолимую, холодную добродетель, а, между тем, вот уже десять лет, как он не знает более серьезного чувства. Все остальное в его жизни не было любовью, а только угаром страстей, мимолетными вспышками.
        Ксантиппа медленно встала, стараясь смотреть на говорившего суровым взглядом.
        — Говорите о делах!  — воскликнула она с угрозой.
        — Как прикажете!  — ответил он с порывом неподдельной страсти.  — Если вы устроите так, что Сократ пообещает мне свое безусловное содействие, то моя победа несомненна и я могу обойтись без поддержки мошенника Лизикла и старухи Аспазии. Тогда, год спустя, я буду властелином Афин, и вы, Ксантиппа, заживете на этом самом месте в мраморном дворце, вместо того чтобы работать из-за жалкого обола, как простая торговка. Сократ станет моим первым помощником. Когда я буду нуждаться в нелицемерном совете, то обращусь к нему, а когда захочу отдохнуть душою от борьбы за обладание троном… Ну, да я выскажусь без обиняков! Я хочу стать государем Афин. И стану им, потому что таково мое решение.
        Ксантиппа дрожала от радости, растроганная и счастливая, когда Алкивиад при этих словах, медленно и твердо опустив сжатые кулаки, гордо выпрямился и задумчиво смотрел куда-то вдаль. Он заговорил опять вкрадчивым, шутливым тоном:
        — Согласится ли тогда Ксантиппа быть моей царицей, возле которой я стану отдыхать от тяжких трудов правления? Моей маленькой тайной царицей? Доброй подругой царя Алкивиада, которая не станет кричать, едва только до нее дотронутся?
        Ксантиппа закрыла глаза. Ей пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть от головокружения. Прекрасные, неведомые до сих пор картины проносились перед нею, вызванные точно волшебством. Она, хромая Ксантиппа, рядом с Алкивиадом! Тут он прикоснулся к ее руке. Она вздрогнула, и открыла глаза. Но ей опять пришлось опустить веки: стоявший перед нею человек ослеплял ее своей красотою. И ей показалось, что все должны склониться перед ним и непременно, признать его своим властелином. Она уже хотела первая сделать это, но вдруг в ней проснулся гнев; она снова открыла глаза и заговорила:
        — Я передам своему мужу то, что предназначалось для него… Мой же ответ вы должны получить немедленно, будущий царь и повелитель! Я, во-первых, за демократию, а кроме того, женщина низшего класса. Кто покушается на нашу свободу, тот не может дорожить какой-нибудь Ксантиппой. Но пусть он также и не называет меня своей подругой!
        — Неужели вы такая демократка? Вот уж никак не ожидал! Во всяком случае, это меня радует. Если бы с вами было можно еще поспорить о политике, вы превзошли бы Аспазию привлекательностью, как и без того превосходите ее красотой.
        Ксантиппа бросила на него испытующий взгляд. Она чувствовала себя сегодня и молодой, и любящей, и женственной, и сознавала, что это необычное настроение отражается на ее наружности. Конечно, ничего подобного не случилось бы с нею, если бы не ухаживания Алкивиада. Однако молодая женщина чутко уловила фальшь его речей и печально заметила:
        — Не станем говорить об этом! Ведь вы лжете. Что вам от меня нужно?
        Алкивиад пожал плечами и присел опять на край камня. Сердито поигрывая мечом, он произнес, наконец, после некоторой паузы:
        — Я всегда лгу, когда говорю о любви, потому что пресытился наслаждениями с пятнадцати лет. Но, право, меня бесит, что я вынужден открывать свое сердце перед бессердечной женщиной, чуждой всякого увлечения! А между тем вы одна будите во мне нечто похожее на чувство молодости. Впрочем, я отложу осаду Ксантиппы до мирного времени. Но вы должны помочь мне перетянуть Сократа на мою сторону, если не ради меня и моей любви, то ради его же собственной пользы.
        Ксантиппа вопросительно взглянула на Алкивиада. Политика была ей чужда, однако, если бы Сократ зависел от политических дел, она старательно вникала бы в них. Алкивиад нетерпеливо зашагал опять по тесному сарайчику.
        — Наша маленькая страна,  — воскликнул он вдруг,  — стремится к своей гибели. Скоро на Акрополе будут пастись свиньи. Мне наплевать на нашу демократию, Акрополь мне хотелось бы спасти! В мире все идет вверх дном. Афины будут поглощены, если не сумеют образовать крупное государство. Мне хотелось бы сделать Афины мировой столицей, чтобы не дать свинопасам овладеть вон теми колоннами на гордом холме!
        — А мне тогда придется прекратить торговлю мрамором?  — спросила Ксантиппа.
        — Великие Боги, то ли еще будет!  — воскликнул Алкивиад, с нервной торопливостью ставя на прилавок свой блестящий шлем.  — Из двух могущественных партий нашего города я должен избрать одну, чтобы основать с ее помощью большое государство. Но обе они одинаково мне противны, потому что обе одинаково неспособны ни к чему. Старые патриции, разжиревшие и глупые, сидят на мешках с деньгами и спрашивают, поднимется ли процентная ставка, если мы овладеем всеми морями до Атлантического океана. С другой стороны, ко мне лезет уличная чернь и, обдавая своим зловонным дыханием, кричит: «А будет ли парадный смотр войскам, когда вы установите мировое владычество Афин?» Ах, как становится гадко в такие минуты! Я не перестаю мыться с тех пор как сделался политиком.
        — Ну, мой Сократ не интересуется ни процентной ставкой, ни парадами.
        — Вот почему он мне и нужен. Говорю вам, Ксантиппа: только та партия завоюет мир, к которой примкнет Сократ. Мы все стали ужасно прозаичны; если его демон не увлечет нас за собою, тогда прощай наше могущество. Наши священные дубы падут под ударами топора, едва только свиньям не хватит корму. Без демона Сократа, старым временам наступит конец.
        — Как это могло случиться, что вы толкуете со мною о подобных вещах? И в чем могу я быть вам полезной, если бы и хотела этого? Я даже не знаю, что такое муж мой называет своим маленьким демоном. Он никогда не хотел мне ответить на этот вопрос.
        — Потому что он и сам не знает. Да и никто не знает. Я полагаю только, что в Сократе заключается новая сила, родственная любви. Но не старой, надоевшей любви к женщинам,  — нет, а новой, непостижимой любви к другому, к человеку, к живому созданию. Все мы эгоисты, как жирные патриции, так и тощие плебеи, и прекрасная Аспазия, и вы, и я. Один Сократ не любит самого себя. Эта загадка не умрет; ей предстоит победить мир. И если я сумею подчинить себе Сократа, новое мироздание будет носить мое имя. Загадка не умрет. Но Сократ будет умерщвлен, если не захочет примкнуть ко мне.
        Ксантиппа точно в забытьи покачала головою.
        — Он ничего не сделает из страха смерти,  — сказала она.
        — Тогда пускай он последует за мною из любви ко мне.
        — Он ничего не сделает из любви к вам, потому что любит людей, только взятых вместе, но никого в отдельности.
        — Но он мне нужен!  — воскликнул Алкивиад. Он опять схватил в руки шлем и надел его на голову.  — Я собираюсь сегодня сговориться с чернью, которой, по крайней мере, не приходится трепетать за свой мешок с деньгами. Я жажду войны. За тысячи стадий хочу я уплыть отсюда, побывать во всех морях и водрузить изображение нашего Акрополя всюду, где найдется народ, стоящий того, чтоб быть покоренным. Но в то же время я должен быть уверен, что демон Сократа работает для меня дома!
        Ксантиппа сложила руки, как бы в порыве благоговения перед силою Алкивиада.
        — Ступайте,  — произнесла она тихо.  — Я объясню ему ваше дело. Я буду говорить с ним. Идите отсюда; я стыжусь своих собственных мыслей.
        Улыбка играла на губах Алкивиада, когда он смотрел на взволнованную молодую женщину. Неужели изо всего этого выйдет самая глупая любовная история, какие только бывали в его жизни? Нет, теперь ему не до того.
        Носильщик камней, пришедший спросить о чем-то хозяйку, дал ему возможность наскоро откланяться, после нескольких любезных слов.
        Ксантиппа провела остаток дня как в лихорадке. Она не думала о том, чтобы поддаться искушению, но ласковые речи растрогали ей душу. Никогда еще не ждала она своего мужа с таким нетерпением, как в тот вечер; желание переговорить с ним заставило ее раньше обыкновенного вернуться домой из лавки. Надо же, наконец, передать ему предложение прекрасного искусителя! Ксантиппа поджидала Сократа, не зажигая огня, и в эти глухие часы ночного безмолвия перед нею проносились пленительные картины счастья, славы и любви. Полночь давно прошла, когда вернулся Сократ и зажег огонь, немало удивляясь, что жена не спит в такую позднюю пору. Не дожидаясь вопроса, Ксантиппа откровенно передала ему свой разговор с великим человеком, не утаив ничего. Сократ точно и не слышал, озабоченно отыскивая в это время какой-то нужный свиток. Но когда Ксантиппа закончила и вопросительно взглянула на мужа, он отвечал, не прерывая своих поисков:
        — Что касается покушения на твою женскую честь, милая Ксантиппа, то оно было рассчитано лишь на женское тщеславие и не имеет ничего общего с самой сутью дела. Но в честолюбие Алкивиада я верю; я убежден, что этот малый способен достичь хотя бы и царского трона, будь у него мудрый советник. В молодости я считался хорошим наездником, а потому сумел бы научить его искусству укрощать народ и помог бы ему, и Алкивиад не поскупился бы заплатить мне какую угодно сумму за мои услуги.
        — Значит, ты принимаешь его предложение?  — в испуге воскликнула Ксантиппа.  — Ты поможешь создать монархию?
        В эту минуту Сократ нашел свой свиток, раскрыл его и, держа перед собою, с ласковой улыбкой взглянул на жену:
        — Я намерен десять лет изучать вопрос: какая форма правления удобнее для нас. Если мне удастся решить его, тогда я примкну к одной из политических партий, а до тех пор не намерен заниматься политикой.
        После того Сократ прочел то место, ради которого искал свой свиток, он лег в постель и заснул также быстро как и всегда. Зато Ксантиппа не смыкала глаз.
        Она жаждала чего-то, что вознаградило бы ее за сегодняшний геройский подвиг. Или, пожалуй, с ее стороны вовсе не было геройства в том, что она осталась порядочной женщиной, устояв против искушения в образе этого титана-Алкивиада с его мощной фигурой настоящего героя, с пламенным взглядом и коварными, легкомысленными речами? Как легко говорил он о победе над афинской демократией, о своем возвышении до царского трона! Можно подумать, что для него это также просто, как для деревенского парня купить ленту для своей возлюбленной, чтоб ей было в чем пощеголять в праздничный день! И Ксантиппа спрашивала себя, много ли найдется в городе женщин, которые могли бы похвалиться, что этот опасный человек ушел от них ни с чем. Ну уж от Аспазии конечно нельзя ожидать большой стойкости. Ах, эта Аспазия, которой все завидуют, которой ничего не значило попирать обычаи и бросаться в объятия самых красивых мужчин! Наверно ей не раз случалось обнимать прекрасного Алкивиада своими бесстыдно-обнаженными, белыми руками. Своей красотой и умом, она опутывала всех, и даже безобразный Сократ охотно проводил время в ее доме,
вместо того чтобы ласкать свою Ксантиппу! Неужели он не боялся, что жена может одарить своею благосклонностью Алкивиада? И Ксантиппа тихонько зарыдала, уткнувшись в подушки. Она так гордилась своею испытанной добродетелью, что не могла понять причины своих слез. Молодая женщина повторила даже все слова Алкивиада, чтобы возбудить свое негодование, но чем больше припоминала утреннюю сцену, тем сильнее сердилась… на своего мужа за то, что он оставляет ее одну, взвалив на ее плечи все заботы, за то, что он по своей глупости потерял деньги, бросил свое ремесло, за то, наконец, что он женился на ней. Одним словом, Ксантиппа сама не знала, за что именно она больше всего зла на Сократа.
        Когда он проснулся, крепко проспав несколько часов, Ксантиппа еще не смыкала глаз. Однако он не заметил ни ее подавленных слез, ни горького тона, каким она спросила, где он вчера пропадал опять целый день. Впрочем, сегодня он привлек ее к себе, шутил с нею и даже назвал своей хорошенькой Ксантиппочкой. Потом Сократ принялся рассказывать.
        В доме торговца шерстью снова было многолюдное собрание. Чтобы найти предлог к пиру, вздумали праздновать юбилей Гомера. При этом Сократ изрядно выпил, много смеялся и узнал много нового. Утомленная Ксантиппа наконец задремала под говор мужа и сквозь дремоту еще слышала, как он рассказывал про Алкивиада, который произнес импровизированную застольную речь в честь Гомера. Он сказал следующее: «Никто из нас ничего не знает о личности чествуемого поэта. Нам неизвестно, где он родился, а на этом основании мы можем предполагать, что его родиной были наши Афины; следовательно, имеем право особенно гордиться таким знаменитым согражданином. Мы не знаем и дня его рождения, значит, можем круглый год пить за его здоровье. Мы вообще не знаем даже, родился на свет Гомер, а, следовательно, не знаем и о том, умер ли он. Итак, поднимем бокал и воскликнем: «да здравствует наша прекрасная хозяйка!»
        Ксантиппа давно уже очнулась от дремоты и слушала мужа, широко раскрыв глаза; при последних его словах, она воскликнула с досадой:
        — Неужели и ты восхищаешься этим аристократиям, пустым волокитой и врагом народа?
        Сократ добродушно рассмеялся, приподнявшись на постели.
        — Ах, пожалуйста, не брани Алкивиада,  — сказал он,  — не далее, как сегодня, великий муж держал похвальную речь по твоему адресу. Ему как-то пришлось кстати сказать, что между хорошенькими афинянками есть только одна, муж которой имеет перед ним преимущество, и что эта женщина ты, Ксантиппа.
        Она не ответила ни слова.
        Если бы Сократ обращал внимание на расположение духа своей жены, то вскоре заметил бы в ней большую перемену. Она сделалась молчаливее, реже бранила мужа и, по-видимому, окончательно отдалась хозяйственным заботам, примирившись со своей долей. Но бедная женщина занималась своими разнообразными делами с таким печальным видом, так принужденно улыбалась на замечания мужа, что тут не могло быть и речи о душевном спокойствии. Ксантиппу как будто удручало какое-то новое тайное горе.
        Немногие, принимавшие к сердцу дела бедной женщины — старая служанка да две-три соседки — через некоторое время стали, впрочем, догадываться о причине ее грусти, когда Ксантиппа начала потихоньку ото всех готовить детское белье.
        Она сама сначала не хотела верить тому, что с ней творится, и даже когда исчезли последние сомнения, продолжала скрывать свое положение, которое обнаруживалось все более и более с каждым днем. Ей как-то было стыдно, что, после многих лет безрадостного супружества, в стенах ее дома должен еще раздаться детский крик. Ксантиппу мучили опасения, как бы материнские обязанности не отвлекли ее от работы, и в то же время она уже подумывала о расширении своей торговли, чтобы скопить немного денег и оставить их в наследство дочери. Она непременно ожидала дочку. Поэтому жена Сократа упорно молчала о своей беременности, сердито прикрикивая на служанку, когда та позволяла себе какой-нибудь шутливый намек на это обстоятельство, и по-прежнему деятельно трудилась в каменотесной мастерской.
        Только порой, когда опускался тихий, теплый вечер и рабочие уходили по домам, Ксантиппа, садилась на один из камней в мечтательной задумчивости, незнакомой ей до сих пор. По ее лицу блуждала улыбка. Стыдясь своего положения, точно молоденькая девушка, и прекрасно сознавая, что крохотное существо, бившееся у нее под сердцем, налагает на нее трудные обязанности, она все-таки чувствовала себя на верху блаженства. Ее посетило первое возвышенное счастье в жизни, и оно обещало примирить бедную женщину со всеми неудачами и горькими разочарованиями. И всякий раз, когда эти светлые мечты посещали ее, она с надеждой смотрела через плетень в опустелую мастерскую соседа; там под навесом виднелось много статуй из мрамора и песчаника, и милосердые боги Эллады как будто обещали принять ее дитя под свое покровительство.
        Одна из статуй поразительно напоминала черты Алкивиада. Этому божеству Ксантиппа с особенным жаром вверяла зарождающуюся жизнь, гордо улыбаясь при воспоминании о своей победе. Часто она разговаривала потихоньку с таинственным существом, едва затеплившуюся жизнь которого охраняла своей собственной жизнью; с бесконечной нежностью толковала она ему, что его мать достойнее многих других женщин и вообще честнее многих людей. Пускай Аспазия тщеславится на здоровье своими прекрасными скульптурами, свитками чудесных стихов и своими дивными глазами. При всей своей опьяняющей красоте, эта женщина заботится только о самой себе и ради личного удовольствия окружает себя красивыми вещами. Даже смелый Алкивиад — ничто иное, как послушный раб собственного тщеславия, вечно пожираемый этою страстью. И сам добродушный Сократ, при его ненасытной жажде знания,  — в сущности величайший эгоист; ему решительно все равно, принесут ли его философские рассуждения пользу людям, или нет. Всем им далеко до хромой Ксантиппы, которой нужно теперь беречь будущего человека и которая сознает, что при одной мысли об этой малютке все
ее существование бледнеет и ничего не значит в ее глазах. Она подолгу шептала про себя такие речи, чтобы неродившийся ребенок мог ее слышать..
        И теперь, когда Ксантиппа возвращалась в сумерки к себе домой, в ее жилище водворялся мир; самые нелепые затеи мужа не сердили ее в подобные минуты и не вызывали ссор. Жена спокойно позволяла ему возиться в дальней комнате, где он нередко производил опыты над животными, жалобно визжавшими на весь дом. Сократу ничего не стоило во время обеда обратиться к служанке с просьбой поймать для него блоху, так как это насекомое понадобилось ему для сравнения величин. Если жена второпях спрашивала его о чем-нибудь нужном, он вместо немедленного ответа любил сначала пускаться в пространные объяснения; другой раз, среди жаркого разговора, Сократ требовал молчания, из-за того, что ему пришла в голову внезапная идея, которую следует тотчас обдумать. Сегодня на него нападала охота поститься, завтра наедаться до отвала, ради исследования действия той или другой пищи. Изменившаяся за последнее время, Ксантиппа терпеливо переносила решительно все, надеясь, что вскоре у них в доме появится маленькое существо, которое заставит ее своим невинным лепетом забыть все огорчения от чудачеств и странностей своего супруга.
        Сократ, разумеется, узнал последним о тревогах и надеждах своей жены. Дома он обыкновенно не слышал и не видел ничего. Если на улице ему поневоле приходилось смотреть во все глаза, чтоб не упасть, то на свой дом философ смотрел, как на безопасное убежище, где никто не смел его тревожить, отвлекая от размышлений. Потому, вернувшись к себе в один прекрасный день, он был немало изумлен, когда у порога его встретила шумная ватага женщин и осыпала поздравлениями, а служанка, удерживая его за руку, сказала, чтобы он входил в комнату на цыпочках и говорил тихо. Когда же Сократ увидал свою жену в постели с измученным, бледным, как полотно, лицом, а на груди у нее крошечного спящего младенца, он окончательно растерялся.
        — Что это значит?  — Тут его голос невольно понизился до шопота.  — Откуда этот ребенок?
        Женщины расхохотались и, несмотря на сердитое вмешательство старой служанки, Ксантиппа рассмеялась вместе с ними блаженным смехом.
        — Наше дитя,  — прибавила она вслед затем слабым голосом.
        — Как наше дитя?  — переспросил Сократ.  — Ты взяла себе приемыша или сама произвела его на свет?
        Тут женщины до того расшумелись, что служанка без церемонии вытолкала их, сердито захлопнув за ними дверь. Потом она с решительным видом встала между Сократом и кроватью, и заговорила, размахивая по воздуху правой рукою.
        — Слава богу, ваша жена еле жива и не в силах заставить меня замолчать. По крайней мере, я хоть раз в жизни скажу вам всю правду: вы же ее так любите и повсюду отыскиваете. Вот он лежит перед вами, ненаглядный мальчик, самое прелестное дитя, какое только когда-либо рождалось в Афинах! И вы, к несчастию, его отец. Не будь ваша жена такой смирной овечкой, ну, например, если б на ее месте была я, вы ни за что не были бы отцом милого крошки. Ну, заслуживаете ли вы такого счастья? Какой вы на самом деле отец? Разве такие бывают отцы! Ведь вы глухи и немы, когда дело касается вашей доброй жены; сегодня она могла умереть на моих руках, пока вы бродили бог знает где. Впрочем, стоит ли толковать о человеке, которому все равно, подадут ли ему к обеду старый горох, оставшийся с прошлой недели, или же молоденькую куропатку. Вот рассмотрите хорошенько своего сынка, чтоб вы могли узнать его, когда этот купидончик встретится вам на улице, а потом — рассеянная вы, голова!  — ступайте себе потихоньку, бедной женщине нужен покой.
        Сократ ушел. Однако он не мог спокойно заниматься в тот день и ходил тревожными шагами до самого утра, пока служанка не прикрикнула на него строгим тоном: «Неужели у вас нет никакой жалости? Или вы хотите уморить свою жену?» Ксантиппа пролежала три дня, а потом опять энергично принялась за дело. Сначала у нее, конечно, не было сил. Впрочем, она скоро оправилась и стала работать в своей мастерской с неведомым до сих пор удовольствием. Еще бы: ведь теперь она не одна! Несмотря ни на какую погоду, служанка по ее приказанию приносила ей мальчика, названного Проклесом, и Ксантиппа кормила его грудью, осыпала горячими ласками и укачивала у себя на коленях. Как ни прилежно занималась молодая женщина торговлей, как ни была она внимательна к покупателям и осмотрительна с поставщиками мрамора, все приходившие к ней по делу должны были дожидаться, если ребенок плачем звал к себе мать. Никто не ожидал от суровой Ксантиппы, чтобы она могла так вскрикивать от радости, так звонко петь и смеяться. Теперь ее веселый голос то и дело раздавался в мастерской.
        Сократ некоторое время бродил в замешательстве по своему дому. Вероятно, ему приходило в голову, что он, в качестве отца, должен что-нибудь делать в данных обстоятельствах. Между тем жена и служанка отлично управлялись с ребенком одни, сам же он не имел ни малейшего понятия об уходе за новорожденным и потому ограничивался тем, что внимательно присматривался ко всему, что они с ним проделывали, задавая временами любопытные вопросы. Например, когда служанка, с таинственными заклинаниями, по семи раз дула мальчику в лицо, чтобы предохранить его от «дурного глаза», когда ему насильно совали в рот кашу или купали малютку то в теплой, то в холодной воде,  — Сократ с неизменной серьезностью осведомлялся о цели этих действий и спокойно выжидал результата.
        Мало-помалу он опять вошел в обычную колею и только часто говорил теперь в обществе своих знакомых об уходе за детьми, о жертвах суеверия и трудностях воспитания. Едва ребенок настолько подрос, что отец мог без опасения взять его на руки, Сократ ежедневно стал заниматься со своим сыном. Впрочем, Ксантиппа, а в ее отсутствие служанка, не спускали при этом с него глаз. Философ не умел ни играть с ребенком, ни ласкать его, ни убаюкивать. Он лишь производил эксперименты над маленьким человечком. Рост и вес младенца подвергались тщательным ежедневным измерениям; над его зрением и слухом производились опыты, а когда сын начал лепетать, отец с большим усердием следил за развитием у него дара слова, чтобы сообщить потом ученикам результаты своих наблюдений.
        Ксантиппа надеялась, что новое чувство отеческой любви образумит, наконец, ее беспечного мужа и заставит его переменить свой бестолковый образ жизни. Убедившись в своей ошибке, она опять готова была озлобиться на Сократа, но ее мальчик, подрастая, становился таким прелестным существом, что ради него мать охотно прощала отцу неисправимые недостатки. К счастью, торговля, значительно расширенная теперь Ксантиппой, шла хорошо; будущее улыбалось неутомимой труженице и она махнула рукой на философа. Молодая женщина приобрела доверие к собственным силам и чувствовала, что ей удастся обеспечить на всю жизнь как малютку Проклеса, так и Сократа, который все-таки был отцом ее сокровища.
        Старая служанка, думая доставить удовольствие своей госпоже, каждый день повторяла, что у милого крошки нет ни одной отцовской черты. Да и сама Ксантиппа нередко спрашивала себя в смутной тревоге, в кого из родителей уродился ее сын.

        IV

        Проклесу минуло уже три года и, по мнению его няньки, это был замечательный ребенок. Он умел с грехом пополам сосчитать до двадцати, пел уличные песни и задавал такие умные вопросы, что ставил в тупик любившую его до безумия старуху.
        — Вот теперь,  — сказала однажды она,  — мой господин может быть нам полезен. Пускай учит ребенка, рассказывает ему истории и отвечает на мудреные вопросы. Если он, действительно, такой мудрый человек, как говорят про него люди, то малютка может скоро научиться у него разным вещам.
        Сократ не заставил повторять этого себе два раза.
        Ксантиппа, не хотевшая сначала, чтобы мальчика так рано стали мучить ученьем, дала наконец свое согласие, поручив, однако, надзор за обучением верной служанке. Впрочем, новый порядок вещей продолжался недолго. Еще в один из первых уроков мальчик сделал невинное замечание: «из крыши идет дождик». Сократ немедленно пустился в пространные объяснения, что так говорить нельзя, как нельзя сказать, что облака посылают дождь или что нам дают его боги, потому что Бог, служит только собирательным именем для всех метеорологических явлений, каковы облака, дождь, град, гром и молния. Служанка немного поняла из этих речей, но когда Проклес, после долгого молчания, опять, улыбаясь, повторил: «из крыши идет дождик», а Сократу вздумалось выбить из него это заблуждение розгой, то рассерженная нянька силой отняла малолетнего ученика из рук мудрого наставника. Несмотря на дождь, в самом деле хлынувший из облаков, она понесла малютку к матери, заклиная ее не позволять с этих пор Сократу и касаться ребенка. Останавливая по дороге знакомых, служанка с ужасом рассказывала им, что Сократ не верит в Богов и хотел до смерти
избить мальчика за то, что Проклес сказал: «облака посылают дождь». Она добавляла, что дождевые тучи — это новые богини ее сумасшедшего господина, который будет еще когда-нибудь, в наказанье за богохульство, убит грозою.
        Выслушав служанку, Ксантиппа избавила своего сынишку от воспитательных опытов глубокомысленного родителя, и Сократ, которого теперь все поддразнивали богинями в образе дождевых туч, с жаром распространялся о трудностях воспитания. Он говорил, что для преподавателя взрослых достаточно знать кое-что, тогда как детский учитель должен знать все и притом еще быть ребенком в душе, чтобы дети его понимали. Таким образом, вопрос о том, действительно ли Проклес — необычный ребенок, оставался пока нерешенным, а мальчику опять дозволялось сколько душе угодно ломать свои игрушки под надзором няньки, бить посуду и предлагать мудреные вопросы. Вечером Ксантиппа с восторгом выслушивала рассказы обо всех геройских подвигах подобного рода, совершенных в ее отсутствие; благоразумная мать однако удерживалась от излишних похвал и не допускала, чтобы физическое развитие мальчика приносилось в‘ жертву скороспелым умственным успехам. Но когда в одно утро мальчик пропел ей песенку из новой комедии Аристофана, материнское сердце не выдержало. Ксантиппа чуть не задушила Проклеса поцелуями и Сократ был разбужен, чтобы
принять участие в семейной радости. Когда же он воспользовался этим случаем и пустился объяснять нравственную непригодность пародии в искусстве вообще, критикуя в то же время легкомысленные пьесы Аристофана в частности, причем признавал его несомненный талант, женщины вывели ребенка на улицу и заставили пропеть тут же хорошенькую песенку перед соседкой. Однако та, по-видимому, не сумела оценить ни слов, ни мелодии. Вероятно, бедная старуха была глуха. Вскоре после того, в один теплый весенний вечер жена Сократа сидела у себя в мастерской на глыбе великолепного красноватого мрамора, слушая арию, которую Проклес исполнял теперь с возраставшей виртуозностью. Но даже не будь при ней мальчика, она и без того была бы сегодня в отличном настроении духа. Владелец большой каменоломни отдал ее Ксантиппе в аренду за очень сходную цену и молодая женщина могла теперь с уверенностью рассчитывать, что маленький капитал, оставшийся у нее от продажи имения, увеличится вдесятеро. Сверх того, ей льстило, что в деловых вопросах люди обращаются с ней, как с мужчиной, и оказывают уважение, как равной. Она уж собиралась
отправиться домой, как вдруг увидала по ту сторону забора своего соседа-каменотеса, разговаривавшим с Ликоном. Продолжая беседовать, они медленно направлялись в ее сторону. Жрец был одет в обычное платье и очень весел. Заметив, что он прощается, жена Сократа обождала немного, желая сообщить соседу о своем новом предприятии и о своей удаче. После ухода Ликона, каменотес тотчас подошел к Ксантиппе, и сказал с загадочной улыбкой:
        — А не желаете ли, Ксантиппа, побывать сегодня в театре? Вам, право, нужно сходить и я даже оставил для вас билет. Ликон подарил мне их с полдюжины, хотя, конечно, эти места в самой верхней галерее.
        — Что мне делать в театре?  — с удивлением заметила молодая женщина. Со времени девичества она не видела ни одной пьесы да и не слыхала даже разговоров о театре. Сократ обыкновенно изредка ходил смотреть трагедии, а его жена была не охотница до печальных и страшных представлений.
        — Сегодня там дают новые вещи. Поставлены две пьесы, в которых пробирают одного и того же ученого господина. Последняя вещица: «Облака», говорят, уж очень забористая! Дождевые тучи представлены в ней в виде новоявленных богов. Разве Сократ не сообщал вам ничего?
        — Нет,  — отвечала Ксантиппа невинным тоном.  — С какой стати ему рассказывать мне об этом?
        — А с такой, что героем пьесы выведен там некий Сократ!  — воскликнул каменотес и со смехом удалился.
        Ксантиппа догадалась, что он ее поддразнивал, но не поняла смысла шутки. Впрочем, она отправилась домой уже в плохом настроении. Ведя ребенка за руку, молодая мать пошла кратчайшим путем, потому что Проклес был утомлен. Ей пришлось проходить как раз поблизости городского театра; у дверей происходила страшная давка. Очевидно публика ожидала чего-нибудь особенного. Многие из театральных завсегдатаев останавливались и посматривали в сторону Ксантиппы, пока она спешила мимо их, со своим малюткой. Она заметила, что на нее указывали пальцами, и слышала произносимое насмешливым шепотом имя своего мужа. У нее закружилась голова от стыда и страха. Тут к бедной женщине приблизился один из учеников Сократа и с участием произнес:
        — Бедный Сократ! Все против него. Это будет прескверный вечер.
        Ксантиппа не хотела больше слушать. Она схватила сынишку на руки и быстрыми шагами направилась домой. Но и здесь она не нашла покоя. Когда Проклеса уложили в постель, Ксантиппа рассказала служанке о случившемся и спросила у нее совета.
        — Это все вздор,  — ответила нянька,  — таких лентяев, как наш господин, никогда не станут представлять на сцене. Там представляют только царей, богов, полководцев да разбойников, а не нашего брата, простых людей. Но ведь кто знает, что еще затеял Сократ? Пожалуй, он, чего доброго, поступил на старости лет в комедианты и играет сегодня какого-нибудь царя. Только вы не пугайтесь, госпожа, если его даже убьют на сцене; вот увидите, он опять воскреснет и только больше захочет есть. Был как-то у меня один приятель, который играл провожатого какого-то царя. После представления он постоянно съедал у меня весь ужин до последней крошки.
        Долго сидела Ксантиппа у кроватки сына, не произнося ни слова. Потом она вдруг встала, схватила платок, накинула его на голову и вышла из дому, крикнув изумленной служанке, чтобы та присматривала за малюткой.
        Она поспешила к театру. Галерея была набита и ей пришлось остановиться позади последней скамейки, потому что первая пьеса шла к концу. Ксантиппа могла только разобрать, что на сцене происходит основательное побоище и на какого-то человека, вместе с бранными словами: «негодяй, безбожник, софист, вор», сыплются удары. Занавес опустился при громе рукоплесканий и публика начала выходить из театра.
        Ксантиппа, прижатая к дверям у входа в верхний ярус, стояла сама не своя и до нее долетали обрывки разговоров, от которых кровь бросалась у нее в лицо, хотя она и не понимала хорошенько их смысла:
        — Так ему и надо, надутому глупцу! Зачем суется туда, где его не спрашивают?
        — Он презирает народ и водится с аристократами!
        — Кто разрушает веру в народ, тот хуже разбойника и душегубца. Нам, охранителям веры, следовало бы…
        — Ну, он еще не самый худший. Другие софисты богатеют, давая уроки, а этот Сократ, говорят, до того беден, что жене приходиться содержать его поденной работой.
        — Ах, пустяки! Богат ли он, беден ли, это все равно. Его следовало бы действительно казнить в острастку аристократам, чтобы заставить их поскорее прекратить войну.
        — Казнить его! По крайней мере, при осаде города, будет одним ртом меньше.
        — Я его не знаю. А только как славно было смотреть, как лупили этого молодца! Говорят, в следующей пьесе: «Облака» его отделают еще чище.
        Галерея опустела и Ксантиппа могла занять местечко на другой скамье, откуда были лучше видны и сцена, и зрительный зал. Тут она просидела, не шевелясь, пока театр опять не наполнился и началось представление второй пьесы. Ей надо было собраться с мыслями, чтобы следить за ходом действия. Бедная женщина чувствовала, что ей угрожает что-то ужасное, но она все-таки еще не понимала, какая может быть связь между именем ее мужа и веселой комедией. Она так редко бывала в театре, что в первые минуты не поняла почти ничего. Возвращавшаяся публика к тому же громко шумела, мешая расслышать слова актеров. Но мало-помалу смысл действия начал проясняться.
        По сцене метался, бранясь и стеная, придурковатый землевладелец-крестьянин; к своему несчастью, он женился на городской жительнице, сын которой, отчаянный кутила наделал долгов. Доведенный до отчаяния, он обращается к одному софисту, славящемуся уменьем необыкновенно скоро выучивать в своей «вольнодумие» искусству превратного толкования законов. Один из учеников тут же приводит самые забавные примеры педагогических приемов своего профессора.
        Уже эта первая сцена рассмешила публику. Зрители, очевидно, понимали лучше Ксантиппы, о ком идет речь. Они хохотали до упаду, между тем как бедная женщина спрашивала себя, зачем она тут сидит и смотрит на глупые кривлянья актеров, вместо того чтобы идти домой к своему ребенку. Вдруг она услыхала, как ученик громко позвал своего учителя: «Эй, Сократ!» В публике, наэлектризованной ожиданием новой потехи, послышался сдержанный ропот, а Ксантиппа была принуждена приложить руку к груди, чтобы не крикнуть, когда перед ней в глубине сцены открылась поразительно похожая декорация ее домика. Над входом красовалась надпись: «Вольнодумия». Все остальное было совершенно верно действительности. Вслед за тем появился с важной миной, с толстым животом и лысиной… Сократ. Публика встретила его неистовым хохотом. Ксантиппа дрожала всем телом. Неужели ее муж мог до того забыться, чтобы представлять собственные дурачества на публичной сцене? Но нет, это не был ее Сократ! Он никогда не говорил так смешно, не надругался подобными словами над святыней и не отпускал таких плоских шуток. А голос, которым произносились эти
пошлости? Актер старался изо всех сил скопировать и в этом добряка Сократа. Но напрасно! Мягкий выразительный голос философа, очаровывавший слушателей,  — хотя его речи и возмущали их порою,  — звучал совсем иначе: в нем было столько простоты и задушевности! Тут Ксантиппа разом поняла все: ее мужа хотели поднять на смех и вся пьеса была написана с этою целью. Молодая женщина хотела тотчас уйти, находя неприличным присутствовать на зрелище, где выставлялись на позор слабости ее мужа. Но раздавшийся взрыв рукоплесканий снова приковал бедную женщину к месту. Крестьянин поклялся богами, что он заплатит какой угодно гонорар за обучение искусству искажать законы. Тут Сократ принялся осмеивать Зевса и Геру, противопоставляя им «облака», бывшие будто бы могущественными божествами.
        Сотни глаз в эту минуту обратились к одной из нижних лож. Ксантиппа также взглянула в том направлении и увидала, рядом с красавицей-женой Лизикла, своего мужа,  — поднятого публично на смех, Сократа; опершись на барьер, он смеялся от души. Настоящий Сократ хохотал над своей карикатурой на сцене!
        Тем временем комик, изображавший философа, произнес молитву, грубо пародируя обряды, и тут из-за кулис, весело маршируя, показались новоявленные богини. Это зрелище было очень забавно. Несколько прелестных молоденьких девушек, окутанных, точно дымкой, тончайшими материями, появились перед публикой. Широкая одежда, не облегавшая фигуры, делала их похожими на снежные хлопья или на облака, а из этого пышного клубка выступала хорошенькая головка, как будто лишенная туловища, и две руки, забавно торчавшие справа и слева. Волосы актрис были намочены и прилипали влажными, спутанными прядями к голове, спускаясь на плечи и теряясь в складках бесформенного одеяния, в виде широчайшего балахона. Каждое облако держало в левой руке зонтик и производило им во время арии самые замысловатые движения; в правой руке у девушек были садовые лейки, из которых они угрожали облить водою сидевших рядом со сценой зрителей.
        Актеры долго не могли продолжать действия по причине поднявшегося оглушительного шума; наконец, зрители немного приутихли. На каждое богохульное замечание Сократа, следовал смешной, но ловко направленный против софистов ответ простака-землевладельца, который, наконец, не мог открыть рта, чтобы не вызвать гомерического хохота в публике. Оглушенная криками и громким смехом соседей, Ксантиппа едва могла расслышать, что говорилось на сцене; она с мольбою подняла глаза к небу, точно ожидая мщения разгневанных богов, которые вот-вот покарают происходящее перед нею мерзкое издевательство. Слезы неудержимо текли у нее по щекам, но она их не замечала. Каждое слово поддельного Сократа ударяло ее в сердце; несчастная женщина не могла не видеть, что актер поразительно верно представляет ее мужа. Он также смеялся во время разговоров, как и настоящий Сократ, также прикидывался дурачком, огорошивая своих собеседников притворно невинными или лукавыми вопросами. И как последователи философа заходили дальше его самого в богохульстве, как сама Ксантиппа и ее служанка чувствовали у себя в голове страшную путаницу
понятий после его речей, то же самое происходило и с сельским жителем на сцене. Да разве, наконец, ей не пересказывали давным давно шуток Сократа, которые повторялись теперь на подмостках, при громких криках восторга бесновавшихся афинян? Разве старый носильщик не отвечал однажды на разъяснения Сократа, пытавшегося просветить его теми же точно словами, которые произносил в данную минуту придурковатый крестьянин: «я не хочу больше и смотреть на старых богов, хотя бы они повстречались со мной лицом к лицу на улице?»
        Но Ксантиппе не было времени обдумать все это: она с лихорадочным вниманием следила за ходом действия.
        Хорошенькие «тучки» распевали свои арии, а Сократ поучал своего старого бестолкового ученика до тех пор, пока тот, обязанный немедленно платить за каждое отдельное поучение, остался без денег, без платья, без обуви, и стоял перед публикой бледный, но такой же глупый, каким был и прежде. Наконец, он отчаялся постичь науку извращения законов и вместо себя позвал своего сына, чтобы тот, научившись у философа, избавил отца от долгов. С молодым парнем дело пошло на лад. Одного урока было достаточно, чтобы превратить его из недалекого добродушного любителя верховой езды в ожесточеннейшего софиста. Эта сцена представляла борьбу между честным, трудолюбивым, серьезным «добрым старым временем» и дерзким, никуда негодным, тщеславным «человеком будущего». Множество остроумных намеков, сыпавшихся градом на публику, вызвали опять бурную веселость зрителей, достигшую своего апогея, когда доброе старое время, побежденное в споре, оглушенное пустозвонством людей будущего, как бы в беспомощном страхе спрыгнуло со сцены в партер и с важностью уселось там в одно из кресел, предназначенных высшим сановникам.
        Во время короткого антракта, Ксантиппа снова взглянула полными слез глазами в нижний ярус лож. Сократ по-прежнему стоял там с веселой миной, раскланиваясь со знакомыми, бросал своим недругам ободрительные взгляды и беседовал с Аспазией. Вид настоящего Сократа, как будто не замечавшего расходившейся бури, интересовал присутствующих не менее его комического двойника. Более сотни зрителей оставили свои места и теснились у ложи Аспазии, между тем как она, пунцовая от удовольствия, играла своим веером. Резко и бесцеремонно выкрикивала толпа остроты автора по адресу его жертв, и как только один из шумевших прибавлял от себя едкое словцо, эту выходку встречали смехом и рукоплесканиями, точно она также входила в состав пьесы.
        Ксантиппа со своего места не могла слышать ни единого слова из этой комедии в комедии, но она видела, как Сократ беззаботно стоял посреди враждебных ему людей; жена чувствовала, что громадное большинство присутствующих в театре перешло сегодня на сторону недругов Сократа и что даже не все сидевшие с ним в ложе были его искренними друзьями. Тут ею овладела непобедимая робость и она вздрогнула от испуга, когда за кулисами был подан сигнал начинать третий акт.
        Действие быстро шло к концу. Ужасающий счет, по которому обязался платить сельский хозяин, был подан ко взысканию, но ученик софиста, с помощью хитрых изворотов, принуждает кредиторов удалиться ни с чем. Крестьянин торжествует. Однако тут оказывается, что его шустрый сынок научился у Сократа еще кое-чему, кроме безбожия и уменья превратно толковать законы. Он принимается колотить отца и при возрастающем негодовании публики заявляет, что, по законам природы, имеет право и даже обязан поколотить и родную мать, что и собирается исполнить, доказав на основании логики справедливость такого поступка.
        Зрители давно перестали смеяться. В зале чувствовалось наступление критического момента. Ксантиппа сидела на своем месте ни жива, ни мертва, и едва удерживалась, чтобы не вскочить со скамьи и не крикнуть на весь театр: «Все это неправда; мой Сократ лучший из людей, когда-либо живших на свете!» Сам же Сократ, повернувшись спиною к сцене, спокойно смотрел на зрителей, как смотрит сторож маяка на бушующие морские волны. По рядам присутствующих, между тем, пробегал трепет ожидания. Зловещая тишина воцарилась в театре, где публика привыкла бесцеремонно выражать свое мнение. Какая кара обрушится на главу софистов за его безнравственность? Ксантиппа слышала, как о развязке пьесы возникали споры и составлялись пари. Тут избитый крестьянин поднялся с полу и заявил, что он намерен сжечь Сократа живьем в его собственном доме. И, как по мановению волшебства, зрители вышли из своего оцепенения; буря рукоплесканий и криков потрясла театр. Присутствующие, казалось, забыли, что сидят в театре. Они всецело отдались гневу против человека, не признававшего ни их богов, ни нравов, ни обычаев.
        Тем временем действие шло своим чередом. Богатый крестьянин и его работники с факелами в руках уже успели окружить дом Сократа. С громкими криками, заставившими, наконец, умолкнуть бесновавшуюся публику, полезли они на «вольнодумию» и начали подкладывать огонь. Изнутри жилища философа раздались жалобные вопли и, минуту спустя, поддельный Сократ вылез на крышу, уселся с плачевным видом на карниз и заломил руки, между тем как со всех сторон вокруг него стали показываться язычки пламени. Ксантиппа была близка к обмороку, но не могла оторвать глаз от ужасного зрелища. Затаив дыхание, ожидали зрители, скоро ли рухнет дом безбожника.
        В эту минуту, сверху из-за кулис раздались глухие голоса. Какой-то неопределенный шум слышался все ближе, ближе и вдруг по воздуху пронеслась громадная колесница с богинями софиста. Положив на плечо дождевые зонтики, они с веселым пением стали лить из своих леек спасительные струи воды на пылающее здание и на несчастного философа. «Облака» исполняли торжественным напевом заключительные строфы:
        Тучка — рабыня, покорная Зевсу,
        Гефест — его грубый служитель.
        Смертный, послушайся нас и богохульство оставь!
        Ныне тебе в назиданье тебя из беды выручает
        Нежный, чувствительный пол.
        Если ж хоть раз покусишься
        Снова ты Зевса хулить, явится мститель Гефест
        И сокрушит тебя в прах грубой десницей своею.
        Вот и постигнешь тогда силу бессмертных богов.
        Разом умолкнет язык твой и нам не придется
        Влагой живительной больше тебя орошать.

        В зрительном зале опять все замерло. При последних словах, поддельный Сократ, промокший насквозь, поднялся на ноги, с комическим отчаянием выжал свой мокрый плащ и приготовился слезать с крыши. Между тем, точно повинуясь тайному приказу, тысячи зрителей повскакали с мест, тысячи кулаков грозно поднялись кверху и крики слились в оглушительный рев. Каждый говорил свое, но отдельные слова все-таки можно было разобрать: «Сжечь его!» — «Не тушить!» — «Сжечь дотла!» — «Нечего жалеть собаку!» — «В огонь его!» И, все начали, наконец, кричать в один голос: «в огонь, в огонь!» Ксантиппа машинально последовала общему примеру; она, как и другие, простирала руки к сцене, отчаянно крича. Но никто не слышал, что такое она произносила, и сама она не понимала, зачем с ее дрожащих губ срывался все один и тот же возглас: «Дитя мое! Дитя мое!» Актеры опешили. Комик, представлявший Сократа, а вернее его размалеванное белой краской лицо выражало на этот раз неподдельный ужас. Во всех проходах теснились зрители. Хорег выступил вперед и в немой мольбе поднял кверху руки, прося публику успокоиться. Но обезумевшая толпа
безжалостно ревела: «в огонь его! в огонь!»
        Сцена на минуту опустела. Потом, сквозь ряды перепуганных актеров, на подмостки пробрался сам автор, бледный от волнения, с крепко сжатыми губами. При виде Аристофана, его друзья сделали попытку аплодировать. Но раздалось такое шиканье, что они были принуждены умолкнуть, и опять загремел один и тот же крик: «в огонь его! в огонь!» Потом все стихло, в ожидании речи Аристофана. Он зашевелил губами, но не мог вымолвить ни слова и, наконец, с беспомощным видом обратил свой взгляд на живой оригинал созданного им водевильного Сократа. Муж Ксантиппы по-прежнему стоял, выпрямившись во весь рост, посреди своих растерявшихся друзей; мужчины уговаривали его быть осторожнее; Аспазия с трудом сохраняла на лице маску притворного спокойствия. Ее веер был изломан; подкрашенные губы побелели.
        Сократ улыбался. Он подал драматургу едва уловимый знак глазами и сделал жест рукой, как будто желая сказать, чтобы о нем не беспокоились. Потом он принялся озабоченно оглядывать галерею, откуда ему неясно послышался голос жены. Аристофан сжал кулаки, потом он выставил ногу вперед и заговорил:
        — Крайне сожалею, что почтеннейшая публика недовольна моим произведением. Постараюсь в будущем удовлетворить изысканный вкус моих сограждан. К следующему представлению этой пьесы в нее будут внесены соответственные изменения.
        Публика была удовлетворена. Она поблагодарила автора коротким взрывом аплодисментов и стала шумно расходиться. Длинными вереницами двинулись зрители к многочисленным выходам из театра. Проходя мимо ложи Аспазии, они осыпали Сократа и его приятельницу грубой бранью и угрозами. Друзья окружили философа и провели его через сцену к боковому выходу.
        Галерея также опустела. Когда один из зрителей вернулся обратно, чтобы поискать забытый платок, он увидал какую-то женщину, лежавшую без чувств между рядами скамеек.
        — Вот где были бы кстати спасительные лейки «облаков»!  — пробормотал он, тряся незнакомку за плечи.
        Она очнулась, открыла глаза, схватилась за голову и стала дико озираться вокруг. Оттолкнув от себя человека, пришедшего ей на помощь, она закричала: «Дитя мое! Дитя мое!» и бросилась бежать.

        V

        Прибежав домой, Ксантиппа схватила спящего ребенка и принялась осыпать его порывистыми, безумными ласками. Только плач утомленного мальчика привел ее в себя. Тогда мать терпеливо убаюкала его снова и стала дожидаться возвращения мужа. Время летело для нее незаметно: бедную женщину поглощали воспоминания о только что пережитом чудовищном оскорблении. Ей хотелось поджечь город, предать его в руки неприятеля, одним словом, совершить что-нибудь такое, что могло бы утолить ее гнев против этих ужасных афинян. Но вот, мало-помалу, в измученной душе Ксантиппы затеплилась новая надежда. После сегодняшнего грозного предостережения, Сократ должен изменить свой образ жизни и, может быть, ее муж станет, наконец, хорошим хозяином и любящим отцом, как он был раньше мудрейшим из афинян, настолько же возвышаясь над своими согражданами, насколько они постыдно в нем ошибались. Полночь давно уже миновала, как громкий разговор на улице возвестил Ксантиппе о возвращении ее мужа. Она поспешила к двери и увидела, что толпа молодежи, взявшись за руки, пляшет вокруг смеющегося философа, распевая пародию на религиозной
гимн. Молодая женщина выбежала на улицу, прорвалась сквозь цепь танцующих и стала упрашивать Сократа поскорее идти домой.
        — Спокойной ночи!  — сказал он тогда своим веселым друзьям,  — вы, легкомысленные люди, опять позабыли, что я женат. Мудрец же должен всегда иметь у себя перед глазами смерть и свою жену.
        Ксантиппа не слыхала ни этих слов, ни восторженных восклицаний юношей. Смертельный страх, доведший ее до потери сознания в театре, снова овладел ею, и едва супруги остались одни в своей комнате, жена бросилась на шею Сократу, заливаясь слезами и оплакивая его, как приговоренного к смерти. Видя однако, что Сократ, не возражает ей, она прервала поток своих жалоб и в ужасе воскликнула:
        — Неужели ты тоже думаешь, что тебе грозит опасность? Скажи мне, что этого не может быть? Ведь это была только низкая выходка бессовестного проходимца, кропателя комедий, которому надо же о чем-нибудь писать, чтоб не умереть с голоду, не так ли? Да наконец и наглая толпа, хохотавшая в театре, не может достоять из одних душегубов. Не вздумают же они на самом деле сжечь тебя живьем!
        — Очень даже возможно,  — отвечал Сократ.
        Тогда Ксантиппа рванулась вперед, сжала кулаки и воскликнула:
        — И ты говоришь о подобных ужасах так спокойно, как будто это тебя нисколько не касается, точно у тебя нет жены и ребенка, которыми тебе следовало бы дорожить больше, чем разными тонкостями философии. Но знай, я не допущу твоей гибели по твоей собственной вине; я скорее готова переломать твои инструменты, сжечь свитки, чем увидеть твою гибель, глупая ты, упрямая голова!
        И, в подтверждение своих слов, она схватила один из свитков, лежавших на столике у постели, и разорвала его в клочки.
        — Ты ничего не поправишь, уничтожая мои свитки,  — возразил философ.  — Мне только придется заводить себе новые.
        — А на какие деньги, лодырь ты эдакий?  — закричала Ксантиппа, не помня себя.  — Мне уж давно надоело иметь на своей шее лентяя. Никто бы не стал нападать на тебя и причинять тебе неприятности, если бы ты поступал, как добрые люди. Вон другие обучают богатых учеников и живут себе припеваючи. Но, конечно, ты слишком горд для этого, а вот сидеть на шее у жены тебе не стыдно.
        — Не думаю, чтобы до сих пор я поступал таким образом из гордости. Я ничему не учу своих юных друзей, я просто болтаю с ними и стараюсь извлечь какую-нибудь пользу из их ответов. Если же и они узнают что-нибудь полезное в моем обществе, то что из того. Будь я человеком действительно знающим, я охотно пошел бы в учителя и наживал бы деньги. На самом же деле я ничего не знаю.
        И Сократ с печальной миной стал укладываться спать.
        — А если ты ровно ничего не знаешь, то тебе не мешает поучиться кое-чему хоть бы у меня!  — возразила Ксантиппа, снимая с мужа обувь и озлобленно швыряя ее в угол.  — Делай, что хочешь, и предоставь мне, несчастной женщине, все труды и хлопоты. Но научись, по крайней мере, молчать там, где говорить чересчур опасно. Говори, наконец о чем вздумается, но не задевай правительства и религии. Я ничего не понимаю в этих вещах и не могу судить, прав ли ты. Я знаю только одно, что твоя обязанность — думать о жене и ребенке и не подвергать их позору. Ведь это в самом деле было бы ужасно, если бы тебя убили за твои разглагольствования.
        И, заботливо укутывая ноги Сократа теплым одеялом, Ксантиппа заплакала.
        — Было ли бы это ужасно, или нет, я не знаю,  — возразил Сократ.  — Подобные вещи надо сначала испытать, чтобы составить о них мнение. Большинство людей, умиравших за свои убеждения, доказывало своим примером, что эта смерть им, напротив, сладка. Но ты права в одном, Ксантиппа: в некоторых случаях гораздо благоразумнее не говорить правды. Я не прочь бы научиться лгать, но никак не могу; для этого мне нужно переродиться. Да если бы, наконец, это и было возможно, то я не захотел бы, потому что другие люди нравятся мне еще меньше, чем я сам нравлюсь себе:
        — Нет, оставайся таким, как ты есть. Ведь и мне приятно, что все люди, как знатные, так и ничтожные, считают тебя мудрецом. Только тебе следует быть немножко благоразумнее.
        Сократ усмехнулся.
        — Да, если бы я знал, что благоразумно в нашем мире!
        — Ну, вот ты опять потешаешься надо мною!  — с отчаянием воскликнула Ксантиппа.  — Ты знаешь лучше меня, что каждый человек одинаково имеет право пользоваться жизнью. Кто поумнее, тот раньше других захватит свою долю. Ты же оказываешься глупее всех, потому что вечно пережидаешь, пока насытятся другие, чтоб самому довольствоваться жалкими объедками.
        — Первое не всегда бывает самым лучшим,  — возразил муж.  — Я могу подтвердить это примером. Сегодня после спектакля, так сильно расстроившего тебя, мы собрались ужинать у Аспазии. Ужин был великолепен. На третью перемену нам подали новое блюдо: отварную зелень цикуты. Повар, придумавший способ безвредного приготовления этой ядовитой травы, наверно считал себя крайне умным человеком. Между тем посудомойка, любившая, вероятно, полакомиться, выпила первый отвар, считая его самым вкусным, и тут же умерла тихо и безболезненно. Пожалуй, она-то и оказалась мудрее нас всех.
        Тут Ксантиппа воскликнула:
        — Ах, я несчастная! Что может быть хуже, чем жизнь с человеком, который никогда не примет благоразумного совета да еще вдобавок на каждом шагу спорит о значении простейших слов. Если ему скажешь: «не бросай на пол яблочной кожуры», он сейчас же возразит, что надо говорить: «яблочная кожица» и что никому пока неизвестно, в чем заключается опрятность и неряшество.
        — Ну, конечно, я до сих пор не могу определить этого в точности. Вот, например, кошку считают опрятным животным, потому что она беспрестанно вылизывает языком свою шерсть. Однако, на том же основании ее можно считать нечистоплотной, потому что она берет в рот всякую грязь, приставшую к ее шерсти.
        — Довольно!  — перебила Ксантиппа,  — для меня гораздо важнее всех этих ненужных тонкостей существенный вопрос: намерен ли ты образумиться, или нет?
        — Но ведь я только тогда и могу надеяться прийти к разумному взгляду на вещи, если буду неутомимо исследовать понятия.
        — Тогда тебе следовало бы и жениться на каком-нибудь «понятии» и произвести на свет новое «понятие», вместо того, чтобы обзавестись женою и ребенком, которым житья нет возле тебя.
        — Значит, моя смерть и в этом отношении была бы кстати,  — прошептал Сократ засыпая.
        Ксантиппа выбежала на кухню и бросилась на деревянную скамью у очага. Тут она провела целую ночь в беспомощном отчаянии и гневе, придумывая средства к спасению.
        Она потеряла надежду убедить мужа в том, что он неправ, но ведь можно было принять к нему и более крутые меры.
        Если он не откажется добровольно от своего непристойного и опасного поведения, то его следует принудить к тому силой. С этих пор Ксантиппа решила следить за Сократом, мешать ему разговаривать с чернью и приводить из гостей домой, пока он не успеет наболтать там лишнего. Но что скажут люди о таких самовольных поступках женщины? Не все ли равно: Ксантиппа не придавала большой цены людским толкам!
        И Ксантиппа исполнила задуманное. А между тем торговля более, чем когда-либо, требовала внимания хозяйки. Расширение производства встретило препятствие со стороны соседа-каменотеса. Он ни за что не хотел отказаться от уступленного ему в аренду клочка земли и на другой же день после злополучного спектакля грубо посоветовал жене Сократа продать ему все заведение, а самой удалиться из Афин, где, благодаря дурной славе мужа, она не может успешно вести никакого дела.
        Но Ксантиппа не унывала. Хотя ей и было тяжело одновременно не выпускать из виду ни своих мраморных плит, ни безалаберного супруга, однако она ухитрялась и обуздывать излишнее красноречие философа, и заботиться о его насущном хлебе. Разумеется, когда обе эти обязанности сталкивались одна с другой, страх за жизнь Сократа брал перевес над материальными расчетами. Порой на нее вдруг находило такое беспокойство за своего старого младенца, что она бежала из мастерской выслеживать чудака. А тем временем ее покупателей сманивали другие торговцы, да и сама Ксантиппа теряла так дорого доставшуюся ей репутацию женщины практичной и опытной в торговых делах. Теперь она не знала ни минуты покоя среди своих мраморных глыб, колонн, ступеней! Часто, в разгар спора с неподатливым покупателем за лишний обол, у нее мелькало опасение, что Сократ, пожалуй, как раз в эту минуту опять разглагольствует где-нибудь на свою голову, и энергия Ксантиппы моментально исчезала.
        Все назойливее и назойливее преследовала ее гримаса комика в маске Сократа, корчившегося на карнизе их домика, охваченного пламенем. Напрасно старалась она отогнать от себя зловещую картину. Маска еще страшнее скалила зубы и молодую женщину снова охватывал ужас, как в тот вечер в театре. Ксантиппа рвалась из мастерской на поиски Сократа; она ежеминутно дрожала за его жизнь. Скоро весь город начал смеяться над сварливой женщиной, не дававшей покоя бедному мужу. То она появлялась в гавани, где Сократ убеждал матросов не верить в мнимую защиту богов, покровителей мореходства; то врывалась в лавочку цирюльника и обрушивалась на мужа, который потешал публику, доказывая преимущества плешивой головы. Каждый раз ею руководило при этом лишь доброе намерение увести философа домой, но горячий характер постоянно заставлял ее забываться. Выведенная из терпения поддразниваньем присутствующих и невозмутимостью Сократа, Ксантиппа сначала говорила всем колкости, а потом принималась браниться, не разбирая ни правых, не виноватых.
        От нее не укрылось, что ее муж, сделался еще популярнее между простонародья. Стоило ему заговорить и вокруг собиралась толпа; люди сбегались послушать философа, но не с благоговением, как хотелось бы Ксантиппе, а ради праздной потехи. Когда же эти слушатели ловкими возражениями подстрекали чудака все к новым парадоксам, один остроумнее и смешнее другого, а Сократ, не замечая их хитрости, продолжал неуклонно развивать до конца свою мысль, этот мудрейший из греков в самом деле казался Ксантиппе жалким шутом. И чем больше она стыдилась называться женою человека, за которым бегали уличные мальчишки, чем больнее ей было видеть, что никто не может оценить настоящих достоинств Сократа, тем сильнее закипал ее гнев и тем ожесточеннее нападала она на зевак, собиравшихся вокруг философа.
        Сам он переносил нападки жены с непоколебимой стойкостью, но посторонним это скоро надоело. Ксантиппа как будто достигла своей цели. Кружок Сократа заметно поредел и если иногда ему и случалось собрать вокруг себя несколько человек на улице, то можно было заранее предсказать, что они разбегутся, едва завидев издали свирепую Ксантиппу. С тех пор как она несколько раз позволила себе ворваться силой в частные дома, где Сократ был в гостях, знакомые стали приглашать его реже, тем более, что и политические взгляды философа шли вразрез с общим течением. Таким образом, из многих некогда собиравшихся слушать его речи, вокруг Сократа уцелела только ничтожная горсть неизменных поклонников; они называли себя его учениками и никакие доводы, никакие угрозы не могли принудить их покинуть учителя. Однако, это были не прежние юные друзья и собутыльники весельчака-философа, не отчаянные товарищи Алкивиада, знавшие Ксантиппу еще цветущей, веселой женщиной и привыкшие к странным порядкам в ее доме, не отличавшемся особенной тишиной.
        Та компания давно разбрелась на все четыре стороны.
        Первых учеников философа давно сменило второе поколение; за ним последовали третье и четвертое. Это уже не были преданные, восторженные последователи, видевшие в своем благодушном учителе мудрого друга; нет, то были голодные честолюбцы, имевшие достаточно мужества, чтобы заранее пристать к партии будущего, рискуя восстановить против себя врагов Сократа. Эта молодежь хотела научиться у него всему, чему он мог научить, чтобы потом прикрываться именем знаменитого мудреца. Ученики прилежно записывали все, что говорил учитель, и наиболее практичные из них уже помышляли о славе, которой они добьются, издав после смерти Сократа свои записки.
        Наслушавшись с детства насмешек над сварливою, необразованной Ксантиппой, эта молодежь смотрела на супружеский разлад в семье учителя, как на что-то неизбежное. Особенно преданные Сократу ученики считали даже своим долгом вступаться за наставника, чем еще сильнее возбуждали против себя озлобленную женщину.
        Для Сократа просвещение юношества сделалось с годами насущной потребностью; но чем ревностнее занимался он с учениками, тем ожесточеннее нападала на них Ксантиппа. Она давно поняла, почему они так льнут к ее мужу: ведь он не требовал со своих слушателей никакой платы.
        Нет ничего удивительного, что между ними и Ксантиппой дело вскоре дошло до открытой войны. Но Сократ, не желая потерять своих последних почитателей, каждый раз давал жене суровый отпор. Бедная женщина не могла настоять на своем и ей оставалось только всячески мешать урокам мужа, досаждать ученикам и стараться выжить их.
        Она то вызывала философа под каким-нибудь предлогом в другую комнату, то бранила юношей лентяями, предсказывая, что они сведут в могилу своих родителей, если станут брать пример с ее беспутного мужа. Потом Ксантиппа с остервенением принималась мести полы, пока ученики сидели погрузившись в свои занятия; во время работы она громко ворчала, что они не платят за преподавание даже столько, чтобы покрыть расходы на уборку. Если же какой-нибудь добродушный малый приносил ей, после этих упреков, гуся, рыбу или пирог, Ксантиппа со злостью швыряла под ноги его скромное подношение, крича во все горло, что она не продает трудов своего мужа за такие пустяки, которые может купить на рынке за собственные деньги.
        Таким образом, мало-помалу имя Ксантиппы сделалось нарицательным. Не обидчивый относительно своего достоинства, философ только улыбался, когда молодежь рассказывала ему о какой-нибудь новой выходке жены. Однако как-то, когда он принялся шутить над недостойной богов супружеской неурядицей между Зевсом и Герой, а один из слушателей заметил, что Гера, вероятно, была второю Ксантиппой, Сократ остановил его строгим замечанием:
        — Во-первых, ты не смеешь говорить, что богиня была тем или другим, иначе из твоих слов можно вывести заключение, что ты не считаешь более Геру живой, а это по нашим законам преступление, влекущее за собою смертную казнь. Во-вторых, ты сильно ошибаешься насчет моей славной жены, если считаешь ее злою. Она стала такой вспыльчивой, только став супругой Сократа, с которым вообще легко потерять терпение. Вы все судите, как дети! Если спросить маленького мальчика, что он знает о собаке, ребенок, наверно, ответит: «собака лает». А между тем о ней можно сообщить много несравненно более важного: например то, что она добродушна, понятлива, бдительна, разумна, довольствуется малым и самоотверженна. Так и вы знаете о моей Ксантиппе только то, что она ворчит. А ее следует прежде всего пожалеть: с таким мужем, как я, не сладко живется, и когда мой маленький демон предостерегал меня перед женитьбой, этот коварный друг действовал лишь в ее интересах.
        — Но зачем же тогда вы женились на ней, несмотря на предостережение и на свою обычную доброту?
        Сократ усмехнулся.
        — Я не хочу сделаться вегетарианцем, хотя и не лишен сострадания,  — медленно произнес он.  — Мне очень жаль голубей, когда их убивают, но в то же время я охотно ем приготовленное из них жаркое.
        Подобный способ защищать жену не мог восстановить репутации Ксантиппы в глазах учеников, да и ей не удавалось разлучить их с учителем. Но хорошо было уже и то, что философ, благодаря вмешательству жены, не ораторствовал больше ни на улицах, ни на многолюдных собраниях в гостях у знати, ограничивая свои беседы только избранным кружком последователей у себя дома. Ксантиппа стала понемногу успокаиваться; страшная картина пожара, напугавшая ее в театре до беспамятства, начала забываться бедной женщиной, теперь она меньше боялась за жизнь мужа; все шло, по-видимому, хорошо, но этот период сравнительного спокойствия продолжался недолго.
        Соседу-каменотесу, который считал себя почти уже обладателем участка земли под мастерской, не понравилось, что жена Сократа опять энергично принялась за свою торговлю. Он с притворным участием уверял ее, что теперь ей нечего рассчитывать на хороших покупателей. Праздные зеваки, правда, осаждали заведение Ксантиппы из одного любопытства, так как она сделалась посмешищем целого города за свою строптивость, но деловые люди держались от нее в стороне.
        Бранчливость, которую ей следовало бы направить только против своего мужа, отводила, по словам соседа, солидных клиентов. Еще бы! Кому же охота выслушивать грубости за свои кровные денежки! Между тем, его собственная торговля процветала. И доброжелательный конкурент Ксантиппы настоятельнее прежнего советовал ей удалиться из Афин со своим неисправимым мужем, чтобы попытать счастья на чужой стороне.
        Рассерженная женщина без обиняков ответила на это, что сосед получает заказы, благодаря покровительству Ликона и других жрецов, что сам он — сторонник патрициев и враг Сократа, и если советует соседке покинуть Афины, то лишь с корыстной целью приобрести за бесценок участок земли под мастерскую. Каменотес не отрицал, что он в интересах дела примкнул к одному религиозному обществу. И тут же этот лицемер начал так зло насмехаться над статуями богов, которыми торговал, пустился рассказывать такие скандальные истории из жизни духовных лиц и хранителей сокровищ храма, что Ксантиппа не могла сомневаться в его полнейшем безверии. Он не скрывал от нее своего намерения приобрести землю Сократа. Ему она приглянулась уже давно. И что же в том предосудительного, что он не прочь извлечь выгоду из несчастья ближнего? Так всегда водится на свете! Бегство философа из Афин, конечно, принесет пользу соседу, но из-за этого не следует пренебрегать его предостережениями.
        — Любезная Ксантиппа,  — повторял он чуть не ежедневно,  — поверьте мне: угроза преследования висит над головой вашего мужа. Стоит закрыться одной паре прекрасных глаз, как будет, пожалуй, поздно думать о его спасении. Уходите отсюда подобру-поздорову, пока не стряслась беда! Когда она нагрянет, я не заплачу вам за этот клочок земли и половины того, что предлагаю теперь. Да еще может случиться и так, что все ваше имущество будет конфисковано.
        Но кто же был этот неведомый покровитель Сократа? Не Алкивиад ли? Каменотес не хотел высказаться прямо и Ксантиппа чувствовала, что, несмотря на свои корыстные расчеты, он не обманывал ее. Но она ни за что не хотела поверить этой близкой опасности. Соседом, очевидно, руководил денежный интерес, и с ее стороны будет непростительной глупостью поддаться его запугиваньям и покинуть город, чтобы терпеть нужду на чужой стороне. В мучительной борьбе с самой собою Ксантиппа проводила тревожные дни и ночи не зная, на что решиться. Часто ее глаза с ужасом останавливались на лице беззаботного мужа. Так смотрит мать на своего больного ребенка.
        Однажды Ксантиппа сидела одинокая и печальная в своей мастерской. Маленький Проклес ходил уже в городскую школу, и мать не могла больше развлекаться его детской болтовней.
        Вдруг к ней вбежал каменотес.
        — Предупреждаю тебя в последний раз,  — воскликнул он с жаром.  — Глаза, оберегавшие до сих пор Сократа, не сегодня-завтра могут навсегда закрыться. Аспазия тяжко больна; если она умрет, Сократ погиб.
        Аспазия!
        Смех вырвался из груди Ксантиппы. Сосед с непритворным волнением уговаривал ее принять решение, но изо всех его слов она понимала только одно: Аспазия, приятельница Сократа, была его гением-хранителем. Аспазия, главная виновница несчастья всей ее жизни, могла навредить жене Сократа и после своей смерти.
        Не добившись никакого толку, каменотес вернулся к своим занятиям, оставив упрямую соседку одну. Тогда Ксантиппа без слез упала ничком на землю и принялась рвать на себе волосы. Что могло сравниться с ее жалким, беспомощным положением. Муж, которому следовало быть опорой для семьи, приносил ей только бедствия, тогда как стоило ему захотеть, чтоб удалить от себя и семьи всякую опасность. И теперь Ксантиппе не у кого искать защиты, кроме этой ненавистной Аспазии, которая вдобавок собралась умирать, как раз в тот момент, когда Ксантиппа, сломив свою гордость, готова идти к ней просить помощи.
        Но если она настолько забыла о своем самолюбии, чтоб унизиться до просьбы, то не лучше ли пойти к Алкивиаду, который более расположен к ней, чем Аспазия? Разве она не слышала недавно, и притом не без сердечного трепета, что Алкивиад снова вернулся в Афины победителем и стал чуть ли не главой государства? Конечно, в памяти Ксантиппы, ярче сомнительных заслуг Алкивиада на ниве государственной деятельности, воскресли рассказы о его бесшабашных любовных похождениях. Да, во всех этих случаях было много вероятного. Он в самом деле способен отдаваться женским ласкам под шум сражения, лицом к лицу со смертельной опасностью, или соблазнять жен и дочерей тех, кто спас ему жизнь. Но опять-таки все это не важно! Пускай о нем рассказывали самые скандальные истории, пусть Алкивиад действительно стал дурным человеком, только бы он не отказался защитить своего старого учителя Сократа! Ксантиппа собралась с духом и пошла домой. Здесь она сказала служанке, что решилась просить у Алкивиада помощи.
        Преданная старуха, не меньше своей госпожи страшившаяся за философа, дала свое благословение Ксантиппе на такой важный шаг. Кроме того, она отлично знала все, касавшееся человека, ставшего теперь могущественным. Непобедимый Алкивиад был снова призван в Афины. Ему поручили и командовать солдатами, и сбить цены на муку. А когда в нем не будут более нуждаться, то уберут его с дороги из страха перед ним.
        Но Ксантиппа не слушала ее рассуждений и спросила только, где живет Алкивиад. Служанка с горестью взглянула ей в лицо, которое было мрачнее ночи, и заметила:
        — Если бы вы узнали туда дорогу десять лет назад, всем нам было бы гораздо лучше. Теперь же вам будет нелегко добиться встречи. Слышно, будто Алкивиад мужчин не принимает вовсе, а женщин — по годам. То есть, молоденьких раньше старых.
        Впрочем старуха объяснила Ксантиппе, где находится жилище великого мужа, и бедная женщина немедленно отправилась туда. Войдя в прихожую, Ксантиппа нашла ее переполненною просителями; большинство из них были женщины и между ними много молодых и красивых.
        На вопрос слуги Ксантиппа назвала свое имя и имя мужа, не надеясь, однако, что ее примут. Между тем возвратившийся слуга сделал ей знак следовать за ним и провел дрожавшую от волнения женщину через несколько больших парадных комнат, от которых веяло холодом, в уютный, прелестно обставленный кабинет Алкивиада. Хозяин почтительно поднялся при ее появлении.
        В первую минуту оба они точно остолбенели. Посетительница удивилась в душе, что время так мало изменило отчаянного проказника, тогда как Алкивиад напрасно искал в постаревших чертах Ксантиппы сходство с прекрасной недотрогой, дважды отвергнувшей его ухаживанья. Однако он постарался скрыть свое разочарование любезностью приема и обратился к жене Сократа с несколькими приветливыми словами: «он очень рад видеть ее у себя и занятие государственными делами не мешает ему ценить женщин с благородным сердцем». При этом его глаза внимательно остановились на изможденном печалью морщинистом лице Ксантиппы, на ее загрубелых руках и поношенной одежде. Потом Алкивиад украдкой бросил взгляд в зеркало, желая убедиться, можно ли еще назвать его красавцем.
        Просительница с усталым видом опустилась в Мягкое кресло, ей надо было немного отдышаться прежде чем заговорить; поймав взгляд хозяина, бедняжка покраснела до корней седых волос, обрамлявших ее лоб, и медленно произнесла:
        — Вы удивляетесь, что когда-то находили меня красивой; но я так рада, что подобные вещи миновали теперь для меня навек. Мне всю жизнь было некогда заниматься пустяками и если бы я была также молода, как в тот день, когда увидела впервые и вас, и своего мужа, то стала бы говорить с вами ни о чем ином, как о Сократе. В ваших глазах я, вероятно, выгляжу женщиной, неспособной к нежному чувству, но насколько во мне есть нежности, вся она принадлежит моему ребенку и…  — тут она опустила глаза в землю — и… моему мужу, хотя такое признание рассмешит вас также, как смешать рассказы о странных выходках Сократа. Ах, никто из вас не знает его! Вы, в своих раззолоченных палатах, остаетесь мелкими, испорченными людьми; он же, при своей некрасивой наружности, упрямстве и самодурстве, будет всегда благороднейшим человеком, преданнейшим другом и неподкупным гражданином. Знаете ли, зачем я к вам сюда пришла? Ведь Сократа непременно убьют, если вы не примете его под свою защиту!
        Алкивиад сначала слушал рассеянно, но при последних словах Ксантиппы он встрепенулся и попросил передать ему все, что ей известно. Она рассказала о своих тревогах, о предупреждениях каменотеса, описала свои неурядицы и бедность.
        Когда она умолкла, Алкивиад ласково взял ее за обе руки и заговорил:
        — Ах, вы, мои бедные! Мы, дети царей, играем людьми, как горошинками, не думая о их страданиях. А когда до нас дойдет слух, что какой-нибудь старый друг рискует пасть жертвою наших планов, мы оказываемся бессильными помочь ему. Время упущено — ничего не сделаешь… О, этот Сократ! Помнится, он отказал мне в своем содействии несколько лет назад, и если я теперь слишком слаб, чтобы спасти вашего мужа, он сам в этом виновен. Насколько велика опасность, грозящая Сократу, я не знаю. Правда, о нем упоминали на одном из заседаний, но жрец, поднимавший вопрос о вреде его учения, нагнал на меня такую скуку своей тягучей обвинительной речью, что я не стал бы слушать его даже в том случае, если бы в ней заключался мой собственный смертный приговор. Насколько мне известно, они хотят запугать всех посредством какого-нибудь устрашающего примера, и вот афинские святоши выбрали беднягу Сократа козлом отпущения. Но против них нельзя принять никаких мер, пока сами они не сделали попытки к нападению.
        Ксантиппа робко повторила, что каменотес настоятельно советует им бежать.
        При этих словах, Алкивиад вскочил с места с просветлевшим лицом и воскликнул:
        — Отлично! Я придумал великолепный выход. Сократ отправится со мной в поход! Мы призовем его в ополчение, и если он не согласится следовать за нами добровольно, я сумею принудить его. А когда он попадет под мое начало, я постараюсь вытрясти из него все опасные философские бредни.
        Ксантиппа тихонько рыдала, не произнося ни слова.
        — Вы находите, конечно, что принять предложенный мною план, значит, попасть из огня в полымя?  — продолжал Алкивиад.  — Это верно: быть на войне не шутка…
        Жена философа поспешно вытерла слезы.
        — Мой муж будет строго исполнять долг солдата наравне с другими,  — заметила она.  — И не о том я плачу, что он может быть убит или ранен. На войне опасность грозить всем, а что может постигнуть каждого, то надо переносить безропотно. Но ужасно то, что он так мало похож на других людей, что его, пожалуй, будут судить и казнят, как преступника, и нашему мальчику придется носить опозоренное отцовское имя. Вот это ужасно, действительно ужасно!
        Она продолжала плакать, между тем как Алкивиад ласково гладил ее рукою по голове. Хотя ему поминутно докладывали о приходе важных лиц и красивых женщин, он терпеливо ждал, пока Ксантиппа немного успокоилась, и отпустил ее с уверением, что он сумеет защитить Сократа.
        Получив приказ стать в ряды войска, философ с самой веселой миной сообщил эту новость всем своим ученикам и советовал тоже идти на военную службу, так как на войне можно научиться многому. В мирной обстановке трудно наблюдать проявления мужества и страха; но, кроме того, любопытно проверить и собственные ощущения в рукопашной схватке.
        С женою Сократ не находил нужным толковать о своем призыве. Только когда ему понадобились деньги на экипировку, он обратился к ней с просьбой и объявил, что его потребовали в войско. Ксантиппа молча соглашалась со всем. Хотя она лишь покачала головой, когда чудак, отправляясь в поход, вместо приготовленных ему съестных припасов, уложил в свою котомку несколько сочинений о войне, да еще прицепил к ней вдобавок мешочек для собирания растений; но у нее было слишком тяжело на сердце, чтобы смеяться над мужем, который собирался на войну, точно на приятную экскурсию. Когда же Ксантиппа вспомнила, что она сама подвергает его смертельной опасности, мужество было готово изменить ей каждую минуту. Сократ, напротив, не тяготился ничем. Он ежедневно совершал прогулки по окрестностям Афин и радовался, что у него прибавляются силы.
        Когда наступил час прощанья, он передал жене на хранение свои свитки и инструменты и просил не трогать их в его отсутствие. Старая служанка горько плакала. Ее причитанья рассмешили Сократа. Стоит ли беспокоиться по поводу предстоящего ему небольшого путешествия! И при чем тут слезы? Ведь он еще не умер. С этими словами философ протянул жене руку и сказал:
        — Если бы ты была благоразумна, дорогая Ксантиппа, то отпустила бы меня в поход с легким сердцем. Ведь, благодаря войне, ты можешь надеяться или не увидеть меня вовсе, или увидать с проломленным черепом. Но ты глупа, ну, так и я сделаюсь глупцом за компанию с тобою и пожелаю сам себе благополучно вернуться, чтобы застать тебя с ребенком в добром здравии. Итак прощай!

        VI

        Сократ был таким же солдатом, как в мирное время плательщиком податей, по крайней мере, Фукидид не обмолвился ни единым словом о его подвигах на поле брани.
        Между тем, оставшиеся в Афинах старались забыться среди какой-нибудь шумной деятельности. Так, Аспазия, не встававшая уже с постели, собирала вокруг себя знакомых женщин, и они под ее руководством усердно работали, снабжая армию всем нужным, чтобы хоть чем-нибудь оказать поддержку защитникам отечества. Торговец шерстью Лизикл, взял на себя закупку вещей, жертвуемых гражданами для войска. Он изобрел также похлебку, которую каждый солдат мог в одну минуту приготовить себе из самых простых составных частей.
        Афинянки считали своей обязанностью помогать войску. Только Ксантиппа сначала не хотела трудиться на одном поприще с ненавистной Аспазией. Погруженная в печаль, сидела она дома, беспокоясь о муже и задумываясь над будущим своего ребенка. Ее торговля мрамором приостановилась, так как во время войны никто не думал о постройках, а все ее помощники ушли в поход.
        Бедная женщина ежедневно посылала служанку к соседям за справками о ходе военных действий. При этом всякий, сообщая какую-нибудь новость с театра войны, ссылался на Аспазию, как на источник самых последних известий. Наконец Ксантиппа превозмогла себя и отправилась к Аспазии. Дорогой она опять рвала на себе волосы, но перед Аспазией появилась с невозмутимым спокойствием на лице и предложила ей свои услуги.
        Присутствующие окинули надменным взглядом неказистую посетительницу в грубой одежде, однако сама хозяйка обошлась с ней крайне ласково. Выставив Ксантиппу перед своими помощницами в самом выгодном свете, как женщину опытную в делах, Аспазия вскоре устроила так, что жене Сократа была поручена вся практическая сторона дела, которое до сих пор велось в величайшем беспорядке. Ксантиппа с жаром ухватилась за этот новый род деятельности, в надежде заглушить свою тоску, и через несколько дней вся черная работа лежала на ее выносливых плечах. Таким образом она могла прежде других получать новости об армии.
        Весть о несчастном обороте войны, поразившая весь город, не произвела на Ксантиппу особенного впечатления. Всякий раз, когда Аспазия распечатывала дрожащими пальцами письмо от Алкивиада и восклицала прерывающимся голосом: «Горе Афинам!» — ее верная помощница поднимала с мольбою руки и неизменно спрашивала:
        — А не пишет ли он чего-нибудь насчет Сократа?
        Но хотя Алкивиад постоянно держал вблизи себя солдата-философа, однако о нем редко можно было сообщить что-нибудь, кроме того, что он смешил всех перед сражением своей беспримерной рассеянностью, ободрял товарищей непоколебимым хладнокровием в бою, а после битвы уговаривал их не впадать в крайность, как радости, так и отчаяния. Только один раз Сократ дал повод сообщить о себе несколько больше, и это письмо Ксантиппе позволили прочесть с начала до конца.
        Прежде всего Алкивиад сообщил, что войско боготворит своего полководца и что одна крупная победа могла бы сделать поход удачным для Афин. Пока у него есть солдаты, он вполне может на них положиться. Не далее, как вчера, ему устроили бурную овацию за геройский подвиг, вся честь которого в сущности принадлежала другому.
        «Вчера поутру,  — писал Алкивиад,  — я выехал, в сопровождении двух офицеров за линию наших укреплений, с целью произвести рекогносцировку неприятельских позиций. В получасе езды от наших постов, мы неожиданно наткнулись на одного из своих солдат, растянувшегося на животе возле муравьиной кучи. Мои спутники окликнули его, но он не двигался. Мы сочли беднягу убитым. Вдруг нас окружили шестеро всадников из тяжелой кавалерии неприятеля. Один из нас был заколот при первой же атаке. К счастью, лошадь одного из неприятелей попала ногою в муравьиную кучу и упала. Мы радуемся, что избавились хотя от одного противника, но тут поднимается с земли, как ни в чем не бывало, тот убитый. Угадайте: кто же это был? Представьте себе: наш Сократ! Двумя неторопливыми ударами, он укладывает двух ближайших всадников, я расправляюсь с третьим, остальные же, остолбенев от изумления при виде растрепанного Сократа, не думают защищаться, и мы без труда забираем их в плен. Они, очевидно, приняли нашего философа за сатира! И что же сказал на это Сократ? То, чего можно было ожидать только от него одного: «Если бы эти
неосмотрительные люди не разрушили муравейника, который я наблюдал в течение трех часов, то я едва ли бы так разгорячился». С этими словами он сел на лошадь одного из убитых неприятелей и вернулся с нами обратно. Вечером в лагере рассказывали, будто бы я один взял в плен шестнадцать неприятельских всадников и вдобавок спас жизнь Сократу. Меня приветствовали восторженными криками, и мне пришлось держать речь, во время которой Сократ дружески перемигивался со мною и хохотал от души».
        Это было последнее известие, полученное Ксантиппой о муже.
        Письма Алкивиада к Аспазии становились все короче и серьезнее; теперь они были проникнуты одною горечью. Однажды, когда Ксантиппа сидела за работой у постели Аспазии, от Сократа пришла коротенькая записка, в которой говорилось только следующее:
        «Афины погибли. Я спасаюсь бегством. Алкивиад умирает и твой Лизикл или подобный ему будет повелителем Афин. Если бы я был в хорошем настроении духа, то желал бы остаться в живых, чтобы только посмотреть на новые порядки. Сделай что-нибудь для спасения старика Сократа. Несчастный Алкивиад!»
        Аспазия лишилась чувств, прочитав эти строки. Когда она пришла в себя, Ксантиппа, хлопотавшая около нее, бросилась к ее ногам и с немой мольбой протянула к ней руки.
        Тогда Аспазия решила обратиться к одному государю; много лет назад, посетив веселый приморский город, он пользовался там благосклонностью прекрасной Аспазии, а теперь был известен своими поэтическими наклонностями. Аспазия писала ему:
        «Дорогой друг.
        Не прежняя кокетливая Аспазия обращается к вам с этим письмом, нет… Ах, что может быть печальнее возврата к прошлому, после долгого промежутка времени; это все равно, что взглянуть в зеркало и увидеть в нем свое безвозвратно отцветшее лицо! Но я надеюсь, что вы не отвергнете сердечной просьбы Аспазии и вспомните о ней без неприязненного чувства.
        Я намерена поручить вашей благосклонности нашего добрейшего Сократа, слава которого, вероятно, дошла и до вас. Сократ — один из моих лучших друзей. Не смейтесь, пожалуйста!  — в наших отношениях нет ничего, кроме дружбы, потому что он слишком благороден и чересчур некрасив для чего-либо иного. Этому несчастному приходится покинуть Афины и искать убежища для себя и своей бедной жены у какого-нибудь великодушного монарха. Я не стала бы вас утруждать, если бы все мои здешние друзья не были, к несчастию, его врагами и самым заклятым из них — мой супруг, Лизикл. Наш милый Сократ ровно ничего не смыслит в политике и придется ко двору у государя вашего образа мыслей. Я рассчитываю, что вы пригласите его к себе. За это я берусь повсюду прославлять ваше имя,  — помните, как смешно я его всегда выговаривала?  — и познакомить ученых афинян с вашими философскими изысканиями.
        Вы все еще влюблены, государь? Признайтесь, кто именно владеет вашим сердцем в ту минуту, когда вы мне будете писать. Может быть, в своих воспоминаниях вы все еще самую малость неравнодушны, как и в былые времена, к вашей неизменной приятельнице.
        Аспазия».
        Пока жена Сократа ожидала ответа на письмо Аспазии и делала напрасные попытки разузнать подробнее об участи своего мужа, страшные вести одна за другой обрушивались на Афины. Всему государству грозила окончательная гибель. Войско было рассеяно, флот уничтожен, а самое худшее — Алкивиад убит.
        Но Ксантиппа терпеливо переносила бы бедствия постигшие родину, если бы знала что-нибудь о Сократе. Наконец вернулся и он. Ксантиппа вскрикнула от радости, но вместе с тем и от испуга, увидав его перед собою. Несчастный философ еле волочил ноги, опираясь на костыль. Жена поспешила уложить беднягу в постель и осмотреть его раны. На плече, на лбу, на груди Сократа пылали широкие багровые рубцы, а левая рука еще сочилась кровью от жестокой раны.
        Заметив тревогу жены, он ласково сказал ей:
        — Прежде я полагал, что ты боишься только, чтобы меня не сожгли живьем; теперь же вижу, что ты не желаешь моей смерти даже при более почетной обстановке.
        Врач, исследовав его раны, сказал, что ни одна из них не грозит смертельным исходом и Сократ поправится при заботливом уходе. Ксантиппа не отходила от постели мужа. Она высылала сынишку на улицу, чтобы маленький Проклес не беспокоил отца своими шумными играми; она не противоречила Сократу, когда тот поднимал на смех врача и его рецепты, и настаивала лишь на строгом исполнении его предписаний. Больной постоянно шутил над близостью смерти. Ксантиппа не противоречила ему и в этом; она забыла даже свои денежные заботы, пока не миновала опасность. Но тем тяжелее обрушились они на беспомощную женщину, едва Сократ начал немного поправляться.
        Ее торговля мрамором безвозвратно пошла прахом. В это ужасное время покупателей вовсе не было, а поставщики не соглашались доставлять нового материала, не получив денег за старый. Такое печальное положение дел представляло, по крайней мере, то преимущество, что заботливая Ксантиппа могла неотлучно ухаживать за больным мужем, не боясь упущений в торговле. Впрочем, леченье Сократа истощило ее последние ресурсы. До сих пор она не допускала нужду перешагнуть своего порога. Теперь же бедной семье предстояло познакомиться со всеми лишениями.
        Служанка давно уже не получала жалованья и в последнее время расплачивалась с мясником и булочником своими собственными деньгами, накопленными долговременной службой. Но и эти скудные средства были скоро истрачены. Ксантиппе пришлось сбывать за бесценок, поштучно, одну за другою, заготовленные ею глыбы превосходного мрамора, стоявшего в мастерской еще в необработанном виде. Надо же было чем-нибудь кормиться!
        От немногих учеников Сократа, не хотевших бросать своего учителя, она с еще большей грубостью и назойливостью требовала платы за лекции, которые возобновились вокруг постели больного философа. Однако, у них своих денег было мало, а родители находили лишним платить за беседы своих детей с таким опасным вольнодумцем, как Сократ, хотя и были не прочь, чтоб их сыновья даром пользовались обществом ученого человека. Да и сам философ по-прежнему не хотел ничего и слышать о вознаграждении за свой труд, отказываясь принимать изредка предлагаемую плату. Не зная, как свести концы с концами, Ксантиппа выходила из себя и не раз ее гнев обрушивался на учеников, которые, не обращая внимания на нужду в доме учителя, преспокойно разбирали с ним самые сложные вопросы мироздания.
        Еще меньше этих беззаботных юношей замечал Сократ, что творится у него в семье. Пока он совершенно не поправился, жена тщательно скрывала от больного не только свое стесненное положение, но и свою тревогу за будущее. Когда же философ смог выходить из дома, то жалобы жены только надоедали ему, как назойливое жужжанье мухи. Он опять зажил по-старому, как ни в чем не бывало. Даже вспышки гнева со стороны Ксантиппы, которая так долго сдерживала свое справедливое негодование против мужа, не производили на него ни малейшего впечатления. Сократ стал окончательно неуязвим. «Смерть, было, поймала меня уже за ухо,  — говаривал он, смеясь,  — но я от нее отбоярился до поры до времени. Стоит ли мне теперь с кем-нибудь связываться и доходить до ссоры?».
        Случалось даже так, что жена не пускала философа в дом, когда он возвращался из гостей в сопровождении подвыпившей компании приятелей, и даже обливала всех холодной водой, но Сократ и тогда оставался при своем мнении относительно достоинств Ксантиппы, а «мнение» о вещах было для него самое главное. Принужденный провести остаток ночи под открытым небом да еще с мокрой головой, чудак стоически переносил это неудобство, не жалуясь, как и в том случае, если бы ему пришлось попасть под проливной дождь. А что его обеды стали теперь такими же скудными, как во времена холостой жизни; что его платье лоснилось, и даже рвалось, прежде чем его кое-как возобновят, этого он не замечал ни прежде, ни теперь.
        Однажды впрочем, когда Сократу понадобилось купить грамматическое сочинение об употреблении Гомером аориста и Ксантиппа не дала ему ничего на эту покупку, между супругами был поднят денежный вопрос и философу пришлось вникнуть в свое материальное положение. Жена воспользовалась этим редким случаем, когда он изъявил готовность выслушать ее, удивленный тем, что она в первый раз отказала ему в удовлетворении скромных прихотей. И Ксантиппа принялась высказывать мужу все, что накопилось у нее на сердце со дня их свадьбы. Сначала она говорила сгоряча, бессвязно, но потом ее речь стала последовательнее и она метко нарисовала перед ним безотрадную картину их супружеской жизни: его позорную беспечность по отношению к семье и собственную неутомимую борьбу с обстоятельствами, которая не привела однако ни к чему. Между тем Сократ понял из ее страстной исповеди только одно, что он не получит желаемого сочинения об аористе и что причиной такого лишения является не каприз жены, а крайняя бедность. Тут впервые со времени женитьбы философ заговорил с Ксантиппой серьезным и понятным языком о хозяйственных делах. Он
расспросил жену о ее торговле мрамором и даже осведомился, каковы их ежегодные расходы. Когда же, во время этого разговора, к нему пришел любимый ученик, Сократ попросил у него совета. К ужасу хозяйки дома, юноша, не задумываясь, заявил, что государству пора устроить общежитие для женщин и детей, а также позаботиться о призрении бедных. При подобных порядках, такому человеку, как Сократ, не пришлось бы ни в чем нуждаться. Однако учитель не согласился с мнением ученика. Во-первых, нельзя было рассчитывать на немедленное избавление от такой обузы, как жена и ребенок, да, наконец, если бы государство и вздумало ввести общность имуществ, чтобы пристраивать на общественный счет малолетних, сирых и убогих, то едва ли бы оно согласилось обеспечивать тех, кто не состоит на какой-нибудь службе.
        Вдруг Сократу пришло в голову как заработать деньги и приобрести сочинение о гомеровском аористе. Он вздумал прочесть лекцию на интересную тему, назначив плату за вход. Если слушателей соберется много — а этого следовало ожидать — то можно выручить в один вечер свыше таланта; такая сумма обеспечит пропитание его семье и он получит возможность приобрести себе сочинение об аористе.
        Ученик пришел в восторг от идеи учителя. Ксантиппа тоже была довольна; она только взяла с Сократа клятвенное обещание, что он не станет говорить ни против правительства, ни против жрецов. Философ со смехом согласился на это, но едва жена вышла из комнаты, как он заметил:
        — Что же я могу сказать против правительства, которого теперь больше никто не признает?
        И мужчины тут же принялись сообща отыскивать самый жгучий современный вопрос, чтобы сделать его предметом задуманной лекции. Ученик предлагал выбрать тему о бессмертии, потому что он специально занимался в данное время этой областью философского учения Сократа, но учитель захотел остановиться на чем-нибудь, по его выражению, более достойном.
        — Жрецы, пользующиеся исключительной привилегией говорить о богах,  — начал он,  — имеют перед нами то громадное преимущество, что их никто не смеет прерывать. Я же всегда должен быть готов к тому, что кто-нибудь перебьет меня замечанием: «Вы лжете». Поэтому мне следует воспользоваться первой представившейся возможностью высказать без помехи до конца свою мысль. Надо же когда-нибудь и частному лицу потолковать о небожителях.
        Приготовления к объявленным лекциям потребовали немного времени. Ксантиппа, как самая практичная, взяла на себя сопряженные с этим хлопоты. Сократ посетил всех духовных особ, вступая с ними в диспуты относительно догматов веры. Когда же Ксантиппа попросила, чтобы он позаботился об успешной продаже входных билетов, он стал бесплатно раздавать их целыми сотнями своим ученикам, чтобы те в свою очередь дарили их, кому вздумается. Таким образом, к назначенному дню большая часть билетов разошлась по рукам, между тем как в карман Сократа не попало ни одного обола. Сократ заметил только, что так гораздо лучше, потому что платные слушатели не всегда бывают самыми понятливыми.
        Перед лекцией Ксантиппа заставила мужа надеть чистое платье, занятое у одного из учеников. Что же касается ее самой, то она осталась дома. Сократ просил ее не появляться на публике, да и сама Ксантиппа боялась, что умрет от страха, слушая, как станет говорить ее муж в такой торжественной обстановке. Ведь это не то, что разговаривать с нею или с учениками, тут на тебя устремлены тысячи глаз, а ты стой перед всеми и говори один.
        Весь дом должен был чувствовать на себе в тот день дурное расположение духа хозяйки. Служанка не могла ей ничем угодить; Ксантиппа поминутно делала выговоры старухе, разбила горшок, потому что он показался ей недостаточно чистым, и выплеснула за дверь молоко, которое будто бы прокисло. Проклес то и дело получал шлепки за свои первые попытки научиться свистеть. Резкие звуки страшно раздражали нервы взволнованной матери.
        Ксантиппа хотела было послать служанку осведомиться, как идет продажа билетов, но тут явился посланный от Аспазии; больная немедленно требовала ее к себе.
        Аспазия лежала в постели, дрожа от лихорадки. Услышав торопливые шаги Ксантиппы, она приподнялась.
        — Вот мое покаяние перед вами!  — с этими словами, она вынула письмо из-под подушек.  — Как рассердится Лизикл, узнав, что я спасаю своего прежнего поклонника. Вот прочтите-ка! И красавица устремила свои заплаканные глаза на Ксантиппу. Та развернула письмо и прочитала:
        «Дорогая, сначала отвечаю на ваш последний вопрос. Я часто изменял вам в течение многих лет, прошедших со дня нашей разлуки. Но когда я отгадал по упоительному аромату, от кого это послание, все красивые женщины моей страны моментально обратились для меня в безжизненных кукол.
        Надеюсь, что ваше здоровье не так плохо, как вы пишете» Я не могу себе представить вас иначе, как веселой, живой и прекрасной, какою вы были в то незабвенное время, когда видели во мне не государя, а человека. Ведь вы искренно любили меня, не так ли?
        Исполнить ваше желание — для меня истинное удовольствие. Ваш Сократ давно известен мне, и я очень рад принять у себя такого знаменитого гостя. Ему немедленно будет предоставлено или выгодное занятие, или прямо назначено содержание из моей казны. Возьмите лишь на себя труд познакомить его с моими политическими взглядами, чтобы этот мудрец не выкинул какой-нибудь бестактности.
        Однако государственные дела — не смейтесь, пожалуйста!  — заставляют меня быть кратким. Прощайте и вспоминайте иногда вашего искреннего друга.
        А.»

        Дочитав послание, Ксантиппа на минуту задумалась, устремив глаза в одну точку.
        — Это единственный спасительный исход!  — воскликнула между тем Аспазия.  — Вам следует бросить все и ехать поскорее. Пока я жива, Сократа не тронут.
        Ксантиппа не особенно тепло поблагодарила за оказанную милость. Аспазия грустно улыбнулась и сказала:
        — Вы все еще не можете простить мне, что я устроила ваше несчастное замужество. Милейшая Ксантиппа, ведь ваш муж ухаживал за мною и просил моей руки. Тогда я смеялась над его предложением, теперь же иногда сожалею, что отвергла доброго Сократа. Всю жизнь я играла мужчинами и смотрела на них свысока. А между тем высшее счастье для женщины — это смотреть на мужчину снизу вверх, потому что он превосходит нас умом и серьезностью. Но, разумеется, и женщина должна быть при этом развита, чтобы оценить достоинства мужчины.
        Тут Ксантиппа с жаром воскликнула:
        — О, разумеется, я слишком ничтожна для Сократа, потому что он лучший человек в мире, я же — самая заурядная женщина. Однако некоторые сильно ошибаются, если полагают, что они больше подходили бы ему. Чтобы понимать такого человека, как Сократ, не нужно быть умным: кто добр, тот поймет его лучше.
        Аспазия долго смотрела с легкой иронией на свою противницу. Потом она улеглась поудобнее на постели, причем Ксантиппа поспешила помочь ей. Наконец больная произнесла слабым голосом:
        — Да, вы действительно добры, Ксантиппа. Многих афинян рассмешили бы ваши слова о собственной доброте. Но, вероятно, я не хуже их всех, потому что сумела найти в Ксантиппе добрые свойства.
        Жена Сократа как будто утратила вдруг свою суровость. В ее просветлевших чертах появился отблеск детской невинной доверчивости и она сконфуженно промолвила, собираясь уходить:
        — Ведь я оттого и ревную к вам мужа, что вы были бы достойной его подругой.
        Но, едва выйдя на улицу, Ксантиппа забыла умирающую, радостно сжимая в руке письмо. Теперь ей нечего бояться. Они завтра же могут покинуть Афины, чтобы начать новую жизнь. Торопливо ковыляя мимо прохожих, которые указывали на нее пальцами, она воображала себя уже при дворе их высокого покровителя.
        Ксантиппа не замечала, что в плену своих радужных мечтаний она бессознательно жестикулирует на ходу и громко произносит бессвязные слова. Когда же уличные мальчишки, давно уже бежавшие за нею вслед, принялись подхватывать хором каждое из этих слов, встречая их громким хохотом, бедная женщина вздрогнула и очнулась.
        Ах, ведь они еще в Афинах и Сократу грозит смертельная опасность! Если дохода с сегодняшней лекции окажется мало для путешествия, Ксантиппа продаст соседу участок земли под складом мрамора и стоящую теперь без пользы мастерскую. Лучше уехать завтра же, но, конечно, будет благоразумнее запастись кое-какими деньжонками, отправляясь на чужбину. Вот если сегодня Сократ получит хорошую выручку… Впрочем, об этом можно узнать сию же минуту. И хотя, Ксантиппа твердо обещала мужу не появляться на его лекции, но что ей помешает узнать много ли продано билетов?
        Зал, вероятно, был полон, потому что более сотни человек толпилось у входа, желая послушать оратора. Верная своему решению, Ксантиппа не пошла дальше, хотя и прислушивалась к голосу мужа, долетавшему до нее. Сократ, по-видимому, подходил к последней части своей лекции. Ксантиппа поначалу не вслушивалась в его слова, не слыша ничего, кроме неясного гула, но потом она вдруг различила через головы толпившихся у входа людей, на другом конце зала, своего мужа.
        Он спокойно стоял на возвышении и говорил:
        — Итак, я не отрицаю существования богов, потому что понятие, которое я стараюсь опровергнуть, должно существовать в мире, как понятие. Я утверждаю только, что качества, которые мы связываем с понятием о богах, не подходят ко многим из них. Постараюсь подробнее разъяснить мои слова. Богов, как в обыденной жизни, так и в старинных и новейших трагедиях, принято называть «добрыми богами». Но боги вовсе не обнаруживают доброты. Если бы они были другими, то действительно сделали бы человека господином творения, а не обращали нас в подвластных рабов. Если бы боги не были эгоистами, они не требовали бы для себя жертвоприношений…
        Оратор сделал передышку. Мертвая тишина царила в зале, а один человек, стоя рядом с Ксантиппой сказал своему соседу:
        — Болтает он на свою голову…
        Ксантиппа стала пробираться в зал с громкой бранью прокладывая себе дорогу в толпе. Слушатели в задних рядах не понимали, чего хочет эта женщина. Но едва ее узнали и имя Ксантиппы было произнесено вслух, как все присутствующие встрепенулись: надо ожидать веселой потехи. Сократ печально опустил голову, заметив приближающуюся жену. Он сделал вид, что не обращает внимания ни на ее приход, ни на странное поведение, но его голос дрогнул, когда он продолжал:
        — Боги — эгоисты и ничего не делают даром…
        Ксантиппа тем временем добралась до него и воскликнула, не обращая внимания на шиканье, аплодисменты и гоготанье публики, довольной скандалом:
        — Боги поступают очень умно, ничего не делая даром!..
        В зале поднялся шум.
        — Браво, Ксантиппа!  — кричали одни.
        Между тем Сократ пытался заглушить своим звучным голосом и шум публики, и трескотню жены, так что его можно было слышать в самых отдаленных углах зала:
        — Моя жена хочет переговорить со мною наедине; в этом я не должен отказывать ей и потому прошу вас меня немного обождать. Впрочем, наш разговор, пожалуй, продлится довольно долго.
        И пока слушатели с шумом и смехом вставали со своих мест, Сократ позволил жене увести себя в соседнюю комнату. Приготовившись вынести бурную сцену, философ немало удивился, когда Ксантиппа воскликнула веселым тоном:
        — Ну, теперь не время ссориться; завтра утром я обращу в деньги все наше имущество и до наступления вечера мы уже будем в пути…
        Сократ с недоумевающим видом проговорил:
        — Я что-то не помню, чтобы у меня когда-нибудь было намерение куда-то ехать.
        Ксантиппа вытащила письмо и объяснила его содержание. Тогда Сократ спросил своего ученика:
        — Неужели моя жизнь действительно подвергается опасности в Афинах: как ты думаешь?
        — Да, учитель,  — последовал спокойный ответ.
        — А ты, Ксантиппа, полагаешь, что при дворе этого государя я могу жить спокойно?
        — Разумеется, если ты подчинишься воле своего высокого покровителя и оставишь богов в покое.
        — Значит, я буду там в безопасности, если приспособлюсь среди чужих людей к лицемерию, к которому ничто не могло принудить меня в своем отечестве?
        И ты думаешь, что этот государь отнесется терпимее к моему независимому образу мыслей, чем город, гражданином которого я являюсь… Ни за что не поеду!

        VII

        Сначала его лекция как будто не привела ни к каким дурным последствиям и Сократ подтрунивал над излишними опасениями своих учеников. Проходил день за днем, неделя за неделей, а Ксантиппе все еще не удавалось склонить мужа к бегству. Напрасно заклинала она его своей любовью, будущностью их ребенка, принять это предложение, напрасно угрожала своим гневом, прибавляя, что Сократ рискует погубить заодно и своих учеников. Упрямый старик стоял на своем: он не верил в опасность и говорил, что не согласится бежать, даже если бы его на самом деле стали преследовать за вольнодумство.
        Однажды, когда с Акрополя дул жестокий зимний ветер, Сократ вернулся домой в мрачном настроении и сообщил жене о смерти Аспазии.
        — Многим мужчинам придется теперь носить траур,  — заметил он,  — и мне вместе с ними. Бедняжка считала жизнь великим благом и, судя по тому, как она жила, вероятно дорожила ею; значит, у этой женщины было ко мне искреннее расположение, иначе она не стала бы защищать меня.
        Между тем, жене Сократа было ясно одно, что их покровительница скончалась и теперь наступил критический момент. В страхе за мужа она попробовала в последний раз обратиться к его сердцу. Она заставила сына слово в слово повторить отцу ее просьбу, вместе с ним бросилась перед ним на колени и со слезами молила согласиться на бегство. Сократ не остался равнодушным к такому проявлению заботливости со стороны Ксантиппы и еще раз перечислил все причины, заставившие его отказаться от приглашения.
        — Меня называют философом,  — заметил он в заключение.  — Но что же такое философ? Разумеется, это человек, умеющий только умереть веселее прочих. Вот почему многие слывут философами лишь при жизни. Мне же хотелось бы убедиться на опыте, действительно ли я обладаю некоторыми качествами мудреца.
        Но так как Ксантиппа на все его доводы с возраставшим отчаянием повторяла только одно: «Все равно! Тебе надо бежать. Дело идет о твоей жизни!», то Сократ наконец рассердился и возразил:
        — Я ожидаю логических опровержений, а ты пристаешь ко мне с твоими глупыми тревогами. Докажи мне прежде, что ради спасения жизни стоит пожертвовать любовью к истине, и тогда я согласен разбирать дальше поднятый тобою вопрос.
        Тут Ксантиппа не выдержала:
        — Твоя любовь к истине — одно тщеславие. Ведь и твои ученики тоже из тщеславия ходят в разорванной одежде, выставляя на вид свое презрение к мелочам. И своему тщеславию ты приносишь в жертву свое доброе имя, жизнь, свою жену и ребенка, на которого люди будут с презрением указывать пальцами и кричать ему вслед: вот сын Сократа, сумасброда и нищего!
        С этими словами Ксантиппа так крепко прижала Проклеса к своей груди, что он вскрикнул от испуга и потянулся ручонками к отцу. Сократ, однако, не взял его. Он только с задумчивым видом положил руку на голову ребенка и вполголоса произнес:
        — Конечно, для тебя самого, бедный мальчик, было бы плохо, если бы ты пошел в своего отца. Но если бы мне пришлось выбирать между жаждой знания и жаждой денег, то, разумеется, я выбрал бы для своего сына бедность.
        Тогда Ксантиппа вскочила на ноги и воскликнула:
        — А я скорее соглашусь, чтоб он забыл имя своего отца, чем пошел по его следам, когда вырастет.
        На следующее утро Сократ был арестован.
        С этой минуты Ксантиппа не давала себе покоя ни днем, ни ночью. Она советовалась с самыми лучшими афинскими адвокатами, она обегала всех влиятельных людей, всех учеников, ремесленников и рыночных торговок, которые должны были выступить в качестве свидетелей, и ото всех с жаром требовала показаний в пользу Сократа. Но ее хлопоты и тут не увенчались успехом. Некоторые ученики, желавшие отстоять учителя, были под разными предлогами удалены родителями из города: другие же, которые добровольно или благодаря подкупу хотели стать на сторону обвинения, смеялись ей в глаза.
        Только двое самых молодых учеников Сократа, Платон и Ксенофонт не покидали жены философа. Только благодаря им она стала понимать кое-что в этом ужасном деле. Ксенофонт, к которому Ксантиппа часто обращалась за разъяснениями, потому что он всегда бесцеремонно говорил ей правду, не смягчая суровой действительности, еще подавал бедной женщине некоторую надежду, тогда как Платон смотрел на трагический конец своего учителя, как на нечто неотвратимое. Ксенофонт старался ободрить Ксантиппу:
        — Жрецы,  — говорил он,  — несомненно потребуют смертной казни человеку, обвиненному в богохульстве, и многие заранее восстановлены против него. Общественное мнение также неблагоприятно. Особенно недолюбливает Сократа среднее сословие; оно придерживается умеренных взглядов и им легко внушить, что Сократ, став во главе беспокойных людей, наделал много зла и был причиной нашего постыдного поражения на войне. Однако, несмотря ни на что, большинство судей все-таки согласится с нашими доводами и подаст голос против смертной казни подсудимому, заменив ее, например, тюремным заключением, изгнанием или большим денежным штрафом. Вся задача в том, чтобы заручиться в пользу подсудимого голосами нескольких отчаянных крикунов.
        Ксантиппа считала потерянной каждую минуту, проводимую в разговорах. Пока ученик говорил, она нетерпеливо следила за движением его губ, как будто читая по ним еще невысказанные им слова, и тут же обдумывала свой дальнейший образ действий. Она не смела оставаться праздною! Приговор зависел от присяжных, а присяжные такие же люди; нужно, во что бы то ни стало, расположить их в пользу обвиняемого. И Ксантиппа принялась за дело.
        Вскоре ей стало ясно, что без денег ничего не достигнешь. Они были необходимы на каждом шагу. Не раздумывая долго, бедная женщина бросилась к соседу и предложила ему купить у нее весь участок земли вместе с мастерской. Каменотес постоянно поджидал прихода Ксантиппы со дня ареста ее мужа и встретил неподатливую соседку улыбкой торжества. Он исполнил свою угрозу и предложил теперь самую ничтожную сумму за землю, которую хотел приобрести в прежнее время за очень приличную цену, да еще прибавил, что Ксантиппа должна согласиться на всякие условия потому, что когда Сократ будет осужден, ей все равно придется покинуть город. Сознавая свое бессилие, она не стала спорить и заключила сделку, разорявшую ее. Каменотес отсчитал деньги и в придачу снабдил несчастную несколькими благими советами. Он сказал ей, кто из жрецов не брезгует маленькими подарками, у кого из судей мягкое сердце.
        Ксантиппа благодарила его от души. До сих пор она не имела известий о заключенном и почти столько же терзалась страхом за исход суда, сколько и неизвестностью о жизни мужа в заточении. Возможность смягчить его участь в тюрьме была уже для нее большим облегчением. Поэтому, прежде всего, она подкупила тюремное начальство и заключенный был немало удивлен, когда ему стали ежедневно приносить лакомые кушанья.
        Неутомимо обходила она судей, на которых рассчитывала подействовать своими просьбами. В одном месте ее отказывались принять, в другом бесцеремонно обрывали с первых слов, но Ксантиппа являлась снова во всякое время, рыдая или бранясь, крича или горько жалуясь. Она твердо решила надоесть судьям и хоть этим крайним средством вынудить у них благоприятное обещание, если ее слезы и мольбы не приводили ни к чему. С этой же неутомимостью выслеживала Ксантиппа жрецов, известных своею доступностью для щедрых просителей. Результаты ее стараний не замедлили обнаружиться в лучшем обхождении с заключенным. Ученикам разрешили посещать Сократа в тюрьме.
        Через несколько дней и ей было позволено посетить Сократа и в одно утро она явилась к нему, сияющая от радости, ведя за руку маленького Проклеса.
        Ей разрешили пробыть у мужа два часа.
        Заточение нисколько не изменило философа. В его чертах отражалось обычное спокойствие; ласково поздоровавшись с женою и ребенком, он попросил их сидеть тихо, чтобы не мешать его беседе с учениками. Как раз в это время он сообщал им любопытный факт: тюремная тишина мало-помалу расположила его к поэтическому творчеству. И Сократ тут же прочитал своим слушателям несколько басен, написанных им на днях. До сих пор он не подозревал в себе дара стихосложения.
        Так продолжалось во все время, Ксантиппа приходила, чтоб только взглянуть мужу в глаза, услышать его голос и опять уйти. Она молча стояла в сторонке, пока он говорил, и была уже довольна, когда Сократ приветствовал ее ласковым кивком головы.
        Друзья посоветовали ей не появляться на суде.
        — Хорошо, я останусь дома,  — отвечала Ксантиппа таким покорным тоном, точно выпрашивала кусок хлеба.  — Только не оставляйте меня в неизвестности.
        Ученики обещали подавать ей вести из зала суда. Наконец они ушли. Ксантиппа свернулась клубочком на полу у дверей и стала ждать. Целое утро прошло однако без особенно важных известий. Бесконечные свидетельские показания, смысл которых ускользал от Ксантиппы, доказывали только, что вина была не совсем ясна. Бедная женщина услала сына, принявшегося петь и Шуметь, за город в сопровождении служанки; теперь, по крайней мере, никто не беспокоил ее больше. Весь дом точно вымер. Только ученики Сократа приходили по очереди, сообщали ей шепотом несколько слов, и уходили опять.
        Наконец, все свидетели были выслушаны. Выступил обвинитель. Потом наступила очередь подсудимого. Сначала Ксантиппе сообщили, что он взбесил судей едкой иронией своей речи, потом, что он блестящим образом разбил обвинение по всем пунктам; затем, что его речь окончена и произвела благоприятное впечатление. Надо надеяться, что после этого Сократ будет оправдан. Ксантиппа закрыла глаза, не смея вздохнуть. Прошло много времени безо всяких известий. Вдруг у порога раздались торопливые шаги. Это был опять один из учеников философа. Бледный, как смерть, вестник несчастья вбежал в дом и кинулся мимо Ксантиппы во внутренние комнаты. Ксантиппа была не в силах окликнуть его. Она припала головою к холодному полу, и посланный, не найдя никого, хотел уже оставить опустелое жилище, как вдруг наткнулся на распростертое тело хозяйки.
        Приподняв Ксантиппу с земли, он начал ее ободрять. Хотя виновность Сократа признана, но большинством только в один голос. Обвинитель предложил смертную казнь, но так как Сократ защищал себя сам, то от него надо ожидать ловкого возражения обвинению. Тогда судьи, вероятно, не найдут обвиняемого достойным смерти.
        — Ступай!  — простонала Ксантиппа.  — Спеши… скажите мне всю правду, иначе я умру!
        Она снова села на полу у порога, вся дрожа в лихорадочном ознобе.
        Сократу, тем временем, снова было предоставлено слово. Ученики несколько раз приносили только самые утешительные известия, сияя торжеством. Без надменности, но и без неуместной скромности, потребовал Сократ, чтобы ему, вместо кары присудили почетную награду за его образ жизни.
        Однако, общее настроение в суде сделалось серьезнее. Председатель призвал обвиняемого к порядку и потребовал от него разумного ответа.
        Сократ ответил, что смерть — еще самое легкое изо всех наказаний, которым он может подвергнуться, потому что изгнание было бы для него очень тяжело в виду преклонных лет, а заточение в тюрьме слишком неприятно, так как он любит прогулки на свежем воздухе. Если же судьи соблаговолят помиловать его от смертной казни, то можно найти безобидный выход из настоящего затруднения: пускай они отправят его домой, конфисковав в пользу казны все лично принадлежащее ему состояние. И философ тут же предложил им единственные, бывшие у него три обола.
        Тайные почитатели Сократа восхищались его хладнокровием и бесстрашием, но судей это, разумеется, взорвало.
        Наступила последняя, самая ужасная пауза. Ни малейшего звука не достигало до Ксантиппы извне и также ни малейшего звука, ни вздоха, ни рыдания не было слышно в тихом, точно вымершем доме.
        Но вот на улице послышались шаги нескольких человек. Они приближались к опустелому жилищу Сократа с торжественной медленностью погребального шествия. Хозяйка вскочила на ноги.
        Ученики вошли. Один из них спросил, не сходить ли за малюткой Проклесом. Но Ксантиппа сделала отрицательный жест головою. Она заранее угадывала роковую весть и все-таки старалась прочесть ее на лицах молодых людей. Ее взгляд не отрывался от их губ.
        Платон заговорил первым. С жаром фанатика восторгался он мученичеством Сократа. Смерть от яда цикуты, который подносит ему одураченный народ, была, по его словам достойным венцом безупречно чистой жизни великого мужа. Всякий иной исход был бы роковым для его учения и для основанной им философской школы.
        Ксантиппа с жалобным стоном закрыла себе уши.
        Ксенофонт взял ее за руку и бережно подвел к постели, говоря, что его также не печалит смертный приговор Сократу. Иного конца и нельзя было ожидать. Но кому неприятна смерть учителя, тот должен принять меры к его спасению. С нынешнего дня, в суде наступают каникулы и в это время нельзя приводить в исполнение судебных приговоров, а так как многие из высокопоставленных лиц не сочувствуют казни философа, то бегство или похищение Сократа не встретит неодолимых препятствий.
        С хриплым криком вырвалась Ксантиппа из его рук. Она открыла рот, но долго делала напрасные усилия, произнести хоть одно слово. Наконец, несчастная сказала задыхающимся голосом:
        — Негодяй всякий, кто проспит хоть час, пока Сократ не освобожден!
        И, сжимая ладонями виски, она принялась советоваться с учениками. Все ее тело вздрагивало от волнения, но рассудок был снова ясен.
        С той минуты опять начались ее хлопоты. Усерднее прежнего старалась Ксантиппа задобрить всех, кто мог иметь хоть малейшее влияние на участь Сократа. Начиная с председателя суда и до последнего тюремного сторожа, не осталось ни единого человека, к которому она не обращалась бы с одинаковым сокрушением и покорностью. И ее труды, по-видимому, не пропали даром. Сократу, хотя и приговоренному к смертной казни, были возвращены все прежние льготы. Ему позволялось принимать у себя посетителей и различные приношения. Приготовления к бегству происходили почти явно, на глазах у всех. Кроме учеников, в эту тайну было посвящено еще человек десять и никто не думал о предательстве. Ксантиппа делила остатки своих денег с благоразумной щедростью; впрочем, подкуп был здесь совершенно лишним. Должностные лица, как будто, были с нею в заговоре. Они предоставляли ей только хлопоты и ответственность; в остальном же Ксантиппе никто не мешал.
        Наконец все было устроено; однако Ксантиппа соблюдала величайшую осторожность во всем, не доверяя этим благоприятным признакам, и откладывала бегство, принимая различные меры для большей безопасности. Но ей поневоле пришлось поспешить. Как будто нарочно, чтобы поскорее заставить ее решиться, казнь Сократа была назначена на первый же день по окончании судейских каникул. После этого, уже нельзя было терять времени. В день накануне казни, в городе происходило шумное гулянье, по случаю ярмарки, и этим обстоятельством решили воспользоваться друзья философа для осуществления затеянного ими плана. Вся тюремная стража была подкуплена, а между учениками были распределены различные роли. Ксантиппе предстояло ожидать мужа в повозке у городских ворот; надежный проводник должен был переправить беглецов через границу, чтобы они могли благополучно достичь владений своего царственного покровителя. В тюрьму жена Сократа больше не заглядывала: мудрец желал посвятить свои последние дни важным беседам с учениками и научным занятиям, и не хотел, чтобы ему докучали женскими слезами.
        Среди своих тревожных хлопот, Ксантиппа ежеминутно мучилась страхом, что в последний момент ее постигнет неудача. И в самом деле: ведь в тюремных стенах находился еще один человек, не принимавший участия в заговоре, и этот человек был Сократ! В день бегства она выехала рано поутру к городским воротам в приготовленной повозке; где мирно спал маленький Проклес. Некоторое время спустя, Ксантиппа увидала бегущего к ней ученика; он еще издали кричал:
        — Все напрасно: он отказывается бежать!
        Бедная женщина только кивнула головой. Теперь ничто не удивляло ее больше. Однако, не теряя времени, она велела тотчас вести себя вместе с плачущим ребенком к мужу. Переступив порог тюремной камеры, Ксантиппа в смертельном изнеможении склонилась к ногам Сократа и воскликнула с мольбою:
        — Сжалься хоть надо мною, если не жалеешь себя! Сжалься над этим невинным ребенком, чтобы ему не пришлось прослыть на всю жизнь сыном казненного преступника. Не причиняй нам такого горя! Если ты добр ко всем, будь хоть однажды добр к своей жене и сыну. Спаси свою жизнь!
        С холодным спокойствием выслушивал осужденный жалобные мольбы своей жены.
        — Не старайся напрасно удержать меня от приятного завтрашнего путешествия на казенный счет,  — ответил он наконец.  — Нет, милая Ксантиппа, я не могу принять твоего предложения, хоть ты и желаешь мне добра! Вот эти молодые люди объяснят тебе после, почему я так решил; мне же самому не хочется тратить свои последние часы на повторение уже сказанного. Мы теперь заняты беседой о значении государственных законов для каждого гражданина в частности. Если ты обещаешь сидеть смирно, то, пожалуй, оставайся тут.
        И Сократ обратился к присутствующим мужчинам, с которыми только что толковал об обязанности честного человека подчиняться судебным приговорам, как выражению воли своего народа.
        Ксантиппа так и осталась распростертой на полу. Она не вслушивалась в смысл слов, произносимых перед нею, а лишь жадно ловила одни звуки голоса, которому вскоре предстояло умолкнуть навеки. Только когда пришел тюремщик и сердито приказал посетителям удалиться, Ксантиппа пришла в себя. Снова принялась она уговаривать мужа, валяясь у него в ногах, и когда он ответил отрицательным жестом, несчастная воскликнула в отчаянии:
        — Ну, хорошо, я не стану больше просить тебя. Умри! Но скажи мне перед смертью хотя одно доброе слово. Прости мне мою вину перед тобою. Ведь я была женою добрейшего человека и была ему злою женой!
        Сократ с улыбкой поднял ее, поцеловал ее в лоб и тихо произнес:
        — Мне прощать тебе? Мне — тебя! Ах, ты добрая душа!
        На следующее утро, с Сократа сняли цепи и позволили ему беседовать с друзьями. Любимые ученики окружали Сократа; многие из них плакали.
        Философ шутил. Спокойная веселость не покидала его. Пришла к нему в последний раз и Ксантиппа вместе с Проклесом. Она подвела ребенка к отцу проститься. Сократ бросил на мальчика взгляд, полный нежности, но тотчас же сказал твердым голосом:
        — Уведите их. Женщинам и детям здесь не место!
        Она покорно позволила увести себя в соседнюю камеру.
        До самого полудня длилась философская беседа, от которой ученики не смели отвлекать учителя, чтобы не оскорбить его.
        Вдруг за стеною наступила глубокая, могильная тишина.
        Ксантиппа подняла голову и стала прислушиваться. Она узнала шаги тюремного сторожа. Совершенно спокойным голосом он произнес: «пора!»
        Сократ опять принялся шутить и спросил, не совершить ли ему возлияния богам, как он привык делать, когда пил вино. Сторож серьезно ответил, что в принесенном кубке как раз такое количество яда, какое необходимо для того чтобы отравить человека.
        — Тогда боги ничего не получат от меня и я все выпью сам!
        И снова наступила тишина.
        Вдруг за стеною ученики Сократа заплакали навзрыд. Металлический сосуд со звоном покатился на пол…
        Ксенофонт, заливаясь слезами, вышел к ней. Она рыдала в безумном отчаянии, не слыша, как ее муж прохаживался по своей камере мерными, неторопливыми шагами, стараясь продолжать беседу, пока, наконец, его походка сделалась нетвердой и он выразил желание прилечь.
        Потом вошел тюремщик и прошептал, что скоро все будет кончено: ноги уже похолодели.
        Ксантиппа пошла за Ксенофонтом в комнату умирающего. Сократ с коченеющими членами, но с приветливым выражением лица, лежал на постели. Его голос был слаб, однако, он продолжал говорить. Никто, кроме него, не был в силах произнести ни слова. Он заметно ослабевал. Вдруг смертельная бледность разлилась по его лицу. Судорога несколько раз пробежала по всему телу. Потом он воскликнул:
        — Выздоровление! Если существуют боги, я желал бы поблагодарить их за свое выздоровление.
        Тут его губы пошевелились в последний раз и голова безжизненно запрокинулась назад.
        Молча, без слез, с помертвелыми губами, стояла Ксантиппа у тела мужа, пока ученики предавались своему горю. Наконец, вся дрожа, она присела на край постели, взяла его похолодевшую руку и принялась отогревать ее дыханием. Так сидела она целые часы, ни на минуту не отходя от умершего.
        Вдруг до нее донеслись голоса играющих детей. Ксантиппа торопливо встала и бросилась вон. Отыскав Проклеса, мать взяла ребенка за руку и, несмотря на его слезы, увела прочь. Они вышли на улицу и пошли домой. Старая служанка жалобно причитала, сидя у нетопленого очага. Ксантиппа даже не взглянула на нее.
        Дрожащими руками принялась она связывать в узел одежду сына. Потом она опять взяла Проклеса за руку и, не оглянувшись на свое жилище, побрела закоулками к городским воротам, а оттуда дальше по большой дороге по направлению к югу.
        Солнце только что зашло. С востока надвигалась громадная туча, заволакивавшая весь небосклон. Она походила на орла с распростертыми крыльями. Края тучи отливали ярким багрянцем.
        — Посмотри, мама, какое красивое облако!  — воскликнул ребенок.
        Но мать сердито оборвала его:
        — Что тебе за дело до облаков! Гляди лучше под ноги, чтобы не споткнуться.
        И они пошли дальше.

        VIII

        Деревенька, ютившаяся между гор, казалась позолоченной в ярких лучах заходящего солнца. И вот в этом мирном уголке появилась довольно странная пара. Высокая, мускулистая женщина преклонных лет, сильно прихрамывая на ходу, шла, ведя за руку мальчика-подростка. Зловеще сверкавшие глаза старухи внимательно вглядывались во все окружающее.
        Когда ей удалось найти маленькое именьице, владелец которого запутался в долгах вследствие войны и был принужден продать свою усадьбу, незнакомка приобрела ее. Всех удивило, что при расплате с продавцом она отсчитала ему всю сумму мелкой монетой.
        Вскоре местные жители догадались, что в жизни их новой соседки кроется какая-то тайна. Это подстрекнуло любопытство деревенского люда, который принялся настойчиво допытывать у старухи и мальчика об их прошлом. Но старуха встречала подобные попытки упорным молчанием.
        Старая хромушка, при всей своей замкнутости, оказалась миролюбивой соседкой.
        Эту удивительную женщину никогда не видали без дела. Самые усердные скотницы, отворяя на рассвете свои дворы, чтобы выпустить на пастбище скотину, находили хромушку в поле за работой, если она не возилась с чем-нибудь у себя в доме или в огороде.
        Ей стали подражать в обработке полей; матери ставили хромушку, как образцовую хозяйку, в пример подрастающим дочерям, а мужья — женам во время супружеских пререканий.
        Между тем, дела хромушки стали поправляться, она не скрывала своего всевозрастающего благосостояния, достигнутого трудолюбием и бережливостью. Из Лампроклеса с годами вышел завидный жених; ему было очень приятно, что в недалеком будущем он станет одеваться также богато, как богатые крестьяне в деревне, и что его уже и теперь зазывали в лучшие дома, как желанного гостя.
        Со временем Лампроклес и племянница деревенского старосты полюбили друг друга. Молодая девушка говорила своему возлюбленному, что ее родители не прочь назвать его своим зятем, но боятся вступить в родство с неизвестной женщиной, которая до сих пор никому не открывала своего имени. Староста, в свою очередь, все еще мучился любопытством относительно происхождения хромушки. Ему до смерти хотелось узнать, кто она такая. И вот, в первый же праздничный день, он снова отправился к старухе.
        Степенный гость сначала пустился в любезности и только после множества ненужных отступлений заявил напрямик, что Лампроклес через выгодную женитьбу сразу может сделаться одним из богатейших крестьян их деревни, породниться с самыми почтенными семействами и стать, пожалуй, даже отцом будущего деревенского старосты. Но для этого необходимо, чтобы почтенная, всеми уважаемая односельчанка перестала окружать себя таинственностью, если не перед целой деревней, то, по крайней мере, перед ним.
        Хромушка мрачно смотрела перед собою.
        — Лампроклес — сын честного человека,  — проговорила она после некоторой паузы,  — я его родная мать, и никто, кажется, не может упрекнуть меня ни в чем предосудительном. Однако, наших имен я не назову!
        Немного времени спустя, поздней осенью, в деревню прибыло двое горожан. По их словам, они были знатные люди и путешествовали, заглядывая во все местечки и деревни, отыскивая интересные древности.
        Однако, в скромной деревушке не оказалось ничего достопримечательного. Незнакомцы узнали только, что одна здешняя жительница, хромая старуха, берегла у себя таинственный свиток, в котором, вероятно, заключались какие-нибудь опасные чары. Но едва посетители постучались в жилище хромушки, как к ним вышел Лампроклес и объявил, что ни один городской житель не должен переступать порога их дома. Его мать всегда держалась этого правила и, увидав приближающихся незнакомцев, послала к ним навстречу сына, чтобы тот никого не пускал. Учитель, который сопровождал гостей, попросил знатных гостей подождать, пока он переговорит с упрямой женщиной, и пошел к старухе.
        Хозяйка сидела у стола, перед ней лежал свиток. Она была в сильном волнении. Когда школьный учитель приблизился к ней, хромушка вскочила, точно застигнутый врасплох воришка, готовый обратиться в бегство. Между тем учитель спокойно сказал:
        — Любезная соседка, двое господ, которых вы заставляете дожидаться у своих дверей, люди очень знаменитые в столице, как по своим личным заслугам, так и по тому, что они были учениками великого Сократа.
        Он не заметил, как при его словах, по телу хромушки пробежала нервная дрожь, а ее глаза подернулись влагой и засияли.
        — Этот Сократ,  — продолжал учитель,  — вероятно, был преопасный человек, потому что начальство не может ошибаться. Между тем один из столичных господ — его зовут Платоном и он почти также знаменит во всем мире, как и его наставник,  — считает казненного философа чуть ли не святым. Поэтому вам следует пустить к себе незнакомцев; покажите им свой свиток и они купят его у вас за хорошую цену.
        Женщина не отвечала ничего. Ее глаза были жадно устремлены на дверь, за которой ожидали ученики Сократа.
        Но вдруг у нее вырвался вопль отчаяния и горькой насмешки. Схватив свиток, швырнула его в огонь. В первый момент пламя грозило потухнуть; потом оно поднялось среди облака разлетевшегося пепла и ярко вспыхнуло. Удушливый дым наполнил комнату.
        Учитель невольно вскрикнул. На этот крик и женский вопль вбежал Лампроклес. Незнакомцы хотели войти вслед за ним, но, прежде чем они переступили порог, их встретил такой поток отборной ругани, что учитель, вне себя, выскочил вон и удержал знатных гостей, прося их удалиться. Старуха очевидно сошла с ума.
        В ту же ночь, в деревенской школе вспыхнул пожар.
        Хромушка приплелась на пожар вместе с другими. Впрочем, она стояла, сложа руки, пока Лампроклес и его товарищи спасали из огня хоть что-нибудь. Огонь охватил только одни стропила, а классная комната, потолок которой подпирал посредине толстый деревянный столб, оставалась невредимой. Семейство учителя плакало над своей бедой.
        Но вдруг направление ветра переменилось.
        Крыша дома запылала ярче и, из нее вылетел целый сноп ослепительно сверкнувших искр, направляясь прямо к тому месту, где поставил свои скирды зять деревенского старосты, отец молодой девушки, которую любил Лампроклес.
        В толпе поднялся крик.
        Опытный крестьянин подал разумный совет. Если свалить деревянный столб в классной комнате, весь верхний этаж немедленно рухнет и безопасно догорит посреди уцелевших наружных стен строения.
        Тотчас были принесены крепкие веревки. Самые смелые парни пробрались в горевшее здание, мужчины принялись, что было силы, тянуть за веревку, но столб не поддавался.
        Тогда зять деревенского старосты бросил оземь свой топор и воскликнул:
        — Я не мот и не расточитель, но кто подрубит этот проклятый столб, тот может взять себе в награду и мой топор, и еще что угодно в придачу.
        Глубокое молчание было ему ответом. Среди зловещей тишины слышался только треск огня и шум ветра, гнавшего на деревню снопы багровых искр. Вдруг из толпы вышла хромушка. Она бросила на крестьянина красноречивый взгляд, схватила топор и направилась к пожарищу.
        Во многих местах потолка показались уже струйки дыма. Подойдя к самому столбу, она попробовала крепость веревок и подняла обеими руками топор. По ее знаку, мужчины опять налегли на веревки что было силы. Тут хромушка ударила со всего размаху тяжелым топором по дереву.
        Страшно было смотреть, как эта высокая женщина с развевавшимися седыми волосами поднимала свои мускулистые руки, и как после каждого оглушительного удара топором, с потолка выскакивали тысячи искр, осыпая ее с головы до ног огненным дождем.
        С неистовым грохотом рухнула крыша; громадный столб огненных искр взлетел кверху. Старуха лежала на пороге. Одежда на ней пылала.
        Сотни рук дружно выхватили ее из огня.
        Все тело несчастной было покрыто ожогами; хромая нога раздроблена. Ее отнесли домой.
        На следующие сутки около полуночи она почувствовала, что наступает ее конец. Умирающей овладела мучительная тревога. Она положила свою руку, израненную ожогами, на руку сына и произнесла жалобным тоном, каким говорят только дети:
        — Я трудилась для тебя, мой сын, и теперь спокойна за твою будущность, но я лишила тебя памяти о твоем отце… Он был лучший из людей. Не подражай ему: не будь так добр, будь лучше счастлив!

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к